Kitobni o'qish: «Осады и штурмы Северной войны 1700–1721 гг»

Иллюстрация на обложке – Олег Пархаев,

«Штурм бастиона Гонор при взятии Нарвы, 9 августа 1704 г.»

© Мегорский Б.В., 2021

© ООО «Издательство Эксмо», 2022

© ООО «Издательство Яуза», 2022

Введение

Северная война и крепости
Предисловие к изданию 2021 года

Триста лет назад завершилась Великая Северная война. Для двух главных противников – России и Швеции – она длилась 21 год. Россия вышла из конфликта с качественно и количественно другими вооруженными силами, с увеличившейся территорией и даже с новой системой государственного управления. Как протекали боевые действия с точки зрения осадной войны? Какими вехами стали атаки крепостей на разных театрах, в разные годы и с участием разных армий?

Война началась в 1700 г. с того, что саксонцы атаковали шведскую Ригу и взяли три укрепления – Коброншанец, Динамюнде и Кокенгаузен. Датчане дебютировали с атаки Тенингена в Гольштейне. Для русских вступление в конфликт связано с неудачной осадой Нарвы. В 1701 г. последовали ответные удары шведов на разных направлениях – атаки на Архангельск, Псково-Печерский монастырь и Ладогу не удались, зато отобрана обратно у саксонцев крепость Динамюнде.

В период 1702–1704 гг. Петр завоевывает Ингерманландию и часть Лифляндии, взяв последовательно крепости Мариенбург, Нотебург, Ниеншанц, Ям, Копорье, Дерпт и Нарву.

Речь Посполитая, объединенное польско-литовское государство, в 1702–1704 гг. также стала ареной борьбы за крепости – в рамках внутренней гражданской войны между литовскими магнатскими группировками (Выхов), в ходе антипольских восстаний украинского казачества (Немиров, Белая Церковь) и непосредственно в ходе операций шведских, саксонских и русских войск (Торн, Познань, Львов, Варшава).

Затем действия российских войск смещаются в Курляндию, где в 1705 г. были взяты Митава и Бауск, и в Литву в 1706 г. с обороной Гродно, потерей Несвижа и Ляховичей. Защищать, а потом отбирать города у мятежников пришлось в 1706 г. во время Астраханского восстания и в 1708 г. на Дону.

Полтавский период 1708–1709 гг. характеризуется большой интенсивностью борьбы за укрепленные пункты на Украине: апогеем стала оборона Полтавы, однако менее крупные города оспаривались как у шведов (Мглин, Стародуб, Веприк, Сорочинцы и др.), так и у мятежных казаков (Батурин, Сечь и др.).

1710 г. стал, пожалуй, самым результативным годом для русской армии, взявшей тогда в Карелии, Эстляндии, Лифляндии и Польше города Эльбинг, Выборг, Пернов, Кексгольм, Аренсбург, Ригу и Динамюнде.

В 1711 г. акцент для Петра сместился на юг для борьбы с Османской Турцией: оборона Таганрога и Белой Церкви, взятие Браилова; снова пришлось брать небольшие городки мятежных казаков (Новосергиевск).

Тем временем западные союзники активизировались в Северной Германии – в 1711 г. датчане безуспешно атаковали шведские Висмар и Штральзунд (эту крупную крепость возьмут с третьей попытки лишь в 1715 г.), в 1712–1713 гг. коалиционные силы отобрали у шведов Штаден, Тенинген и Штеттин. Завоевание русскими Финляндии было завершено со взятием Нейшлота в 1714 г. и Каянеборга в 1716 г. В это же время разгорелись боевые действия между Швецией и Данией в Норвегии: шведы дважды осаждали Фредриксхаль, причем в 1718 г. там в траншеях погиб сам шведский король. Датчане же в 1719 г. атаковали приморские крепости Стремстад и Марстранд.

В общей сложности за годы войны произошло не менее 90 атак крепостей. Для сравнения – полевых столкновений произошло примерно в два раза меньше, боев на воде – в шесть раз меньше. Точное число всех видов столкновений может варьироваться в зависимости от «кратности увеличительного стекла», насколько незначительные бои принимать во внимание. Тем не менее, очевидно, что атаки крепостей – будь то в виде планомерной осады либо стремительного штурма – были широко распространенным видом боевых действий. Неудивительно поэтому, что осады крепостей в период Северной войны стали предметом специального исследования, работа над которым велась автором с 2007 г., а первое издание увидело свет в 2017 г. Настоящее дополненное издание приурочено к 300-летию окончания Северной войны, в него вошли сведения, ставшие известными автору после выхода первого издания, учтены заслуживающие внимания недавние исследования и публикации, а также добавлен именной указатель. Книга по-прежнему не является справочником по деталям всех осад (хотя узнать подробности той или иной осадной операции помогут географический указатель и сводная таблица в приложении). Книга посвящена не столько военному инженерному искусству, сколько людям, их службе и их жизни в условиях осадной войны.

Постановка проблемы и объяснение подхода

Пытаясь представить в воображении те или иные события прошлого, заинтересованный читатель обратится к исторической литературе. Биографические исследования расскажут о жизни и деяниях знаменитых государей, их сподвижников, генералов и сановников. Другие работы обрисуют социально-экономическое развитие общества; третьи – дипломатическую подоплеку событий; историки культуры опишут художественные достижения той эпохи. Военные историки выяснят дату и вехи сражения, подсчитают количество людей, лошадей и пушек. Более узко специализированные исследования расскажут, во что были одеты солдаты, чем вооружены, как организованы и даже чем питались. Но у любопытствующего читателя сохранится вопрос: что именно делали участники войн и сражений, как они это делали и почему они это делали так, а не иначе?

Эта книга задумывалась как продолжение работ автора о строевом обучении и тактике русской пехоты и кавалерии в период Северной войны¹. В тех статьях вопросы боевого применения войск в полевых сражениях рассматривались в связи с тактическими и строевыми наставлениями, инструкциями и европейской военной мыслью того времени. Замысел данной работы – продолжить рассказ о действиях петровской армии в условиях характерной для эпохи боевой ситуации: защиты либо атаки укрепленных позиций.

Военная история традиционно представляется историей сражений как наиболее ярких событий. Отечественная военная история и историография Петровского времени не исключение – знаменитые победы при Полтаве, Лесной и Гангуте по праву стали символами успехов русского оружия в Северной войне, однако они затенили собой многочисленные осады крепостей. Атака и оборона крупных и небольших фортификационных сооружений случались в изучаемую нами эпоху не реже, чем полевые столкновения, поэтому крепостная война заслуживает большего внимания, нежели ей уделялось до сих пор. Описание таких операций поможет составить более достоверную картину Петровской эпохи.

Что и как делал рядовой солдат и его начальники во время осады начала XVIII века? Какие задачи выполнялись, какие работы велись? Какие тактические методы для этого избирались и на каком основании? Как была организована служба и жизнь людей? Эти нюансы во многом относятся к сфере рутины либо воинской традиции, и по этой причине они лишь мельком упоминаются в наставлениях по фортификации и часто вовсе опускаются в реляциях. Тем интереснее задача по описанию обычаев, которые когда-то считались неписаными и ныне забыты. Не меньшую ценность для исследования представляют подробности отношений между солдатами враждующих сторон, между гражданским населением и армией (своей и чужой), между победителями и побежденными.

Предлагаемая вниманию читателя книга рассказывает об осадах крепостей и атаках на любые укрепленные пункты в период Северной войны; мы рассмотрим, как следовало вести осаду и штурм в соответствии с воззрениями теории и практики европейского инженерного искусства, и как фактически войска вели осады, шли на штурм и держали оборону. Помимо атаки и защиты относительно крупных крепостей, в истории войны есть множество примеров борьбы за совсем небольшие укрепления. Рассмотрение этих малых эпизодов представляет особенный интерес, т. к. они, как правило, обделены вниманием историков в пользу более масштабных сражений.

Структура книги построена в соответствии с этапами типичной постепенной осады. По мере изложения фактический материал формируется в своеобразные сюжеты, сгруппированные согласно причастности описываемого события к той или иной фазе осады либо к определенному характерному типу боевых действий. Например, рассматривая открытие траншей, мы узнаем, как это делалось под Мариенбургом, Ниеншанцем и Копорьем; потом в главе, посвященной штурмам, посмотрим, как были осуществлены приступы на Нотебург, Дерпт, Нарву и Эльбинг. Каждый раздел в начале содержит выдержки из теоретических трактатов, чтобы их можно было сравнить с примерами практической реализации. Такое дробление на тематические главы и разделы позволяет уделить большее внимание нюансам и, возможно, упростит выборочное чтение.

В книге не найти последовательного описания каждой известной осады; детали одной операции будут разбросаны по разным разделам согласно оглавлению. Помимо указанной специфики, стоит обозначить и другие ограничения в предпринятом исследовании. Во-первых, оно не углубляется в фортификационную науку в том смысле, что проектирование и строительство укреплений представляет для автора меньший интерес, нежели их боевое применение. Во-вторых, не рассматриваются вопросы стратегии и общего хода военных действий. Еще раз следует подчеркнуть, что не ставилась задача подробного изображения конкретных событий. Для качественного описания любой отдельно взятой военной операции требуется глубокое изучение и подробный разбор таких аспектов, как планы сторон, численность живой силы и средств, фактический ход событий и достигнутые результаты; без материалов обеих сторон и без привлечения российских и иностранных архивов выводы будут лишь приблизительными, и выполнение такого исследования не представляется возможным в рамках настоящей работы. Таким образом, книга посвящена общим тенденциям, типичному и характерному для осадной войны Петровской эпохи, и тому, как эти тенденции находили свое отражение в конкретных исторических эпизодах.

Избранный подход, в частности, связан со значительными трудностями (если не сказать, невозможностью) создания непротиворечивой реконструкции событий на основе доступных данных. Стараясь опираться лишь на достоверные и доступные источники, мы в то же время вынуждены признать, что только в редких случаях обладаем описаниями одного и того же боевого эпизода с разных сторон конфликта. А даже касаясь одного события, источники противников имеют склонность если не прямо искажать картину, то как минимум акцентировать внимание на разных ее аспектах. В таких условиях было бы самонадеянным претендовать на полное «раскрытие темы». Нам остается складывать мозаику из имеющихся сведений и надеяться, что она будет более или менее правдиво отражать реальные события трехсотлетней давности.

Приоритетом для автора стало рассмотрение действий русских войск в период основного военного конфликта Петровского времени – Северной войны 1700–1721 гг. В книге используется это традиционное для отечественной историографии название, хотя в современной, в первую очередь иностранной, литературе война часто называется Великой Северной, что подчеркивает широкий круг стран-участниц, большую продолжительность и отличие от других северных войн, бушевавших в Северо-Восточной Европе в XVI–XVII вв. Несомненно, при написании книги действия союзников и противников на других фронтах игнорировать было нельзя, но иностранные источники включены в повествование в ограниченном объеме по изложенным ниже причинам. События турецкой кампании 1711 г. составляют значительную часть опыта петровских войск периода Северной войны и потому рассматриваются наравне с эпизодами основного русско-шведского противостояния. Азовские походы 1695–1696 гг. упоминаются в той мере, в которой помогают проиллюстрировать состояние и развитие русского инженерного искусства.

Подобная расстановка приоритетов объясняется в первую очередь отсутствием специализированных исследований о петровских осадах; автору пришлось написать книгу, которую он сам бы хотел прочитать, увлекшись выбранной темой. Во-вторых, любой исследователь в работе ограничен своей возможностью свободно оперировать источниками на других языках. Поэтому была поставлена ограниченная задача – в первую очередь выявить и обработать как можно больше опубликованных русскоязычных документов. Материалы на иных языках используются в значительном объеме, многие сведения до сих пор не публиковались на русском языке, однако для исчерпывающего освещения темы требуется гораздо большая работа. Таким образом, настоящей книгой создается задел для дальнейшего углубления в тематику осадной войны посредством архивных изысканий и более плотной работы с иностранными материалами.

По возможности в повествовании «предоставляется слово» современникам и участникам Северной войны. Обильные цитаты из оригинальных текстов могут показаться сложными для восприятия современному читателю, однако автор не смог удержаться от искушения добавить таким образом ощущение подлинности описываемых событий.

Поскольку автор сам является благодарным читателем исторической литературы, он ценит возможность перепроверить и уточнить излагаемые факты. В книге обработано большое количество фактического материала, каждую подробность необходимо подтвердить ссылкой на источник, и это предопределило значительный объем научно-справочного аппарата.

В некоторых случаях мы позволим себе отвлекаться от основной нити повествования для того, чтобы рассказать о судьбе упоминающихся персонажей. Там, где это возможно, упоминаются имена действующих лиц – будь то известный «птенец гнезда Петрова», малоизвестный иностранец на русской службе, обычный офицер, рядовой солдат или казак. Будем считать, что таким образом вызывая неизвестные и часто малозначимые имена из тени забвения, мы отдаем дань памяти участникам тех событий. Некоторые детали упоминаются исключительно в роли курьезов – незначительных подробностей, которые характеризуют эпоху и которые потому не хотелось утаивать от читателя.

Несмотря на то, что работа основывается преимущественно на опубликованных источниках и вводит в оборот лишь немногие архивные материалы, новизна предпринятого исследования заключается в избранном предмете (действия русской армии в осадах и штурмах) и в анализе под этим углом зрения значительного числа русских и иностранных источников. Актуальность работы обусловлена стремлением выявить и описать «человеческое измерение» осадной войны времен Петра I.

Отдельные положения, вошедшие в книгу, были изложены автором в серии докладов на научных конференциях и в иных публикациях².

Книга снабжена иллюстрациями, современными описываемому периоду. Многие гравюры и рисунки публикуются впервые. Некоторые из них показывают непосредственно описываемые в книге события Северной войны. Другие европейские гравюры позволяют визуализировать характерные черты боевых действий рубежа XVII–XVIII вв.

Обзор источников и литературы по теме

Четко определенный временной отрезок, годы Северной войны, не ограничивает нас в привлечении материалов, относящихся к более раннему (от начала XVII в.) и более позднему (до конца XVIII в.) времени. Аналогично, несмотря на то что наибольший интерес представляют русская и шведская армии периода Северной войны, мы будем активно использовать сведения авторов других европейских стран.

Такое расширение географии и хронологии при выборе источников неизбежно и, на наш взгляд, оправдано двумя обстоятельствами. Во-первых, военное дело в России в исследуемый период в значительной мере следовало европейским образцам, и в условиях, когда доступных материалов по русской армии не так много, знание европейских традиций часто помогает в понимании русских реалий. Во-вторых, развитие военно-инженерного искусства в течение XVII–XVIII вв. протекало равномерно без качественных скачков, и общий характер осадных работ в 1650 г. не отличался радикально от такового в 1750 г. (это почти верно и для 1850 г.). При этом, конечно же, не следует бездумно переносить опыт других стран и веков на осады Северной войны; в ходе исследования мы находим отличия в ведении осад русской и европейскими армиями и указываем на нововведения в осадном искусстве, которые могли или не могли быть применены в данном регионе в данный период.

Интерес для целей исследования в первую очередь представляют труды по фортификации и инженерному искусству авторов XVII–XVIII вв. О том, насколько распространенным был этот жанр, свидетельствует книга Л.-Х. Штурма «Архитектура воинская, гипотетическая и еклектическая…». Она представляет собой серию разговоров мастера и ученика об отличиях «манир» крепостного строения и перечисляет имена их авторов – военных инженеров XVII в.: «Де Карпи, Ерарде барль Дюк, Иоанн Баптист Белицы, Блондель, Бомбель, Боргсдорф, Букс, Яким Кастриот, Кугорн, Дилиг, Штурм, Фрейтаг, Петр, Павел Флориан, Кленгель, Голдман, Грот, Груберн, Гриндель, Гер, Христоф Кейдеман, барон Лампе, Александр Леметр, Манессон Малет, Мароль, Марши, Герард Мелдер, Христ Неибауер, Озанам, Паган, Ройере, Розетин, Генриг Резенштейн, Петар Сардиа, Шейтерс, Венделин Шильдкнехт, Даниил Шпекель, Бругсдорф, Фонштерн, Вобан, Фолкер, де Лаверн, Антон Девиль, Вермилер».³

Один только перечень имен, который мы позволили себе привести, дает представление о многочисленности авторов, писавших на фортификационные темы в ту эпоху. Как правило, такие работы содержали рекомендации по начертанию планов и возведению укреплений. Все они стремились внести свою лепту в совершенствование бастионной системы, зачастую различия «манер» были минимальны и заключались в нюансах. Практическая ценность многих усовершенствований, очевидно, была невысока, и «цесарский» генералиссимус Монтекукколи писал: «Сколько уже написано об этом! И как отличаются суждения! Они поистине неисчислимы и скучны в изложении досужих сочинителей, которые, не имея практики, только и делают, что компилируют разные труды, списывают один у другого или же носятся с пустыми химерами… многие современные инженеры, что ни день, выдвигают проекты, которые неоднократно рассматривлись математическими школами, но были отвергнуты благодаря общему опыту, подкрепленному доводами разума и мнениями знатоков»⁴.

В отличие от фортификации, т. е. строительства укреплений, редкие из трактатов касались атаки и обороны крепостей, и еще реже в них можно найти освещение вопросов элементарной организации осадных работ. Так или иначе, весь этот массив знаний многократно тиражировался в печатных изданиях и списках на европейских языках и был доступен иностранным инженерам, отвечавшим за ведение осад и строительство крепостей в петровских войсках в первую половину Северной войны.

Книги по фортификации на русском языке стали выходить в 1708–1710 гг. О переводе и издании «блонделевой книги», «кугорновых чертежей», «книжек римплеровых и борздорфовых» пёкся сам царь⁵. Сложно, однако, сказать, насколько их появление влияло на уровень начинавших осваивать азы фортификации русских офицеров, поскольку эти труды западных авторов были ориентированы на уже подготовленного читателя. В любом случае, это был первый вклад в образование последующих поколений русских инженеров⁶.

Ценным источником знаний о ведении осад для нас, а 300 лет назад – для петровских военачальников, стала книга «Поверенные воинские правила како неприятелские крепости силою брати» ⁷. Ее написал и поднес царю в 1697 г. инженер Эрнст Фридрих Боргсдорф, который был направлен императором Священной Римской империи к русскому царю; он успел принять участие в завершающей фазе второй осады Азова и затем укреплял Азов и строил Тагарног, пребывая на русской службе до 1700 г. «Правила…» посвящены исключительно последовательным этапам осады и штурма, но были опубликованы лишь в 1709 и 1710 гг., поэтому в период, когда русская армия осаждала крепости наиболее активно (1700–1710 гг.), это практическое пособие если и было доступно, то в списках. Текст «Правил…» Боргсдорфа наглядно демонстрирует состояние русского инженерного дела Петровской эпохи. Терминология применяется отчасти старая русская (напр., «роскаты» вместо «батарей»), иностранные термины часто даются прямым переводом (напр., вместо слова «горизонт» – «полевой зрительный круг», вместо «бруствера» – «грудная оборона», вместо «банкета» – «лавка»). Перевод не отличается ясностью изложения, и нередко сложно понять, о чем идет речь. Другая книга Боргсдорфа интересна для нас в несколько меньшей степени: «Побеждающая крепость»⁸ была преподнесена царю в 1696 г. (по случаю взятия Азова) и опубликована в 1708 г. (с переизданиями в 1709 и 1710 гг.). В этом труде автор перечислил двенадцать правил, следуя которым можно построить неприступную крепость и успешно ее оборонять. Часть этих правил касается начертания планов крепостей; для настоящего исследования интерес представляют правила, относящиеся к тактике обороны.

Среди рукописных трактатов по фортификации из личной библиотеки Петра особый интерес представляет «Комендантское зерцало»⁹ – набор практических рекомендаций по обороне города. Исходный текст – «Обязанности коменданта» принадлежит перу французского автора первой половины XVII в. Антуана де Билля¹⁰, в 1685 г. он был переведен на немецкий и издан с комментариями Иоганна Якоба Вердмюллера¹¹ – именно это издание и было переведено на русский для царя в Посольском приказе.

Интересна ситуация с работами величайшего инженера и фортификатора той эпохи – французского маршала Себастьена Ле Претра де Вобана. Несмотря на то, что свою славу строителя и победителя крепостей Вобан заработал в последней четверти XVII в., книги под его именем были опубликованы на французском языке лишь в 30-х годах следующего столетия, а до тех пор приписываемые Вобану идеи ходили в рукописных копиях либо публиковались другими авторами. Например, «Фортификация Вобана» была известна в Москве, судя по упоминанию в записках Патрика Гордона в 1694 г.¹². Первый перевод вобановского текста на русский язык был опубликован лишь в 1724 г. ¹³ Основная интересующая нас у Вобана «Книга о атаке и обороне крепостей»¹⁴ была переведена на русский в 1736 г. и опубликована в 1744 г. Очевидно, текст не полностью принадлежит Бобину, поскольку в нем в качестве примеров упоминаются осады, случившиеся после смерти автора. В книге в осадное искусство привносится не так много принципиально нового, а в прочем описываются известные по тем временам методы. Помимо введения трех новшеств, заслуга Вобана заключается в системном и методичном описании процесса осады с подсчетом необходимых ресурсов и расчетом времени, которое займет взятие крепости.

Поэтому, не будучи уверенными, что петровским инженерам был доступен именно этот текст Вобана, мы можем предположить, что изложенное им по большей части является описанием типичных для Европы начала XVIII в. осадных работ и что примерно таким представлялось инженерам армии Петра правильное ведение осады.

Завершает эту группу использованных источников «Книга о науке военной», изданная в 1777 г. Николаем Кургановым ¹⁵. Она интересна тем, что пересказывает круг опубликованных на тот момент на русском языке работ по фортификации и приводит наиболее полный словарь терминов («Инженерный словарь, какого не было в такой полности на российском языке»). Мы позволили себе использовать эту работу более позднего – по отношению к описываемым событиям – периода, поскольку она является компиляцией из работ по инженерному искусству различных европейских авторов конца XVII – начала XVIII в. и содержит описание методов атаки укреплений и воинских обычаев, которые вполне подходят и к периоду Северной войны. Обращаясь к словарю Курганова, надо заметить, что первый словарь инженерных терминов был опубликован Василием Суворовым в 1724 г. вместе с переводом книги «Истинный способ укрепления городов изданный от славного инженера Вобана»; толкования терминов практически идентичны, но словарь Курганова содержит значительно больше слов.

В приложении к данной книге помещен иллюстрированный словарь терминов, во многом основанный на обоих словарях. Корректно понять военную и инженерную терминологию изучаемого периода позволило также обращение к ряду словарей и лексиконов на европейских языках¹⁶.

Другой группой источников являются наставления, записки и трактаты, написанные офицерами и военачальниками европейских армий на основе опыта войн второй половины XVII – первой трети XVIII вв. К таким трудам можно отнести Монтекукули, Малле¹⁷, Морица Саксонского ¹⁸, Фекьера ¹⁹, Гулона²⁰, Бланда ²¹, Кейна ²² и др. Как правило, в них содержатся советы из многих областей воинской жизни, в том числе там можно найти практические рекомендации о действиях во время осад, организации работ и проч. Во многом эти рекомендации совпадают с советами фортификаторов и инженеров, что еще раз доказывает существование некоего общего понимания относительно ведения осад. Подобные трактаты также часто содержат советы, основанные на личном опыте и описывающие порой курьезные ситуации, возникающие в ходе осад и позволяющие нам увидеть детали армейской жизни – незначительные, но составляющие колорит эпохи. Приводимые в работе цитаты из мемуаров, наставлений и инструкций часто относятся к западноевропейскому военному искусству (а не специфически русскому или шведскому), они не претендуют на описание русской действительности, но призваны украсить повествование и представить читателю дополнительные оттенки и нюансы для понимания реалий войны в начале XVIII в.

Артиллерийское дело было неразрывно связано с осадным, поэтому необходимо было обратиться к ряду специальных работ в этой области.

В первую очередь это опубликованные в России в 1710 и 1711 гг. трактаты артиллерийского капитана Эрнеста Брауна²³ и саксонского поручика Иоанна Зигмунта Бухнера²⁴, а также труд французского автора Сюрирэ де Сен-Реми и его русский перевод 1733 г²⁵. Причем в части, касающейся стрельбы из мортир, Сен-Реми пересказывает труд французского математика и архитектора Франсуа Блонделя²⁶. В качестве обзора по состоянию европейской артиллерии первой половины века привлекалась работа британского профессора артиллерии и фортификации Джона Мюллера²⁷.

Таков круг материалов, на которых строилось военное и инженерное образование офицеров конца XVII – начала XVIII в. Мы не можем утверждать, что все эти работы были известны инженерам и офицерам, ведшим осады в петровской армии. Профессиональный анализ петровского инженерного искусства, проведенный Ф. Ф. Ласковским, не позволяет нам утверждать, что иностранные инженеры и русские офицеры владели знаниями об атаке и обороне крепостей на высшем уровне. С другой стороны, если в трактатах не говорится прямым текстом о неких нововведениях, то, как правило, эти труды отражают принятые в тот период повсеместно представления о рациональном ведении осадных работ. Этим представлениям не всегда могли следовать в полной мере из-за ограниченного опыта, недостаточной подготовки или объективных условий, но они задавали уровень, к которому стремились. Поэтому описанные в таких трудах способы и типовые примеры дают нам ту канву, на которую мы можем «нанизывать» подробности из реально проведенных осад Северной войны.

Сведения непосредственно об осадах Северной войны черпаются в первую очередь из официальных документов и служебной переписки эпохи. До нас дошло множество реляций, журналов осад, походных журналов, писем и указов Петра и его военачальников. Стоит отметить, что такие классические источники по истории Северной войны, как «Книга Марсова»²⁸ и «Гистория Свейской войны»²⁹, хотя и созданы еще в ходе войны, являются продуктом переработки множества первичных и более подробных документов. Поэтому для нас больший интерес представляют именно эти первоисточники, а не их переложение в поздних редакциях³⁰.

Барон Гизен (Генрих Гюйссен) с 1703 г. писал известия о событиях в России для европейской прессы, а позднее составлял по заказу Петра историю войны со Швецией. Версия барона, видимо, не удовлетворила заказчика, и его труд, известный как «Журнал барона Гизена» был опубликован лишь в конце XVIII в.³¹; он представляет собой не вполне систематизированную компиляцию из различных реляций. Например, его описание осады Нарвы 1704 г. (а он был очевидцем) сделано преимущественно на основании «Поденной записки или журнала воинского и иного поведения, 1704-го года генваря с 1-го числа»³², а сведения, приписываемые Гизеном некоему «иностранному министру», перекликаются с немецким жизнеописанием царя 1710 года (публикации которого Гизен также «споспешествовал»)³³.

Ключевым источником со шведской стороны стал труд Адлерфельда – в нем повествование участника и очевидца некоторых событий перемежается с реляциями и официальными описаниями тех происшествий, которые автор наблюдать не мог. Густав Адлерфельд лично участвовал в войне с 1701 г., сначала по собственной инициативе он начал составлять журнал походов Карла XII, потом получил благословение короля и по распоряжению последнего стал получать от Государственного Совета и генералов необходимые реляции, рапорты и проч. С 1703 г. Густав Адлерфельд назначен королем состоять при вступившем на шведсую службу принце Максимилиане Эмануеле Вюртембергском. В Полтавском сражении историограф был убит ядром рядом с носилками короля; принц попал в плен, но вскоре был отпущен царем вместе с имуществом, среди которого оказались и бумаги Адлерфельда. Рукопись попала в 1722 г. к сыну Адлерфельда, Карлу Максимилиану Эмануелю, который перевел ее со шведского на французский и опубликовал в 1740 г. В настоящей работе использовано английское издание того же года.³⁴

Военно-походный журнал фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева за 1701–1705 гг. ³⁵ содержит богатейшие сведения, в частности об осадных операциях. Этот журнал был составлен в конце 1705 г. на основе более ранних отчетных документов отдельных воинских частей. Военно-походный журнал Шереметева за 1711–1712 гг.³⁶ состоит из подневных записей, однако охватывает период, когда операции вокруг крепостей уже практически не велись.

Полезную для целей нашего исследования информацию содержат т. н. Походные журналы³⁷ – под таким заголовком опубликован целый ряд дневниковых записей, описывающих участие царя Петра в боевых действиях, походах, а также некоторые важные события, происходившие в его отстутствие.

Большую ценность с точки зрения специальных деталей представляют журналы, которые велись осаждающими и осажденными, – в этих документах более или менее подробно описывался ход осадных наступательных либо оборонительных работ (см., например, журналы осады Нотебурга³⁸, Дерпта³⁹, Нарвы⁴⁰ и т. д.). Впрочем, нельзя не отметить, что доступные нам русские журналы осад являют собой скорее победные реляции, подготовленные постфактум и часто правленные самим Петром; поэтому в этих журналах нам не гарантирована полная документальная точность изложения фактического хода военных действий.

С этой точки зрения служебная переписка, возникавшая непосредственно в ходе осады и по поводу осады, является наиболее полезным источником для выявления интересующих нас свидетельств повседневной осадной жизни – о возникающих трудностях, о принимаемых решениях, о резонах, влияющих на решения командиров, и проч. К такой переписке можно отнести опубликованные письма самого Петра Великого, А. Д. Меншикова, Б. П. Шереметева, Ф. М. и П. М. Апраксиных, Я. В. Брюса и других активных участников войны. Самый большой массив подобного рода источников опубликован в многотомных «Письмах и бумагах Петра Великого»⁴¹, причем особенно информативными в них можно считать не столько исходящие письма царя, сколько входящую корреспонденцию, помещенную в примечаниях к каждому тому. Большое количество подобных документов опубликовано также в трудах Русского военно-исторического общества и сборниках Русского исторического общества и других публикациях.

Доступности в опубликованном виде без преувеличения гигантского архивного материала по военной истории Петровской эпохи мы обязаны отечественным исследователям XIX – нач. XX в. Отдавая должное, назовем этих ученых: Б. В. Адамович, П. О. Бобровский, А. Ф. Бычков, Н. П. Волынский, Д. Ф. Масловский, А. 3. Мышлаевский, Н. Н. Попов, М. О. Судиенко, Н. Г. Устрялов. Сегодня их дело продолжает К. В. Татарников. Потенциал введенных ими в оборот документов до сих пор не исчерпан историками.

Другими источниками личного происхождения, использованными в данной работе, стали мемуары и записки непосредственных участников событий – саксонского генерала на русской службе Людвига Николая Алларта⁴², шведских генерал-квартирмейстера Акселя Гилленкрока⁴³ и прапорщика Роберта Петре⁴⁴. Большой корпус опубликованных на шведском языке «Каролинских дневников» пока остался незадействованным. В отличие от Швеции и других европейских стран, в России в те годы мемуарный жанр не был популярен. Поэтому уникальными свидетельствами личных переживаний и частного военного опыта для нас стали записки князя Б. И. Куракина, анонимного летописца 1700 г. и графа Г. П. Чернышева⁴⁵. К этому же ряду источников стоит отнести украинскую «Летопись»⁴⁶, скорее всего основанную на записках Якова Лизогуба – представителя гетманской старшины, находившегося на службе с 1692 до 1737 г.; описание некоторых событий Северной войны, в частности взятия Батурина, могло быть записано им по рассказам очевидцев. Нам также доступен богатейший пласт данных о карьере офицеров многих петровских полков – их служебные автобиографии («сказки»), написанные офицерами в 1720–1721 гг. и иногда содержащие ценные сведения об участии их авторов в боевых операциях⁴⁷.

Полезные сведения о положении осажденных городов мы находим в записках представителей местного населения (дерптского пастора Гротиана и жителя Риги Гельмса)⁴⁸ или сочинениях, основанных на городских хрониках и материалах городских архивов⁴⁹.

Важным источником по истории осады Полтавы является «Дневник военных действий Полтавского сражения»⁵⁰, который охватывает не только и не столько само сражение 27 июня 1709 г., но период с 1 апреля по 30 июля 1709 г. Авторство Дневника неизвестно; текст этого документа подробно описывает события, происходившие одновременно как в осажденной крепости, так и в полевой русской армии – из этого можно понять, что он создан не во время описываемых событий, а позднее. Озвученная еще в начале XX в. и ныне доказательно разработанная П. А. Кротовым гипотеза приписывает авторство П. Н. Крекшину, автору многочисленных (и часто недостоверных) описаний дел Петра Великого⁵¹. В 1849 г. был напечатан отрывок из записок Крекшина «Год из царствования Петра Великого. 1709 год», однако полностью рукопись о 1709 г. не опубликована⁵². Некоторые части этих записок почти дословно повторяют слова «Дневника», причем Крекшин ссылается на некий «Журнал Полтавского коменданта Келинга». Келинг не мог быть настолько осведомлен о действиях полевой армии, насколько они описаны в Дневнике; также многие упоминаемые в Дневнике шведские штурмы города пока не подтверждаются другими источниками. Можно предположить, что Дневник является компиляцией из нескольких официальных источников и журналов, а в части, касающейся обороны Полтавы, источником вполне мог быть неизвестный пока нам журнал коменданта. Нельзя забывать, однако, что одним из источников Дневника были вымыслы самого составителя, П. Н. Крекшина. Дневник, таким образом, является ценным, но не безоговорочно достоверным источником по ведению обороны русским гарнизоном.

