Kitobni o'qish: «Сталин, Иван Грозный и другие»

© Илизаров Б.С., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Предуведомление

Когда в этой книге встречается имя Сталина, то имеется в виду не только человек, но и «сталинизм» как явление.

* * *

Книга – очередной эксперимент: я собрал все, чему научился в профессии в течение жизни. В книге сочетаются в разных пропорциях: рациональные приемы историописательства, сложившиеся с древнегреческих и древнеримских времен, с попытками иудео-христианской моральной оценки деяний ее героев, с довольно тщательной источниковедческой проработкой каждого более или менее значимого текста и с публикацией отдельных документов или их частей с комментариями прямо в ткани повествования. В книге есть допущения и предположения, но это не от неуверенности в своей правоте, а исключительно для того, чтобы оставить читателю пространство для раздумий и сомнений. И я среди тех, кто сомневается. Сомнения ведут к размышлениям, и тогда рождается философия истории как форма поиска ее смысла. Этим обусловлены стиль и ритм изложения.

* * *

В середине тридцатых годов ХХ в. в СССР в среде советской интеллигенции все чаще велись разговоры, в которых мрачная эпоха Ивана Грозного (1530–1584), его опричнина и изуверские казни сравнивались с нагрянувшей эпохой сталинских репрессий. Достоверно известно, что в 1939 г. спецслужбы зафиксировали подобные вольные высказывания в узком кругу давнего партийного любимца, приближенного к И.В. Сталину (1878–1953) поэта-сатирика Демьяна Бедного (Ефима Придворова). Во время разговора присутствовали писатель И. Бабель, кинорежиссер С. Эйзенштейн и кто-то еще. Этот кто-то (?) и донес: «Озлобленность Д. Бедного характеризуется следующими его высказываниями в кругу близких ему лиц: «Зажим и террор в СССР таковы, что невозможно никакое свободное исследование, у нас нет не только истории, но даже и истории партии. Историю Гражданской войны тоже надо выбросить в печку – писать нельзя. Оказывается, я шел с партией, 99,9 (процентов) которой шпионы и провокаторы, Сталин – ужасный человек и часто руководствуется личными счетами. Все великие вожди всегда создавали вокруг себя блестящие плеяды сподвижников. А кого создал Сталин? Всех истребил, никого нет, все уничтожены. Подобное было только при Иване Грозном»¹.

Не только православная церковь, но и отечественная историография ХIХ в., начиная с «Истории государства Российского» Николая Михайловича Карамзина, в целом негативно оценивали результаты правления, морально-этические и христианские качества Ивана IV, казнившего и притеснявшего духовных иерархов, правящую «элиту» (князей и бояр), служилых людей, крестьян, трудившихся на закабалявших их бояр, дворян и монашество. Речь шла именно о человеческих качествах Ивана Грозного, поставившего государство XVI в. на грань экономического разорения, военного поражения и развала, ставшего в конечном счете причиной иностранной интервенции и первой многолетней Гражданской войны (Смуты). Слово «опричник» в русской культуре XVII–XIX вв. несло сугубо негативный смысл, причем вплоть до конца третьего десятилетия советской власти. Однако в 1922 г. в Советской России вышла книга заметного уже тогда историка Роберта Юрьевича Виппера «Иван Грозный», в которой царь был представлен как предтеча Петра Великого, много раньше его взмахнувший топором, прорубаясь в Европу. С блеском написанная книга Виппера на большинство советских историков того времени не произвела особого впечатления, тем более что вскоре автор эмигрировал в буржуазную Литву. Одновременно традиция двойственной, но в целом негативной оценки деяний Ивана IV была заново поддержана одноименной монографией академика с дореволюционным стажем С.Ф. Платонова, вышедшей в Советской России в те же годы. Но именно на книгу Виппера, как и на другие исследования автора, обратил внимание всесильный уже тогда И.В. Сталин, проштудировавший основные сочинения историка с карандашом в руке.