Схожей по уровню достоверности оказывается и «Беспристрастная история Петра Алексеевича…», подписанная «британским офицером на царской службе»⁵³. Ее, судя по всему, написал известный английский публицист Даниэль Дефо, и надо помнить, что эта компиляция может быть основана как на достоверных известиях, так и на фантазиях писателя ⁵⁴.

Работа построена преимущественно на многочисленных опубликованных материалах, однако по некоторым темам автор привлекал и архивные документы. Из Архива ВИМАИВ и ВС использованы документы Приказа артиллерии, связанные со взятием Ноте бурга, Нарвы и Нейшлота. Архив СПбИИ РАН хранит связанные со второй осадой Нарвы документы из канцелярии А. Д. Меншикова. В РГА ВМФ рассматривались документы канцелярии Ф. М. Апраксина о взятии Выборга. Ценным источником об осадных буднях стали приказы, отданные при осаде Нарвы в 1704 г., сохранившиеся в РГВИА в фонде штаба Лейб-гвардии Семеновского полка в виде машинописной копии начала XX в. Из Отдела рукописей РНБ – «Летопись Выборгской крепости», созданная в 1866–1872 гг., но содержащая сведения из более раннего рукописного журнала об осаде Выборга в 1710 г.⁵⁵

Несмотря на то, что мы сделали попытку опираться по преимуществу на первичные источники, нельзя обойти вниманием сочинения более позднего времени. В первую очередь надо назвать фундаментальный труд по истории отечественного инженерного искусства Федора Федоровича Ласковского⁵⁶. В нем с точки зрения профессионального военного инженера разбираются ключевые осады петровского царствования, публикуются некоторые источники, приводятся справочные материалы о терминологии, специальной литературе и инженерах Петровского времени. Из описаний отдельных осадных операций следует назвать работы однофамильцев Петровых об осадах Нарвы в 1700 и 1704 гг., а также книгу М. Васильева об осаде Выборга ⁵⁷.

Зарубежная литература о феномене осадной войны представлена целым рядом авторов. Военным обычаям в осадах раннего XVIII в. посвящена работа американского исследователя Джона Райта⁵⁸. Прекрасный образец популярного изложения исторического материала являет современный британский исследователь Кристофер Даффи, который опубликовал свои работы по истории осадного искусства XVII–XVIII вв. на основе трактатов и инструкций военных авторов описываемой им эпохи, а также описаний многочисленных осад⁵⁹. Надо признаться, что именно труд Даффи подтолкнул автора к написанию настоящей книги в этом ключе; главное отличие заключается в том, что Даффи пишет о многих европейских странах и о достаточно продолжительном временном промежутке, в то время как в данной работе рассматриваются исключительно осады Северной войны с участием русских войск. При обращении к европейскому контексту Северной войны были использованы исследование американского специалиста по армии Людовика XIV Джона Линна⁶⁰ и диссертация его ученика Джамеля Оствальда, посвященная вобановскому подходу в осадах Войны за испанское наследство⁶¹. Нельзя не упомянуть современного шведского исследователя Бенгта Нильссона, который публикует неизвестные ранее материалы по истории войны в Лифляндии и Ингерманландии⁶².

В современной отечественной историографии вопросы фортификации и инженерного искусства XVIII в. представлены слабо, хотя тематика Северной войны обсуждается довольно активно, от совсем «популярной» литературы⁶³ и до гораздо более серьезных исследований.

Юбилей Полтавского сражения был отмечен появлением вала литературы, но истинно важным можно назвать выход двух серьезных трудов. Один из них принадлежит перу ведущего военного историка Петровской эпохи П.А. Кротова, другой – видному исследователю Полтавской битвы В. А. Молтусову⁶⁴. Обе монографии посвящены самому генеральному сражению, однако также касаются полевых укреплений и осадных работ вокруг Полтавской крепости. В обеих работах предпринимается попытка посмотреть на события, исходя из теоретических знаний, доступных участникам событий, и такой подход созвучен избранной нами методологии.

Из недавно вышедших книг о событиях войны на Украине Батурину посвящены труды С. Павленко и коллектива во главе с В. А. Артамоновым⁶⁵, а городам Полтавщины и боям за них посвящена опубликованная Ю. В. Погодой работа Я. Г. Иванюка⁶⁶, а также исследования С. А. Иванюка.

В ходе работы над книгой автор привлекал сочинения по таким узким вопросам, как вооружение и снаряжение полевых полков, русские пленные в Швеции и военное право Петровского времени⁶⁷.

Наиболее широкий охват событий Северной войны мы находим в публикациях военного историка А. В. Беспалова; причем многие описанные им сюжеты были ранее малоизвестны отечественному читателю. В его недавней монографии, помимо множества полевых сражений Северной войны, описан и ряд осадных операций⁶⁸. Работы А. В. Беспалова отличает большое количество шведских источников в библиографии, однако отсутствие ссылочного аппарата в тексте не позволяет понять, на основании каких из них строится повествование.

Из специальных работ по осадной и фортификационной тематике Северной войны следует назвать вышедшие в 2018 г. монографии Николая Славнитского об осадах и крепостном строительстве на северо-западе России⁶⁹ и Ульфа Сундберга об обороне шведских крепостей в период 1702–1710 гг.⁷⁰

Впрочем, приходится отметить, что большая часть исследований посвящена описанию частных сражений и мало касается вопросов военной, в т. ч. осадной, повседневности; в отечественной литературе также слабо освещена связь событий Северной войны с современными им теорией и специальными знаниями. Настоящее исследование предпринято с целью восполнить эти пробелы.

За годы работы над книгой автор провел многие и многие часы в библиотеках и архивах, листая страницы и делая выписки вслед за предыдущими поколениями исследователей. Однако ирония современной все ускоряющейся жизни заключается в том, что литература и источники со временем оцифровываются и появляются в свободном доступе в интернете. В некоторых случаях электронные копии просто ускоряют работу, освобождая от необходимости сверяться с книгой в библиотеке. Но часто они позволяют познакомиться с ранее практически недоступными материалами. В знак благодарности создателям этих ресурсов и в качестве подсказки для других исследователей укажем на наиболее ценные ссылки: rsl.ru, nlr.ru, gallica.bnf.fr, vdl8.de, dspace.utlib.ee, books.google.com, gale.cengage.com, gbooks.archeologia.ru, imwerden.de, memoirs.ru, books. reenactor.ru.

Основные принципы и термины осадного дела

Осада крепости в Петровскую эпоху представляла собой череду этапов, каждый из которых был подробно описан теоретиками и хорошо известен практикам. Чтобы ознакомиться с базовой терминологией и с последовательностью ведения осадных работ, рассмотрим осаду в обобщенном виде.

В первую очередь осаждающий силами осадного корпуса производил обложение (блокирование) крепости, затем устанавливал осадный лагерь или обоз, который обносился контр- и циркумвалационной линиями (оборонительными валами лагеря, обращенными в сторону крепости и в сторону поля), возводил батареи (позиции для пушек) и кетели (для мортир). К крепости подводили апроши (зигзагообразные траншеи, подступы), с помощью которых осаждающие могли приблизиться к стенам, не подвергаясь огню из крепости. По мере продвижения траншей к городу для укрепления занятых позиций могли строиться редуты либо протяженные параллели (параллельные траншеи, плацдармы), устанавливались новые батареи; обобщенно все земляные работы назывались шанцами. Осажденный периодически устраивал вылазки с целью помешать продвижению работ. В это время продолжался обстрел крепости: ломовые или бреш-штык (т. е. тяжелые крупнокалиберные) пушки делали ядрами бреши (проломы) в верках (внешних укреплениях крепости – равелинах, люнетах, кронверках, горнверках и проч.), фасах болверков (бастионов) или в куртинах (стенах, соединяющих бастионы); пушки меньшего калибра сбивали со стен артиллерию осажденных, мортиры разоряли город внутри разрывными бомбами или каркасами (зажигательными снарядами). Траншеи тем временем выходили на гласис (возвышение непосредственно перед рвом крепости); осаждающие преодолевали палисад (бревенчатый частокол, которым обносился верх гласиса), выходили в крытый путь или контрэскарп (прикрытое с поля пространство для защитников между рвом и гласисом), укрываясь в сапах (закрытых сверху траншеях), пересекали ров. Захватывая каждую новую позицию, осаждающий возводил ложементы (легкие земляные укрепления). Сделать брешь в стене можно было также с помощью подкопа, взорвав под землей мину (пороховой заряд). Артиллерийская подготовка предшествовала штурму и сопровождала штурмовые колонны непосредственно во время атаки. В соответствии с обычаями и традициями эпохи отбирались и назначались участники штурма, определялось время начала штурма и сигналы к его началу. В назначенный час штурмовые колонны бросались на приступ (штурм) через брешь, закреплялись на ней либо врывались в город. В пределах крепости часто находился замок (цитадель), где гарнизон мог продолжать оборону. Но так или иначе в подавляющем числе случаев осады завершались тем, что крепость переходила в руки осаждающего.

Так, вкратце, могла выглядеть среднестатистическая осада с участием любой европейской армии XVII–XVIII вв.; по такой же принципиальной схеме строились осады Северной войны. Но, конечно же, на практике генералы далеко не всегда хотели и имели возможность следовать описанному шаблону. Комендант крепости мог сдаться на любом этапе осады, не дожидаясь штурма. Осаждающий мог ограничиться блокированием крепости, ее бомбардированием и ждать сдачи крепости, не ведя активного наступления. Не предпринимая штурма главной крепости, осаждающий мог атаковать только внешние укрепления. Крепость можно было взять внезапным приступом, без формальной осады. Сами крепости различались по своему устройству: одни были крупными, созданными по новейшим правилам фортификационной науки сооружениями с каменными одеждами и сильным гарнизоном, другие состояли лишь из земляных валов с деревянным частоколом, третьи представляли средневековые замки. Крепости всегда располагались на берегу реки или моря, но в некоторых случаях укрепления располагались на острове и были окружены водой со всех сторон.

Приведенная терминология этапов и элементов осады относится к профессиональному военно-инженерному лексикону раннего XVIII в., и надо заметить, что простые участники зачастую использовали термины иначе. Так, в «сказках», как правило, оборот «был на приступе» или «на штурме» обозначает участие в атаке на крепость в общем виде, будь то постепенная осада или действительно штурм – т. е. открытое нападение. Термин «осада» чаще использовался не для понятного нам сегодня обозначения постепенной атаки на крепость, но, в соответствии с нормами старого русского языка, для описания «сидения в осаде», т. е. обороны.

Обозначив таким образом контекст, перейдем к предмету нашего исследования. Как уже упоминалось, нас интересуют не фортификационные аспекты возведения крепостей и не изучение вопроса о силах гарнизонов и осаждающих для каждой конкретной осады. Мы рассмотрим осаду и штурм Петровской эпохи с точки зрения типичных задач, решавшихся войсками, с точки зрения обычаев и устоявшейся практики, которым следовали осаждающие и осажденные. Представляется, что именно такой подход позволит наилучшим образом ответить на вопрос: как осаждали и штурмовали крепости петровские войска?

Для того чтобы читателю было легче ориентироваться в упоминаемых в тексте крепостях и осадах, в Приложении приведен перечень осадных операций. Таблица эта поможет охватить весь массив событий и получить представление, где, когда и что происходило, а также какой результат был достигнут и какими способами.

Город и подготовка к обороне

Ставшие ареной военных действий в годы Северной войны крепости были самыми разнообразными по своим характеристикам. Сила их обороны зависела не только от размеров, протяженности и исправности фортификационных сооружений. Современная для того периода бастионная система укреплений представляла иные возможности для защиты, нежели средневековые замки доогнестрельной архитектуры, не говоря о простейших валах с частоколом для защиты от степных набегов.

Многие как русские, так и шведские крепости к началу войны имели устаревшие укрепления – средневековые стены и башни, не предназначенные для эффективной артиллерийской обороны. На второй год войны старинные русские пограничные города подверглись «модернизации» – высокие каменные стены обносились земляными валами с бастионами. «А Новгород и Псков в том же [1701] году делали, рвы копали и церкви ломали, палисады ставили с бойницами, а около палисад складывали с обеих сторон дерном, также и раскаты делали, а кругом складывали дерном. А на работе были драгуны, и солдаты, и всяких чинов люди, и священники, и всякого церковного чину, мужеского и женского полу. А башни насыпали землею, а сверху дерн клали… А верхи с башен деревянные и с города кровлю деревянную все сломали. И в то время у приходских церквей, кроме соборной церкви, служеб не было»⁷¹. У шведов средневековыми замками оставались Мариенбург, Копорье; такими же были Нотебург и Ямы – их уже после взятия русскими войсками укрепляли новыми земляными бастионами. Сохранившиеся до наших дней древние замки Выборга, Корелы (Приозерска) и Нарвы с Ивангородом фактически не играли существенной роли в обороне, поскольку эти города были окружены более современными бастионными оградами.

Первой бастионной крепостью, взятой русскими войсками, стал Ниеншанц, и российский посол не без гордости сообщал польским сенаторам, что неприятель отдал крепость «регулярную новофортофикованную, которая была со внешними форты, с пушками и со многими воинскими припасы»⁷². Однако Ниеншанц, хотя и имел регулярное пятибастионное начертание, был сравнительно маленькой крепостью. Шведы это понимали и начали пристраивать кронверк с четырьмя бастионными фронтами; однако к 1703 г. работы завершить не успели, и недостроенный вал с ходу был взят русскими. Тем не менее многие шведские города представляли собой большие крепости с мощными более или менее современными укреплениями. К ним можно отнести Дерпт, Нарву, Выборг, Ригу, Ревель, Эльбинг, Штеттин, Штральзунд.

Оказавшись в городе в тревожное военное время, мы бы увидели оживление на улицах, на крепостных стенах и за их пределами. Приведение крепости в оборонительное положение требовало от коменданта и гарнизона многих забот, особенно если долгие предшествовавшие годы были мирными и об угрозе ничто не напоминало.

Ежели городу угрожала осада, то губернатор должен был заранее снабдить его изобильными военными и съестными припасами и прочими вещами, которые могли потребоваться для долговременной обороны и содержания гарнизона. Следовало также принять меры, чтобы апроши неприятель был вынужден закладывать как можно дальше, и чтобы их рытье было трудоемким и опасным. «А дабы ни что около крепости не могло служить прикрытием злодею, надлежит находящиеся под пушками даже и на выстрел оных домы сломать; лес вырубить; ямистые дороги, рвы и пригорки сравнять, или поставить несколько редутов и прочих пристроек обороняемых с крепости, и могущих те места анфилеровать. Наблюдать, чтоб все укрепления были исправлены; на прикрытой дороге добрый полисадник, на выдавших углах гласиса надежные флеши и прочие нужные пристройки. Такожде галереи подкопные должно привесть как можно далее в поле, и под всеми углами гласиса заложить малые подкопы. Ежели в городе домы вредительны укреплениям, то их сломать же, дабы неприятель ничего как вне, так и внутри крепости не мог употребить в свою пользу» ⁷³.

Помимо упомянутых в учебнике Курганова задач, следовало подновить палисад, бревна которого со временем сгнивали; подготовить для стрелков на валах амбразуры из мешков с землей; восстановить осыпавшиеся или оплывшие земляные склоны рвов и валов. Привести в порядок нужно было и артиллерию: отремонтировать лафеты, водрузить на них стволы. В мирное время многие пушки хранились отдельно от лафетов, а те лафеты, что стояли на стенах, приходили в негодность от постоянного пребывания под открытым небом. Например, по сообщению захваченного в плен под Биржами в 1704 г. артиллерийского лейтенанта рижского гарнизона Андреуса Комаровского, в Риге тогда было «пушек… с тысячю, только не все на станках; и те, которые не на станках, лежат в городе на земле».⁷⁴ Не исключено поэтому, что далеко не все пушки, числящиеся в списках взятых в какой-либо крепости трофеев, на самом деле стояли на стенах и вели огонь по нападавшим, – часть стволов просто хранилась и не могла быть использована из-за нехватки лафетов.

Необходимо было собрать и свезти в крепость урожай. Действовавший в войсках Б. П. Шереметева устав «Уложение или право воинского поведения генералам, средним и меньшим чинам и рядовым» предписывал «всякому коменданту или владетелю крепости» всегда и заранее военные и съестные припасы «в счете, в осмотрении и в добром хранении держати». Недостающие припасы следовало запрашивать у командования, «приглашать к привозу» поставщиков, а в случае необходимости забирать у населения; все «взятое» должно было быть записано для оплаты впоследствии ⁷⁵.

Оборону затрудняло все, что могло служить прикрытием для нападающих и мешало обзору и обстрелу из крепости. За годы мирной жизни гласис зарастал кустарником и застраивался обывательскими постройками. Вобан довольно точно охарактеризовал, в каком состоянии крепости обычно оказывались к началу войны.

В долговременном мире губернаторы и старшие офицеры в крепостях забывают, что их крепость может быть осаждена, писал он. Пренебрегая предосторожностями, они позволяют жителям делать около крепости окруженные заборами и рвами огороды, сажать деревья, а иногда и строить целые дома под самыми крепостными пушками. Поэтому, как только появятся слухи об осаде, все эти погрешности необходимо исправить. «Губернатору крепости надлежит смотреть, чтоб ничего под пушками города не было, за которым бы неприятеля видеть не возможно было, емуж надобно приказать все рвы засыпать, лес кругом весь вырубить и высокий места, буде возможно, сровнять» ⁷⁶.

Сохранилось достаточно много свидетельств того, как русские готовились к обороне своих или временно занимаемых ими крепостей. Переписка позволяет нам узнать о некоторых деталях, которые приходилось принимать во внимание комендантам.

Приказывая А. И. Репнину занять пехотой город Полоцк в Великом княжестве Литовском в августе 1704 г., Петр I беспокоился о двух вещах. С одной стороны, старый крепостной вал следовало при необходимости усилить палисадом, однако с другой, не ожидая серьезной осады в предстоящий зимний период и не желая зря утруждать солдат, царь не советовал слишком вдаваться в фортификационные работы («и укрепить толко для зимнова нападения не зело, дабы салдатам не нанесть какой тягости»). В ответ Репнин сообщал из Полоцка, что обнести город палисадом невозможно («то работно будет солдатам, и лесу надобно много, а готового нет и возить не на чем») и он велел делать и расставлять на валу верхнего замка большие рогатки⁷⁷.

В 1707 г. армия Карла XII двинулась из Саксонии к российским границам, и встал вопрос об обороне Киева. 11 мая 1707 г. Петр слал киевскому губернатору князю Д. М. Голицыну указания об укреплении Печерской крепости: «…к вам указ посылаем, дабы во всем заранее в Киеве осмотрели вы, паче же Печерскую крепость, которая весьма требует к совершению работников… Також артиллерию всю пересмотрить, и пушки заранее по болваркам поставить; також и людей, которым быть в гварнизоне, и у них ружье и протчее, что надлежит (чего сохрани Бог) к осадному времени, все исправить, понеже о шведе подлинные есть ведомости, что он из Саксонии вышел, и заподлинно разсуждают, что он хочет итти к Киеву» ⁷⁸. В октябре того же года царь беспокоился о численности гарнизона: «Вели как возможно людей обучать, и чтоб оных всегда обыкновенно было во оном гварнизоне 2000 человек; и будет такова числа ныне людей нет, то вели как возможно набрать, чтоб двутысячное число было; да сверх того велено господину гетману, чтоб он своих людей несколько сот во оной гварнизон прибавил» ⁷⁹. А в ответ на сомнения Д. М. Голицына в надежности гетманских казаков, Петр отвечал 13 ноября 1707 г.: «А что ты писал, дабы вам от гетмана в гварнизон взять русских, а не черкас, и того учинить не возможно, понеже и гетману русские надобны» ⁸⁰.

Летом 1708 г. сложилась угроза нападения шведской армии на Смоленск, город стали готовить к обороне, и о ходе этой подготовки рассказывает переписка царя со смоленским воеводой Петром Самойловичем Салтыковым. Важно было обеспечить город и гарнизон продовольствием и лишить неприятеля возможности пользоваться провиантом с окрестных земель: «Чтоб указал всей шляхте, чтоб хлеб весь везли в город под смертною казнию и клали на своих дворах, для того что в приближении неприятеля хлеб и фураж станут жечь. Також салдат никуды, кроме самой нужды, не посылай по сей час, но всех держи в городе. Также ис уездов шляхту и дворян и с людми, у кого есть какое ружье, и мещан и все, что к обороне города, изготовь», – писал Петр Салтыкову⁸¹. Требование собирать провиант неоднократно подтверждалось: «Буде они свозить не станут, то после у тех преслушников все будет даром взято. Также ест-ли они будут отговариватца, что делать им некем, людей нет, того для в ближние места пошли от себя салдат, дав им каких нибудь лошадей, и вели хлеб свозить в крепость… Также подтверди, что будет у них подчас конечно все созжено» ⁸². Смоленским «неслужилым» жителям предписывалось «иметь хлеба на 4 месяца, чтоб в случай осады был у всякого свой хлеб» ⁸³.

«Комендантское зерцало» гласило: «Обычайно сначала осады все непотребные люди, то есть которые ниже к работе, ниже к обороне угодны суть, из города высылаютца, сие есть потребно, дабы правиант долее держался, но при том великой ужас видеть, что те бедные люди около места ходя голодом помирать принождены»⁸⁴. Поэтому Салтыкова интересовало, должен ли он обеспечивать пропитание некоторых категорий гражданских, и в ответ на его доносительные пункты («четырех полков салдацким женам, у которых мужей нет, быть ли им в осаде и чем питатца?»), Петр давал такие указания: «Безмужных жен при таком случае из города выслать; а у которых мужья есть на службе, тем велеть быть; а которые безмужные будут отпускатца, тем давать письма, что отпущены» ⁸⁵. На вопрос: «Старым и увечным московским стрелцам, которые в службу не годятца, где быть?» был дан ответ: «Во время осады тех старых и увечных стрелцов из города выпустить, когда услышитца о зближении неприятелском» ⁸⁶. Таким образом решался вопрос «лишних ртов» на случай продолжительной осады и возможного голода.

Судя по следующему вопросу, Салтыков знал о необходимости зачищать пространство вокруг крепостных стен, но, очевидно, не хотел разрушать лишнего и поэтому уточнял: «Слободы салдацкие и других чинов круг города внутри строение ломать ли, понеже близ городовой стены?» и получил такой ответ: «Самое ближнее строение, от города сажен на десять, очистить»⁸⁷. Перед комендантом Смоленска стояла также задача обеспечить крепость артиллерией: «А ко обороне города пушки и мортиры в пристойных местах поставлены. Токмо, государь, у артиллерии служителей добрых нет и править того дела, как надлежит, некому» ⁸⁸.

Москва в ожидании вторжения также была укреплена новыми земляными валами, которые, как и в Смоленске, не пришлось проверить в деле. Датчанин Г. Грунд сообщал своему государю: «Столицу Москву в эту войну тоже по большей части обнесли новым валом. Правда, нельзя сказать, что для этого использовались самые опытные инженеры, и посему там, когда минет опасность, работы продолжат или же снова разрушат вал» ⁸⁹. При подготовке Москвы к обороне в 1707 г. пришлось очистить пространство перед крепостными стенами, и под снос пошли даже постройки артиллерийского ведомства, как о том докладывали Я. В. Брюсу из столицы: «Для строения новой городовой крепости к Китаю [Китай-городу. – Б. М.], мастерские избы и школы и иное всякое деревянное строение разбирают и для строения перевозят» ⁹⁰.

Когда шведы двигались на Гетманщину, Петр приказывал Б. П. Шереметеву позаботиться об укреплении украинских городков: «В Стародуб пошлите [инженера. – Б. М.] Брыля, чтоб полисадами и протчим, чем мог, укрепил и лишнее строение (для пожаров) выломали. Також ис Почепа пушки б и протчее черкасы вывезли в Стародуб (понеже сей городок плох и лутче при случае жжечь)» ⁹¹.

Оценивая обороноспособность крепости города Глухова, Я. В. Брюс писал Петру 31 октября 1708 г.: «Прибрел я вчерашнего числа по полудни в Глухов и не обрел при оном такова места, где б армия прибыточно могла борониться, для того что около оного великия и ровные поля, також безлесное место, от чего великое оскудение здесь в городе дровами. И мню я, что из тех лесков, которые тут да инде около города, нашему войску на двое сутки будет. Вся наша пехота в здешнем посаде и городе уберется квартерами. Крепость здешняя вся из земли сделана, не по правилу фортификации, и та везде обвалилась. Однако во иных местех, со очищением, и возможно во оной пяти полкам свободно борониться. Пушек во оной железных и медных 21, которых еще не всех видел, понеже всего оных 5 на городе стоит. Сего числа осмотрю достальные пушки, такоже и иные припасы артиллерийские, и возвращусь паки к армии»⁹².

После того как в Полтавскую крепость были введены русские войска, работы по укреплению валов были организованы силами местного населения, были также предприняты меры, чтобы не озлоблять казачество постоем, о чем доносил Меншикову бригадир А. Г. Волконский: «По указу вашему здешнюю фартецыю покрепляем как возможно городовыми работниками. Драгуны где поставлены в городе, в тех местах по указу вашему и стоят, только на мещанских дворах утеснение, а на казацких никто не оставлен» ⁹³.

Проверить наличие артиллерии в крепостях и ее готовность к обороне должен был начальник артиллерии русской армии Я. В. Брюс, которому Б. П. Шереметев 12 января 1709 г. наказывал послать в гарнизоны Ромен, Сорочинец, Ахтырки и Полтавы артиллерийских офицеров для переписи амуниции, пушек и проч, и сообщить, что еще «будет потребно к отпору неприятельскому» ⁹⁴.

Из Прилук генерал-майор Гинтер сообщал царю 19 января 1709 г. о местоположении этого города, о состоянии его укреплений, о планируемых работах по возведению палисада, о наличествующей артиллериии. Помимо прочего, было написано о проблемах с водоснабжением крепости: «Неполезность есть в сем месте, что в городе мало, а в замке ни единого колодезя нет, понеже иные от господ шведов частию разорены, однакож, прикажу я комманданту, чтоб он како в город, так и в замок доволно лду навозил, дабы в самой последней нужде могли оной вместо воды употреблять». Также генерал информировал царя о нежелании казаков выдавать войску провиант – жители не соглашались выдавать провиант без позволения своего полковника, а полковник – без санкции гетмана⁹⁵.

При обороне местечек необходимо было учитывать недавний опыт. Так, оборонявшие Веприк войска, видимо, не уничтожили предместье, и Петр писал Меншикову 1 февраля 1709 г.: «Ежели неприятель к Ахтыркам подлинно намерится оные осаждать, изволь хорошенько предместье выжечь, дабы не так стало, как в Веприке«⁹⁶. Хотя генерал-лейтенант К.-Э. Ренне докладывал, что предместье «запалили» еще в ходе боев под Веприком в декабре 1708 г. ⁹⁷.

Каменный Затон, русская крепость в Запорожье, в апреле 1709 г. ожидала нападения запорожцев, перешедших на сторону Карла XII. Донесение воеводы Ильи Чирикова содержит описание мер по приведению города в боевую готовность: люди расставлены по стенам и бастионам, ежедневно из крепости рассылались разъезды из солдат и офицеров пехотных полков (конницы в гарнизоне не было). Пушки Чириков велел поставить на батареях («роскатах») бастионов, «понеже в стенах городовых земля пещаная и в бойницы многой пушечной стрелбе быть невозможно»⁹⁸.

После полтавского разгрома главной армии короля шведы генерала Крассау уходили из Польши в Померанию. Позади себя они оставили шесть тысяч поляков Потоцкого, которые создали угрозу для занятого союзниками местечка Конецполь. И «для супротивления незапной атаке, а пуще злому намерению» Петр велел, «чтоб кругом города и замка учинили ретраншемент, поставили полисады, опускные колоды и часовых» ⁹⁹.

В 1711 г. к обороне по случаю войны с турками готовился русский гарнизон Азова. Гарнизон составляли 28 рот солдат и драгун с двумя полковниками, пятью подполковниками и пятью майорами. Подразделения гарнизона на время блокады были «расписаны по местам» – т. е. к каждому бастиону, полубастиону, равелину или редану прикреплялись отряды численностью от одной до трех рот «с полным числом офицеров» ¹⁰⁰.

Отразились в отечественных источниках и сведения о том, как готовились к обороне крепостей шведы. Когда они заняли Гадяч, ими были приняты меры к укреплению местечка, о чем поведал бежавший от шведов 11 декабря 1708 г. сердюк Корней Семененко: «А как де шведы пришли в Гадяч, то тамошний замок, также и другой большой город тотчас починили, а имянно: где которые полисады старые выволись или худые были, то новые вставливали (а землею нигде не усыпали), и более тот город крепили они полисадами с сей Лебединской стороны, от реки Пселы»¹⁰¹.

Шведские дезертиры из Штеттина в 1713 г. сообщали, какие приготовления к отражению возможного штурма делались в осажденном городе: «Неприятель обретаетца в страхе и по бостионам как пики и косы и мартирштерны и протчие, к тому потребные и сберегательные оружии и вещи, поставлены»¹⁰².

Как видно из приведенных выше цитат, подготовка к обороне велась как непосредственно перед нападением, так и в ожидании вероятной осады задолго до фактического появления неприятеля под стенами крепости. Свидетельства тому мы находим в письмах и реляциях, и большинство из них касается очищения местности от построек, которые могли бы способствовать успеху осаждающего. Впервые в ходе войны русские столкнулись с этим уже в сентябре 1700 г. под Нарвой, где «посады тотчас шведы кругом города пожгли и мызы, которые были около города, тайно около города пожгли ж, и мельницу, которая стояла выше города напереди, пожгли ж», – так докладывали царю И. Ю. Трубецкой и В. Д. Корчмин 15 сентября и добавляли, что для сбережения оставшихся мыз ими была отправлена конница¹⁰³.

В ожидании появления шведов у Псково-Печерского монастыря царский указ от 5 января 1701 г. предписывал: «Буде… того монастыря и посадов уберечь от них [шведов. – Б. М.] никоторыми делы невозможно, и тот монастырь и посады, розведав о том подлинно, выжечь и опустошить… А над неприятельскими людьми, где явятца, промысл чинить, как возможно, чтоб тамошних жителей от приходу уберечь и до разорения не допустить» ¹⁰⁴.

Военно-походный журнал Шереметева за 1702 г. сообщает, как в результате разорительных набегов московского войска на Лифляндию и Эстляндию шведы отказались от активных действий в поле и заперлись в крепостях, разорив то, что не дожгли «московиты»: «И около того местечка [Ага. – Б. М.] их же неприятелския села и деревни, также Дерптского уезду и к самой Колывани, захватили, и пожгли и разорили. И неприятель, видя изнеможение свое, около Дерпта посады, и села свои и деревни все выжгли сами» ¹⁰⁵; Дерпт был осажден и взят лишь двумя годами позднее. В 1703 г. – за год до того, как русская армия осадит Нарву во второй раз, – Шереметеву стало известно от «выходцев и шпигов», что шведы, «выезжая из Нарвы, за рекою Лугою жнут хлеб, такожде и сена косят и возят в Нарву, и хоромное строение, которое близ города, ломают, а подле Ивангорода делают крепости»¹⁰⁶.

После взятия Нотебурга в октябре 1702 г. русские войска приостановили наступательные операции, однако в ближайшем шведском городе Ниене нападения «московитов» ждали со дня на день. Появление поблизости конного разъезда вызвало настоящую панику – караулы бежали в крепость, полевая армия Крониорта ушла на север, а комендант приказал зажечь посад ¹⁰⁷. Как сообщал первый выпуск русской газеты «Ведомости», «полковник Аполлов губернатор Нового Шанца… оной [город. – Б. М.] сжечь приказал, как и магацин, которой тамо собран был к пропитанию войска на четыре месяца» ¹⁰⁸. «Неприятель после того [взятия Нотебурга. – Б. М.] так отревожен был, что он опасался осады весь город без фортификации сущей против шанца выжег и больше двух дней в городе горело», – добавляет журнал барона Гизена¹⁰⁹. Таким образом, посад вне крепостных стен был уничтожен защитниками более чем за полгода до того дня, когда русские на самом деле появились в устье Невы.

Уничтожение близлежащих построек осажденными продолжалось и после формального начала осады. Иван Трубецкой сообщал царю из-под Нарвы 15 сентября 1700 г.: «Шведы тайно по ночам жгут окрестные мызы, как мы ни бережем их» ¹¹⁰. Комендант Скитте приказал сжечь посад крепости, когда русские уже обложили Дерпт ¹¹¹. При этом, подавая пример людям, у которых в предместьи оставались дома и имущество, комендант первым велел поджечь свой собственный дом ¹¹². Отряд из Нарвы, 800 человек полковника Ферзена, 17 июня 1704 г. произвел вылазку для разрушения домов, заборов и садов, что и было выполнено успешно, без всякой потери, несмотря на сильный ружейный огонь осаждавшего ¹¹³. Когда русские заняли город Митаву и осадили митавский замок, его комендант отказался сдаться и объявил царю, что если замок будет осажден со стороны города, то последний будет сожжен ¹¹⁴. Следуя просьбам митавских горожан, Петр решил атаковать замок с другой, менее удобной, стороны. При обложении Риги первое появление русских войск под стенами форштата (укрепленного предместья) Коброншанец «произвело большой страх между форштадскими жителями и всякий бежал в город», – записал рижанин Гельме, «затем наш генерал, его превосходительство господин генерал-губернатор Нильс Штремберг приказал зажечь все дома и сады, находившиеся вне форштата, а также был отдан приказ жителям форштата разрушать свои дома и приводить в безопасность то, чего не хотели предавать огню»¹¹⁵. Сожжение домов и садов вокруг Риги продолжалось несколько дней.

Под Выборгом при подходе русского корпуса 22 марта 1710 г. шведы попытались сжечь посад, но были отогнаны в крепость осаждающими ¹¹⁶.

Если за главной оградой крепости оставались внешние укрепления, которые гарнизон не надеялся удержать, их также старались срыть до прихода осаждающего: под 3 ноября 1709 г. в журнале рижанина Гельмса записано: «Ночью снят мост чрез Двину, Коброншанец до половины уничтожен, дома сожжены и укрепление нами совершенно оставлено; русские тотчас заняли его». Впрочем, уничтожение шанца замедлило работы осаждающего незначительно: «4-го и 5-го ноября русские усиленно работают в Коброншанце, укрепления почти возстановлены; говорят даже, что вооружены 12-ю полевыми орудиями» ¹¹⁷.

Продолжим рассматривать известные нам описания того, как русские гарнизоны готовились к обороне и «осадному сидению». Во время Прутского похода было получено известие, что турки отправили из Бендер шеститысячный отряд к местечку Сороки, в котором находился обоз с большим количеством больных солдат и которое занимал небольшой отряд русских войск. В связи с этим Петр писал князю Репнину 23 июня 1711 г., чтобы располагавшиеся неподалеку войска при необходимости «сикурсовали» гарнизон, а еще лучше – чтобы отправили драгун и казаков на укрепления шанцев; «також приказать коменданту, ежели он увидит… совершенную атаку, тогда строенье, которое близко крепости, велеть сжечь» ¹¹⁸. В ответ Репнин доносил, что подкреплениям приказано поспешать к Сороке, и сообщил о состоянии гарнизона, крепости и о мерах к ее укреплению: «Токмо ежели помянутая неприятельская партия к Сороке прибудет вскоре до прибытия полковника Хлопова и сикурсу, и в том опасен я, что больным нашим драгунам и солдатам и драгунским обозам не без зла будет, сохранить ему, коменданту, никакой возможности за малолюдством гарнизону, также и больных драгун и солдат и обозов драгунских немалое число и оные в крепость не вместятся. Больные положены, поделав шалаши, от реки близ города, а драгунские обозы велено поставить с другую сторону подле крепости к реке же. А крепость земляную круг замку Сороки при мне токмо от реки не досыпали брусверку сажен на десять или меньше, и оное приказал доделать коменданту, и того ради от дивизии своей оставил лопаток и кирок»¹¹⁹. Приготовления в Сороке не прошли даром; 21 июля 1711 г. полковник Хлопов сообщал об успешном отражении атаки: «Июля в 17 день под местечко Сороку приходило неприятельское войско, турок с 3 тысячи, и на местечко били конницею и пехотою, с которыми был бой. И оный неприятель не с малою утратою отступил и оставили тел 50 под местечком, и, где была по отступлении квартира, много тел-же погребено, а другие тела в воду пущены за свидетельством посыльных» ¹²⁰.

В том же 1711 г. Петр опасался, что взятый годом ранее город Эльбинг может подвергнуться атаке из шведской Померании. В связи с этим русскому гарнизону Эльбинга 9 мая 1711 г. был послан указ: «Дабы вы того города Эльбинга… никому без нашего имянного указу или определения гр. Александра Головкина не отдавали, но оный… обороняли до крайней меры и отнюдь к сдаче оного не склонялись; и под час такой неприятельской атаки надлежит у мещан эльбингских ружье все обрать и, буде город велик и не чаете его своим гарнизоном содержать, то в нужном случае хотя один замок оборонять, оставя город; и ежели б кто, паче чаяния, из офицеров из вышних и из нижних, кто б он ни был, в Эльбинге, презрев верность свою к нам и присягу, каким-нибудь способом склонился к сдаче того города Эльбинга неприятелям, шведам или кому иному, то оного, яко изменника, повелеваем взять за арест, а команду принять над гарнизоном эльбингским кому из офицеров по старшинству чина, и поступать по вышеписанному нашему указу с согласия и совету других офицеров… Такожде надлежит вам всех жен своих и детей отослать тотчас немедленно в Ригу по сему указу»¹²¹. Этот указ примечателен тем, что оборонять крепости русским войскам приходилось сравнительно нечасто, а в данном документе мы видим прямые указания обороняться до последней крайности, о мерах предосторожности относительно нелояльных горожан, о поведении офицеров гарнизона и даже о высылке офицерских семей в ближайшую крупную русскую крепость.

Жанр «инструкции коменданту» был не нов, и мы находим аналогичные документы в более ранних кампаниях. В начале января 1709 года сложилась угроза взятия шведами украинской крепостицы Веприк. Еще в декабре в нее был введен гарнизон русской пехоты, и 2 января комендант Веприка полковник Переяславского солдатского полка Вилим Юрьевич Фермор получил от командования заверения, что «неприятель частью войска вам ничего учинить не может, а ежели б всею армеею стал к вам приступать, тогда мы вас не оставим и со всею армеею будем секуровать»¹²². Однако на следующий же день план изменился – Фермору сообщили, что к нему будет тайно прислан отряд, чтобы вывести гарнизон из крепости. Дата выхода оставалась неизвестной, поэтому следовало находиться в постоянной готовности, чтобы «не мешкая ни часа» покинуть Веприк «налегке» (только взяв ружья и пушки). Сборы должны были держаться в секрете, «дабы нихто не ведал, чтоб из туточних жителей хто не перекинулся и не сказал» ¹²³. Однако этот план остался неосуществленным – через несколько дней Веприк был атакован шведами, а Фермор, отбив штурм, сдался.

После взятия Веприка шведская армия угрожала другим крепостям Гетманщины, и Петр разослал указ комендантам русских гарнизонов в украинских городках. Указ запрещал вступать в переговоры с неприятелем, требовал оборонять крепость до последнего человека, а также подтверждал, что за исполнение государевой воли ответственны все офицеры гарнизона.

«Господин камендант.

Надлежит вам как во укреплении города, також и в провианте трудитца по крайней мере и чтоб провианту было, конечно, на четыре месеца. Того же смотреть и в воинской амуниции (а что болше, то лутче). Такоже, ежели неприятель будет ваш город отаковать, то, с помощию божиею, боронитца до последнего человека и ни на какой акорт с неприятелем никогда не вступать под смертною казнию. Також, ежели каменданта убьют, то надлежит первому под ним офицеру камендантом быть, и так последовать и протчим (сколко побитых ни будет) одному за другим, чтоб дела тем не остановить. И сей указ объяви всем офицером, чтоб выдали, и написаф копию с сего указу и под оным как тебе, так и протчим всем офицером надлежит подписатца, что оне сей указ слышали, и з сим репортом немедленно сюды прислать» ¹²⁴.

Одну из самых ранних известных и подробных отечественных инструкций Петровского времени по обороне крепости направил в недавно занятую русскими войсками Митавскую крепость фельдмаршал Б. П. Шереметев 12 сентября 1705 г. Она предназначалась сразу двум адресатам: генерал-порутчику барону Георгию-Густаву Фабиановичу фон Розену и генерал-майору Родиону Христиановичу Боуру.

Все имеющиеся в гарнизоне запасы, как военные так и съестные, следовало осмотреть, переписать, сложить на хранение и составить смету, чего не хватает на случай осады. Провианта для гарнизона следовало запасти на один год. Сбор продовольствия возлагался на «местных жителей начальствующих», которые сами распределяли продовольственную повинность среди горожан. Военным властям оставалось принимать готовые запасы и принуждать лишь тех, кто будет противиться. Провиант следовало собирать «по крайней возможности» и раздавать ратным людям «со усмотрением, чтоб во время нужды никакой скудости и неудоволствования не было».

Все, что во время взятия замка было испорчено стрельбой, необходимо починить и для улучшения обороны возвести новые укрепления. Имевшиеся в замке каменные двух- и трехэтажные строения («палаты о двух или о трех жилях») и другие хранилища сверху следовало перекрыть фашинами и засыпать землей; внешние окна заделать бревнами, чтобы во время осады защитить гарнизон от выстрелов. Все это возлагалось на инженера, «чтоб он то управил как к лутчему» до зимы.

«Караулы иметь крепкие в день и ночь» и расписать подразделения гарнизона по участкам обороны, чтобы во время осады каждый знал свое место. В этом случае каждому следовало исполнять свой долг до конца («по должности своей и обещанию»); приказом по гарнизону настрого запрещалось говорить о сдаче и отказываться от участия в вылазках. Защитники не жалели живота своего, а «боязливых и неохочих» следовало уговаривать к мужественному отпору и принуждать угрозой смерти. Без царского повеления крепость не сдавать и посылать письма о присылке сикурса.

Для разведки о неприятеле следовало высылать из крепости разъезды и собирать сведения через шпигов и таким образом препятствовать внезапным нападениям и разорению. При получении донесений о приближении противника из гарнизона следовало выслать часть пехоты и атаковать, а в случае перевеса – отступать, обороняясь на сильных позициях, и, дойдя до Митавы, «чинить отпор» под прикрытием крепостных пушек.

Всему населению Митавы и Курляндии, духовным и мирским, богатым и бедным, запрещалось иметь сношения со шведами ни по торговым и личным, ни по, тем более, военным вопросам. Все письма перед отправкой на шведскую территорию, например в Ригу, надлежало сдавать русскому командованию для копирования и лишь потом пересылать с почтой. Это требование нужно было объявлять во всеуслышание («выкликать трубачам»), а уличенным в тайной переписке с противником грозила смертная казнь и лишение имущества.

Наконец, войскам русского гарнизона под привычной угрозой смерти приказывалось местному населению «озлобления никакого не чинить, и ни в чем с ними не ссориться, и напрасно ничего не имать»¹²⁵.

Несмотря на очевидный запрет на торговые операции с неприятельскими землями, генерал-поручик Розен, бывший старшим генералом в Митаве, сам нарушал эти требования и подписывал «проезжие листы» курляндским купцам на провоз товаров в шведскую Ригу. Эти случаи стали предметом расследования, и в конце февраля 1706 года 60 возов ржи и 10 возов овса были задержаны и возвращены в Митаву ¹²⁶.

Схожая ситуация сложилась в Полоцке. В 1707 г. комендантом города был назначен поручик Преображенского полка Н. Т. Ржевский. Как стало известно в ходе завершившегося в 1712 г. следствия, вопреки царскому приказу он не только не препятствовал торговле со шведской Ригой, но за взятки пропускал купеческие суда к неприятельскому городу и даже сам заказывал у шведов вино и другие товары ¹²⁷. Сношения между командующими приграничных сил практиковались и на море. Весной 1706 г. русский флот стоял в Финском заливе, защищая Котлин и Петербург от шведского флота, крейсировавшего поблизости. По свидетельству англичанина Витворта, из шведского Выборга к русским кораблям один раз в три недели приходила лодка с офицером, имевшим поручения относительно содержания пленных. Вместе с ним привозили партию товара, находившего выгодный сбыт; адмиралы противоборствующих флотов также обменивались подарками¹²⁸.

Злоупотребления отдельных командиров, как видно, пресекались. А такого рода отношения с неприятелем со стороны местных жителей тем более не могли поощряться командованием, особенно в условиях, когда горожане были склонны поддерживать своих недавних защитников – шведов. Нарушение запретов на сношения с шведской стороной стало причиной выселения горожан, занятых русскими Нарвы и Дерпта в центральные и южные области России в 1708 г. Еще в 1706 г. дерптский обер-комендант К. А. Нарышкин доносил царю: «Дерптские жители иноземцы ездят в уезд для покупки себе хлеба и всякого запасу, а неприятель стоит тут же в уезде, и те дерптские жители всегда с неприятелем видятца, и от того опасно шпионства; а ежели их из города не выпускать, то им прокормитца нечем»; на что Петр наложил резолюцию: «Посылать их письма в уезд (осматривая) с русскими, а их не пускать»¹²⁹. Отметим, что дерптским жителям перлюстрация к тому моменту не была в диковинку, – еще в апреле 1700 г., когда саксонцы осадили Ригу, шведский командующий в Лифляндии генерал Отто Веллингк запретил дерптским купцам упоминать в переписке любые подробности, касавшиеся военного положения¹³⁰. 3 февраля 1708 г. Петр дал указание: «Нарвских жителей выслать всех на Вологду софсем, также и пасторов чюхонских и амтманов и послать туда комендантом Василья Зотова… Из Дерпта алтиллерию и протчая все вывесть во Пскоф, а крепость подорвать и разорить, а жителей вместе с Нарвскими на Вологду»¹³¹. Официальную версию, обосновавшую решение русских властей о «депортации», привел в своем журнале барон Гизен.

«Около 1706 году проведали и престерегли, что жители, немцы и шведы нарвские и дерптские не могши позабыть (как то обыкновенно случается) обязательства с прежним своим государем или будучи подущены, подкуплены и подговорены от губернаторов Ревельского и Рижского и от иных шведов держали и имели тайную переписку с друзьями своими во оных городах в пользу Швеции, но зело опасную русским гарнизонам, и понеже многих открыли, которые в том и повинились; того ради его царское величество взяв в разсмотрение злые и печальные последовании, которые б могли от того произойти и имея тогда один Шведскую войну на руках, не разсудил за благо войска свои в опасность дать в тех местах и оставить их на нападение и похищение от неприятелей, которым жители моглиб помощи, но так он изволил определить, чтоб их в безопастве соблюсти помышляя, что неверствие или подозрение матерь есть надежности; и так повелел его величество по правилу доброго государствования и правления, чтоб оных городов жителей (которые по таким своим поступкам сами лишились той милости, которую его величество милосердо им обещать изволил) перевезли в Королевства, Казанское и Астраханское, на Вологду, Устюг, Резань и иные добрые российские города.

Для сего им и на пожитки их подводы бесденежные, свободу в вере своей, в торговле и в ремесленных их делах помянутое повеление подкрепляли и поддерживали приклады в подобных приключениях, которые подают древние и новые истории, также право собственной своей надежности и соблюдения государственная воинская рация основанная на правдивых разсудках касающихся до народов завоеванных приступом и силою или правом оружия.

Правда, что то повеление показалось жестоко тем, которые невинны были, но в подобных случаях для народной пользы и безопаства позволено наказать и невинного вместе в содружестве винного.

Римляне выбили жителей и разорили до подошвы город Карпиони за то, что несколько людей сего города изменили и выдали римский гарнизон, как о том пишет Тит Ливиус. Замалчиваем прочие сим подобные приклады, их же у Горация и иные вспоминают.

По том когда в тех границах все успокоилось, Ливония взята и не увидели никакой опасности как прежде, то его величество поволил всем тем жителям разсеянным по многим провинциям возвратиться во своясы дав им свободу домы свои, вотчины и поместья паки взять и владеть. Прежними своими правами и привилегиями токмо кроме тех, которым оные край куды переселены были, показались лучше, теплее и способны к намерениям их. Его величество оставил таковых там, где им понравилось, где они удомовились и жалованье тем, которые в службе его величества, стали давать по прежнему»¹³².

Депортированные жители Дерпта с семьями (всего около 460 человек) были разделены и направлены в разные города: представители высших сословий, бургмистры, ратманы, священники и члены большой гильдии – в Вологду и Казань; члены малой гильдии – в Москву и Великий Устюг; семьи военных – в Подмосковье; небольшая часть ремесленников – в Воронеж ¹³³. В 1710 г. договор о капитуляции Ревеля содержал условие возвращения на родину без выкупа всех переселенцев из Нарвы и Дерпта, но в связи с разразившейся турецкой войной выполнение этого пункта затянулось¹³⁴. Лишь в 1714 г. им было позволено вернуться, но не в разоренный Дерпт, а в Нарву, где для них был кров. В 1715 г. бюргеры стали переезжать из Нарвы в Дерпт; этот процесс продолжался еще в 1720-х гг., а в общей сложности на родину вернулись около 45 % переселенцев. Многие добровольно остались в России, т. к. обзавелись там землей, домами и доходными предприятиями; другие, наоборот, не могли уехать, т. к. не имели на это средств¹³⁵.

Таким в общих чертах был круг вопросов, которые вставали перед военными и гражданскими властями города при подготовке к обороне; с их заботами мы еще не раз столкнемся в следующих главах. А теперь посмотрим на приготовления с другой стороны – к атаке на город.

Обложение крепости

Сбор сведений

Исходя из каких соображений и в какой момент принималось решение атаковать ту или иную крепость? В истории Северной войны есть эпизоды, для которых ответы на эти вопросы известны, но есть и такие, для которых ответы не очевидны – доступных источников не хватает, и литература обходит эту тему стороной. Прояснение этих вопросов помогло бы лучше понять, как велась подготовка к осадам, но планирование боевых операций Петровского времени стоит отдельного изучения за рамками нашего исследования.

Когда бы ни было принято решение, требовалось предварительно собрать информацию о крепости, ее укреплениях, вооружении, гарнизоне и проч. Петр озаботился этим как минимум за полгода до объявления войны. В марте 1700 г. он велел отправить в Шведское королевство сержанта Преображенского полка В. Д. Корчмина в Нарву для покупки пушек и заодно для осмотра крепостей Нарва и Нотебург. Тайный характер миссии был по плечу сержанту, царь считал, что «детина кажется не глуп и секрет может снесть»; при этом царь опасался, что отправка «ученого» сержанта в крепости могла вызвать подозрения у шведского резидента Книппера¹³⁶. Не лишним будет вспомнить происшествие в 1697 г., когда в составе Великого Посольства Петр инкогнито посетил проездом Ригу, где слишком пристально изучал укрепления города и был остановлен шведским караульным солдатом. Известно, что этот эпизод оскорбил царя и позднее был использован как один из предлогов к началу войны. Для нас в этом эпизоде важно, что в обязанности часовых входило не позволять незнакомцам осматривать укрепления даже в мирное время.

С началом войны разведывательная деятельность лишь активизировалась, и пригодились знания тех, кто бывал за границей до войны. В частности, в мае 1701 г. семеро ладожских торговых людей составили подробное описание водного пути до Ниена с описанием его укреплений и даже указанием, что земля вокруг сухая и подходящая для траншейных работ. В том же году новгородские дворяне составили «Роспись пути от Ладоги до Канцев» сухим путем, с описанием Нотебургской крепости¹³⁷. Важным источником информации были захваченные языки. Например, захваченный 24 августа 1702 г. на р. Славянке близ Сарской мызы шведский драгун Яган Густав Вегиль был «распрашиван и пытан накрепко», в результате чего П. М. Апраксин получил и передал царю сведения, в т. ч. об укреплениях Ниена и Нотебурга¹³⁸. Подробнее к языкам, а также «выходцам» и дезертирам мы обратимся ниже, поскольку истории этих людей заслуживают отдельного рассказа. Разведывательные рейды не всегда доставляли необходимую информацию. Так, осада Выборга осенью 1706 г. не удалась во многом потому, что войска петербургского гарнизона не собрали заблаговременно необходимых сведений о местоположении крепости; осаду пришлось снять, о чем подробно будет рассказано ниже. Шведский опыт сбора сведений об укреплениях городов, о численности и составе гарнизонов включал опросы путешественников-купцов и дезертиров, а также отправку шпионов ¹³⁹. Российская сторона применяла схожий арсенал методов и средств¹⁴⁰. Судьбу одного шведского шпиона можно узнать из документа походной канцелярии А. Д. Меншикова. В январе 1704 г. крестьяне Ямбургского уезда (лишь в 1703 г. отвоеванного русскими) Савелий Михайлов и Михаил Панкратьев поймали в деревне Орловой «шпика» и доставили его властям. Генерал-майор Иван Иванович Чамберс велел при себе пытать пойманного, который признался, что его звали Сенька и он был послан нарвским комендантом по деревням для «проведывания силы конных и пехотных полков что в которой деревне стоит»¹⁴¹.

Внезапное нападение

Перед тем как оказаться вовлеченным в длительную осаду с изнурительными работами и кровопролитными штурмами, нападающий мог попытать счастья и атаковать крепость неожиданно, в надежде захватить гарнизон врасплох.

Ряд советов о том, как это сделать, содержится у Курганова в главе «О нечаянном нападении на великие города». В первую очередь он подчеркивает, что внезапно можно напасть лишь на город, в котором гарнизон неисправно несет службу. Поэтому следует узнать порядок отправления караульной службы, численность гарнизона, расположение важных постов в городе, пути скрытного подхода и проч. Такие сведения можно получить, подкупив местного жителя, или отправив в город своего офицера пожить там и понаблюдать за крепостью изнутри.

Когда сведения будут собраны, выбирают неприметное место для проникновения в город. Это может быть труба сточной канавы, которой воспользовались при атаке на Кремону в 1701 г., или другое плохо охраняемое место. Попавшие таким образом внутрь солдаты и офицеры, переодетые в мужицкое, купеческое или женское платье, должны напасть на караульных у ворот, а в это время извне атаковало остальное войско. Либо же пробравшиеся отряды должны были самостоятельно захватить ключевые посты в городе, открыть ворота изнутри и впустить войско. Это были «обыкновенные и многократно употребляемые способы», помимо которых предлагалось придумывать разные другие, смотря по обстановке. При вступлении войска в город в первую очередь следовало взойти на стены, чтобы не дать гарнизону вести огонь из пушек. В городе нужно завладеть казармами и не дать гарнизону собраться вместе для организации контратаки. Если было известно место жительства командующих, туда отправлялись солдаты, чтобы взять тех в плен, – гарнизон без начальников оборонялся слабее. Также нельзя было допустить отход гарнизона в цитадель внутри города. В общем, эти рекомендации были те же, что и при штурме с лестницами¹⁴².

В другой главе своей книги Курганов дает рекомендации «о обороне городов от незапных нападений от лестниц, скоропостижных атак и проч.». И снова автор пишет о необходимости соблюдать «все то, что предписано в воинских уставах для охранения городов, отворения и затворения ворот и проч.». Действительно, к началу XVIII в. европейское военное искусство выработало стандартный набор требований к организации караульной и гарнизонной службы. В петровском уставе этим вопросам посвящены главы 59 «О караулах, како оным ходить и сменяться…», 60 «О ревелиях (или побудках) и таптах», 62 «О силе и должности караулов как в городе так и в лагере», 63 «О караулах кавалерии…», 65 «О рундах», 66 «О патрулях и что при том чинить надлежит» ¹⁴³. Не станем воспроизводить многочисленные и подробные уставные положения, а вернемся к советам из книги Курганова.

Если город стоит на реке, то ночью выше и ниже по течению следует выставлять барки с солдатами; в мокром рву зимой – регулярно колоть лед; в дни ярмарок удвоить караулы и держать гарнизон в повышенной готовности. Для отражения «эскалады» (штурма по приставным лестницам) следовало хранить на валу «алебарды и бердыши» и другое древковое оружие для поражения и сталкивания нападающих со стены. Сбивать лезущих по лестницам рекомендовалось скатыванием бревен, бомб, гранат, а также горючих вещей (смоленых фашин, горящих бочонков и т. п.). Ночью в ров неодходимо кидать «множество шлагов для его освещения, и чтоб пушки с крепости могли производить желаемое действие над войском, находящимся во рву». Пространство перед воротами должно хорошо простреливаться, чтобы исключить возможность приставления петарды, на случай подрыва ворот – иметь запас бревен для преграждения пути внутрь города¹⁴⁴.

История Северной войны знает несколько примеров, когда осаждающий бросался на приступ, как только подходил к крепости. Внезапным нападением было взято наружное укрепление (кронверк) Ниеншанца. Его недостроенный вал был занят частью шведского гарнизона. Так описан этот бой в журнале Гизена: «В 24 день [апреля 1703 г. – Б. М.] не дошед до крепости за 15 верст посылал господин фельдмаршал партию с 2000 пехоты под командою полковника Нестерта и Преображенского полку капитана Глебовского плавным путем, которые против 25 дня в ночи щастливо к городу пришли и шведских драгунов 150 человек у самого рва стоящих с посту збили и к бегу принудили, из которых у градских ворот 2 человек взяли, а по том и первым валом овладели. При том щастливом действии зело смелым сердцем и мужественно на один бастион с малыми людьми из той партии жестокое нападение учиняя взошли, но, не имея никакого приуготовления к приступу, за благо разсудили отступить» ¹⁴⁵. В «Юрнале 1703-го года» содержится уточнение: для того чтобы с ходу ворваться в саму крепость, у нападающих не оказалось при себе «лестниц приступных и довольных воинских припасов, а паче гранат ручных и копей» ¹⁴⁶. Данный случай представляет удачное нападение передового отряда на внешние посты вокруг крепости, за которым последовал подход всей осадной армии; внезапный штурм главной крепости, как видно из цитат, не планировался или по крайне мере не был подготовлен.

Другое неожиданное нападение на неприятельскую крепость совершили драгуны и калмыки генерала Боура, которые в ходе рейда на Митаву в ночь с 11 на 12 июля 1705 г. смогли проникнуть в шведскую крепость и перебить ту часть гарнизона, что не успела укрыться в замке. О том, как это произошло, Б. П. Шереметев написал Петру: «Та наша партия [генерал-майор Боур с 13 драгунскими ротами и с курскими калмыками. – Б. М.] пришла к Митаве в ночь незадолго до света, и как начал быть свет, спеша драгунов, пришли к посаду, где была неприятельская рота на карауле. Розорвав рогатки, тое роту збили, и пошли тем посадом до валу земляные крепости, где шведов обреталося не безо много с 1000 человек. И пришед ко оной крепости, с превеликим боем ворвалися чрез вал в тое крепость; и на улицах, где утверждены были рогатки и поставлены пушки, и в палатах у курлянчиков заведены были салдаты (от которых стрельбою войскам нашим чинилась некоторая пакость), милостию Божиею и заступлением Пресвятыя Богородицы, а твоею, премилостивейшего государя, молитвою и счастием, тех неприятельских людей побили, которых мало что и не всех в труп положили и в реке потопили; едва и сам комендант за охранением тутошних курлянчиков, убрався в платье их бургарское (или в торговое), в замок ушол; также и в палатах затаенные у тех курлянчиков не спаслися: все удовольствованы вечным сном»¹⁴⁷. В военно-походном журнале фельдмаршала упоминаются подробности скоротечного уличного боя: «И как вошли в город, и в том городе во всех улицах утверждены были рогатки и поставлены при тех рогатках солдаты с пушками; и, по жестоком огню, оных неприятелей побили же и гналися до самого замка, где и сам полковник и камендант Кноренг едва спасся защищением тутошних жителей» ¹⁴⁸. Шведский источник признает потери и добавляет, что нападение было совершено между тремя и четырьмя часами утра и что «полковник Кнорринг, находившийся в городе, был вынужден спастись через черный ход, после того как он храбро оборонялся через двери и окна» ¹⁴⁹.

Впрочем, задерживаться в Митаве в тот день не входило в планы русского командования, поблизости не было всей русской армии, и формально город был занят, а замок – осажден, месяцем позднее, в августе 1705 г. Боур возвратился из рейда с трофеями и пленными, и мы позволим себе небольшое отступление, чтобы рассказать о дальнейшей судьбе тех и других. Взятые в «полон» в Митаве 78 шведских офицеров и нижних чинов вскоре были умерщвлены – в проигранном сражении при Мурмызе возникла опасность их освобождения¹⁵⁰. Среди митавских трофеев – пушек, барабанов и знамен – у шведов были захвачены «2 пушки полковые трехфунтовые, при которых на станках утверждены с обе стороны по мартирцу, что картечами стреляют» ¹⁵¹. По этому описанию они напоминают орудия «системы Корчмина» – полковые трехфунтовые пушки с двумя мортирками на лафете по сторонам от пушечного ствола, – которыми русская армия стала вооружаться в 1706 г. Такое сходство позволяет предположить, что митавские трофеи стали прототипом новых русских пушек.

Известен еще один пример внезапной атаки; с описанным выше нападением на Митаву его делает схожим сразу несколько моментов. Во-первых, атакующие ворвались в крепость неожиданно, во-вторых, часть защитников смогли укрыться внутри взятого города и в-третьих, нападавшие в результате отступили. Итак: март 1706 г., Великое княжество Литовское, город Несвиж. В то время как главная российская армия находилась в окружении в Гродно, царь Петр отправил в литовские города отряды казаков гетмана Мазепы для наблюдения за находившимися неподалеку шведами. Карл XII, узнав об этом, выслал в Несвиж отряд подполковника Траутфеттера силой в 450 всадников. Наиболее полно развитие событий изложено у Адлерфельда.

Отряд казаков силой около 1500 человек расположился в Несвиже, однако в расположенный там замок Радзивилов их не впустили. Траутфеттер прибыл к городу на рассвете 13 марта (шв. ст.) и приказал своим людям спешиться; сформировав три отряда, они успешно вскарабкались на стены, захватили ворота и напали на казаков с разных сторон. Казаки успели собраться на рыночной площади, забаррикадировать улицы и открыть огонь по шведам. Те, в свою очередь, за полчаса выбили казаков из баррикад, убив 300 человек во главе с их командиром и взяв четыре пушки; затем Траутфеттер послал своих кавалеристов зачистить улицы города. Однако 500 казаков укрылись в женском монастыре, а другие засели в домах вокруг площади и постоянно отстреливались оттуда, нанося потери шведам на улицах. Чтобы покончить с обстрелом из домов, Траутфеттер приказал зажечь их, при этом 600 казаков погибло в огне и немногие уцелевшие (до 180 человек) сдались в плен. С теми, кто занял оборону в монастыре, шведы ничего сделать не смогли и покинули город ¹⁵². Дополняет картину взятия Несвижа Н. И. Костомаров: «В Несвиже поставлен был стародубский полковник с четырьмя сотнями своих полчан. Шведы напали на них сонных ночью и одну сотню истребили совершенно; погиб и стародубский полковник Миклашевский. Другая сотня, поверивши слову неприятеля, обещавшего отпустить Козаков на свободу, если они не будут защищаться, положила оружие и была объявлена военнопленною. Третья сотня заперлась в бернардинском монастыре, не поддавалась никаким убеждениям сдаться, и когда шведы, не ставши их добывать оружием, ушли, соединилась с четвертою сотней и обе пришли к гетманскому обозу»¹⁵³.

Не исключено, что шведы также рассчитывали на внезапный захват Полтавы. Судя по «Дневнику военных действий Полтавской битвы», перед началом осады Полтавской крепости шведы предприняли неожиданное нападение с целью захвата языков: «При битье тапта и отворении [так в тексте, однако по смыслу следует «затворении», т. к. тапта – сигнал отбоя] города Полтавы неприятельская партия учинила нападение на Полтавскую крепость, но внезапно напала на пикет войск Царского Величества, которой учрежден был пред посадом и стоял в рогатках. И по учинении всем караулом по неприятеле залпа, убито 8 человек, после чего неприятель пошел на убег; в числе оных 8 человек подняты, двое еще живые, которые в допросе сказали, что посланы для взятья языков, чтоб известиться, сколько в оной крепости войск Царского Величества находится, а король их намерен оную крепость атаковать и для атаки будет вскоре сам король» ¹⁵⁴. А на следующий день, подойдя всем войском на рассвете, шведы предприняли штурм с ходу, в надежде на быстрый захват незначительных полтавских укреплений: «На самом разсвете приступило к Полтавской крепости неприятельское войско, из которого 1500 человек в тот же час пошли на штурм, но по многом сопротивлении отбиты при валах крепости, сочтено неприятельских тел 22, да тяжко пораненных взято в плен 9 человек, которые допросами показали, что они надеялись оную крепость взять, потому что оная без обороны и валы во многих местах низки» ¹⁵⁵. Как отмечалось в обзоре источников, Дневник следует читать с осторожностью – достаточно указать на то, что описанные выше две первые атаки на крепость датируются им 2–3 апреля, в то время как сведения о начале осады в других русских источниках датируются первыми числами мая. О первых днях осады Полтавы шведами сообщал Меншиков Петру из лагеря на Ворскле 5 мая 1709 г.: «Неприятель тому пятый день пришел к Полтаве, облокировал город и шанцы повел, а вчерашняго дня получили мы от коменданта Келина письмо, что шанцы под самый ров приведены, и бомбандирует, но не гораздо жестоко: в сутки бомб по пяти бросает, а оной комендант при помощи божией добрый отпор чинит»¹⁵⁶. 8 мая в следующем письме Меншиков доносил: «По полученным ведомостям от Полтавы, что неприятель оную крепость уже несколько раз жестоким приступом атаковал и хотя с великим уроном отбит и чрез вылазки многих людей потерял, однакоже до сего времени помянутой город в крепкой блокаде держится…» ¹⁵⁷. Возможно, таким образом, что при некорректной датировке и малодостоверных количественных данных Дневник все же описывает реально происходившие события.