Михаил Булгаков, обладавший редкими драматическим и сатирическим талантами, в 1935 г. написал пьесу «Иван Васильевич», в которой Иван Грозный был волею автора перенесен в эпоху сталинского социализма, а карикатурно похожий на него ничтожный домоуправ Иван Васильевич Бунша был пересажен на трон средневекового царя. Осуществить постановку пьесы при жизни Сталина так и не удалось, и не только из-за прозрачных исторических параллелей и намеков, но и потому, что идейно-политическая и моральная обстановка в стране резко изменились. Сталин, осуществляя те или иные практические шаги и политические зигзаги, постоянно обращался к переписанным на собственный лад образам исторических героев и известных государственных деятелей прошлого. Борясь с оппозициями, он взывал к образу Ленина; проводя крутые меры в области индустриализации, обращался к образу Петра I; бросая силы на освоение засушливых районов Средней Азии, песков Каракумов, богатств Сибири, вызывал образы Тамерлана и Ермака; накануне войны, страшась германской угрозы с Запада, обратился к мифологизированному образу Александра Невского; завершая сколачивание обширнейшей послевоенной советской империи, растянувшейся от серединной Европы и до восточных морей Китая, понуждал вспоминать таких древних мировых владык, как Чингисхан, Батый, Цезарь и т. д. Историки, писатели, кинематографисты, публикаторы исторических документов, драматурги, композиторы, поэты и партийные пропагандисты, каждый в меру своего таланта, выполняли очередной заказ на очередного исторического героя (или антигероя). Эта открытая страсть к самым жестоким историческим персонажам так бросалась в глаза, что ее заметили даже за рубежом. Ее отметил не кто иной, как самый ревнивый соперник Сталина – немецкий вождь Адольф Гитлер. В 1942 г., на излете наступления на Сталинград, Гитлер заявил собеседникам: «Сталин – в своем роде гениальный субъект: он очень хорошо знает свои первообразы. Сталин непременно заслуживает уважения, он в своем роде гениальный тип (Kerl): свои прообразы (Vorbllde) – как, например, Чингиз-хана и т. д. – он знает в совершенстве»². То, что Сталин ориентируется на образы исторических героев, фюрер подметил правильно, поскольку сам делал то же самое, избрав для себя в историческом пантеоне фигуры Карла Великого и Фридриха II. Возможно, реплика Гитлера была вызвана его осведомленностью о том, что в СССР перечисленные восточные владыки стали очень модными; в эти годы широко рекламировалась знаменитая трилогия В. Яна (В.Г. Янчевецкого), посвященная татаро-монгольскому завоеванию мира и России. В таком случае предположение Гитлера о том, что Сталин ориентируется на образ Чингисхана, совпадало с собственными геополитическими предрассудками фюрера о неразвитом, закостеневшем Востоке, несущем смертельную угрозу Западу.

В 1938–1941 гг., на пике самых жестоких репрессий, а также после присоединения к СССР Прибалтийских государств и расчленения Польши, Сталин почему-то решил, что наступило время обратиться к образу Ивана Грозного. По его личному распоряжению Виппер в мае 1941 г. был вызван в Москву из занятой советскими войсками Прибалтики, ему были даны почетные должности в МГУ и в Академии наук СССР, его книга о царе с небольшими изменениями дважды переиздавалась в 1942 и 1944 гг., а в самый разгар войны в Колонном зале Дома союзов он прочитал публичный доклад о Грозном.

В этой книге я взялся за разрешение вопроса: как и почему в сознании граждан СССР должны были совместиться, по расчетам его вождя, предвоенные события и события начала Второй мировой войны с войной XVI в., получившей название Ливонской? Как и почему внезапно схлопнулись и совместились четыре века русской истории: сталинские репрессии и казни опричнины, жало раскаленных добела клещей в пыточных подвалах средневековой Александровой Слободы и парное дыхание заиндевелых бараков Колымы? Речь не только об аналогиях, как бы назойливо они ни напрашивались и как бы назойливо их ни навязывал современникам и потомкам коварный (но не мудрый!) вождь.

В том же 1941 г., в январе, А.А. Жданов по распоряжению Сталина поручил крупнейшим мастерам, кинематографисту Сергею Эйзенштейну и писателю Алексею Толстому, создать произведения, пересматривающие оценки личности Ивана Грозного и его деяний в сугубо положительном смысле. Внешнюю политику царя теперь следовало трактовать как освободительную от ига татар (разгром Казанского и Астраханского царств), а по отношению к Прибалтике, Польше, Финляндии – как первую попытку прорыва России в Европу. По прямому указанию Сталина опричников и опричнину следовало отныне рассматривать как эффективное орудие борьбы с внутренней крамолой, а их погромные отряды – как блестящее «королевское войско» и основу будущей регулярной армии.