Стычки вокруг крепости

Если захватить крепость сразу оказывалось невозможно, то начиналось ее планомерное обложение («инвестирование»). Осаждающий последовательно занимал позиции, выбивая дозоры осажденных из лежащих вокруг города укреплений, садов и селений. Его задача заключалась в том, чтобы запереть неприятеля в крепости и не позволить ему пользоваться внешними ресурсами.

Как упоминалось выше, при обложении Ниена 25 апреля 1703 г. высадившиеся на судах ночью 2000 солдат гвардейских полков захватили кронверк – наружное укрепление крепости. Этот вал был начат шведами за год до того и не был закончен в полной мере, также гарнизон крепости был слишком слаб для одновременной обороны и крепости и наружного вала. В результате занятие кронверка позволило русским начать осадные работы практически вплотную к крепости и не заниматься ведением апрошей издалека; сам вал служил защитой для осаждавших от огня из крепости (при этом им приходилось тесниться непосредственно около вала, поскольку окрестная болотистая местность не позволяла разбить обширный лагерь)¹⁵⁸.

Многочисленные стычки вокруг Нарвы происходили между русскими и шведами с самого начала осады 1704 г. В Поденной записке рассказывается об участии самого царя в одном из таких боев: «Мая в 27-й день, изволил великий государь ходить с четырмя с драгунскими полками за реку Нарову, под самый город Нарву, где взяли писаря да с 20-ть человек рядовых солдат и иных чинов людей, вышедших из гварнизона нарвенского, да скота и лошадей отогнано не малое число; и подъезжали тогда к городу к самому рву, и толь зело близко, что возможно было из ручного ружья биться. И хотя непрестанная из города из пушек и из мелкого ружья стрельба была, однако ж никого из наших не убили, токмо одного драгуна ранили; да из выборной Новгородских дворян роты дворянин Караулов, который было гораздо за неприятелем загнался и притом убита под ним лошадь, но он, однако ж, за неприятелем с обнаженным палашем гнался, и притом убит из фузеи до смерти»¹⁵⁹. На следующий день (29 мая по шведскому стилю) отряд русской конницы напал на шведских кавалеристов в садах и преследовал их до самого крытого пути, где попал под крепостной огонь и был вынужден отступить, оставив, по шведским сведениям, нескольких лошадей и офицера, который был взят в плен; «своих убитых они увезли с собой, по их обычаю», – добавляет интересную подробность шведская реляция¹⁶⁰. Несколькими днями позже шведский конный отряд конвоировал пленных из Нарвы в Ивангород, был атакован русскими драгунами и после нескольких обоюдных атак шведы вынуждены были отступить, «обратя лицо и пистолеты в сторону неприятеля»¹⁶¹. Русские делали неоднократные попытки под огнем крепостной артиллерии отбить пасущийся вокруг города скот и лошадей.

При обложении Штетина в 1713 г. русским неоднократно приходилось оспаривать позиции, занимаемые шведами вне крепости; нередко при этом осажденные оставляли свои посты без боя. В июле 1713 г. от русских войск был командирован полковник Сонцов с 1000 человек для нападения на «францужский швецкий полк», однако неприятель боя не принял и отступил в крепость; русские же заняли позицию у деревни недалеко от города «в шанцах старых пруских и гоноверских» (очевидно, укреплениях либо траншеях, сохранившихся с предыдущей осады города)¹⁶². Когда под Штетином началась формальная атака крепости, осаждающим русским войскам пришлось брать штурмом внешнее укрепление Стерншанц, которое мешало ведению траншей. Так, Меншиков докладывал об этом царю в письме от 7 сентября 1713 г.: «А на прошлой неделе начались у нас апроши последующим образом. Понеже за благо разсудил я наперед отакировать Штерншанец, который таков нам был вредителей, что никоторым образом, не получа оного, опрошев вести было невозможно. И во 2 день с вечера командированы были от нас люди к начатию опрош, ис которых от определенного к прикрытию маеора Матюшкина командрован особливо подполковник Орлов с 400 человек салдат и подполковник Борзой с 400 драгун с таким указом – кой час смеркнетца, чтоб того часу Орлов одною шпагою оной шанец штюрмовал, а Борзому б, заехав между Штерншанцом и городом, бегучаго из шанца или идучаго к шанцу на сикурс неприятеля, отакировать шпагою ж. И в 9-м часу пополудни, с помощию божиею, сите так щастливо учинилось, что, ни единого заряду из ружья не употребив, оной шанец шпагою взяли… Кой час оной шанец взят, того часу опроши начались и по се время продолжаютца»¹⁶³.

История Ростовского полка содержит дополнительные подробности той атаки. Для отвлечения внимания войска дивизии Репнина должны были совершить «фальшивую алярму», открыв из шанцев ружейный огонь; а вести апроши было поручено бригадиру Дупрею с рабочей командой. Когда в 9-м часу вечера Репнин дал залпы по городу, штурмовой отряд двинулся к Стерншанцу и быстро овладел укреплением, захватив в нем 4 орудия и 57 пленных; атака была столь стремительной, что защитники не успели зажечь четыре мины, заложенные под шанцем. Осажденные из крепости зажгли находившиеся между крепостью и шанцем дома и в течение всей ночи вели артиллерийскую и ружейную пальбу¹⁶⁴.

Немногим позднее шведы оставили лежащее в полумиле от Штеттина укрепленное местечко Дам, и 6 сентября оно было занято русским отрядом в 200 пеших драгун подполковника Ярцова и 100 пехотинцев капитана Толста; причем «того места бурмистры» приняли русского командира «приятно» и вручили ему «городовые ключи». Но уже 9 сентября осажденные сделали сильную вылазку с целью отбить Дам: «Пред самым утром под помощию бывшего тогда зело превеликого тумана, в самую дамскую крепость незапно вшел бродом малою речкою (которая течет сквозь крепость), пробравшись при мелнице, и вступя в крепость в начале на наш пикет в 70 человеках стоящий напал. И егда услышали нашу стрельбу то тотчас из дворов и с караулов собравшись, с неприятелем в жестокий бой вступили, и по жестоком бою из города от неприятеля выбиты»; подполковник Ярцов оставил Дам, потеряв убитыми 42 и пленными 54 человека¹⁶⁵. Едва не погиб в том бою царский адъютант Никита Петрович Вильбуа, который лежал больной на квартире; при нападении он получил «тяжкие и многие раны», сутки пролежал в воде, затем «перебрел болото» и добрался до своих¹⁶⁶. Чтобы отбить Дам, 11 сентября Меншиков назначил отряд полковника Степана Вельяминова «и с ним, полковником, командировано от всех полков штап, обер и унтер-афицеров и рядовых – 601 человек, в том числе от дивизии генерала и ковалера князя Репнина гранодеров – 100, мушкетеров – 50 человек, которым велено иметь при себе: гранодерам – по 4 граната, мушкетерам – по 30 патронов. Да сверх того, к оному ж местечку Дам послан был на судах водою лейб-гвардии Семеновского полку капитан-порутчик Девесилов со 132 человек»; приближение этого грозного отряда, так подробно описанного в «Ведении о действах войск российских…», заставило шведов снова покинуть местечко: «И вышеозначенный полковник Вельяминов в помянутом местечке неприятельских людей не застал, понеже до ево приходу выступили, и в то местечко он с помянутыми командированными вступил и был даже до самой сдачи Штеттина»¹⁶⁷.

Материальное обеспечение осады

Осадные и оборонительные работы требовали большого количества строительных инструментов и расходных материалов. «Многое число припасов никогда не вредит, а недостаток всегда», – писал Вобан и приводил «исчисление» всего необходимого для одного месяца работ в одной начатой траншее. Туда входили сотни тысяч фунтов пороха, десятки тысяч ядер разных калибров, десятки мортир, пушек ломовых (крупного калибра) и поменьше, десятки тысяч бомб и гранат, фитиль, свинец, фузейные кремни, песочные мешки, подмостки под артиллерийские орудия, запасные лафеты, козлы и домкраты, телеги и доски, тележки и короба (носилки), десятки тысяч разных землекопных, кузнечных и плотницких инструментов ¹⁶⁸. У русских все это называлось «окопные и подкопные припасы» ¹⁶⁹.

Для строительства осадных укреплений, помимо грунта, использовались такие элементы, как фашины, туры, мешки и рогатки. Поскольку это были неотъемлемые атрибуты любой осады, стоит уточнить, как они выглядели и для чего применялись.

Фашины — связки веток или вязанки хвороста разной длины в зависимости от предназначения. Для возведения шанцев или заполнения рвов фашины делали длиной 4 фута, толщиной 2–3 фута и перевязывали у концов и посередине лозой. При таких габаритах фашину легко мог переносить один человек. Для более монументальных работ вязали длинные фашины-сосисоны. Чтобы противник не мог сжечь фашины, их рекомендовалось заполнять землей (очевидно, пересыпать землей пространство между ветками). Для поджигания неприятельских работ делали короткие связки в полтора фута длиной и пропитывали их дегтем¹⁷⁰. «Фашины же должны хорошо зделаны быть; большие и малые ветья надобно мешать пучками ровно, и вместе сплетать, а для прибивания их [к земле], колышки делать в 3 фута длиною, а в 5 или 6 дюймов окружностию в середине» ¹⁷¹.

Герар, Николя (Guerard, Nicolas) (1648–1719). Кавалерия на заготовке фашин.

Франция, 1695 Paris – Musee de I’Armee, RMN

Одна из серии гравюр Герара на военные сюжеты «L’art militaire ou Les Exercices de Mars, livre a dessiner». На ней изображены войска, заготавливающие в лесу фашины и туры. Вырубка близлежащих лесов и кустарников для нужд армии была непременным атрибутом любой осады.

Туры — большие плетеные цилиндрические корзины без дна, их ставили на позицию и заполняли землей. Крупные туры 5–6 футов высотой и около 4 футов в диаметре служили укрытием от неприятельского огня на батареях, где между ними устанавливались пушки¹⁷². Для оперативного возведения парапета в траншее или сапе применяли более компактные туры: «С начала осады надобно туры в запас иметь, и смотреть, чтоб оные из мягкого хвороста и хорошо зделаны были, также бы все равны из 8, 9 и до 10 обвостренных колышков состояли, а всякой бы колышек округлостию в 4 или в 5 дюймов был. Они должны как в верху так и внизу хворостинками от фашин крепко переплетены быть, которых концы около туров после очищаются. Сии туры делаются высотою 2½ фута, и диаметр равен высоте, чтоб их легче ворочать можно было… При том надобно примечать, что изготовление фашин и кольев, так же как и дело линий, служба государева [т. е. является простым исполнением воинских обязанностей. – Б. М.], а за каждой тур платится обыкновенно по 5 копеек, для их тяжелого дела, к которому труда и искусства довольно требуется» ¹⁷³. Это считалось более квалифицированным трудом, нежели изготовление фашин; вязание одного тура занимало до трех часов работы не менее двух человек. Платили ли за эту работу в русском войске, мы пока не знаем.

Мешки с землей — использовались для быстрого сооружения или восстановления сбитого парапета. Их делали такого размера, чтобы в них помещалось около одного кубического фута земли – сколько мог унести один человек. Поскольку мешки можно было приносить издалека, они были особенно полезны в работах на каменистом грунте; при необходимости сооружения из мешков можно было быстро разобрать ¹⁷⁴.

Мешки с шерстью — видимо, использовались в тех же целях, что и мешки с землей. Ласковский считает, что шерстяные мешки «были в употреблении только между немецкими инженерами; во Франции и Голландии мы не находим их ни в учебниках, ни в описании осад того времени» ¹⁷⁵. Немецкий военный лексикон не объясняет, в чем была выгода от таких мешков, но утверждает, что они могли быть очень полезны наряду с фашинами и турами и имели размеры 3–5 футов в длину и 1–2 фута в ширину¹⁷⁶. Судя по упоминаниям в источниках, шерстяные мешки считались достаточно легкой и надежной защитой от пуль, поэтому заготавливались в больших количествах русскими войсками. Для них закупалась шерсть овечья или более дешевая коровья: «Авечья шерсть ценою против коровьей в десетеро больше, а в мешках действие с коровьею равно имеят, того для вели посылать туда коровью шерсть, а не авечью», – писал Петр Т. Н.Стрешневу¹⁷⁷.

Рогатки — шести- или четырехгранные брусья, пронизанные со всех сторон заостренными кольями. Предназначались для заграждения пути, быстро собирались и разбирались, легко переносились в собранном состоянии. В поле рогатками огораживались от кавалерии, в укреплениях ими перекрывали дороги и въезды, а также ставили на валы в качестве дополнительной преграды нападающим. В 1704 г. для полков под Нарвой должны были быть изготовлены и присланы брусья длиной 3 аршина 10 вершков (2,5 м) с 20 копьями, с помощью железных крюков на концах брусья смыкались, образуя протяженное заграждение¹⁷⁸. В ходе осады, однако, войска занимались самостоятельным изготовлением рогаток по предоставленному образцу¹⁷⁹.

Подготовка осадных операций русской армии, в частности, состав и количество припасов, отложилась в целом ряде источников разных лет. Генерал инженер Л. Н. Алларт по поручению Петра в октябре 1700 г. составил опись материалов и инструментов, необходимых для осады Нарвы¹⁸⁰. 400 шерстяных мешков такой величины, чтоб солдат мог нести спереди и прикрываться от неприятельских выстрелов из крепости. 100 тысяч малых земляных мешков. 200 больших шерстяных мешков, чтобы катить перед собою; в случае недостатка земли ими можно прикрываться на контрэскарпе и во рву. Ласковский считает, что подробности, в которые входит Алларт, описывая назначение мешков, означали, что они в то время не были у нас в употреблении. 30 000 фашин 6 и 7 футов длины. 4000 деревянных колотушек, вероятно, для прибивания фашин. 20 000 сосисонов от 16 до 18 футов длиною, в 12 или 15 местах связанных. 600 больших туров для образования прикрытий в редутах и батареях. Ласковский полагает, что эти туры были 7 футов высоты и фута 3 в поперечнике. 400 тележек или ящиков для переноски земли Алларт считал необходимыми по причине каменистого грунта земли, где приходилось производить более обширные работы из приносных материалов. 400 рогаток для постановки их перед апрошами; эти рогатки назначались преимущественно для охранения рабочих от вылазок; по окончании же работы и занятии траншей войсками, они снимались. Рогатки употреблялись также для усиления редутов, составлявших опорные пункты подступов. Также Алларту требовались 8000 лопат с железными наконечниками, 8000 кирок, 8000 мотыг, 400 железных ломов, 400 штурмовых лестниц с колесами и надлежащее количество батарейных досок, настилочных брусьев, гвоздей и т. п.

Заготовка, среди прочего, 50 мешков больших (4 сажени длиною и 7 английских футов в диаметре) для набивки шерстью, а также тысячи мешков, «чтоб одному человеку возможно несть и, на коленях стоя, закрыватца свободно» отражена в докладе Я. В. Брюса царю в декабре 1701 г.¹⁸¹ Во время второй осады Нарвы фельдмаршал Огильви жаловался А. Д. Меншикову, что просил 4000 шерстяных мешков, «но нашел при артиллерии только 300»¹⁸². (Эти мешки за день до штурма принесли в апроши вместе с лестницами, фашинами и другими припасами, необходимыми «для генерального приступу»¹⁸³.) О заготовке шерстяных мешков (по-видимому, в рамках подготовки к будущему походу на Выборг или на Ригу) Петр отдавал поручения Т. Н. Стрешневу 29 декабря 1708 г.: «Поставить в Санкт-Петербурх: тысяча мешков холщевых с шерстью величиною, как человека, на коленях стоящего закрыть (в вышину и ширину) может»; в том же письме указывается заготовить 150 ООО «кулков лычных обыкновенных; шесть тысячь лопаток железных; две тысячи кирок и матык» ¹⁸⁴. Исходя из их немалого количества, можно предположить, что эти кульки из лыка заменяли обыкновенные мешки для песка.

В архиве Приказа Артиллерии сохранилась роспись припасов, взятых в поход под Нарву в 1704 г. Этот документ позволяет дополнить картину того, что в огромных количествах свозилось под стены осаждаемой крепости. Помимо собственно артиллерийских орудий, боеприпасов и принадлежностей, в осадный лагерь доставили необходимые для армии инструменты (буравы, долота, иглы, кирки и мотыги, ломы, лопатки и заступы, молотки, ножницы, пилы, тесла, терпуги, топоры, точила) и материалы (войлоки, веревки, гвозди, деготь, доски, железо, жир, канаты, клей, толченый кирпич, кожи, нитки, овчины, пенька и пакля, рогожи, смола, свечи, холст и шерстяное полотно)¹⁸⁵.

Самым распространенным строительным материалом были фашины, армия заготавливала их в округе непосредственно перед началом или уже в ходе осады. «За три или за четыре дни до начатия траншей около того времени, когда войско изготовится с своим лагерем и фуражем запасется, приказывается каждому батальону и эскадрону по нескольку фашин и кольев изготовить, а именно: всякой батальон должен от 2 до 3000, а всякой эскадрон от 1200 до 1500 зделать… Всякой корпус собирает по некоторому числу таких фашин перед своим лагерем и оные подле своих часовых хранит в особливых магазейнах»¹⁸⁶.

Для добычи такого количества хвороста был необходим обширный и легкодоступный лес или кустарник. Например, когда русская армия подошла под Нотебург, были сделаны особые распоряжения к заготовке леса и к охранению близлежащих лесов от вырубки неприятелем (лес был также необходим, чтобы за ним совершать перемещения скрытно от неприятеля)¹⁸⁷. До нас дошли приказы, из которых видно, сколько фашин и туров приходилось заготавливать войскам во время осад. Для атаки Митавского замка 16 августа 1705 г. каждому батальону Преображенского полка было велено сделать по 200 туров и по 600 фашин ¹⁸⁸. Шереметев в донесении царю от 6 ноября 1709 г. из-под Риги упоминает, что войска «фашины два дня готовили» ¹⁸⁹. Когда в марте 1713 г. было принято решение осадить Тенинген союзной русско-датско-саксонской армией, было приказано «приготовить в самой скорости 60 000 фашин в Швабстацком лесу на реке Трене длиною 12 футов, шириною в диаметре 1 фут и каждой фашине по три кола длиною от семи до шести фут. Чекмарей от четырехсот до шестисот и тысячю туров длиною по три фута и два фута в диаметре толщины» ¹⁹⁰, причем половину этих припасов должны были заготовить русские полки. Под Штеттином 25 августа 1713 г. войскам было «велено изготовить к апрошам 300 000 фашин и 30 000 туров» ¹⁹¹.

Доставка заготовленных припасов возлагалась на кавалерию. Например, при осаде Дерпта в 1704 г. драгуны Б. П. Шереметева занимались тем, что «возили в шанцы на батареи лесные припасы» ¹⁹² При возможности для подвоза припасов использовали водные коммуникации. Подошедшая к Ниеншанцу армия привозила все необходимое водным путем: «…наши войска пушки, и мортиры и иные воинские приготовления непрестанно из судов, в которых оные из Шлисельбурка препровожены, на берег реки Невы выгружали и к скорому их употреблению на батареи, дабы оные поставлены были, попечение имели; также и туры, и мешки шерстяные и иные потребности, довольство в своих руках имеющее, непрестанно из судов выгружали ж и приготовление чинили, ожидая устроения в шанцах батарей и кеселей, которые зачаты строить сего числа [26 апреля 1703 г. – Б. М.] в ночи»¹⁹³.

Согласно приказу, отданному под Нарвой 11 июля 1704 г., каждый день рано утром после пробития зори солдаты от каждого полка должны были приносить заготовленные ими туры и фашины и складывать на берегу в одном месте, откуда их грузили на лодки и везли к тому месту, где велись работы ¹⁹⁴. Очевидно, заготовка материалов велась ниже крепости по течению и ближе к устью р. Наровы; оттуда их доставляли наверх либо на левый берег для ведения апрошей либо на правый берег для строительства батарей.

Хворост для фашин русские солдаты рубили преимущественно топорами. Фашинные ножи как специфический инженерный инструмент в русских описях встречаются редко. В марте 1707 г. Петр распорядился изготовить и раздать в пехотные полки штыки («багинеты») с ножевидными лезвиями; предполагалось, что «вместо топора мочно ими рубить на фашины лесу» ¹⁹⁵.

Инструменты для земляных работ имелись в полках, а недостающие и дополнительные выдавались артиллерийским ведомством. Так, в 1705 г. перед осадой Митавского замка в августе 1705 г. по приказу царя из артиллерии было выслано 3000 лопат и 500 кирок с мотыгами ¹⁹⁶. Из письма Я. В. Брюса в Приказ артиллерии от 1 июля 1706 г. мы узнаем, что делавшиеся на тот момент для армии кирки и мотыги часто ломались, т. к. деревянные рукоятки были тонкими и не оковывались по концам железом. В связи с этим Брюс распорядился изготавливать лопаты, кирки и мотыги по шведскому образцу, видимо, более надежному¹⁹⁷.

Согласно Табели 1712 года, в каждом пехотном полку следовало иметь 200 топоров, 80 железных лопаток с кожаными нагалищами (чехлами), «дабы возможно было по случаю солдатам нести на себе»; 80 кирок и мотыг. У драгун на тысячу строевых чинов приходилось 800 топоров, 100 железных лопаток и 100 кирок¹⁹⁸. Штатное количество шанцевого инструмента в полках в начальный период войны мы не знаем. Зато знаем, что в 1709 г. на каждый пехотный полк полагалось по 200 лопаток и 100 кирок; 23 мая 1709 г. было составлено «Ведение» о том, сколько кирок и лопат было выдано в полки дивизий Меншикова, Репнина и Алларта, сколько имелось фактически и сколько не хватало¹⁹⁹. Из 2500 лопаток в этих трех дивизиях налицо осталось лишь 1273, из 1250 кирок – 660; в артиллерии хранилось еще 3099 лопат и 1755 кирок ²⁰⁰.

Как любое военное имущество, шанцевый инструмент терялся, ломался и приходил в негодность. В период, когда вся армия активно возводила инженерные сооружения в окрестностях Полтавы, исправность и наличие инструмента становились особой заботой командиров. Свидетельством тому служит серия приказов по Лейб-гвардии Семеновскому полку за июнь 1709 г. 11 июня: «Подать ведомость: лопатки железные все-ль целы и нет-ли ломаных? Сделать на роту по двадцати лопаток деревянных, как-бы можно с собою возить»²⁰¹. 14 июня: «Кирки и железные лопатки присадить на черенья и деревянные раздать по рукам» ²⁰². 25 июня: «К походу быть в готовности; взять с собою хлеба на сутки, да на каждого человека по фашине; кирки и лопаты взять все с собою-ж» ²⁰³. По окончании военных действий с полным разгромом противника в июле было написано «Известие», сколько в ротах Семеновского полка осталось «добрых и худых» инструментов: «Итого… кос 24, ломаных 18, кирок 7, потеряно 15, лопаток 61, потеряно 53, топоры налицо 221, потеряно 92, переломано 100 топоров» ²⁰⁴.

Еще одним расходным материалом был фитиль, который применялся гренадерами и артиллеристами. Этот пропитанный специальным составом шнур держали на постах тлеющим для поддержания постоянной боевой готовности. Какова была «фитильная издержка», мы узнаем у Сен-Реми: «Всякая сажень по 5-ти футов длиною, которая может гореть 12 часов», то есть в час чуть более 10 сантиметров ²⁰⁵. По подсчетам Монтекукколи, в час уходило в два раза больше, 9 дюймов²⁰⁶. Во время сидения в Гродненском лагере в 1706 г. русские артиллеристы постоянно ожидали нападения шведов и извели большое количество фитиля: «Еще имеем нужду в фитиле, дабы оного изготовить 300 или 400 пуд. Понеже по неприятельском приходе принуждены были оной денно и ночьно жечь, от чего гораздо ево много изошло»²⁰⁷. О большом расходе фитиля в траншеях под Полтавой упоминает в своем дневнике шведский фенрик Роберт Петре, которому король Карл лично приказал потушить фитиль ради экономии²⁰⁸.

Израсходованные в ходе осады боеприпасы должны были пополняться из главного артиллерийского парка, как о том писал Б. П. Шереметев Я. В. Брюсу под Полтавой 18 июня 1709 г.: «Господам генералам предложено, дабы они от полков, которые у кого в дивизии обретаются, вместо выпаленных патронов с пули в опрошах и фитиль и иные к тому военные припасы требовали из артиллерии и того ради прислали б ведомости за своими руками. И когда оные господа генералы такие росписи пришлют, извольте приказать из артиллерии отпускать» ²⁰⁹.

Все эти приготовления к осаде требовали значительного напряжения человеческих сил, решения сложных логистических проблем и, конечно же, значительных финансовых затрат. Огромное количество материалов, сил и средств стягивалось под атакованную крепость в осадный лагерь.

Осадный лагерь и его защита

Коль скоро мы много цитируем документы эпохи с их непростой речью, стоит остановиться на нескольких знакомых нам терминах, значение которых за последние три века изменилось. Осада в петровских документах часто называлась «белаге[а]р»²¹⁰, от немецкого belagerung. А лагерь в современном понимании этого слова, т. е. расположение войск в поле с палатками, назывался русским словом «обоз». Заодно отметим, что выражение «бивак» (впрочем, в петровском лексиконе нам не встретившееся) в европейской военной терминологии обозначало расположение войска на ночь вне города и без палаток в полной боевой готовности²¹¹. В этой главе речь пойдет об «обозе».

Расположившись под стенами крепости, осаждающая армия подвергалась опасности с двух сторон: из крепости делал вылазки гарнизон, а извне попытаться снять осаду могла неприятельская полевая армия (т. н. «сикурс»). Защитой от вылазок служила контрвалационная линия – непрерывные валы, обращенные к осажденной крепости. Чтобы обезопасить осаждающие войска от неприятеля вне крепости, можно было огородиться сплошной циркумвалационной линией. Строительство линий считалось на рубеже XVII и XVIII вв. общеупотребительной практикой, однако у этих укреплений были свои недостатки, из-за которых от возведения циркум- и контрвалационных линий отказались уже в годы Северной войны. К недостаткам мы обратимся ниже, когда будем рассматривать случаи попыток снятия осады сикурсами извне, а пока попробуем представить, как выглядел осадный лагерь, обнесенный укрепленными линиями.

По Боргсдорфу, «циркумвалацион или обводная черта» строилась спиной к крепости и лицом в поле, как минимум в тысяче прутов от крепости; в этой линии ставили большую часть конницы всей осадной армии – чтобы иметь возможность атаковать неприятеля в поле и пехотой в промежутках между конницей²¹². На двести или триста прутов ближе к крепости строили другую линию – лицом к крепости – контрвалацион, которую занимали по большей части пехотой²¹³. (Рейландская рута или «прут» – мера длины, использовавшаяся голландскими инженерами и равная 12 футам, т. е. ок. 3,7 м²¹⁴.). Циркумвалационную линию следовало укреплять бастионами и равелинами; последние располагались перед куртинами и прикрывали разрыв в валу, необходимый для вывода войск в поле из-за укреплений. Контрвалационную линию укрепляли четырехугольными редутами, обращенными углом в поле²¹⁵.

Судя по иконографическим источникам, осадные линии (или, по словам Алларта, «окоп, дабы армия между рвами стояла» ²¹⁶) русских войск вокруг Нарвы осенью 1700 года были построены в соответствии с рекомендациями Боргсдорфа – с редутами, бастионами и равелинами. Впрочем, несмотря на это, Карл XII успешно атаковал и прорвал циркумвалационную линию русских под Нарвой 19 ноября 1700 г.

Неизв. автор. Профили земляных укреплений. Нач. XVIII в.

Отдел рукописей БАН

Боргсдорф также перечисляет, что, в терминологии конца XVII в., должно располагаться между циркумвалационом и контрвалационом: «Полевой воевода с главным становищем; место чужеземским послам и господам; становище большого снаряду; торжище и славные ряды и лавки, где товары всякие продают; запасы; извозничество; место мясникам и харчевникам; меньшое генеральское урядство с комисари-адством; становище инженеров и подкопщиков; ратные запасы порох и ядра и фетили и всякие огнестрелные припасы»²¹⁷.

Осадный корпус вставал на позиции на длительное время, поэтому войска могли обустраивать свои жилища с возможной основательностью, особенно в холодное время года. Под Нарвой в сентябре – ноябре 1700 г. лагерь состоял из палаток, шатров и бараков (очевидно, землянок, хижин и шалашей) ²¹⁸. А генералы «в деревеном домике под землею в окопе обретались» ²¹⁹. Летом 1704 г. русские стояли под Нарвой палаточным лагерем (например, изображая паническое отступление перед «мнимым сикурсом», они снимали свои палатки на виду у осажденных). В тех местах, где войска стояли в низинах и болотинах, предписывалось вырывать дренажные канавы и делать гати. Для связи между берегами Наровы были наведены наплавные мосты, и солдат привлекали для строительства спусков: 24 июля от 30 батальонов на работы было наряжено 600 солдат с офицерами, их разделили на две равные партии и отправили к мостам выше и ниже крепости; каждый солдат должен был принести с собой одну фашину, а указания давал генерал-инженер Ламбер де Герен ²²⁰.

Циркумвалационная линия вокруг Нарвы в 1704 г. была обозначена лишь рогатками. В журнале Гизена записано: «Июля 3 дня по указу великого государя все пехотные полки, стоящие в обозе, собрався в строй перешли с того места ближе к крепости Нарве и стали подле новоучиненной линии от той крепости с версту обозом же, оградясь с поля токмо одними рогатками; також и фельдмаршал фон Огильвий и прочие генералы на другой день тудаж в обоз переехали» ²²¹. Рогатками же были обнесены осадные лагеря под Дерптом²²².

Контрвалационная линия была возведена в 1703 г. при осаде Ниеншанца²²³ и в 1706 г. под Выборгом²²⁴. При обложении Штеттина в 1713 г. русским неоднократно приходилось отражать вылазки осажденного, что, вероятно, побудило их к сооружению контрвалационной линии, состоявшей из ряда редутов, соединенных ходами сообщения ²²⁵. Вместо непрерывных линий для прикрытия осадного лагеря могли строить отдельные редуты.

Впрочем, Вобан считал, что укрепленые линии были плохой защитой для осаждающей армии, поскольку представляли собой чересчур протяженную позицию, для обороны которой требовалось слишком много войск: «Армиею, состоящею в 10 000 человек, крепость циркумвалационною линеею хорошо окружить весьма трудно» ²²⁶. Неприятель гарантированно прорвет такую линию: «Отсего лехко заключить можно, что линея такой величины, армиею состоящею из 10 до 12 000 человек весьма слабо окружена будет; ежели она при том еще атаку крепости и все прочие службы, без которых при осадах пробыть невозможно, отправлять должна и сие ясно доказывает, что такая армия, ежели придет сикурс к крепости и атаковать станет линею циркумвалации, удержать ево не возможет» ²²⁷.

Другим способом обезопасить осаду от угрозы извне для осаждающих была т. н. обсервационная армия, которая должна маневрировать в районе осады и не подпускать к городу полевую армию неприятеля: «… всего лутше… когда две армии иметь можно, из которых бы одна к действительной осаде, а другая для осторожности употреблена быть могла» ²²⁸.

Самый известный случай, когда шведский сикурс пришел на помощь своей осажденной русскими крепости, это, конечно же, Нарвское сражение 1700 г. При последующих осадах к шведским крепостям (и то не всегда) подходили гораздо более скромные сикурсы. На берег реки Невы напротив осажденного Шереметевым Нотебурга 2 октября 1702 г. пришли «неприятельские люди с пушками многое число, конницею и пехотою»²²⁹; русский главнокомандующий отправил отряд из солдат разных полков, который разбил неприятельский сикурс и, взяв трофеи, возвратился на свой берег Невы в осадный лагерь. Тем не менее шведский сикурс из 50 гренадеров смог добраться до крепости на лодках²³⁰.

В конце мая 1703 г. русские взяли Ямы и вот-вот должна была пасть другая крепость шведов – Копорье. Пришедший в Ямбург «мужик» сообщил командиру нового русского гарнизона Николаю фон Вердену: «В низу де Наровы реки ко взморью неприятелей три полка конных и пехота перебирается, а куда пойдет: к Ямам ли или к Копорью на сикурс»; тот же источник поведал, как осажденная крепость пушками подавала сигналы о помощи: «а в Копорье по утру и в вечеру дают свой обыкновенный лозонг» ²³¹.

В русской армии при осадах редко выделяли крупные обсервационные силы, однако нам известно, какие меры предпринимались для блокирования крепости на дальних подступах. Так, под Нарвой в 1704 г. в устье р. Наровы была установлена батарея, не допустившая к берегу шведские корабли с подкреплением для крепости, несколько драгунских полков были разосланы по всем дорогам вокруг города, чтобы перекрыть все подходы к нему ²³², а также была построена укрепленная линия при Вайваре, пресекшая всякое сообщение с крепостью морем и сухим путем с запада ²³³. Под Выборгом в 1710 г. принимались энергичные меры по предупреждению любого сикурса – Ф. М. Апраксин с высшими офицерами осадной армии осматривал все возможные пути подхода противника и изучал позиции, на которых можно его задержать ²³⁴. Против шведского флота у входа в Выборгский залив на берегах Тронгзундского пролива были построены редуты, против сухопутных сил противника по дорогам были разосланы кавалерийские разъезды ²³⁵.

Формальная атака

Открытие траншей

Время приближаться к крепости «формальной атакой» наступало после того, как был готов осадный лагерь. Для выбора направления атаки командующему, его высшим офицерам и инженерам было необходимо внимательно и как можно ближе осмотреть крепость. Осажденный, в свою очередь, стремился этому помешать; для этого Вобан рекомендовал высылать из крепости отряды навстречу разведывательным партиям неприятеля, атаковать их и, постепенно отступая, приманивать под выстрелы крепостных пушек. Рекогносцировка была также хорошим шансом «обезглавить» осадную армию. Вобан писал, что поскольку вражеские генералы при рекогносцировке крепости обычно отъезжают от своего конвоя и осматривают местность и укрепления лишь с небольшим числом сопровождающих, то по этим небольшим группам всадников и следует вести прицельный огонь, «понеже они главнейшие, и побитие оных больше пользы принести может, нежели великое число других незнатных людей»²³⁶.

Разведку «откуды способнее весть апроши» под Дерптом проводили инженер армии Шереметева и преображенский капитан Глебовский, в охранение им была дана рота драгун²³⁷. А вот генерал-майору Ягану Гинтеру во время позиционных действий против шведов в районе Полтавы пришлось проводить рекогносцировку в более сложных условиях. Он был отправлен самим царем «осматривать ситуацию» и, переодевшись в казацкое платье, в сопровождении 20 человек выполнил задание, пробираясь через цепь неприятельских постов и рискуя попасть в плен («в которое бы время легко мог пойман быти и воздаяния от короля швецкого веревку получити тотчас») ²³⁸.

Противодействовать разведке осаждающего можно было разными способами, описанными, в частности, Кургановым в главе «О защищении крепости вообще». На ночь за пределы крепости следовало выслать солдат с заряженными ружьями, которые лежали бы группами по шесть человек на расстоянии 20–30 шагов вокруг возможных пунктов неприятельской атаки. По условному сигналу цепь окружала разведчиков осаждающего или, как минимум, не позволяла им подойти слишком близко. Предугадать направление атаки можно было по местоположению магазина, «ибо известно, что неприятель ставит оный поблизости атак, кои намерен производить»; таким образом, было полезно следить, куда осаждающий свозит припасы. С помощью еще одной уловки теоретически можно было дезориентировать противника и привести его в зону эффективного артиллерийского огня. Когда неприятель обступит город и начнет закладывать траншеи, тогда из крепости надо стрелять из малых пушек либо из больших пушек слабыми зарядами. Осаждающий, наблюдая недолеты и надеясь, что там нет иных пушек, расположился бы лагерем ближе к крепости, и вот тогда можно открывать огонь из всех крепостных орудий («учинить в него жесточайшую пальбу, и принудить его отступить с утратою войска и времени»²³⁹).

К началу осадных работ было необходимо подготовить запас материалов и инструментов, выбрать позиции для сбора войск, складирования боеприпасов, обслуживания раненых и т. п. При каждой атаке в конце траншеи и на скрытом от наблюдателей из крепости месте делается малый артиллерийский магазин. В нем складывается достаточное количество пороха, ядер, гранат, фитиля, фузейных кремней, фашинных ножей, топоров, блендунгов, мантелетов «и разных всяких инструментов и прочаго, на нечаенные случаи, дабы не всегда ежели что понадобится из главного магазейна приносить». Рядом следовало устроить госпиталь, т. е. место для лекаря, священника, и несколько палаток с набитыми соломой мешками, тюфяками и медикаментами для первой перевязки ран. Помимо того, позади каждого батальона надлежит быть безотлучно священнику, полковому лекарю и ротным фелыперам ²⁴⁰.

К копанию траншей необходимо было назначить нужное количество людей; а для защиты работ определялся т. н. траншейный караул – войска, готовые отразить вылазку из крепости и спасти работников. И, конечно же, инженеры выбирали подходящее место для атаки, определяли расстояние до крепостных валов и рассчитывали скорость приближения к ним.

Риго, Жак (Rigaud, Jacques) (1681–1754). Открытие траншей. Франция, 1732. Anne S. К. Brown Military Collection

Серия Ж. Риго из шести гравюр показывает последовательные этапы формальной осады города на примере Барселоны. На этой изображен момент начала траншейных работ – слева кавалеристы подвозят и сбрасывают фашины, дальше их относят идущие вереницей пехотинцы с инструментами. Работники с кирками и лопатами работают недавно и еще не достаточно углубились в грунт. По сторонам от траншеи видны «коробки» пехотного прикрытия – траншейный караул. На переднем плане вывозят солдат, раненных при открытии траншей.

По Вобану, готовность к открытию траншей определялась тем, что «мужики», т. е. рабочие, собраны, линии построены на две трети или три четверти, перед лагерем приготовлено довольное число фашин, время готовности артиллерии поставить пушки на батареи составляет три-четыре дня, крепость тщательно осмотрена, и намечены места направления атак. Тогда можно выбрать удобное место для открытия траншей и обозначить его значками²⁴¹.

Самой важной задачей Вобан считал определить расстояние от начатых траншей до крытого пути крепости. Благодаря этой информации осаждающие всегда могли знать, далеко ли они находятся от укреплений, определять, в каком месте закладывать параллели, и предполагать, на сколько дней работы остается ²⁴².

За один или два дня до открытия траншей командующий распределял пехотные и кавалерийские караулы таким образом, чтобы каждый человек был свободен от караулов пять-шесть дней. Кавалерия назначалась к переноске фашин, определялось количество работников и караульных на дневные и ночные смены.

Затем генерал-директор вместе со своими инженерами назначал место открытия траншей, и под их руководством солдаты или копатели отмечали это место веревками и колышками. Чтобы расставленные знаки не были испорчены проходящими мимо и чтобы сохранить место в тайне, там выставляли небольшие караулы.

В назначенный день войска траншейного караула собирались во втором или третьем часу пополудни, строились и проводили молебен. Затем генерал мог, при желании, лично осмотреть солдат, приказав им промаршировать мимо себя по одному. В сумерки солдаты траншейного караула выступали на свои посты, взяв с собой личное оружие и по одной фашине. Назначенные к рытью работники находились поблизости с фашинами, кольями, лопатами и кирками. Шанцевого инструмента, оставленного в траншее первыми двумя сменами копателей, должно было хватить и на последующие смены. Кавалерийские части караула выставлялись по обеим сторонам атаки либо с одной стороны.

Открытие траншей следовало производить «весьма тихо, без барабанного боя и без музыки»: впереди шли подразделения гренадеров, потом следовали батальоны пехоты и за ними работники. Последние разделялись на отряды по 50 человек с капитаном, поручиком и двумя сержантами. Колонна «по 4 или по 5 человек рядом» выдвигалась к месту начала работ, где ее встречал дежурный инженер-бригадир. Гренадер он располагал впереди, а батальоны – по обоим флангам от траншеи.

Пехоте по возможности следовало встать позади каких-нибудь элементов рельефа, скрывающих ее от крепости. Если укрыться было не за чем, то батальоны становились на указанное место, где солдаты, «свои фашины положа, должны в ружье тихо стоять и всегда в готовности быть».

Пехота, таким образом, выстраивалась и закрывала собой работников от взглядов или выстрелов из крепости. Теперь начиналась непосредственная процедура открытия траншей, в описании Вобана похожая на ритуал. Командующий данной атакой дежурный бригадир лично протягивал первую веревку вдоль линии будущей траншеи и укладывал по ней первую фашину. Затем он приказывал подходить работникам, держащим каждый фашину под левой мышкой, и по одному выкладывать свои фашины вдоль веревки. Людям при этом приказывали молча ложиться у своих фашин и не начинать работу, пока не будет велено. Дальше натягивал веревки и следил за выкладкой фашин старший инженер, а бригадир наблюдал за разметкой траншеи²⁴³.

Если Вобан больше касался вопросов подготовки к открытию траншей, то у Бланда мы находим подробнейшее описание и практические советы по организации и ведению работ непосредственными исполнителями. Когда рабочие были построены в сборном месте, им раздавали инструменты – кирки и лопаты, при этом руководствуясь характером почвы; если она была тверда и камениста, то выдавали больше кирок, а если грунт мягкий и сыпучий, то больше лопат. Офицерам следовало заранее – во избежание задержек и беспорядка при начале операции – распределять шанцевый инструмент таким образом, чтобы как только один рабочий разрыхлит почву киркой, другой мог бы тут же отбросить ее лопатой. Помимо инструментов, у каждого рабочего были фашина и кол ²⁴⁴.

Когда партии прикрытия были расставлены, инженеры размечали линию апрошей, а чтобы разметку было лучше видно в темноте, на земле выкладывали веревки (жгуты) из сена. Затем инженеры возвращались на сборное место и говорили майору дежурной бригады, сколько нужно отрядить людей с инструментами и сколько без инструментов, для переноски фашин. Потом инженеры вели людей к своим участкам и, дойдя до места, офицеры выстраивали работников за линией, лицом к ней, на расстоянии три фута друг от друга.

Построенные таким образом люди выкладывали вдоль жгутов из сена свои фашины и прикалывали их кольями к земле. Затем люди с кирками начинали копать ямы в четырех футах позади фашин и по мере того, как земля разрыхлялась, другие рабочие откидывали ее на фашины; как только ямы углублялись на один или полтора фута, люди с кирками вставали на дно своих ям и рыли землю в промежутках между ямами до тех пор, пока все ямы не соединялись в единую траншею или ров, параллельный линии фашин; землю выбрасывали из траншеи на фашины и таким образом получался парапет или бруствер между людьми и городом.

Поскольку до того момента, как траншея достигнет достаточной глубины, люди оставались открытыми неприятельскому огню, офицерам следовало смотреть, чтобы работы велись с возможной тишиной и с максимальной поспешностью. Когда траншея достаточно углубится, можно было позволить людям работать менее напряженно, однако не позволяя им бездельничать, что как правило случалось, когда люди попадали в укрытие. Поэтому офицеры должны были постоянно ходить по своему участку и наблюдать за работниками. Доставка фашин в траншею осуществлялась специально отряженными для этого людьми, и их начальники следили, чтобы работы в траншеях не прекращались из-за нехватки материалов.

Как только первый ряд фашин был покрыт землей, поверх него клали и прибивали кольями второй ряд; а когда и он закрывался землей, на него клали третий и так дальше, перемежая фашины и землю, пока парапет не достигал уровня груди от основания. Этой высоты было достаточно для прикрытия людей от огня, ее можно было достичь сравнительно быстро, если не было недостатка в фашинах и грунт не был слишком твердым.

Фашины не только позволяли ускорить работу, но и не давали земле осыпаться на довольно крутом склоне стенки траншеи.

От вершины парапета в сторону города земля полого спускалась, образуя гласис, чтобы у неприятеля, если он решит атаковать траншеи, не было возможности укрыться за парапетом как за бруствером.

Банкетом называлось пространство шириной не менее трех футов на уровне земли, оставленное между возведенным парапетом и углублением траншеи. Этот уступ служил сиденьем для солдат караула, а часовые стояли на нем и смотрели через парапет на город.

Траншее не следовало быть глубже трех футов, а по возможности и менее того, если материалов хватало для сооружения достаточно высокого парапета, не слишком углубляясь при этом в грунт. По наблюдениям Бланда, глубокая траншея часто оказывалась чрезвычайно грязной. Ширина траншеи, как минимум четыре фута, должна была позволить разойтись двум людям.

С наступлением дня офицеры уводили рабочих из траншей обратно в лагерь и рапортовали о количестве убитых и раненых за ночь. После того как рабочие покинули траншею, ее занимали батальоны прикрытия²⁴⁵.

Надо отметить, что рекомендации Вобана и Бланда, преимущественно относились к военным действиям в «низких землях», где мягкая почва позволяла рыть траншеи и насыпать бруствер из вырытой земли. В нескольких известных нам случаях (Нарва, Копорье, Выборг) русская армия столкнулась с тем, что «вгрызаться» в каменистый грунт было практически невозможно, и бруствер строили из туров; в этом случае работы напоминали описанное ниже ведение сапы. Петровские реляции, как правило, не содержат настолько мелких подробностей о земляных работах, но в них все равно можно найти сведения об этапе открытия траншей. Несмотря на то, что две первые крепости – Мариенбург и Нотебург – располагались на островах и вести траншеи к самым стенам было невозможно, осаждающим все равно было необходимо обезопасить свои позиции на берегу (озера в первом случае и реки во втором). Поскольку берега простреливались крепостной артиллерией, работу на них стоило начинать в темноте.

Из военно-походного журнала Шереметева мы не поймем, были ли открыты траншеи ночью (по науке) или днем (сразу после прихода войска, по тексту). Зато по этому документу видно, что каждая атака называлась по именам офицеров, командовавших полками на данном участке (атаку повели с трех сторон). «И генерал-фельтмаршал с ратными людьми к Мариенбурху пришол в 14-м числе августа, в полдни, и ополчился обозом по воинскому обычаю, пехотные полки около города на 3 брегады: 1-ая брегада, господин Фон-Вердин, при нем господине фельтмаршале, с другую сторону города господин Англер с брегадою, с третьею сторону господин Балк. И того же дня предложил оным брегадирам идти к тому городу опрошами к озеру, которое около того города обошло; а с города на все стороны на наши полки была жестокая пушечная стрелба непрестанно, и наши брегадиры пришли опрошами к самому озеру и учинили батареи»²⁴⁶

Под Нотебургом для открытия траншей в 12 часов ночи были посланы 400 преображенцев, которые «безо всякой утраты [т. е. без жертв. – Б. М.] шанцы начали и пост или место заняли» ²⁴⁷. Однако, вероятно, работы на берегу не остались незамеченными в крепости, поскольку с разведкой появились два шведских судна. Работа продолжалась, и до рассвета шанцы были заняты еще двумя батальонами гвардии, а еще позднее подошло все войско и встало лагерем. Несколькими днями позже в 8 часов вечера 300 солдат во главе с царем похожим образом заняли остров перед крепостью и окопались на нем.

Под Ниеншанцем же траншейные работы не только не были отделены от крепости водой, как в предыдущие осады, но и начинать их пришлось довольно близко к противнику (вспомним, русским удалось захватить кронверк, и вести траншеи стали уже от него). В этой акции был со своими людьми капитан Семеновского полка князь Б. И. Куракин, который оставил нам редкие личные впечатления участника: «И первые шанцы под тот город был я послан заводить от Семеновского полка, и в том случае видел некоторой великой случай и страшливой; как заводили шанцы, стрельба была великая и многих побивали, инженера того, которой с нами был послан для той работы, перед светом убили»²⁴⁸.

Крепость Копорье представляла (и представляет по сей день) «замок укрепленный по старине зело толстыми стенами и широким рвом»²⁴⁹. Она стоит посреди глубокого оврага практически на острове, поэтому открытие траншей было примерно таким же, как при Мариенбурге и Нотебурге. О начале осадных работ под этой крепостью повествует тот же военно-походный журнал Шереметева: «Господин генерал-фельтмаршал и кавалер пришол к Капорью майя в 23-м числе, и чрез языков получил известие, что в том городе обретается гварнизону камендант Опалев, а с ним баталион солдат. А как увидал он, камендант, к тому городу приход его, генерала-фельтмаршала и кавалера, с ратными людьми, учинил из города пушечную многую стрелбу; того ради господин генерал-фельтмаршал приказал ратным людем ополчиться и, для защищения от той стрелбы, поставить туры. И того же числа к тому городу, с помощию Вышняго, пошли опрошами…» ²⁵⁰.

Под Нарвой апроши начали вести в ночь на 16 июня 1704 г. С какой дистанции начались работы, не уточняется, но известно, что по результатам первой ночи до рва крепости оставалось 300 сажен (ок. 600 м). «И в ту ночь из города на те наши зачатые апроши стрельба была непрестанная из пушек, також и бомб бросали многое число; и побито тогда наших солдат 6 человек» ²⁵¹.

Шведы под Полтавой, судя по сочинению Крекшина, открыли траншейные работы ночью, на следующий день после прихода к городу, и тут же столкнулись с активной обороной гарнизона: «По полудня несколько полков неприятельского войска пришли к Полтавской крепости и атаковав оную в ночи начали делать шанцы. На оных из Полтавской крепости выслана вылазка в 700 человек солдат, в том числе одна рота гренадер, которые с неприятелем более часу в жестоком огне были, но когда неприятелю следовал сикурс, то из крепости выступила вторая партия в 700 человек в подкрепление первой. И збив неприятеля побрали их инструменты, до 100 челов. убили, да в плен взяли 6-ть человек, от войск Царского Величества убито 32 чел. и ранено 27»²⁵². И если подробности о числе отрядов и количестве жертв могут быть творческим вымыслом, то сам факт «осложнений» при открытии шведами траншей не подлежит сомнению.

С шведской стороны об этих событиях написал генерал-квартирмейстер Карла XII Аксель Гилленкрок (Юлленкрук, Gyllenkrok). И хотя его записки были созданы позднее во многом с целью оправдаться за неудачи, они красноречиво рассказывают о том, какие трудности возникали перед руководящим осадой инженером, перед траншейным караулом и перед работающими в траншеях людьми. Позволим себе пространную цитату.

«30-го Апреля отправился я с инженерными офицерами к Полтаве, где нашел Короля с Далевым полком. Его Величество приказал мне в тот же вечер открыть траншеи. Я попросил позволения изследовать местность около пригорода с инженерными офицерами, чтобы в темноте они не заблудились. Король отвечал: «Нет надобности в подробном изследовании места. Где бы ни начали, все равно». Я стал умолять Его Величество взять терпение на эту ночь, а в следующую начать работы. Сначала Король не соглашался, но, по убедительной просьбе моей и Зигрота, изъявил наконец согласие. Я тотчас же поехал со всеми инженерными офицерами осматривать Полтаву. Попавшийся на дороге фельдмаршал попросил меня показать ему укрепления Полтавы. Я повел фельдмаршала на небольшое возвышение, откуда он мог обозреть крепость. После внимательнаго обозрения он сказал: «Укрепления плохи, и я уверяю вас, что, по первому выстрелу Короля, они сдадутся». Я отвечал: «Укрепления не важны; но гарнизон состоит из 4,000 человек русской пехоты, кроме Казаков». Затем Фельдмаршал уехал, а я продолжал рекогносцировку с офицерами. Найденный мною под городом лесок в 200 шагов длины, поросший кустарником, назначил я для работы, потому что почва земли была хорошая, не каменистая, не покрытая травою, как в тех местах, где домы предместья были выжжены. В тот же день я показал это место Королю, и он одобрил мой выбор.

1-го Мая 1709 года я приказал открыть траншеи, разставив часовых едва в двадцати шагах от края рва. Причиною, почему неприятель не мог слышать нашего приближения, был русский обычай, вследствие котораго, при наступлении темноты, все караулы вокруг валов безпрестанно окликают друг друга; например: «Добрый хлеб и доброе пиво!» Во время этого крика Король сам побежал через поле и довольно громко позвал своего генерал-адъютанта. Я просил Короля говорить потише, чтобы не встревожить неприятеля, ибо тогда он начнет стрелять и помешает рабочим окопаться. Лишь только я сказал это Королю, как неприятели смолкли, перестали окликать друг друга и зажгли вокруг всего вала огни. В то же время они начали бросать на поле светящаяся ядра. Попуганные люди все прибежали ко мне в лесок, где я находился, потому что я приказал инженерным офицерам, которые вели апроши, и тем, которые были при рабочих, искать себя возле леса, если надобно будет об чем спросить, или что нибудь донести. После такой тревоги, неприятель начал неумолкно стрелять с вала, от чего все Запорожцы, долженствовавшие работать, разбежались. Я заметил Королю, какую сумятицу столь ничтожное происшествие может наделать между народом, подобным Запорожцам, которые ничего в таких делах не смыслят; но Его Величество возразил: «Это не беда; мы скоро их воротим». Король приказал своему генерал-адъютанту собрать Запорожцев, а я приказал, впредь до повеления, прикрывавшим их командам прилечь на поле. Через час неприятели стали стрелять реже, заметив, что наши не двигаются вперед.

Во время тревоги у траншеев полковник Апельгрен был, со многими другими офицерами, за ужином у фельдмаршала, который разсказывал, что Король сейчас приказал открыть траншеи под Полтавою и что, по первому выстрелу Его Величества, город немедленно сдастся. Пока фельдмаршал это говорил, неприятельские выстрелы не умолкали. Тогда фельдмаршал сказал гостям: «Неужели Русские до такой степени безразсудны и станут защищаться?»

По возвращении Запорожцев я подвинул служивших им прикрытием солдат на прежнее место и объявил повеление Короля, что они не должны удаляться отсюда, хотя бы неприятель постоянно бросал светящияся ядра; что, напротив, они обязаны крепко держаться на своих местах до разсвета, а потом, в порядке и тишине, отойти к траншеям. Таким образом проработали над апрошами всю ночь. Однакож до разсвета не могли окончить всех трех паралелей и их комуникационных линий, особенно ближайшей ко рву, которая имела еще не больше сорока шагов в длину. Комуникация от этой паралели к другим не могла быть окончена, потому что шла зигзагом. И так надлежало и днем работать над нею сапами, и по этой причине нельзя было занять оной. Но две другия паралели были заняты войсками и исправляемы днем»²⁵³.

Другой участник событий, шведский офицер Роберт Петре, в своем дневнике сообщает дополнительные подробности. «В ночь с 1 на 2 мая мы были потревожены противником, который стрелял ядрами из пушек, бросал зажженные связки хвороста, пропитанные смолой… Все вокруг было освещено и хорошо видно». Панику среди рабочих в траншее смогло вызвать даже то, что офицер с передового поста отправился в тыл в поисках начальника; им показалось, что прапорщик отступает, и они сами побежали ²⁵⁴.

Траншейный караул

Непосредственно рядом с местом открытия траншей (по сторонам или в тылу) Боргсдорф советовал возводить «схожие места… в которых караулы разставливают, которые как работные люди, так и самые проводные шанцы покрыти и обороняти могут. Дабы на те от неприятелей нечаемого нападения, ни проводным шанцам разорение учинено не было» ²⁵⁵. По мере продвижения апрошей вперед к крепости необходимо было возводить новые «схожие места», а старые в тылу оставались не занятыми караулом, но они годились «к стоянию харчевников, и лекарей ради того, дабы немощные болные и раненые скорое отдышище какое вскоре имели»²⁵⁶.

Вобан сформулировал следующие рекомендации: «Что до места касается, где караулу, которой в траншеях стоять имеет, собиратся надлежит, то оной збирается для того что много места занимает, всегда на пушечной выстрел от крепости. Тут же собираются и караулы, состоящие из кавалерии, и становятся по правую или левую сторону атак, где они сколько можно от неприятельских пушек закрыты быть должны… Разопределяются караулы в траншеи таким образом: караулу, состоящему из инфантерии, надобно по крайне мере равну быть трем четвертям гарнизона в крепости, а караулу из кавалерии одною третью больше кавалерии атакованного места»²⁵⁷.

Наиболее подробные инструкции о действиях траншейного караула мы снова находим у Хамфри Бланда. Вскоре после заката батальоны, отряженные в прикрытие, выстраиваются перед лагерем и оттуда выступают на место, где предполагается рытье траншей, либо неподалеку от этого места. Командующий прикрытием выбирает подходящее место, исходя из планов главного инженера по расположению будущих траншей и выбранному направлению атаки. Солдаты в прикрытии должны лежать на земле с оружием в руках, если только местность не позволяет им укрыться от неприятельского огня за возвышениями, развалинами, стеной или изгородью; все должны соблюдать тишину, чтобы противник не обнаружил работ, а от партии прикрытия высылаются дозоры, чтобы сообщать о вылазках неприятеля²⁵⁸.

Батальоны прикрытия располагаются на местности между рабочими и крепостью лишь в момент открытия траншей; затем прикрытие всегда располагается в траншее. Тем не менее для поддержки рабочих могут выделяться отряды под командой лейтенантов и капитанов, они ставятся во главе траншеи, чтобы быть в готовности отразить вылазку из города, задержать нападающих и прикрыть отступление рабочих до подхода батальонов прикрытия.

Когда случается вылазка с целью выбить рабочих, командующие рабочими офицеры должны приложить все усилия к тому, чтобы рабочие не разбежались, а отступили в порядке в соседнюю траншею либо на безопасное расстояние и затем вернулись и закончили начатую работу²⁵⁹.

Прикрытие траншей – круглосуточное дежурство, но время смены не определено, смена может происходить утром, но может и вечером ²⁶⁰.

Полки, находящиеся в траншеях, посылают на сборное место своих сержантов, чтобы те сопроводили идущие на смену части на их посты; траншеи бывают так продолжительны и запутанны, что без провожатых бывает сложно найти дорогу, особенно когда апроши подходят близко к гласису ²⁶¹.

Как только старое прикрытие ушло, солдаты новой смены садятся на банкет с оружием между ног и не покидают своих постов без разрешения офицеров. Они также не должны засыпать, поскольку всегда должны быть в готовности отразить любые попытки неприятеля помешать работам. По первомуже шуму или сообщению о вылазке солдаты поднимаются на ноги и если часовые, стоящие на банкете, подтверждают сообщение, батальон выстраивается в траншее вдоль дальней стенки и ожидает приказаний от командующего генерала²⁶².

Бланд советовал производить смену частей в траншеях без барабанного боя и с наименьшим шумом, чтобы не выдать себя. При этом он сообщал о существовавшей практике, по которой полки заступали в траншеи под развернутыми знаменами, а заняв позицию, водружали знамена на парапет. Однако к концу недавней Войны за испанское наследство от этой церемонии отказались, а знамена стали оставлять в лагере. По опыту, знамена не только показывали неприятелю местоположение полка, но и вводили артиллеристов крепости в искушение наводить на них пушки, что приводило к значительным потерям, особенно среди часовых, расставленных на банкете²⁶³. Интересно отметить, что исследователь осадных ритуалов Дж. Райт называл выставление знамен на бруствер признаком открытия траншей и готовности первой параллели. При осаде Турина в 1706 г. французы выставили знамена лишь на третий день после открытия траншей, что осажденные расценили как попытку таким образом сократить формальную продолжительность осады. Обычай заступать в открытые траншеи со знаменами сохранился даже до войны за независимость США ²⁶⁴. Соблюдалась ли эта традиция в русских войсках, не известно – упоминания о подобных случаях нам не известны.

Во время первой осады Нарвы генерал Алларт представил царю росписи необходимого для ведения осады; в том числе требовались войска для траншейных караулов: «На главную атаку ежедневно 2000 человек для караулов, под начальством генерал-майора, 2-х полковников и соответственного числа обер- и унтер-офицеров; в числе их 200 человек должны быть гренадерами. 1000 человек рабочих, под начальством полковника и соответственного числа обер- и унтер-офицеров. На фальшивую или вспомогательную атаку: 1000 человек для содержания караулов, под главным начальством полковника. 500 человек для производства работ. 1000 человек кавалерии для резерва, на случай вылазок из крепости. Необходимо также иметь траншей-майора (Major de Place), который бы ежедневно распределял посты и рабочих по нумерам и названиям траншейных линий, сообразно их распространению и увеличению» ²⁶⁵.

Согласно Вобану, караулы в траншеях следовало сменять так, чтобы каждый человек был свободен от караула пять-шесть дней ²⁶⁶. В реляциях мы находим эпизодические упоминания о том, как были организованы дежурства в траншеях русской армии. Под Нарвой перемена караулов происходила вечером, и в это время в апрошах выстрелом из фузеи был убит преображенский подполковник Дмитрий Карпов²⁶⁷. Это сообщение согласуется с приказом от 11 июля 1704 г.; по нему караулы в лагере осаждающей армии под Нарвой должны были переменяться в 12 часов, а траншейные караулы – в 6-м часу пополудни ²⁶⁸. Под Штетином в августе 1713 г. «понеделно имели дежюр в шанцах господа генерал-маеоры Лесий и Штаф, и с ними по 2100 и по 2500 человек. И была от неприятеля в день и в ночь непрестанно пушечная и из мелкова ружья стрельба»²⁶⁹. Под Дерптом «в те опроши ходили полковники с баталионы для караулу, переменяясь по суточно» ²⁷⁰. Показательно письмо Шереметева к царю о том, как он планировал распределить свою пехоту для осады Дерпта: люди будут частью в шанцах, частью в обозе и частью – у судов в устье реки; также они будут поделены надвое для двух атак – из-за реки и с сухого пути ²⁷¹.

В траншейный караул наряжались люди от каждого батальона, как и на работы. Так, приказом 20 июля 1704 г. в траншейный караул под Нарвой назначалось по 47 солдат от каждого батальона, что для 36 батальонов составляло вместе с офицерами около 1700 ч. 22 июля в караул послано по 50 солдат от 30 батальонов. Часто в приказах о караулах вообще не упоминается; очевидно, тогда действовала формулировка как, например, 7 августа: «На караул в опроши посылать обычайно» ²⁷².

Боевые эпизоды с участием траншейных караулов часто встречаются в источниках. Например, 20 июня 1704 г. солдаты Преображенского полка заняли новые построенные апроши под Нарвой и «осмотрели за теми апроши, подшед садами ближе к городу против наугольного большого городового болверка к реке сажень на сто до рва тоя крепости, ровик небольшой, (подобной шанцам), в котором был шведский отводной караул. И отобрався из наших солдат несколько человек охотников, учинили на тот их шведский караул нападение от полудни, где 6 человек неприятелей до смерти убили, а прочих прогнали в город. И потом в тот ровик засели наши солдаты, поставя туры и прочее учиняя учреждение к безопасности своей, яко в совершенных апрошах, откуду возможно было до крайнего городового болверка достать из фузей в цель»²⁷³.

О захвате отдельных позиций под стенами осажденной крепости нам рассказывают «сказки» офицеров, выполнявших подобные задания. Так, Иван Никифорович Найдинский записал в 1720 г., как, будучи поручиком гренадерского полка, «в 710 году был при атаке и при взятии Кекзгольма, и посылай я был от господина генерала лейтенанта Брюса особливой командой под стену для взятия швецкой батареи, и взял я языков, а батарею выжег» ²⁷⁴. Бой за капонир, внешнее укрепление Выборга, продемонстрировал, насколько переменчиво военное счастье. Тит Тихонович Дуганов, в 1720 г. – капитан Второго гренадерского полка, а в 1710 г. – подпоручик, сказал: «Под Выборхом посылай был в шанцы много раз, а из шанец командрован был в гранодеры от господина генерала Боргольца штурмовать Капинер [капонир. – Б. М.] и взял Капинер, и из Капинеру взял в полон капитана, капрала и другие его команды побиты; а из Выборха в то время вышел на вылазку неприятель для выручки и с ним неприятелем была баталия во всю ночь, и в то число ранен и взят был в полон и был у неприятеля в полону до взятия города Выборха» ²⁷⁵. Та же участь постигла прапорщика Феофила Титова и каптенармуса Степана Колесникова: «Как были при Выборге и брали Копанер, взят я был в полон и при взятии Выборха из полону освободился по прежнему» ²⁷⁶. Об участии в бое за капонир под Выборгом вспоминал и другой участник – сержант гренадерского полка Антон Ярославцев, который «был при атаке города на многих вылазках и особливо командрован был для взятия капора» ²⁷⁷; и капитан-поручик Андрей Монастырев, который «под Выборхом на многих потребах был, как шведы выходили из города в копанер» ²⁷⁸.

Пребывание в траншеях требовало от осаждающих постоянной готовности к вылазкам противника. Неосмотрительность в несении службы могла дорого обойтись, о чем свидетельствует эпизод из осады Митавского замка в августе 1705 г. В письме Меншикову Петр описал лично им виденный эпизод, в котором «наши немного оплошали» (под «нашими» в данном случае имелись в виду не вообще русские, а конкретно преображенцы). После благополучного занятия гласиса, в полдень все, кроме часовых, заснули, расположившись в новой траншее. Шведский гарнизон, заметив это, предпринял вылазку – при поддержке огня крепостной артиллерии одна часть зашла во фланг, а другая с гренадерами атаковала в лоб и таким образом выбили русских из их апрошей. Несмотря на сильный огонь и атаку с двух направлений, солдаты не бежали, но медленно отступали со стрельбой. Шведы залегли за валом русского ложемента, одни стреляли по отходящим, другие (как и положено вылазке) разрывали вал, т. е. уничтожали осадные сооружения. Осаждающие были отбиты до самого моста в тылу, и потеря позиции казалась очевидной («и уже мы сего посту отчаяли»), но в это время подоспела подмога. Сначала одна рота, а потом две другие, под командой «господина Баса»²⁷⁹ мужественно бросились на неприятеля со шпагами и выбили его, невзирая на продолжавшийся огонь из крепости и то, что шведы укрывались за русским ложементом, как за бруствером. Позиция была возвращена и удержана, но этот эпизод дорого обошелся осаждающим. Согласно письму Петра, в результате шведской вылазки погибли один офицер и несколько десятков рядовых, ранены 13 офицеров, около полутора сотен рядовых²⁸⁰. В качестве причин, приведших к серьезным потерям в этом бою, можно назвать не только оплошность спящих на посту солдат, но и то, что атакованный шведами ложемент на гласисе был первой и единственной траншеей русских, с тыла он не имел апрошей и других траншей, способных оказать поддержку (Петр написал, что была сделана лишь треть траншеи из тыла, от моста, к посту), чем с успехом и воспользовалась вылазка ²⁸¹.

Внезапные нападения осажденных на траншеи далеко не всегда приносили плоды. Например, во второй нарвской осаде Адлерфельдом описана атака шведов на партию русских солдат, вышедших из своих траншей к роднику под ивангородскими стенами. Шведы стремительно атаковали, но смогли окружить лишь одного русского, который «бросился на землю и предпочел умереть, но не сдаться»; при этом огонь, открытый русскими из близлежащих траншей за 30 шагов, шведам никакого урона не нанес ²⁸².

Хотя ружейный огонь часто был малоэффективен, стрельба оставалась самым распространенным способом ведения боя в траншеях. Под Нарвой 1704 г. 7 июля (шв. ст.) в 2 часа поутру на ивангородской стороне сделалась тревога, когда несколько шведских солдат, посланных на разведку, столкнулись с партией русских и обменялись выстрелами²⁸³. 12 июля в главной атаке на левом берегу осаждавший быстро приближался подступами к Королевскому равелину и бастиону Виктория. С обеих сторон с 12 часов ночи до 6 утра производилась сильная и беспрерывная ружейная стрельба ²⁸⁴. В траншеи, по-видимому, могли завозить и более тяжелое вооружение. В журнале барона Гизена описан случай, как шведы решили отобрать занятый русскими шанец и подвели по реке шкуту с пушками. Однако осаждающие обстреляли корабль из своих полковых пушек, завезенных в траншеи для отбития вылазок, и залпами из мушкетов ²⁸⁵.

Апроши, сапы и параллели

И пока одни солдаты с оружием в руках сидели в траншеях в ожидании вылазки неприятеля, другие кирками и лопатами строили подступы все ближе и ближе к крепостным валам. Траншеи, ведущие к крепости, назывались апрошами – от французского «approche», приближаться. В русских документах относительно строительства апрошей можно встретить выражение «вести шанцы», но в зависимости от контекста шанцами также называли полевые укрепления, батареи и любые земляные работы.

Апроши, как правило, велись с нескольких сторон – в соответствии с планами командующего по захвату тех или иных крепостных укреплений; каждая траншея, направленная на определенный участок крепости, называлась «атакой». В реляциях об осадах крепостей мы встречаем упоминания об «атаке» какого-либо генерала – т. е. на каждую атаку назначался отряд войск с генералом во главе. Под Мариенбургом с трех сторон приступали бригады фон Вердена, Англера и Балка, под Дерптом наиболее активные действия велись бригадой полковника Н. Балка и его апроши назывались «Балковы шанцы»; под Выборгом с двух сторон велись атаки генерал-майоров Берхгольца и Брюса.

У Боргсдорфа мы находим описание четырех типов апрошей, два из которых – «змиевые проводные шанцы» ²⁸⁶ и «поперечные проводные шанцы» (они же траверзные апроши) ²⁸⁷ не использовались в петровских осадах, насколько мы можем судить по известным нам схемам осад. Два другие – «долгие проводные шанцы» (они же «линии проводные»)²⁸⁸и «переходные проводные шанцы» (они же «турапроши»)²⁸⁹, напротив, хорошо читаются на гравюрах эпохи. Последний тип – зигзагообразные турапроши – стал наиболее распространенным, его можно увидеть на всех вобановских планах осад.

Апроши закладывались таким образом, чтобы каждое «колено» зигзагообразной линии не могло быть анфилировано, т. е. не могло простреливаться из крепости продольными выстрелами. Инженерам рекомендовалось размечать линию апрошей кольями, на которых в дневное время в качестве ориентира крепили пучок соломы, а ночью – тлеющий фитиль²⁹⁰.

Порядок ведения работ был таким же, как и при открытии траншей: вдоль намеченной линии выкладывали фашины и за них в сторону крепости отбрасывали выкопанную землю. Пользуясь темнотой, в апрошах работали стоя во весь рост, «до самого света». С рассветом ночная смена копателей уходила, и дневные работники приходили на их место – но не для того, чтобы вести траншею дальше (при свете дня это было слишком опасно), а для того, чтобы углубить и «отделать» начатый ночью участок траншеи до положенной глубины и ширины: «Днем приводится всегда начатая ночью работа в совершенство, а ночью все далее ведено быть имеет» ²⁹¹. Боргсдорф также рекомендовал для начала делать траншею до половины в глубину и в высоту, однако стремиться построить за одну ночь как можно более длинный шанец, который можно будет углублять в последующие ночи ²⁹². Очевидно, этим рекомендациям следовали в ходе русских осад; известно, что уже в первую осаду Нарвы одновременно с продвижением вперед апроши «углубляли, тако же и бруствер повышали» ²⁹³. Если при открытии траншей осажадющие старались сохранить в тайне место начала работ, то в последующие дни смены рабочих заступали в шанцы «с музыкою и барабанным боем» ²⁹⁴

Чем ближе к крепостным стенам, тем более опасными становились работы и все большие предосторожности применялись, чтобы работающие люди по возможности меньше были открыты огню обороняющихся. «Когда огонь от крепости будет опаснее, то надобно сапою итти»²⁹⁵, – писал Вобан. Под сапой понималась траншея, которая рылась в непосредственной близости к крепости, на гласисе, и поэтому велась таким образом, чтобы во время работы люди постоянно оставались под прикрытием. Это делало сапные работы более медленными, чем обычное рытье траншей, но, с другой стороны, позволяло вести их круглосуточно. Организация работ по ведению сапы подробно описана у Вобана в главе 16 «О саппе».

Передний копатель подготавливал место и ставил первый тур, поправляя его руками, вилами или крюком; туры ставили заостренными колышками кверху, чтоб положенные на них фашины крепче держались. Потом, стоя за туром нагнувшись, копатель насыпал в него землю, периодически постукивая лопатой, чтобы земля лучше оседала. После наполнения первого тура рядом по намеченной линии сапы ставился и заполнялся второй тур, затем третий – все это сапер выполнял нагнувшись и прячась за турами. Во время этой работы уязвимым местом оставался промежуток между турами, и туда ставили один на другой три-четыре песочных мешка, второй сапер их поправлял, а третий и четвертый их подавали. После того как 20–30 туров были полностью установлены и наполнены землей, мешки от задних туров переносили вперед – таким образом, ста мешков было достаточно для ведения сапы в течение всей осады. Вырывая необходимую для заполнения туров землю, саперы тем самым выкапывали траншею позади линии туров. Порядок землекопных работ в сапе по Вобану был следующим: первый копатель копал на полтора фута в ширину и в глубину, оставляя 6 дюймов отступа от туров. Второй рыл на 6 дюймов глубже и шире первого, то есть доводил углубление до 2 футов в ширину и в глубину. Третий углублял и расширял еще на 6 дюймов, а четвертый – до 3 футов (90 см) в глубину. Ширина траншеи получалась 3 фута сверху и 2½ на дне, стенки образовывали скаты, чтобы земля не осыпалась.

За этими копателями стояли еще четверо – они подкатывали передним туры и подавали фашины. Фашины укладывались на туры так, что две лежали на срезе тура и надевались на его колья, а третья фашина ложилась сверху. Потом фашины также засыпали землей.

Вырытой на три фута в ширину и в глубину земли было достаточно для наполнения туров и насыпания крутости бруствера с внешней стороны сапы. «Сию защиту ничем больше как токмо пушечным ядром пробить можно».

После часа или двух работы первые четыре копателя уставали, и на их место заступали следующие четыре человека, которые отрабатывали то же время и сменялись очередной сменой. Работу распределяли поровну, чтобы «как страх, так и работу равно разделить» – первый копатель после своей смены работал последним в команде из четырех человек, и таким образом каждый отрабатывал свое время впереди, установив одинаковое с другими количество туров²⁹⁶.

Описанный выше способ ведения подступов назывался «летучей сапой» – потому что бруствер из туров выстраивался сравнительно быстро. Когда огонь был направлен с двух сторон, строили «двойную летучую сапу», огороженную турами с обеих сторон. Когда же работы на поверхности становились совершенно невозможны из-за огня из крепости с боков и сверху (как правило, это происходило в непосредственной близости от крытого пути или во рву), саперы шли «тихой сапой» (или «блиндой»), где поверх двух рядов туров выкладывался «потолок» из фашин, таким образом образуя крытый тоннель: «Когда с саппами, столь блиско к неприятелю приходим, что бросанием из руки друг друга доставать можем, то надобно саппы сверху деревом и землею покрыть, чтоб салдаты от каменей, и ручных гранат, и пороховых мешков обижены не были»²⁹⁷. Работающий впереди сапер прикрывался «мантелетом» – массивным деревянным щитом на колесах либо большим туром, заполненным фашинами, который он катил перед собой и под защитой которого он выставлял туры на бруствер.

Помимо инструкций по ведению работ, Вобан оставил небезынтересные советы по «управлению персоналом». В первую очередь, по его мнению, за каждый туаз (фр. единица измерения длины, ок. 190 см) вырытой сапы работники должны были получать фиксированую плату; она позволяла находить достаточное число добровольцев на эту опасную работу. К вопросу о материальном вознаграждении за выполнение рискованных заданий мы подробнее обратимся в главе, посвященной штурмам; пока можно сказать, что о выплатах за ведение земляных работ в армии Петра сведений обнаружить не удалось.

В труде знаменитого инженера отражено еще одно проявление «человеческого фактора»: «…напоследок надобно накрепко смотреть Офицерам, чтоб копатели на переди сапы пьяны не напивались, и после, незнаючи что им делать, как скотина сами на смерть итти будут, чего для им не допущать и непозволять вина не смешеннаго гораздо с водою при себе иметь»²⁹⁸. Очевидно, Вобан сталкивался с этим явлением неоднократно в своей практике; но о подобных случаях в русских войсках нам также ничего не известно.

Неизв. художник. Сапа.

Muller J. The Attac and Defence of Fortified Places. London, 1757.

Неоднократно тиражировавшаяся в XVIII в. гравюра из книги Вобана показывает ведение сапы (вид сверху, с тыла, с фронта и в поперечном сечении), распределение обязанностей саперов, применяемые инструменты и материалы. «Первый копатель роет как в ширину так и в глубину 1½ фута, и оставляет закраину от туров на 6 дюймов, и внутрь от закраины делает маленький скат. Второй роет 6 дюймов глубже и шире первого, то есть 2 фута в ширину и в глубину. Третий еще 6 дюймов глубже и шире второго, то есть 2½ фута в ширину и в глубину. Четвертый еще 6 дюймов глубже и шире роет, и так глубиною, и в верху шириною 3 фута, а на дне будет она 2 фута с половиною шириною, а полфута кладутся на широту обеих идущих в нее скатов, чтоб земля в нее не осыпалась… Когда первые четыре копатели час или два часа от всей силы работав устали, то другая четыре на место их вступят, и по туда работают пока устанут, тогда переменят их другие».

Другим видом траншей в осадном искусстве были параллели, применение которых внедрил Вобан — по его утверждению, впервые – при осаде Маастрихта в 1673 г. ²⁹⁹ Впрочем, есть обоснованное мнение, что их «позаимствовали» у турок, когда те осаждали Кандию в 1667–1669 гг.³⁰⁰«Параллельные ходы» османы применяли и при осаде Вены в 1683 г.; их как особенность турецких траншей описывает также имперский генералиссимус третьей четверти XVII в. Монтекукколи. Этот автор отмечал и другие отличительные черты турецких траншей по сравнению с европейскими – у османов они были глубже, шире, надежнее и комфортнее (вплоть до вырытых боковых ниш для защиты от дождя) ³⁰¹. Так или иначе, для европейских военных целесообразность и эффективность параллелей Вобан обосновал в главе «О линеях параллельных называемых пласдарм».

Параллелями назывались траншеи, вырытые не в направлении к крепости, как апроши, а вдоль ее укреплений; в отличие от контрвалационной линии, параллели не окружали крепость по всему периметру, но охватывали лишь атакуемый участок. По мере продвижения к крепости Вобан советовал строить три параллели: первая в 300 туазах, вторая – в 160 и третья – в 15 туазах (около 600, 320 и 30 м соответственно) от рва ³⁰². Главное назначение параллельной линии заключалось в том, чтобы оборонять занятую территорию от вылазок и с флангов поддерживать работников в апрошах. Траншейный караул мог удобно расположиться в параллели и вести огонь широким фронтом, а не тесниться в узких апрошах. Именно поэтому параллель иначе называли плацдармом, т. е. местом концентрации войск для обороны или для броска вперед. К тому же параллель была удобной коммуникационной линией между апрошами двух соседних атак. Более того, параллель заменяла собой контрвалационную линию, но была эффективнее как средство обороны от вылазок и значительно короче, следовательно, экономила силы и время на ее строительство. Для траншейного караула Вобан рекомендовал делать банкет и водружать на бруствер плацдарма фашины, приподнятые на двух колышках. Зазор под фашиной позволял вести огонь из мушкета, а фашина закрывала голову стрелков³⁰³. Третья параллель закладывалась на расстоянии броска ручной гранаты от крытого пути; она была наиболее уязвима для вылазок и поэтому укреплялась особенно тщательно. Поскольку это был плацдарм для дальнейшего нападения на крытый путь, параллель делалась более широкой, чтобы в ней могли разместиться штурмовые отряды и чтобы вдоль нее можно было складировать инструменты и материалы, необходимые для строительства ложементов при штурме ³⁰⁴.

Следует упомянуть и архаичные методы ведения земляных осадных работ, которые можно было встретить в петровских войсках. Казаки, по примеру турок, вели подступы, состоявшие из череды выкопанных ям³⁰⁵. Другим осадным приемом, по всей видимости, унаследованным со времен Античности, был подвижной вал – насыпь, которую вели к крепости, чтобы засыпать ров, обеспечить путь для идущих на штурм и построить возвышенную позицию для батарей. Такой земляной вал «валили» под Азовом ³⁰⁶. И в первую нарвскую осаду мы встречаем аналогичную работу – инженер Алларт записал, что «на фальшивой атаке великая взведена гора, о которой намерение имеется оную всегда ближе прибавлять; даже до рва» ³⁰⁷.

Ведение траншейных работ

Как и в траншейный караул, на работы в шанцы люди отряжались по очереди, согласно некой утвержденной последовательности. Такой порядок, по-видимому, был привычным для европейских военных, но турки в траншеях не сменяли ни солдат, ни рабочих, которые оставались на своем участке до конца осады ³⁰⁸. О сменном характере работ в русском войске говорят некоторые документы, в частности – автобиографические «сказки». Драгунского полка Родиона Боура подпрапорщик А. Чекин записал, что «…в 704-м году… как штурмовали Дербт, ходил с своею братею в опроши и всякие городовые приступные вещи, туры и фашады и землю во многие числа, как и протчая моя братя, по очереди отправлял» ³⁰⁹. Драгунского полка князя Богдана Гагарина прапорщик Ф.А. Буковский там же под Дерптом «по очереди в шанцах и на выласках, во многих партиях и потребах был»³¹⁰. О том, как часто сменялись рабочие в апрошах под Дерптом, можно судить по военно-походному журналу Шереметева: в течение суток одновременно работали два полка, которые заступали на смену один раз в трое суток ³¹¹.

Солдаты, отработавшие ночью свою смену в траншеях, освобождались от других заданий; так, под Полтавой Петр велел генералу А. И. Репнину отрядить для нападения на шведские шанцы шесть или семь сотен гренадеров и солдат своей бригады, но только не тех, кто работал перед этим ночью ³¹².

Под Нарвой в 1704 г. ежедневно на работы в апроши направлялось определенное количество солдат от каждого батальона осадной армии: 9 июля по 20 солдат с капралом от батальона, с ними всеми был капитан, майор и полковник, которые поступали в распоряжение генерала, находившегося в апрошах. 21 июля на работы наряжено 320 ч., по 10 от батальона с майором и 6 офицерами, а 22 июля на работу никого не послали. Всем работникам приказывалось быть в апрошах с оружием, и по завершении работы встать в резерв и ожидать смены. В апрошах для работников всегда были приготовлены инструменты – по тысяче лопат и кирок. 30 июля на ночные работы нарядили по 20 ч. с батальона (всего 600 ч.) с 2 майорами, 4 капитанами и 4 поручиками; каждый солдат должен был прийти с фашиной; помимо этой разнарядки к майору отправлено еще по одному солдату без оружия. 3 августа – по 33 ч. (всего 990 ч.) с подполковником, двумя майорами, десятью капитанами и поручиками; сбор для людей с оружием и фашинами был назначен на 4 часа после полудня перед фронтом Преображенского полка, по окончании работ утром покидать траншеи разрешалось только по приказу фельдмаршала или генерала Репнина. 7 августа – по 31 ч. (992 ч.) тем же составом офицеров ³¹³.

Генерал посылался в траншеи, чтобы отвечать за выполнение задач («чтоб государево дело было исполнено и в опрошах во всяких делах чинить за что отповедь мочно давать») и находился там до тех пор, пока не прибудет другой ему на смену и не примет дела. Так же и майор при работниках не должен был уходить, не сдав пост следующему майору. В частности, 11 июля «все дело в апрошах управлять» было велено майору Преображенского полка фон Кирхену. 10 июля фельдмаршал Огильви отправил в траншеи к генерал-лейтенанту Шонбеку письмо, в котором, очевидно, описывался порядок смены генералов в апрошах. Генерал-инженер указывал работникам, что именно делать; он мог попросить работников «в прибавок», и тогда солдаты шли в апроши с оружием, во время работы клали его рядом с собой, а по выполнении задания уходили на свои прежние места³¹⁴.

Работы велись военнослужащими и иногда гражданскими; например под Нарвой 11 октября (н. ст.) 1700 г. к осадным работам приступили «с 2000 солдатами и с 500 мужиками»³¹⁵. О других случаях участия гражданского населения в осадных работах сведений практически нет. Известно, что в июле – августе 1704 г. из Пскова к Нарве и Дерпту отправлял работных людей К. А. Нарышкин³¹⁶, однако они потребовались для укрепления и восстановления уже взятого Дерпта и возведения укрепленной линии на дальних подступах к Нарве, а не для работы в шанцах.

Вобан писал, что если следовать его рекомендациям по организации работ в сапах (мотивировать работников деньгами и своевременно снабжать их достаточным количеством материалов и инструментов), то «можно надеяться, что они 80 тойзов в сутки зделают» ³¹⁷. В реальности, скорость строительства шанцев зависела от целого ряда факторов. В 1700 г. на дальних подступах к Нарве за одну ночь траншея «подавалась» вперед на 110, 120, 200, 70, 100, 120, 100, 150, 60, 36, 40, 70, 80 шагов, а уже под самыми палисадами и во рву скорость работ заметно падала (4, 5, 20 шагов) и потери увеличивались ³¹⁸. Под Дерптом с 10 по 15 июня солдаты шести полковников (т. е. полков) сделали 251 сажень «линей»: «К городу начали идти опрошами от обозу господина генерал – фельтмаршала и кавалера июня против 10-го числа, снизу реки Омовжи, Вилим фон Швейдин, Иван фон Делдин с полками и зделали линеи 44 сажени; в 11-м числе Савва Айгустов, Николай Геренок – 48 сажен; в 12-м числе Иван Мевс, Петр Гасениюс – 47, в 13-м – 40, в 14-м – 41, в 15-м – 31, и того 112 сажен зделали вышепомянутые полковники, переменяясь посуточно» ³¹⁹.

Характер почвы заметно влиял на скорость работ. Боргсдорф писал, что простая земля позволяет с наименьшими трудозатратами строить траншеи достаточно глубокие и с достаточно крепким бруствером; каменистая, песчаная или болотистая почва требует возведения высокого бруствера из приносной земли – а это делает работы более продолжительными и уязвимыми для вылазок и пушек неприятеля³²⁰.

Во время второй нарвской осады шведы из крепости видели, как русские строят траншеи из большого количества туров³²¹. Объяснение тому можно найти в подписи к плану осады из Книги Марсовой, где показаны «апроши или шанцы, которые ради каменистой земли все насыпаными турами взведены суть» ³²². Еще в первую осаду Алларт отмечал, что почва вокруг Нарвы слишком камениста и неудобна для земляных работ³²³.

В марте 1710 г. под Выборгом начатые осадные работы осложнялись замерзшей и каменистой почвой, поэтому бруствер траншей, по недостатку земли, составлялся из мешков, наполненных шерстью: «К оной крепости приближались апрошами, которые с великим трудом приводили, ибо в то время еще там были великие морозы, к тому ж и ситуация кругом той крепости камениста, от чего немалое было помешание; однако ж, хотя и с трудом, апроши привели к морскому проливу, который под самым городом в расстояние мушкетной стрельбы (в чем много помогли мешки с шерстью, где голые каменья были)» ³²⁴. Каменистая почва заставила отказаться от обычных траншей и вести подступы, «которые были расположены на поверхности земли, прикрыты турами больших размеров, наполненными приносною землею и земляными мешками» ³²⁵. Твердость грунта настолько осложняла работы, что подступы велись не там, где того требовала целесообразность, а там, где были участки мягкой почвы, – этим объяснялось и неправильное расположение апрошей и отказ от строительства запланированной параллели ³²⁶ В ту осаду из-за местного ландшафта пришлось столкнуться с многочисленными трудностями и понести некоторые потери. Адмирал Апраксин жаловался царю 29 мая: «В работе великий труд: пришли великие болота и каменья и неприятели зело людей тратят»³²⁷.

Случалось, что осаждающие производили лишние и ненужные работы. Шереметев из-под Дерпта сообщал Меншикову, что построенные с начала осады батареи оказались бесполезными – на выбранном участке брешь было не пробить, т. к. стена в этом месте была укреплена земляной насыпью (об этом сообщил перебежчик лейтенант Розелиус). 21 июня 1704 г. фельдмаршал со своими подчиненными старшими офицерами и инженерами устроил совет о выборе другого места для бреши, но сомневался, что лучшее место найдется. Единственный альтернативный вариант – штурм через реку – представлялся командующему трудным³²⁸. Тем не менее этот второй путь и был выбран царем. Приехав в осадный лагерь под Дерптом и осмотрев вырытые траншеи, Петр писал Меншикову: «Двои апроши с батареями принужден бросить, за их неудобством, третью переделать и, просто сказать, кроме заречной батареи и Балковых шанец, которые недавно перед приездом нашим начаты, все негодно и в туне людей мучили» ³²⁹. Болотистая почва вокруг города затрудняла строительство траншей. Царь увидел, что старые апроши велись там, где почва более сухая, а не там, где выгоднее атаковать крепость («не в том месте, где фортеция слабее, но где всех мест крепчае, ведены были только для того, что сухое место»³³⁰). Исправляя положение, Петр перенес работы и сообщал своим соратникам, что Дерпт «великим болотом окружен, где наши солдаты принуждены как в апрошах, так и при сем случае [при штурме. – Б. М.] по пояс и выше в воде брести» ³³¹. Под Нарвой в 1704 г. осаждавший произвел много работ, без которых, по мнению Ласковского, можно было обойтись: «К чему например, такое распространение фальшивой атаки и соединение ее с главною ходами сообщения? Производство таких огромных работ, при неблагоприятном грунте и в близком расстоянии от крепостных фронтов, конечно не обошлось без значительных потерь» ³³².

Постепенно противники в траншеях приближались друг к другу настолько близко, «что можно друг ко другу бросать камнями», как сообщал Я. В. Брюс П. С. Салтыкову из-под Полтавы 18 июня 1709 г. ³³³. И камнями действительно бросались: «В мою траншею, кроме того, были запущены три гранаты, а также камни и поленья. Находясь вблизи от неприятеля, я швырял камни в них, они в меня», – записал о полтавской осаде швед Роберт Петре³³⁴. Тот же мемуарист записал, как однажды Карл XII посещал траншеи, и осажденные попали в него дохлой кошкой. С одной стороны, это было малоприятное и обидное оскорбление, но осажденные таким образом решали и утилитарную задачу – избавить запертую крепость от потенциального источника заразы.

Несмотря на напряженную обстановку в траншеях, противники на близко расположенных друг от друга постах могли обмениваться репликами; о таком случае упоминает «Обстоятельная реляция о взятии града Выборха»: «Неприятельские часовые караульные спрашивали у наших часовых, которые стояли в ближних шанцах, чтобы сказали про тот флот, что их ли шведской или российской на что наши часовые ответствовали им, что наши, а не их (и оттого неприятели пришли в канфузию)»³³⁵.

Близость апрошей позволяла дезертирам проще уходить на сторону противника. «Выходцы» из осажденных шведских крепостей часто перебегали в русские апроши. Однако в 1700 г. в Нарву к шведам дезертировал офицер из русского осадного лагеря: «Ноября в 10 день капитан от его царского величества гвардии, и первой бомбардирской роты именем Яган Гумерт, которой у его царского величества зело в близости был, безвестно пропал: о котором чаяли, что либо утонул, либо в полон взят. Но он воровски к неприятелю ушел, и им о всем состоянии войска нашего и о намерениях его царского величества объявил» ³³⁶.

В траншеях под огнем

Защитникам крепости имело смысл активно обстреливать осаждающих артиллерией, пока те не соорудили свои батареи и пока работники копали траншеи открыто, т. е. при самом начале траншей. Для освещения целей ночью из крепости стреляли «светлыми ядрами» – осветительными снарядами. «И как он [осаждающий. – Б. М.] не может иметь батареи прежде двух недель после открытия траншеи, то в сие время можно производить с крепости сильную пальбу, бросать бомбы, гранаты, и камни на работников и всячески пользоваться своею артиллериею, прежде нежели неприятель заложа свои батареи то учинить может» ³³⁷, – написано в учебнике Курганова. Когда же осаждающий устанавливал свои пушки, шансов у крепостной артиллерии оставалось немного, поскольку было известно, что осадные батареи «легко преодолеют крепостные батареи и могут сбить их пушки». Поэтому большие пушки на стенах замолкали, а «вредить его траншеи и батареи» рекомендовалось малыми пушками, и «весьма часто перетаскивать их с одного места на другое, дабы привесть тем неприятеля в большое безпокойство»³³⁸.

Вобан советовал следить за интенсивностью огня осажденных по ночам, обычно через два-три часа пальбы огонь стихал, и в это время стоило ввести в траншеи дополнительных рабочих; равным образом, при сильном огне число работников – убавить, «чтоб никогда своих людей без важной причины в такую опасность недопускать»³³⁹.

О том, насколько опасно было находиться в траншеях, Вобан писал в главе «О королях и принцах»; в ней он доказывал, как опасно высшим лицам государства появляться в осадных траншеях, но для нас интересно описание обстоятельств, одинаково фатальных и для принцев и для простых солдат.

«Однакож со всем тем надобно признаться, что ни одного безопасного места во всех траншеях нет, как бы те траншеи хорошо и крепко ни укреплены были: ни для того что от бомб и камней бросаемых из крепости нигде укрыться не можно. Нет такого траншейного бруствера, которой бы пушечным ядром не пробило, ежели оно придет в тот бруствер, щитая от верху на три фута; к томуж и несчетное число мушкетных пуль, из которых иныя идут по самому верху бруствера, другия, когда ударяясь в камень или в какую другую крепкую материю, отскакивают и идут скочьками, однако еще иногда такую в себе силу имеют, что ранят и убивают, в ково попадут. Также множество пушечных ядер, которыя идут вкось по траншее, иныя захватывают ту траншею вскользь, а другия и в самую ее нечаянно опускаються, и великий вред чинят, от которых не всегда укрыться можно. Особливо тогда, когда будет траншея на гранатный бросок от покрытого пути, понеже тогда все выстрелы из крепости итти будут цельнее и язвительнее. Сверх сего гранаты, камни и бомбы тогда летать будут везде и опускаться иногда на такия места, где не надеешся»³⁴⁰.

Боргсдорф также подчеркивал, что для обитателей траншеи опасны не только выстрелы, но и осколки, поднимаемые ядрами и пулями при ударе о бруствер траншеи, поэтому покрытая землей поверхность более безопасна по сравнению с каменным или деревянным покрытием ³⁴¹.

С поражающими свойствами камней связан любопытный прием, описанный де Виллем в «Комендантском зерцале». Он рекомендовал гарнизону складывать присыпанные землей кучи камней у дорог и других мест возможного передвижения осаждающих в пределах огня крепостных пушек; пристреляв к ним орудия, оставалось ждать, когда противник окажется рядом, – тогда ударом ядра куча разбивалась и камни разлетались, поражая всех вокруг³⁴².

Ружейный огонь с крепостных стен был также опасен для осаждающих. Рассуждения о характеристиках стрелкового оружя встречаются у Вобана: «Мушкет стреляет на 120 тоизов [т. е. ок. 240 м. – Б. М.], и ежели он винтованой, то на 150, и может человека на 300 шагов убить. Ежели близко из нее выстрелят, то пройдет пуля сквозь двух досок, которые каждая 2 дюймов толщиною, ежелиже из нее стреляют на 50 шагов, то ядро на сквозь прошибет, то во что оно попадет» ³⁴³. Боргсдорф также подтверждает, что гладкоствольные «мушкеты с закатными своими пулками не столь далеко доносят, как из винтовалных пищалей шомполом забитые пули» ³⁴⁴. Тот же автор пишет о «валовых мушкетах» – крепостных ружьях крупного калибра (в России они назывались «затинными пищалями»). По сравнению с полевыми мушкетами они стреляют более цельно, но «увечат салдат при непрестанной стрельбе отдаванием своим, так что потом более служить не могут» ³⁴⁵.

Боргсдорф писал о необходимости выставлять на бруствер крепостных стен мешки с песком и туры с землей, чтобы из-за них солдаты могли безопасно вести огонь по неприятелю в поле или во рву. Однако необходимо было следить за тем, чтобы солдаты целились во врага, а не просто стреляли в его сторону: «Держат правда в осадах за доволно, егда салдат толко выстрелит, и не спрашивают того, на воздух ли, или по неприятелю тот выстрел пошел, но сожаленью достойно есть такое небрежение, от которого неприятель без страху прибыток себе получати может» ³⁴⁶. Это мнение созвучно с записками Морица Саксонского, который наблюдал, как солдаты просто клали мушкет между брусьями палисада и стреляли наугад ³⁴⁷.

Апроши под Ниеншанцем были открыты и велись крайне близко от стен крепости, и по ним осажденный вел сильную пушечную и ружейную стрельбу. 27 апреля 1703 г. русские устанавливали на батарею несколько мортир, осажденные, заметив это, открыли огонь, из апрешей им ответили из мушкетов, и под жаркую перестрелку работы на батареях продолжились, причем «из города по наших из мортир бомбы и каменья непрестанно бросали». 29 апреля царь вернулся под Ниеншанц из поездки на взморье и стал свидетелем другого огневого боя. «В шанцах наши под командою майора Кирхена будучие увидя огнь в городе, по приказу залп дали, а понеже при том пушки на батареи с великим шумом влечены были, и от того неприятель устрашился, чая на себя приступу, для того учинили с города из пушек и из мелкого ружья превеликую стрельбу, и непрестанно в ров свой кругом города гранаты, люсткугели [осветительные снаряды. – Б. М.] и бомбы бросали; однакож тем наших не вредило; для того что в апрошах сидели, продолжая их далее; той же ночи 19 пушек, да 13 мортир на батареи поставлено»³⁴⁸.

Из лагеря под Дерптом Шереметев доносил царю о действии артиллерии осажденных, которые бросали из города бомбы не жалея, по обеим атакам залпами из семи мортир, и хотя бомбы попадали в шанцы, урон был мал ³⁴⁹. В другом письме Шереметев писал: «А из города с пушек и с мартиров непрестанная стрелба, бомбы сажают в шанцы ис трех и из двух мартиров вдруг; а бомбы по черепию [т. е. по черепкам, осколкам. – Б. М.], кажетца, дву пудовые» ³⁵⁰.

Попавшая в траншею бомба могла нанести большой вред – можно представить, насколько опасен взрыв среди скопления людей, находящихся в замкнутом пространстве. Осколки бомб калечили людей и ломали оружие; так, под Дерптом в полку Юрия Шкота было «от бомб в шанцах… переломано: 14 фузей, 3 багинета» ³⁵¹. Документы многих полков в разных осадах, должно быть, содержали похожие записи: «В опрошах при Штетине розбито фузеи 8. Да роздуло фузеи 3», – значилось в документах Бутырского полка³⁵².

Ведение апрошей под самыми стенами Нарвы и связанные с этим потери от огня с близкого расстояния отражены в журнале Гизена. Вечером 10 июля 1704 г. осаждающие заняли новые апроши поблизости от реки Наровы у бастиона Виктория, позиция эта была настолько близкой ко рву, что позволяла вести прицельный огонь из стрелкового оружия по бастиону. Шведы всю ночь палили из пушек и мушкетов, желая выбить русских из новых апрошей; от этого огня погибли трое солдат и Гордон, адъютант генерал-поручика Шонбека. Несмотря ни на что, в ту ночь работы в апрошах продолжали и к утру «защиту земляную при турах, как надлежит, сочинили»³⁵³. Также вечером, 23 июля во время перемены караулов в передовой траншее у реки фузейным выстрелом с того же бастиона Виктория был убит Преображенского полка полковник Дмитрий Кузьмич Карпов. Он отличился в 1702 г. при штурме Нотебурга, где был ранен, и теперь о нем «во всей армии зело сожалели, для его изрядных качеств, и погребли его со всякою достойною честию»³⁵⁴. Надо сказать, русские стрелки в траншеях также вели меткий огонь по стенам – самому коменданту Горну, распоряжавшемуся на валах Нарвы, 11 июля мушкетной пулей оторвало палец на руке ³⁵⁵, а 7 августа на бастионе Гонор погиб артиллерийский подполковник Киннерт – он командовал стрельбой осветительными ядрами по русским траншеям, и стоило ему для лучшего обзора встать на лафет, как он немедленно был сражен пулей ³⁵⁶. Мушкетной пулей из русских траншей был ранен в ногу комендант Кексгольма полковник Штерншанц, когда он обходил валы своей крепости ³⁵⁷.

Апроши вели под покровом ночи, чтобы затруднить прицельную стрельбу из крепости; но когда ночь, как под Нарвой осенью 1700 г., оказывалась светлой (лунной), то «едва можно было работать» ³⁵⁸. Через четыре года, по наблюдениям нарвского гарнизона, иногда русские работали лишь ночью, но если огонь из крепости был слаб, то работы могли вестись и ночью и днем ³⁵⁹ Чем ближе к контрэскарпу, тем упорнее становилась работа. Во время второй нарвской осады 2 июля русские повели шанцы по гласису ко рву бастиона Глория. Отряд шведской пехоты из 80 человек под командованием капитана Фролиха был отправлен Горном на крытый путь, чтобы досаждать им выстрелами. Однако русские обращали мало внимания на огонь Фролиха и казались настроенными продолжать работы вне зависимости от того, насколько большие потери они могли понести в этом случае ³⁶⁰. Защитники также отметили, что 14 июля работы велись интенсивно под обстрелом нарвских пушек; русские продолжали свою линию и укрепляли ее турами, и «ни жестокий огонь пушек со стен ни ружейный огонь с контрэскарпа не мог помешать им соорудить ложемент на контрэскарпе»³⁶¹. Ласковский считал, что быстрому продвижению осадных работ способствовала недостаточно активная артиллерийская оборона Нарвы³⁶².

На начальном этапе осады Выборга в 1710 г. преимущество в артиллерийской мощи было на стороне осажденных шведов. Ф. М. Апраксин сообщал Петру об эффективности огня их пушек и мортир: «Неприятели, государь, противо нас сделали три батареи и стреляют по нашим батареям зело жестоко и цельно; одну пушку у нас разбили так, что стрелять не можно, а другая раздулась от многой стрельбы… Также начали летать в наши шанцы бомбы, однако-ж действуют зело плохо и шкоды великой до ныне не чинят» ³⁶³. Позднее парк осадной артиллерии русских пополнился, но они столкнулись с новой проблемой – белыми ночами. 2 июня Ф. М. Апраксин писал царю: «Великая, государь, нам чинилась мешкота от провозу пушечного и мортирного: от Беликова каменья невозможно тихо провесть, к тому ж ночи светлы, как день; когда повезут, то неприятели, усмотри, жестоко стреляют ис пушак и тратят людей» ³⁶⁴. Этих «потраченных» под Выборгом людей адмирала Апраксина наблюдал датский посланник Юст Юль, который записал под 22 мая: «Я посетил лазаретный барак, где видел много жертв войны; иные из этих несчастных лишились рук, иные ног, а иные получили другого рода страшные раны. Русские офицеры рассказывали мне, что в ночь накануне залпом картечью из шестерых городских орудий за один раз убито и ранено 30 русских рабочих» ³⁶⁵. Земляные работы грозили травмами и вне неприятельских выстрелов: «Господина подполковника князя Долгорукова постиг несчастливый случай: ехал с генералом-лейтенантом Голицыным в наши шанцы и упала под ним лошадь, и расшиб ногу гораздо больно. Благодарим бога, что не переломил ³⁶⁶», – писал из-под Выборга адмирал Апраксин 29 мая 1710 г.

Стрельба по осаждающим тщательно фиксировалась рижанином Гельмсом в его дневнике. Мы не знаем, откуда невоенный житель Риги брал настолько подробные сведения о действиях шведского гарнизона; возможно, он получал сведения от офицеров, или в дни осады весь город жил новостями о событиях на крепостных стенах – сколько выстрелов было произведено по осаждающим, сколько было убито и проч. В первый день появления русских с Коброншанца было сделано шесть выстрелов и убит один солдат осаждавших; с Масельского бастиона сделали два выстрела через реку, не поразив никого. Через два дня из города производились «многократные выстрелы», но об их результативности рижане ничего не узнали, т. к. «была очень туманная погода»³⁶⁷. 8 ноября 1709 г. (даты в журнале Гельмса не совпадают с датами в русских источниках) рижанам стало известно (очевидно, от шпионов), что русский генералитет соберется в недавно захваченном Кобершанце на военный совет для осмотра рижских укреплений: «Когда утром в 9 часов русские генералы собрались, то нашим дали знак, по которому тотчас же со всех городских бастионов открыли пальбу в Коброншанец. Мало было успеха, однако, из такой пальбы, потому что ядра падали большею частью в воду, так как шанец лежал очень низко. Только некоторые навесные выстрелы заставили собрание разойтись» ³⁶⁸. Следующей ночью в ярком лунном свете было видно, как к осаждающему корпусу прибыли суда с провиантом и артиллерией, однако огонь не смог помешать им пристать к берегу.

Любопытный эпизод относительно осады Риги описан в журнале Гизена; из него видно, как осаждающие воспользовались временным прекращением огня для продвижения своих работ и, видимо, таким образом нарушили негласное соглашение о прекращении траншейных работ на время затишья: «В 24 день июня перестати соизволили со обоих сторон в 6 часу по утру до другова дня 9 часу перед обедом. А понеже между тем учинилось, что осаждатели ночию в апрошах переменилися и фашины принесли, осажденные увидя сие, всю ночь с великих пушек гораздо стреляли на осаждателей» ³⁶⁹.

«Дневник военный действий Полтавской битвы» описывает, с какими трудностями действительно столкнулись (или могли столкнуться по версии автора Дневника) шведы в осадных траншеях. В частности, упоминается применение русскими при обороне Полтавы некой «машины с крюком» для доставания неприятельских работников из траншей: «Проходящих сапами земляной вал сделанной машиною с крюком вынуто из сапов 11 человек без потеряния от войска Царского Величества ни одного человека, да в сапах вала найдено тем же инструментом побитых до 24-х, а протчие убежали»³⁷⁰. Надо сказать, что примеры использования подобного приспособления при обороне крепостей известны. Так, С. А. Иванюк выявил применение схожего «очепа» для обороны в XVI в. (осада Пскова Стефаном Баторием 1581–1582 гг.) и в XVII в. («Азовское сидение» 1641 г.) ³⁷¹. При осаде турками Вены в 1683 г., когда осаждающий подошел под самый палисад, имперцы тоже применяли «машину» с крюком. Голову турка захватывали длинным крюком, притягивали между брусьями палисада и там отрубали косой на древке; иногда удавалось захватить три или четыре головы ³⁷². Любопытно, что и при обороне Севастополя в 1854–1855 гг. защитники захватывали в траншеях противника людей с помощью веревок и шестов с крюком ³⁷³. Некая машина из «древних времен» под названием «волк» упоминается в трактате «Комендантское зерцало» де Билля – с ее помощью защитники могли захватывать приставляемые к стенам лестницы атакующих; комментатор Вердмюллер также призывал использовать опыт древних («Я чаю, чтоб было от древних людей нам чего научиться, может, так же доброго или еще и лутчаго (хотя мы и думаем что мы их умнее)») и считал, что с помощью волка можно затаскивать в город лезущих на приступ; примечательно, что на русский язык эти рассуждения были переведены как раз около 1709 г. ³⁷⁴. Тем не менее более достоверные свидетельства о применении «крюков» в Северной войне нам не встретились.

Впрочем, если неизвестную «машину» можно отнести к неподтвержденным эпизодам, то описанные Дневником стрельба ночью при специально выкинутых огнях и катание с валов бомб вполне вписываются в характерные для эпохи оборонительные меры. Их Крекшин мог знать, например, из военных трактатов или описаний других осад. Так им описано ведение шведами апрошей у Мазуровского вала 29 мая: «Хотя с валу Полтавской крепости из ружья и метанием гранат от работы неприятеля отбивали, и потерял он 13 челов. редовых, однако оную работу старался окончить и в ночи паки трудился; во время ночи выкинуты были огни, и чрез всю ночь метали гранаты, и оная линия до городового валу не допущена». Следующей ночью снова «всеми силами трудился неприятель провесть линию к Мазуровскому валу из шанец»; осажденные, защищая крепость, палили из ружей и метали гранаты, чтобы не дать довести апроши до вала, а потом и бомбы, зажигая, с вала спускали. «Таким образом по спущении девяти бомб неприятель почувствовал немалый упадок в войске, оную работу оставил»³⁷⁵.

Из шведских источников мы узнаем об эффективности стрелкового огня защитников Полтавы. Например, на посту оставившего свои дневники фенрика Роберта Петре от огня «снайперов» в траншеях регулярно гибли люди: 11 мая были убиты два шведа и три запорожца, 13 мая – пять шведов и девять запорожцев, а 22 мая – пять шведов и семь запорожцев. Сам Карл развлекался, выставляя под огонь полтавских стрелков одетую в шляпу и мундир куклу, при этом голова манекена получила множество пулевых попаданий ³⁷⁶. Вообще, Карл XII часто находился под огнем, пренебрегая советами Вобана и опасениями своих подданных. Под Торном в 1703 г. он неоднократно выезжал на рекогносцировку под стены, оставаясь невредимым, когда ядра убивали его спутников. Выстрелы регулярно достигали даже палаток его ставки. Ежедневно король приезжал на коне в траншеи, чем навлекал туда рой пуль и ядер; сам он неизменно оставался спокоен, но остальным свидетелям таких визитов было не по себе ³⁷⁷. Все эти случаи убеждали Карла в силе провидения, которое хранило его вплоть до 1718 г., когда он был убит пулей в голову в траншеях под осажденной норвежской крепостью.

Блокада и отказ от постепенной атаки

Земляные работы измождали солдат осаждающей армии. Наиболее серьезные лишения пришлось вытерпеть русским поздней осенью в нарвском походе 1700 г. До нас дошли уникальные личные впечатления рядовых участников осады, их окопные письма. Корреспонденция русских солдат к родственникам домой была написана в начале октября, но до адресатов не дошла, т. к. оказалась захвачена шведами. Чрезвычайно любопытные образчики частной семейной переписки простых русских людей того времени интересны уже сами по себе – с их многочисленными «челобитьями и поклонами», перечислением родни и распоряжениями по хозяйству. Относительно же осадного быта солдат Ларка писал отцу во Псков: «А стаим мы под Ругодивом четвертую неделю и помираем холодною и голодною смертию: хлебы стали дорогие, копеяшной хлеб покупаем по два алтына. И ты пожалуй, батюшко Степан Прокофьевич, будет тебе возможно самому побывать, и ты привези мне шубу какую-нибуть, да рубашку с портками, да упоки хорошие или черевики, вскоре, не мешкав». Аввакум Белкин сообщал отцу Лариону Григорьевичу: «А хотяшь у нас всем в полку скудно, толко я, многогрешной, не тужу о своем домашнем житии»; при этом просил прислать ему сапоги, рубаху, портки, шубу и харчей – снетков, толокна и сухарей³⁷⁸.

Анонимный летописец, по всей видимости, служивший в коннице боярина Б. П. Шереметева, сообщает о плохой погоде в дни, предшествовашие нарвскому сражению («во все те дни днем и нощию дожжи неперстанные») и о тяготах полевой жизни в таких условиях. «В обозе же велми труд ратные люди от грязи приимаше, как идти человеку, везде по колено и по конное чрево, понеже место глина и от великих дождей наводнилось и великое лихо человечеком явилось» ³⁷⁹.

Необходимые усилия по ведению земляных работ, неизбежные при этом потери, материальные затраты и физическое истощение личного состава заставляли осаждающего задуматься – а действительно ли необходимо атаковать город или можно ограничиться блокадой? Чаще всего крепости старались взять как можно скорее с помощью регулярной осады и штурма. Но в случаях, когда осажденная крепость, какой бы сильной она ни была, не могла рассчитывать на помощь извне в долгосрочной перспективе, или если ведение формальной атаки грозило большими потерями, осаждающий мог позволить себе не вести апрошей и принуждать гарнизон к сдаче бомбардировками и голодом.

Похоже, такую стратегию избрал Петр для осад, планировавшихся на 1710 г., что нашло отражение в указах военачальникам в конце 1709 г. Ревель следовало просто блокировать «и ничего возить в город не допускать», как говорилось в указе нарвскому коменданту В. Н. Зотову³⁸⁰.

Эльбинг также было приказано блокировать, а в связи с осенне-зимним временем «смотреть, чтоб людей в сие жестокое время не изнудить»; артиллерии в отряде Ф.-Г. Ностица не было, но в случае получения таковой от союзников-пруссаков, город следовало принудить к сдаче бомбардированием³⁸¹.

Так случилось и под Ригой в 1709–1710 гг.: «Его царское величество не разсудил за благо армию свою в опасность дать для действительного осажения Риги во время так безпокойное, то есть при окончании года, и повелел сей город держать в тесной блокаде до наступающей весны»³⁸². Петр предписывал Шереметеву, руководившему осадой Риги: «…опрошами к крепости не приближайтеся (но точию бомбордированием утесняйте), дабы людей не потратить, но все свое смотрение имейте на отбитие сикурса водою и сухим путем, понеже все в том состоит» ³⁸³. Позднее, весной 1710 г., когда в осаждающем войске началось моровое поветрие, вести активную атаку стало еще более проблематично и блокада продолжалась.

Когда осадный корпус Апраксина подошел под Выборг в марте 1710 г., у него было недостаточно артиллерии для атаки, промерзшая и каменистая почва не позволяла рыть траншеи, а лед на проливе, отделявшем крепость от осаждавших, с одной стороны, позволял при желании вести штурм прямо через пролив, но с другой стороны, позволял осаждающим беспрепятственно совершать вылазки тем же путем. Поэтому адмирал Апраксин стоял перед выбором, какую стратегию осады избрать в таких непростых условиях. Длительная осада в холодное межсезонье грозила обернуться большим количеством раненых и больных, поэтому вариант скорого штурма по льду казался меньшим злом. 4 апреля Петр отправил Апраксину инструкцию, из которой видно, что сбережение солдат являлось для него главным критерием: «Что же изволите писать для людей, что ежели не штурмовать, то много раненых будет, и в том определите так: ежели за вышереченными невозможностями шторм оставите, то более апрошев не делайте; а когда лед похудеет, тогда гораздо менше людей держите во оных, ибо неприятелю чрез воду перейтить будет невозможно, а тем временем люди отдохнут. Також и амуниции артилериской тратить не надобно, пока вся артиллерия будет» ³⁸⁴. Но на предложение временно не делать апрошей Апраксин отвечал, что строительство батарей и апрошей, хоть оно и обходится большими усилиями («хотя и не бес труда»), прекратить невозможно – чтобы не поднимать моральный дух осажденных видом остановленных осадных работ³⁸⁵.

При осаде Кексгольма аналогичный указ («дабы оную крепость утеснять только бомбардированием, а не формально атаковать, дабы людей даром не утратить») был обоснован тем, что «сикурсу от шведов тогда опасаться было нечего»³⁸⁶. Несмотря на то, что к Кексгольму апрошами не приближались, полностью от активных действий не отказались: в ходе блокады русскими был захвачен отдельно стоящий на берегу Вуоксы редут и занят пост на каменном острове недалеко от крепости ³⁸⁷.

Вылазки

Затруднять продвижение осадных работ можно было артиллерийской и ружейной стрельбой, но гораздо более эффективным средством были вылазки, т. е. нападения частей гарнизона на работников в траншеях. Боргсдорф писал, что если апроши ведутся неприятелем достаточно прилежно, то разрушить их артиллерией практически невозможно. Поэтому «невозможно неприятелские шанцы и прикрытие ничем иным разорить, кроме того что вооруженною рукою учиня на оное незапное нападение с великою жестокостию, и скоростию, и неприятелей в них побив, покрытие их сломать, и тамо обретающияся в запасе шанцовальные вещи, пушки, и воинские припасы пожечь. И по исполнении того дела паки в крепость уйти, и тем образом возможно неприятелским шанцам проводным в два часа болши повреждения учинить, нежели всем иным супротивлением в осмь дней»³⁸⁸.

Курганов задачи гарнизона, решаемые с помощью вылазок, сформулировал так: «Не должно допускать себя запирать и быть принужденному сдаться без сопротивления. Надобно неприятеля безпрестанно безпокоить, держать его в отдаленной [отдалении. – Б. М.] от города сколько можно далее и всячески стараться не допускать его приближаться к гласису и овладеть прикрытою дорогою» ³⁸⁹.

Боргсдорф советовал делать вылазки «вдруг в сумерки до свету, или в полдни, либо после непогожей и мокрой ночи», когда «салдаты обыкновенно отдыхают, и томны, и оплошны» ³⁹⁰. То есть осажденному стоило использовать любой момент, когда внимание караула притуплено и можно в полной мере реализовать фактор внезапности. Вобан добавлял, что высылать вылазки надо и в плохую погоду, когда траншейный караул «огнестрельного своего ружья против выласки употреблять не может»³⁹¹. Маршал подчеркивал, что задача губернатора крепости состояла не в том, чтобы совершить одну успешную вылазку, а в том, чтобы повторять вылазки при каждом удобном случае и беспокоить осаждающего постоянно³⁹².

Численность шедшего на вылазку отряда зависела от того, насколько силен был траншейшый караул и, в первую очередь, от того, какими силами обладал гарнизон. Вобан советовал губернатору действовать в зависимости от обстоятельств «иногда малыми фальшивыми, а иногда и большими действительными выласками» ³⁹³; по численности Вобан различал вылазки «генеральные» и «партикулярные» ³⁹⁴, а по месту атаки – внешние (за пределы рва) и внутренние (на ложементы осаждающего во рву).

Слабый гарнизон слишком рисковал, если делал вылазки крупными силами, – ведь при неудаче численность защитников могла уменьшиться критическим образом. Но большой гарнизон был «должен сколько можно неприятеля утруждать весьма частыми выласками», особенно если запасы провианта в крепости были невелики или укрепления города были худы.

«При всех осадах примечено, – пишет Вобан, – что как бы нимала была выласка на лежащую блиско к крепости неприятельскую работу, то всегда неприятелей к побегу принуждает, которые с великим страхом назад бежа, и тех салдат, которые им помогать должны, сомнут, и таким образом часто случается, что и их с собою бежать принудят, а особливо ночью, для того что темнота умножает вид вещей, и кажется тому, которой бежит, небольшое число людей, великим множеством бегущего за ним народа» ³⁹⁵. Британец X. Бланд описал наиболее эффективный способ совершения малых вылазок, по опыту Войны за испанское наследство.

«Несмотря на то, что старый обычай больших вылазок для срытия работ и заклепывания пушек так или иначе оставлен, французские губернаторы прибегали к другому методу задерживать работы без большой опасности для гарнизона; они устраивали в течение ночи частые вылазки офицера с 20 солдатами или сержанта с 12, которые подходили к работающим в траншеях, кричали громким голосом «Убью, Убью!» (Тий, Тий), стреляли и мгновенно убегали обратно в крытый путь. Поскольку их посылали лишь для того, чтобы помешать ведению работ, они выполняли свою задачу, так как из-за этих вылазок офицеры не могли заставить рабочих выполнять свои обязанности и те разбегались, побросав инструменты»³⁹⁶.

Упомянутые французские коменданты, таким образом, следовали правилам, изложенным Вобаном: «Осажденному губернатору надобно часто ночью в разные часы 15 до 20 рейтаров высылать не для сражения с войском неприятельским, но только для прогнания работников из траншей; ибо такое малое число кавалерии болыпаго действия учинить не в состоянии; а между тем оных довольно для разгнания из траншеи неприятельских 6 до 700 работников»³⁹⁷. Действия малыми вылазками описаны и у Курганова: «Надобно чинить малые выласки партиею от десяти до двадцати отборных удальцов, коим приказать без всякого шуму ползком подойти к голове траншеи, и взбежав скоро на верх вскричать бей, руби, коли, и бросив несколько гранад сделав сполох, а после убежать скоро в крепость; чрез то подадут причину работающим в траншеи по их желанию разбежаться так, что не могут их удержать, ниже собрать во всю ту ночь, коя у них и пройдет праздно» ³⁹⁸.

Вобан объясняет, почему успех достигался такими малыми силами. Эти причины, как и во многих других описаниях Вобана, дают нам дополнительные сведения о «человеческом факторе» – о моральной устойчивости работников и о контроле над ними со стороны офицеров. Работники в траншеях «никого ружья при себе кроме кольев и лопат не имеют, и сами охотно случая ждут к ретираде или лучше сказать к побегу. Когда те работники выласкою разогнаны будут, тогда как бы генерал ни старался их к работе опять собрать, однако ни половины в ту ночь не соберет; чрез что в той работе немалая остановка произойдет» ³⁹⁹. Если же осаждающий привыкнет и перестанет прекращать работы из-за таких малых нападений, «тогда осажденные пошлют за тою партиею вслед большую выласку, сия будучи неожидаемая опрокинет без труда всех работников, и тех кои их защищают» ⁴⁰⁰.

На вылазке осажденные могли срыть участок траншеи, сломать или захватить неприятельский шанцевый инструмент, если не хватало времени разрушить траншейные укрепления, можно было зажечь составляющие их туры и фашины. Если вылазка была настолько удачной, что достигала осадных батарей, можно было заклепать пушки и мортиры, для чего рекомендовалось брать с собой на вылазку «большие стальные гвозди разной величины, для заклепывания пушек, а лучше бы забивать в пушки ядра больших калибров»⁴⁰¹. Артиллеристы, впрочем, изобрели способ извлекать гвоздь из запала и даже способ, позволяющий стрелять из заклепанной пушки! Для этого пороховой заряд запирался деревянным пыжом с желобком, по которому проходил поджигавшийся в дульной части ствола запальный шнур ⁴⁰².

Задача вылазки заключалась в том, чтобы «только делать сполох, опровергать все что ни попадет, и после искусно отступать» и не вступать в затяжной бой с караулом ⁴⁰³. При отступлении обратно в крытый путь нужно было следить за тем, чтобы вылазку не перехватили, т. е. не окружили и не отрезали от крепости; чем дальше от крепости, тем больше был риск такого исхода.

Вопрос о распознавании своих и чужих, по-видимому, остро вставал в темноте и неразберихе ночного боя. Поэтому в учебнике Курганова мы находим такую рекомендацию: «В выласках, и во всех ночных сражениях надобно солдатам на свои шляпы накладывать белую бумагу или тряпку, чтоб в темноте могли себя разпознавать» ⁴⁰⁴.

Вылазки советовали поддерживать артиллерией: бросать в сторону траншей осветительные снаряды и бить по освещенным участкам из орудий, чтобы увеличить смятение среди работников и караула и чтобы помешать исправлять разрушенные во время вылазки шанцы ⁴⁰⁵.

Как обычно, труд Вобана содержит рекомендации не только по организации вылазок, но и по их отбитию. Для того чтобы отразить вылазку, нужно, во-первых: «Постам приказать накрепко, и часто подтверждать, чтоб остерегались от нечаянного неприятельского нападения» ⁴⁰⁶. (Для этого ночью на нейтральную полосу между крепостью и апрошами могли высылать дозоры. Признаком готовящейся вылазки были рогатки на бруствере крытого пути – некоторые их звенья отодвигали в тех местах, где солдаты выходили на гласис ⁴⁰⁷.) Во-вторых, не было необходимости любой ценой оборонять недостроенные укрепления; напротив, и работникам и караулу нужно было отступить из передней части апрошей и очистить пространство для огня траншейного караула. В-третьих, контратаковать вылазку внезапно, подпустив ее к траншее на 15 шагов. И, конечно же, вести «наижесточайший» огонь все то время, которое неприятель движется из крепости к траншеям⁴⁰⁸. Вобан подчеркивал, что не стоит спешить идти навстречу вылазке; гораздо выгоднее отступать и подставлять вылазку под огонь из траншей и параллелей, и лишь потом, когда вылазка под огнем придет в беспорядок, контратаковать ее гренадерами⁴⁰⁹. Осаждающий мог позволить осажденному испортить или сжечь несколько дюжин туров в недостроенной траншее, зато все это время расстреливать вылазку из плацдармов. В результате для осажденного испорченные туры окажутся слишком дорогими, а осаждающий сможет их восстановить в течение часа, – писал Вобан⁴¹⁰. Таковы были советы теоретиков и практиков XVII–XVIII вв. по организации вылазок и по их отражению. Насколько этим советам следовали в осадах Северной войны, можно узнать из русских и шведских источников.

На протяжении всей войны русская армия в подавляющем числе случаев была стороной осаждающей, поэтому ей как правило приходилось не ходить на вылазки, но отражать их. Уже в первую осаду Нарвы стало очевидно, что вылазки шведов могут нанести ощутимый ущерб осадным работам. Так, 21 ноября 1700 г. (н. ст.) при очередной вылазке шведский отряд из 150 человек выгнал осаждающих из апрошей, «разорил» траншеи на участке протяженностью 120 шагов, убил 41, ранил 64 человека, взял в плен двух старших офицеров, понеся при этом незначительные потери и возвратившись в Ивангородскую крепость. На следующую ночь стрельцам удалось восстановить траншею лишь на 50 шагов ⁴¹¹. Осажденные могли выходить из крепости не только с целью атаковать осаждающих, но и по хозяйственным надобностям. Например, там же, под Нарвой, шведы «из города выходили и в город дрова таскали» и тогда из апрошей была выслана партия из 50 человек с капитаном, чтобы помешать им и затруднить снабжение города необходимыми запасами ⁴¹².

Шведский гарнизон Дерпта был достаточно сильным для того, чтобы делать крупные вылазки. 27 июня «в 7-м часу дня» войска Шереметева отбили вылазку конницы и пехоты из города, причем в плен были взяты 3 офицера и 12 солдат⁴¹³. От захваченных участников вылазки стало известно, что «выходило их на выласку пехоты 500 да конницы 120, да для выручки стояло на раскате пехоты 500»⁴¹⁴. Шведы планировали пехотой ворваться в траншеи в двух местах, а кавалерией отрезать траншейным караулам путь к отступлению. Однако пехота полковника Юргена Иогана Бранда смогла войти в траншеи лишь в одном месте, там увязла в кровавой схватке и, потеряв командира, отступила. Кавалерия майора Магнуса фон Бремсена ввязалась в бой с русской кавалерией в поле и никак не помогла в атаке траншей⁴¹⁵.

Вылазка шведской кавалерии из Нарвы и последовавший бой с русскими драгунами описан в журнале барона Гизена под 3 июля 1704 г. «Тогож дня [3 июля 1704 г. – Б. М.] от полудни вышло из Нарвы несколько конницы, хотя видеть, как становится пехота наша обозом. Что видя наши драгунские круг того города расставленные караулы учали нарочно все назад отступать, дабы их шведов от города далее отманить; и когда они шведы наближались к нашим драгунам, которые повседневно стояли близ города в лесу тайно, для нужных случаев и опасения караулов, (переменяясь человек по 500) то они тотчас на них шведов ударили, которые ни мало не постояв принуждены были коль скоро возможно бежать к городу, за которыми наши драгуны в погоню до самого города и контр-ескарпа гнались, и шведы бежа от страху зело резво, многие мимо ворот в ров и с лошадьми попадали. И по том наших пушечною стрельбою от города отбили, при котором случае их шведов 2 человека до смерти убито и несколько ранено: а из наших ни одного человека не повредили; только одну лошадь под драгуном нашим из пушки ранили. В тож время наши те драгуны будучи под городом отогнали у них шведов лошадей и скота довольное число, которой было они выпустили из города для корму при обороне помянутой своей конницы» ⁴¹⁶.

8 июня 1704 г., в день, когда под стенами Нарвы был разыгран маскарадный бой (подробно о нем в главе о сикурсе), шведский лейтенант Вильбрант с 40 солдатами предпринял вылазку с целью разрушить постройки вне крепости. Однако шведы слишком удалились от крепости и были окружены, большинство солдат были перебиты, а лейтенант с трудом спасся ⁴¹⁷.

Расположение крепости на берегу реки позволяло разнообразить способы и направления вылазок. «Тогож дня [30 июня 1704 г. – Б. М.] над вечер выезжало из Нарвы рекою Наровою в лодках несколько человек неприятелей к последнему нашему будучему при Нарвенской крепости (в самой близости в ровике и в погребах на берегу) караулу, где было Преображенского полку солдат не большое число, а именно: человек 40; и приближась они неприятели к тому нашему караулу на лодках остановились и учали по наших на берег стрелять из ружья, что видя наши солдаты стали им чрез стрельбу из ручного ружья сопротивления чинить, и некоторых до смерти побили. От чего принуждены они шведы на лодках по малу уступать только не скоро, хотя и урон меж собой видели. А меж тем вышед из города Нарвы их же неприятелей человек с полтораста, и подкрався рвом, також и из за труб при городе будучих тайно тем нашим солдатам во время бою путь переняли, и обняв кругом ударили на них внезапну; и по многой меж собою стрельбе погнали было они тех наших солдатов преодолев (понеже из шведов было пред нашими зело много число), к городу, что видя из наших апрош будучих от того места в полуверсте или и больше, тотчас несколько человек на выручку оным прибежали, и догнали шведов с теми нашими отлученными солдаты уже у самого города, и ударяя на них, тех наших солдат отбили, и шведов многих ранили и до смерти побили. Но понеже они шведы ни мало не постояв против наших все ушли в город: того ради наши принуждены были от города от непрестанной пушечной стрельбы и дробью идти паки в шанцы, при котором внезапно нещастливом случае из наших солдат убито 2 человека, и ранено 18 человек, и пропало безвестно 14 человек»⁴¹⁸.

Этот эпизод 30 июня отразился и в шведском журнале обороны Нарвы. Интересно, что после «костюмированной» баталии русских с мнимым сикурсом, нарвский гарнизон применил схожую хитрость с переодеванием, хотя и в более скромных масштабах. «Капитан Хохмут предложил приманить русских ближе к бастиону Виктория с помощью нескольких драгун, которые под видом рыбаков должны были изображать ловлю рыбы на трех лодках. Не успел он отплыть немного по реке, как они [русские. – Б. М.] послали тридцать человек с фузеями, чтобы помешать рыбакам; увидев это, губернатор послал лейтенанта Эшенера с пятьюдесятью солдатами, чтобы отрезать им путь к отступлению. Эта уловка удалась, и русские подошли к воде. Восьмерых из них взял в плен капитан Хохмут, немедленно приставший к берегу, а остальные утонули» ⁴¹⁹.

К переоблачению прибегли и в гарнизоне Дерпта, когда потребовалось провести рекогносцировку русских позиций, а сил и решимости на вылазку с разведкой боем уже не хватало. 4 июля 1704 г. лейтенант комендантского полка Отто Рейнгольд Стенбах оделся крестьянином и вышел из города; ему удалось увидеть отдыхающих в траншеях русских солдат, которые не обратили внимания на простолюдина⁴²⁰.

Вылазки нарвского гарнизона становились все более рискованными по мере того, как русские вплотную приближались к крепости. Так, 5 августа отряд лейтенанта Бломана едва не был отрезан русскими на контрэскарпе и счастливо спасся в Королевском равелине; после этого случая комендант Горн решил больше не подвергать риску людей и отныне отправлял только небольшие вылазки для разрушения неприятельских осадных работ⁴²¹.

О шведской вылазке из Выборга 12 апреля 1710 г. не известны ни численность отряда ни характер боя. В «Книге Марсовой» лишь говорится, что шведы «авантажу не получили, но токмо сами с потерянием нескольких своих людей в город едва ушли»⁴²². Такая формулировка, впрочем, применима к любым вылазкам.

Вылазки из Риги совершались как крупными, так и малыми силами. Например, Гельме сообщает, что 3 декабря на вылазку были отправлены 18 человек, которые дошли до русских траншей, но не смогли проникнуть в них, убили одного и захватили в плен 3 солдат осаждающего⁴²³. 12 декабря были отправлены 1000 человек, но их командование не решилось нападать на русских, которые были видны около Ивановских ворот в больших силах⁴²⁴. В ночь на 21 января состоялась вылазка, на которой были убиты 5 русских и один был захвачен в плен; примечательно, что отряд состоял преимущественно из гражданских лиц: 24 купеческих приказчика с предводителем майором Боком и один поручик с 4 рядовыми⁴²⁵.

Поскольку осажденная Рига была отделена от некоторых русских шанцев рекой Двиной, осажденные совершали вылазки по воде; две из них были предприняты в апреле – начале мая 1710 г. Навстречу первой вылазке русские выплыли на своих судах и принудили ее отступить; однако при этом одна лодка села на мель и была захвачена шведами, убиты два и пленены пять человек. В другой раз шведы высадились на русском берегу и атаковали один редут, но под артиллерийским огнем были вынуждены отступить, причем были расстреляны два их судна⁴²⁶.

При Тенингене в 1713 г. с 24 по 27 апреля русские войска вели апроши к крепости, в ответ на это шведы выпустили более 1000 пушечных выстрелов и сделали вылазку силой в 200 пехотинцев, четыре эскадрона и три орудия. «И из оных пушек, хотя жестоко по нашим шанцам стрелял, но, за помощию Божиею, никакой вреды нам не учинил, кроме того, что во всю тое работу 5 человек рядовых с нашей стороны ранено»⁴²⁷, – сообщал Меншиков царю 30 апреля.

Обороняя Штеттин в том же 1713 г., шведы неоднократно нападали на русские траншеи. Ночью 26 июля атаку предприняли 100 человек из гарнизона, и после их отбития через полчаса на тот же участок была сделана вылазка уже 250 человек. 26 августа сильная вылазка была предпринята в середине дня, и по ее отражении пленные сказали, что в вылазке участвовал весь гарнизон, а в городе в это время все посты охранялись лишь вооруженными мещанами ⁴²⁸.

Комендант Висмара в декабре 1711 г. предпринял сильную вылазку на блокировавшие город датские войска. Расчет на внезапное нападение не оправдался, и войска гарнизона в боях вне крепости понесли тяжелейшие потери; в тот раз город спасло лишь то, что у осаждающих не было осадной артиллерии ⁴²⁹.

В ходе обороны Полтавы русские совершали дерзкие вылазки, и знаем мы о них в основном лишь из «Дневника военных действий». Не забывая о том, что Дневник не является достоверным источником, приведем из него описания вылазок русского гарнизона Полтавы и попробуем соотнести их с данными из других источников.

Итак, по версии Крекшина, шведы открыли траншейные работы под Полтавой ночью 4 апреля (на самом деле траншеи были открыты почти месяцем позже; здесь и далее даты из Дневника приводятся для ссылки на текст документа и не претендуют на указание фактической даты описываемых событий), на следующий день после прихода к городу, и тут же столкнулись с активной обороной гарнизона: «На оных из Полтавской крепости выслана вылазка в 700 человек солдат, в том числе одна рота гренадер, которые с неприятелем более часу в жестоком огне были, но когда неприятелю следовал сикурс, то из крепости выступила вторая партия в 700 человек в подкрепление первой. И збив неприятеля побрали их инструменты, до 100 челов. убили, да в плен взяли 6-ть человек, от войск Царского Величества убито 32 чел. и ранено 27»⁴³⁰. Через два дня, 6 апреля, из крепости апроши атаковало «1500 человек, в том числе 300 гренадер с пристойным числом штаб и обер офицеров»; они отбили неприятеля от работ, но затем шведы вернулись и поправляли разрушенное ⁴³¹. На следующий день в неприятельские апроши было брошено до 30 бомб и высланы 1500 мушкетеров, которые разрыли окопы, выбили из них работников, в «прежестоком» бою положили до 200 неприятельских тел и потеряли 82 убитыми и 150 ранеными ⁴³². 9 апреля «легкие войска» (вероятно, казаки) въехали прямо в неприятельский лагерь, порубили 10 человек и одного взяли в плен ⁴³³. 10 апреля состоялась вылазка силой в 1200 человек, бой длился несколько часов; с шведской стороны потеряно 300, с русской убиты и ранены – 170 человек. По возвращении вылазки в крепость, неприятель возобновил работы и приблизился к палисадам ⁴³⁴. 13 апреля 400 мушкетеров Полтавского гарнизона в течение ночи не позволяли вести апроши и потеряли при этом 23 убитыми и 38 ранеными ⁴³⁵. 16 апреля, когда шведы преодолевали (жгли и рубили) палисад, на них напал отряд из 600 мушкетеров; они перекололи до 50 человек в траншеях, и остальные отступили в апроши подальше от крепости ⁴³⁶. 21 числа вылазкой шведы сбиты со свеженачатых шанцев со стороны Ворсклы ⁴³⁷. Ночью 22 апреля 300 мушкетеров и 200 гренадеров атаковали неприятеля, идущего сапой через крепостной вал, «побили» 38 и взяли в плен 22 человека, потеряв двух убитыми и девять ранеными; после отхода русских осаждающий вернулся к работе ⁴³⁸. 17 мая вылазку совершили 1500 мушкетеров, которые за полчаса прогнали осаждающих из траншей до самого берега Ворсклы, убили до 200 человек и вернулись в крепость ⁴³⁹. 2 июня в ответ на предложение шведского фельдмаршала Реншильда сдать крепость «не умедлив ни часу» была выслана вылазка в 1000 человек, которые напали на траншеи у реки, выгнали траншейный караул в топкое болото, где перебили 200 из 700 его солдат; четыре медные пушки из шанцев были захвачены, а две железные – заклепаны⁴⁴⁰.

3 июня шведы выслали 1000 человек для возобновления ранее разоренных траншей, в ответ на это из крепости вышли 1500 защитников крепости – они спешно ворвались в траншеи, разрыли их до основания и к рассвету вернулись в Полтаву с двумя захваченными чугунными пушками. В тот же день гарнизон начал возводить редут между крепостью и рекой, шведы атаковали эту работу, и тогда из крепости сделали вылазку двумя ротами гренадер и таким же количеством мушкетер. Неприятеля прогнали, при этом у русских был ранен один капитан, 19 рядовых и убиты шесть человек ⁴⁴¹.

Эта последняя вылазка описана не только в Дневнике, она подтверждается письмом коменданта Полтавской крепости А.С. Келина Меншикову от 4 июня 1709 г. о том, как он вынужден был послать на вылазку 4 роты пехоты для защиты строительства нового оборонительного сооружения. В письме указывается тот же состав вылазки и те же потери; также Келин пишет о том, что от места, где произошло столкновение, русские преследовали шведов и «кололи штыками сажен с пятнадцать», после чего отступили ⁴⁴². По-видимому, об этой же вылазке глазами шведов пишет Адлерфельд: «4-го [июня, шв. ст. – Б. М.] большой отряд осажденного вышел на фуражировку со стороны реки, и его величество приказал выступить караулу, который потеснил их назад; но осажденные скоро вернулись с подкреплением и с вообразимой яростью атаковали наш караул, который так же оборонялся и не уступал ни шагу земли; огонь, длившийся достаточно долго, был прекращен неприятелем, который забил отбой, когда увидел приближающийся шведский сикурс: осажденные вернулись в город с потерей нескольких сотен людей убитыми и ранеными» ⁴⁴³. Как видно, описания одного и того же боя с разных сторон мало совпадают – и это, на наш взгляд, типичная ситуация. Вылазка, сколь бы удачной она ни была, рано или поздно всегда отступит назад в крепость; и это даст осаждающему законный повод утверждать, что вылазка отбита. Обе стороны, таким образом, могут заявлять о своей удаче и, описывая бой, акцентировать повествование на разных эпизодах одного события. Обратимся теперь к шведским источникам о русских вылазках под Полтавой, чтобы по возможности проверить данные отечественных источников и узнать дополнительные подробности.

О вылазке, окончившейся неудачно для ее командира, мы узнаем из письма от 20 мая 1709 г. А. Д. Меншикова, который, очевидно, опираясь на донесение коменданта А. С. Келина, сообщал: «Учинилась вылазка из города под командою господина бригадира Головина в 400 командированных, которые хотя в начале счастливо неприятельских две роты снесли и шанец их весь вырубили, однако помянутый бригадир, поступив не в меру горячо, напал на другую партию, где лошадь под ним убита и в полон взят, а другие командированные наши с небольшим уроном ретрет свой паки в город взяли. При той потребе гораздо много людей неприятельских взяли, ибо пушки и бомбы наши, которые мало не весь день употребляли, неприятелю гораздо ущерб чинили»⁴⁴⁴. Под 17 мая (шв. ст.) у Адлерфельда записано: «Неприятель сделал вылазку с 800 солдатами под командованием бригадира Головина; но они так мужественно были встречены генерал-майором Роосом и принцем Вюртембергским, что половина из них была убита или ранена; бригадир был взят в плен, а остатки с трудом спаслись в городе» ⁴⁴⁵.

В другом эпизоде у Адлерфельда описан результат, которого и добивались осажденные своими частыми вылазками, – деморализация работников в траншеях: «Двадцать седьмого [мая, шв. ст. – Б. М.] комендант Полтавы сделал вылазку на работников в наших траншеях и прогнал их назад к позиициям Далекарлийского полка, где были убиты лейтенант этого полка, несколько солдат и запорожцев; но как только полк выступил на помощь работникам, неприятель спешно ретировался с некоторой потерей убитыми и ранеными. Запорожцы, которые до сих пор исправно служили в траншеях, вернулись обратно, но были отныне подавлены» ⁴⁴⁶. Месяцем позже, за несколько дней до генерального сражения генерал-квартирмейстер Гилленкрок продолжал вести атаку на город и с трудом заставлял запорожцев работать; они неохотно шли в траншеи, жаловались, что на работы всегда отправляют их, а не шведов, и говорили, что они не рабы шведам ⁴⁴⁷.

Размеры русских вылазок из Полтавы, упоминаемые в Дневнике, говорят о том, что комендант Келин не применял проповедовавшуюся Вобаном и другими авторами практику малых вылазок. Большую численность выходящих из крепости отрядов отмечали и шведы: «Около полудня [16 июня, шв. ст. – Б. М.] неприятель сделал вылазку с 12 сотнями человек или около того, и яростно атаковал нас в наших апрошах; однако полк, который тогда располагался в траншеях, скоро заставил их отступить».⁴⁴⁸ Приведенная выше численность в 1200 солдат вполне согласуется с неоднократными упоминаниями в Дневнике вылазок по 1000 и 1500 человек. Впрочем, в случае с вылазкой бригадира Головина шведы преувеличили ее численность ровно вдвое.

О характере боя во время вылазок говорят лишь отрывочные упоминания. Об огневом бое можно получить представление из короткого описания у Адлерфельда: «Эти войска [два батальона русских, которые вышли на вылазку для атаки шведского редута. – Б. М.] дали залп из мушкетов по шведскому караулу в редуте, а караул ответил огнем таким же образом и принудил их вернуться к своим окопам» ⁴⁴⁹. Вполне вероятно, что при длительной перестрелке в траншеях велся беспорядочный огонь, но судя по вышеприведенному отрывку, обе стороны стреляли залпами. Холодное оружие – штыки и шпаги – также активно применялись в вылазках, по крайней мере заколотые в траншеях неприятельские солдаты упоминаются нередко. Так, шведский очевидец наблюдал перебитое в траншее прикрытие под командой сержанта: «Этот сержант защищался до последнего, пока не был проколот русским штыком. Он все же уцепился за мушкет, выдернул его у русского, но тут же и умер, удерживая обеими руками ружье с воткнутым в него штыком» ⁴⁵⁰. Крман упоминает, что во время вылазки 15 июля (н. ст.) полтавские защитники подожгли шведские позиции с помощью сосудов со смолой ⁴⁵¹.

При обороне Кексгольма в 1710 г. шведский комендант Штерншанц прибегал к частым вылазкам небольшими силами. При этом он инструктировал командированных на вылазку, чтобы они стремительно атаковали русских в апрошах с обнаженными шпагами; однако солдаты вступали с осаждающими в перестрелку и эффект внезапности терялся – такая ситуация повторялась в боях 14 и 19 июля (шв. ст.). Причем во второй раз сам комендант следил за вылазкой пятнадцати человек со стены и, разозлившись на открывших стрельбу солдат, под огнем русских выбежал из крепости и пробовал увлечь людей в решительную атаку. 10 августа в бою за передовой пост Штерншанц лично с мушкетом в руках подавал пример подчиненным. В ходе вылазок 11–14 августа солдаты кексгольмского гарнизона группами по 3 человека поджигали русские апроши с помощью пехкранцев – просмоленных венков. Так, 11 августа сгорело 20 «рут» (74 м) траншеи, а поскольку она была составлена из туров, осаждающие сами убрали несколько туров из линии траншеи и огонь дальше не пошел. 13 августа с равелина на русскую траншею скатили зажженную бочку со смолой, что помешало ночным работам осаждающих. Горючие предметы использовались и как средство осветить осадные работы: 17 августа лодку, нагруженную зажженными просмоленными дровами, спустили на якоре вниз по реке, чтобы в темноте лучше разглядеть происходящее у осаждающих.⁴⁵²

Артиллерия задачи артиллерии осаждающего

Артиллерия осаждающего в ходе осады решала три основные задачи: подавить защитников на стенах, сделать проход (брешь) в стене, нанести потери живой силе и разрушения постройкам за стенами. Последнюю задачу решали бомбардированием – обстрелом города бомбами навесным огнем из мортир: «тем сбивает неприятель домы в городе долой, пожигает воинския и к живности потребныя припасы, розбивает людей, так что ни работати, ни битися не возмогут»⁴⁵³ этому этапу осады ниже мы посвятим особый раздел.

Когда осаждающий занимал выгодные позиции для осадных батарей, то участь защитников была предрешена: «Собьет он пушками своими осадных людей, пушки с валов их в несколко дней долой сломает, також и грудную их оборону с валов в ров, и згонит осажденных пехоту из тоя долой» – так Боргсдорф живописал последствия артобстрела для обороняющихся на стенах⁴⁵⁴. Все эти разрушения производились ядрами (монолитными чугунными шарами), и их действие зависело от того, под каким углом и с какой силой они были выпущены из пушек. Снаряд, выпущенный полным пороховым зарядом, имел высокую скорость, поэтому часто, поразив одну цель, он пролетал дальше или, попав в вал, глубоко зарывался и оставался в его толще. Осаждающему же было выгодно, чтобы одно ядро поразило как можно больше целей, поэтому Вобан предложил применять т. н. рикошетный огонь, описанный в главе «О делании батарей». Во-первых, этот огонь направлялся не перпендикулярно к линии крепостных валов, а по касательной. При таком анфиладном (т. е. продольном) выстреле ядро, пролетая над валом, могло попасть в нескольких человек, стоящих рядом. Во-вторых, выстрел с небольшим и не сильно прибитым пороховым зарядом посылал ядро с небольшой скоростью, и оно не вгрызалось в первую попавшуюся поверхность, но отскакивало и рикошетом могло поразить последовательно не одну цель. Сбивать пушки с валов Вобан рекомендовал полными зарядами, но дальше было необходимо очистить валы от стрелков навесными выстрелами, следя за тем, чтобы ядра «збивали корзины или земляные мешки с бруствера долой, которыми стоящие салдаты на валу во время своей пальбы закрываются»⁴⁵⁵. Сбив прикрытие стрелков, ядро летело дальше над валом, неоднократно отскакивая от стен и земли. Выстреленное неполным зарядом, ядро имело сравнительно малую скорость, но этой скорости, помноженной на массу тяжелого чугунного шара, вполне хватало, чтобы калечить людей и корежить их оружие. Такие выстрелы почти не имели отдачи, поэтому единожды пристрелянное орудие могло долго вести огонь в одну и ту же точку. Тем же образом можно было очищать от солдат осажденного ров, крытый путь, куртины и фланки бастионов ⁴⁵⁶.

Рикошетные выстрелы были одним из существенных нововведений Вобана в искусстве осады, великий французский инженер писал, что они «вновь учреждены, и о их свойствах по ныне недовольно известно было»⁴⁵⁷. Мы не обнаружили указаний на то, что рикошетный огонь применялся артиллеристами Петра. Даже в Западной Европе при жизни Вобана этот способ так и не получил широкого признания и распространения. Американский исследователь осад Войны за испанское наследство 1702–1712 гг. Дж. Оствальд, изучив тысячи документов, обнаружил лишь единичные упоминания рикошетного огня; у союзников он встречается совсем редко, у французов чуть чаще, но в целом можно заключить, что в начале XVIII века этот прием еще не стал обязательным элементом осадной тактики⁴⁵⁸. Также отмечено, что «искуссный» подход Вобана был ориентирован на решение задач ограниченными, в т. ч. артиллерийскими ресурсами; но к 1700 г. осаждающие предпочитали стягивать под крепость огромный (по меркам первой половины XVIII века) осадный парк, и с его помощью быстро и без особых изысков проламывать любые оборонительные сооружения – такой подход ассоциировался с именем Кегорна⁴⁵⁹.

Помимо пушек, для «очищения» валов от защитников использовались мортиры разных размеров. На рубеже веков для обстрела укреплений с близкого расстояния стали популярны малые мортиры, переносимые всего двумя бомбардирами (т. н. Кегорновы мортиры). Вобан признавал, что из таких мортир можно «великое множество гранат бросать», однако считал, что эффект от этих орудий невелик, а их обслуживание требует слишком много людей и материалов. Вместо малых мортир своего голландского соперника инженера Кегорна, Вобан отдавал предпочтение большим мортирам, стрелявшим бомбами и камнями⁴⁶⁰. Камнемет (pierriere, фр.) представлял собой мортиру большого калибра, которая выстреливала корзину с камнями; они разлетались и градом сыпались на позиции защитников.

Про делание бреши осаждающим Боргсдорф писал: «Он собьет стены, башни и валы, и сочинит тако безопасно приступление свое к крепости, и в пред уготовит себе путь к скорому взятью» ⁴⁶¹. Батареи для делания брешей в крепостных стенах Вобан советовал устанавливать на гласисе, вблизи от крытого пути; если сначала было необходимо разбить внешнее укрепление (полумесяц), то потом, чтобы делать брешь в фасах атакуемого бастиона, батареи следовало немного переносить вправо или влево; даже после пробития бреши пушки следовало оставить на позиции для очищения готовой бреши, т. е. чтобы не дать осажденным исправить разрушения ⁴⁶². Сен-Реми писал, что для одной бреши нужно построить три батареи: «Для учинения пролома делают три батареи в разных местах, которые имеют за цель один фас верка с тою разностию, что одна из них бьет по тому фасу прямою линеею, а две другие батареи бьют в кось с двух сторон того фасу; от чего чинится сие, что всякой такой выстрел разрушает и валит вскоре стену того верка» ⁴⁶³. Подробное описание эффективного способа сделать брешь мы находим у британского автора середины XVIII в. Дж. Мюллера.

«Манера делания бреши состоит в том, чтобы сначала стрелять как можно ниже и направлять орудия, чтобы они попадали по горизонтальной линии рядом друг с другом; если стрелять одновременно, а не по очереди, это будет иметь больший эффект. Причина для стрельбы по низу заключается в том, что если стену подрезать снизу горизонтальной линией, верхняя часть стены обвалится вся и сразу; если же сначала сбивать стену в верхней ее части, то обломки завалят нижнюю часть и не позволят ее пробить, без чего брешь будет бесполезна. Когда стена сбита, будет полезно бросать в землю [крепостная стена представляет собой земляной вал с каменными одеждами. – Б. М.] бомбы, поскольку они производят такое же действие, как небольшие мины, а ядра всего лишь делают дыры своего размера и без особого эффекта».⁴⁶⁴

Хотя цитируемый труд Мюллера появился позднее описываемого нами периода, логичность и оправданность такого способа была известна (должна была быть известна) и артиллеристам Петровского времени. Схожие рекомендации можно найти у артиллериста-современника Петровской эпохи Э. Брауна ⁴⁶⁵; Вобан тоже писал, что целиться нужно ниже и тогда стена обвалится скорее ⁴⁶⁶. Однако судя по всему, русские артиллеристы не следовали этим правилам в ходе осады Нотебурга. Бреши там были пробиты слишком высоко от основания стен и оказались бесполезны для штурма – лестницы не доставали до нижнего края пролома на полторы сажени, и солдаты никак не могли взойти на стены ⁴⁶⁷.

Помимо пушек и мортир, обстреливать бреши можно было также гаубицами, которые позволяли вести огонь бомбами и зажигательными снарядами (как мортиры), но пологой траекторией (как пушки). Рассуждая о преимуществах гаубиц, Сен-Реми писал, что граната, выпущенная из гаубицы, войдет в земляную толщу стены и там взорвется, чем разрушит укрепление быстрее и эффективнее, нежели пушечные ядра. Также, пристреляв гаубицу к пролому днем, ночью из нее можно стрелять осветительными снарядами («каркасами»), чтобы освещать цель для пушек: «Сим способом помешают неприятелям проломы свои починивать, что они свободно делают, когда их ночью не безпокоят, и не видят» ⁴⁶⁸. Вобан, впрочем, вместо голландских гаубиц («обусов») предпочитал использовать большие пушки и мортиры ⁴⁶⁹.

Позиции артиллерии

Место расположения осадных батарей и оборудование позиции под них были критически важны для успешной осады. Вобан писал, что, по мнению большинства артиллерийских офицеров его времени, батареи следовало закладывать одновременно с открытием траншей. Однако сам Вобан считал это бессмысленным, т. к. траншеи открывались слишком далеко от крепостных стен, и орудие, установленное на рубеже 500–600 туазов, «брустверу никакого вреда учинить не может, да и редко попадает, разве ненарочно»⁴⁷⁰. Поэтому батареи он рекомендовал закладывать на первой или второй параллелях, и располагать их таким образом, чтобы не менять позицию в продолжение всей осады ⁴⁷¹.

В своих «Поверенных правилах» Боргсдорф прямо указывал, что первые пушечные батареи – для подавления артиллерии осажденных – надо закладывать на расстоянии 120 прутов ⁴⁷² (рейландская рута или «прут» составляет 12 футов и равна 3,766 м); а мортирные кетели – на расстоянии 200 прутов (для стрельбы бомбами), 100 (для стрельбы зажигательными снарядами) от крепости, а также на гласисе (для стрельбы гранатами и камнями) ⁴⁷³.

Критерием мастерства инженера в осадном искусстве было его умение организовать осаду так, чтобы принудить крепость к сдаче с как можно меньшим переносом батарей с места на место – несмотря на наличие внешних укреплений, которые надо было преодолевать одно за другим. Русской армией осады часто проводились по простейшему сценарию, который Ласковский описал так: «Русские, в продолжение всей Северной войны, постоянно держались своего способа атаки, а именно: по достижении места расположения батарей они тотчас строили пушечные и мортирные батареи, и первыми разрушали, сколько могли, крепостные стены, а вторыми – обращали внутренность крепости в одну общую развалину; если же при этом осажденный не соглашался на сдачу, то, с помощью лестниц, делали приступ» ⁴⁷⁴. К бомбардированию мы обратимся ниже, а здесь стоит отметить, что пушечные и мортирные батареи, как правило, устанавливались единожды и редко переносились (как, например, под Дерптом). По возможности, их сооружали на противоположном берегу водной преграды (как это было под Мариенбургом, Нотебургом, Ниеншанцем, Нарвой в 1704 г., Выборгом в 1710 г., Ригой и Кексгольмом).

Орудия было необходимо обезопасить от огня осажденных и от их вылазок. Поэтому бруствер осадной батареи должен был выдерживать попадание ядер, а сама батарея должна была представлять собой полевое укрепление, недоступное для штурма. В первую очередь батареи охранялись пехотным прикрытием; Боргсдорф советовал ставить к батареям «сторожи» по 50 человек или больше, которые защитили бы пушки и пушкарей, в случае если «осадные люди восхотели пушки загвоздить, колеса разсечь, станки и запас воинский зжечь»⁴⁷⁵.

Фюссли, Йоханн Мелхиор (Fiissli, Johann Melchior) (1677–1736).

Мортирная батарея и бомбы. Цюрих, 1719.

Zentralbibliothek Zbrich

Кетель имеет ров и бруствер без амбразур, с тыла находятся пороховой магазин и место для снаряжения («начинения») бомб. Две мортиры стоят на помостах, а перед ними на бруствере видны вешки для наведения на цель. Из правого орудия стреляют «двумя огнями», т. е. одним пальником поджигают трубку бомбы, другим – запал мортиры. В миниатюрах по краям показаны бомба – пустая в разрезе и начиненная с фитилем, запальная трубка и зажигательный снаряд «каркас», который тоже бросали из мортир.

Чтобы надежно защищаться от неприятельской пехоты, батарея должна была иметь не только бруствер, но и ров перед ним. Работы следовало организовать так, чтобы земля, вырытая на месте рва, стала материалом для насыпания бруствера. Такой подход означал, что рабочие работали во рву без прикрытия от огня из крепости: «Ведаю я, что салдатам, заботно и трудно, когда они работают без закрытия; но батарея, которую делают таким манером, гораздо твердее есть, и теряют в ней в последовании осады меньше людей, нежели в той батарее, где бросают землю перед себя»⁴⁷⁶, – отмечал Сен-Реми.

Подробности возведения батарей описаны Вобаном в главе «О делании батарей». В первую очередь, платформы под пушки следовало сооружать на уровне земли либо несколькими футами выше, но никогда – ниже горизонта. Бруствер должен был быть толщиной три туаза и высотой как минимум один туаз. Его насыпали из земли, которую утрамбовывали и укрепляли несколькими рядами фашин, связанных между собой и прибитых к грунту кольями. На одну пушку отводили 18–20 футов по фронту.

В бруствере для орудий прорезались амбразуры (бойницы); они расширялись к верху и к наружной стороне батареи, а их стенки также укреплялись фашинами – чтобы земля не осыпалась от выстрелов. Когда пушка не стреляла, амбразуру закрывали от неприятеля толстыми фашинами или специальными деревянными дверцами (портьерами). Для того чтобы защитить артиллериста при наводке орудия, на ствол надевалась деревянная накладка (фрондемир) достаточной толщины, чтобы выдержать ружейную пулю ⁴⁷⁷. При возведении земляных валов учитывали, что удар пушечного ядра могли остановить 12 футов, а мушкетную пулю – один фут хорошо утрамбованной земли ⁴⁷⁸.

Размер батареи и число амбразур зависели от поставленных задач и количества наличных орудий. К примеру, из военно-походного журнала Б. П. Шереметева мы знаем, что одна из построенных под Дерптом батарей была 40 саженей в длину, ее бруствер возвышался на 1 сажень, имел толщину 1½ сажени, и в нем было «прочищено» 13 бойниц ⁴⁷⁹. Постройку батарей осажденные наблюдали из крепости и стремились разглядеть их силу. Так, судя по шведскому журналу обороны Нарвы 1704 г., гарнизону «видно было, как осаждавший составлял свои батареи из больших туров и в продолжение ночи сильно работал; можно было насчитать в одной батарее 13, а в другой 7 прикрытых отверстий».

Поскольку осады велись долго и пушкам предстояло подолгу стоять на одном месте, батареи должны были выдерживать непогоду и вес орудий, ведь дожди размягчали землю, а тяжелые лафеты и колеса превращали ее в вязкую грязь. Под каждое орудие сооружался помост («мост», «мостки», «платформа»), чтобы от отдачи и накатывания оно не зарывалось в грунт. Помимо этого, стоящую на ровной поверхности пушку легче наводить. Платформа должна была выдерживать вес орудия; для этого за бруствером выкладывались и крепились к земле колышками 5–6 толстых деревянных брусьев, пространство между ними заполнялось плотно прибитой землей, а поперек брусьев клали настил из досок в два с половиной дюйма толщиной. Платформа имела вид трапеции, сужающейся от тыла к фронту, и была длиной до 20 футов, шириной тыльной части 13½ и передней – 7½ футов. Чтобы пушка сама накатывалась к амбразуре после заряжания, платформу делали с уклоном к передней части. Постройка батареи требовала работы в течение двух дней и одной ночи, и только когда все было готово, на нее ставили пушки⁴⁸⁰. Сильно укрепленные позиции артиллерии осаждающих были необходимы для защиты от ядер и бомб из крепости. Сен-Реми предостерегал осаждающих от стремления возвести батареи и открыть огонь как можно скорее – в таких случаях брустверы оказывались слишком слабыми: «Множество худых батарей, которые сделаны были при некоторых осаженных городах, от коль пушечные ядра проходили сквозь эполемент оных батарей, погубили много людей, и случилось сие несчастие только от недовольного времени, которое на батарейную работу дают» ⁴⁸¹.

Мортирные батареи в петровских документах чаще всего называются «кетелями» и «кесселями». В «Поверенных правилах» Боргсдорфа употребляется слово «котел» – именно так переводится немецкое Kessel. Оборудованная позиция для мортир действительно напоминала котел – углубление в земле. Если о количестве пушек на батарее можно было узнать по числу амбразур, то мортиры таким образом подсчитать было невозможно, т. к. кетели амбразур не имели (мортиры вели навесной огонь). И снова все нюансы строительства кетелей мы узнаем от Вобана, из главы 20 «О мортирных батареях к бросанию бомб». Расстояние между мортирами на батарее предписывалось в 15–16 футов. Платформу под мортиры следовало углублять в землю на два или три фута; в отличие от пушечной, она представляла собой квадрат стороной 10–12 футов. Строили мортирные помосты так же – из толстых деревянных брусьев, досок и утрамбованной земли. По периметру лежащего на платформе лафета приколачивался брус, который не давал мортире отскакивать при отдаче. Поодаль от батареи Вобан советовал делать ямы для хранения пороха и снаряженных бомб ⁴⁸². Поскольку у мортирных батарей не было амбразур и бомбардиры не имели прямого вида на цель, за пределы батареи направлялся наблюдатель, а на гребне бруствера устанавливали ряд колышков, по которым мортиры наводили⁴⁸³.

Устройство батарей было важным этапом в ходе осады, поэтому журналы тщательно фиксируют, в какой день было начато или закончено строительство и сколько орудий установлено. В европейской военной традиции, по крайней мере во Франции, за установку орудий на батареи командующий артиллерией, а также непосредственно обслуживающие пушки офицеры и артиллеристы получали премиальные деньги⁴⁸⁴. Однако о таком обычае в русской армии нам упоминаний не встретилось. Из приказов по армии во время второй нарвской осады видно, что солдаты от каждого батальона наряжались регулярно не только на рытье апрошей и в траншейный караул, но и для возведения батарей, строительства платформ и пороховых погребов ⁴⁸⁵.