По разным причинам, но ни тот, ни другой художник не смог удовлетворить псевдоисторические запросы вождя. В свое время Сталин прочитал с карандашом в руке искусный киносценарий Эйзенштейна и слабую пьесу Толстого, сделал умозаключения, но конечным результатом остался все же недоволен, что особенно плачевно сказалось на судьбе второй части кинофильма. Сергей Эйзенштейн, увлекшись трагической раздвоенностью вылепленного им образа царя и мрачным, но романтическим колоритом эпохи, не подозревая того, не позволил Сталину спроецировать этот образ на самого себя и свое время. Несмотря на искренние старания режиссера, Сталин так и не узнал себя в «гамлетовских» метаниях Грозного, а преданных наркомов и охранников НКВД не разглядел в кинематографических образах Малюты Скуратова, отца и сына Басмановых, беснующихся в дикой пляске в «ку-клукс-клановских» балахонах (характеристика Сталина) отборных опричников. Так считалось до сих пор благодаря стараниям историков кино и искусствоведов. Однако в этой книге я не только представил целый пласт ранее не исследованных архивных документов, но и позволил себе предложить новое прочтение документов известных и опубликованных, а также дать новую интерпретацию, казалось бы, хорошо освещенным событиям.

Несмотря на искренние старания, с удовольствием приспособившийся к советским реалиям уже не молодой и больной Алексей Николаевич Толстой так и не сумел даже минимально овладеть историческим материалом или хотя бы искусно состыковать дух столь различных исторических эпох: Сталина и Грозного. В значительно большей степени Сталин был удовлетворен произведениями писателей и драматургов среднего калибра (В. Костылев, В. Соловьев и др.), которые с чуткостью отозвались на запросы вождя, за что и были вознаграждены разными премиями. Крупнейшие советские историки первой половины ХХ в.: С.В. Бахрушин, И.И. Смирнов и др., каждый на свой манер, также приняли самое непосредственное участие в переосмыслении эпохи Ивана Грозного, его деяний и злодеяний, пусть, как и все, они делали это под сильным давлением. Лишь один выдающийся историк, живший в ту же эпоху, С.Б. Веселовский, не назвал черное белым, а царя-изверга – великим государственным деятелем.

Так, под видом политической целесообразности, сталинская власть при помощи известных деятелей культуры и науки, опираясь на искусно препарированные ими исторические образы, освобождалась от общечеловеческих моральных ограничителей и ценностей. Об этом и пойдет речь в этой книге. В ней не только развернута картина того, что схематично изложено в «Предуведомлении», но и сделана очередная попытка заглянуть на доступную глубину в тайники таких разных человеческих душ, живших и творивших в первой половине ХХ в. Первый раз я предпринял похожую попытку в книге «Тайная жизнь Сталина», вышедшей в 2002 г., второй – в 2012 г. в исследовании «Почетный академик И.В. Сталин и академик Н.Я. Марр»³. Здесь же, в третьей и наиболее ответственной для меня книге, «сошлись» два самых мрачных персонажа российской истории: средневековый царь и великий князь Иван Васильевич по прозвищу Грозный (середина XVI в.) и генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Джугашвили по прозвищу Сталин (первая половина ХХ в.). Возможность такой встречи никто не предугадал, ни главные герои книги, ни тем более те, кто в меру своего таланта эту встречу описали и расцветили всеми возможными красками, доступными в то время строгим ученым-историкам, художникам пера и кинематографа, зажатым в тисках террористического режима.

Перед нами очередная вековая загадка: меняется ли человек со временем, а если меняется, то в какую сторону? Если меняется, то можно ли о нем судить, а тем более судить его с позиций сегодняшнего дня? Человек XVI в. (для России это очень «темные», более чем Средние века) чувствовал, думал, верил совершенно не так и не о том, о чем и как думал человек ХХ в. А человек ХХ в. думал и верил совсем иначе, чем человек Средневековья. В этих расхожих рассуждениях таятся две фундаментальные ошибки. История никогда бы не смогла сложиться в науку, а цивилизация в культуру, если бы новые поколения не научились понимать и осваивать все то, что оставили им старшие поколения. Человечество с каждым веком все успешнее учится понимать древних людей и давних пращуров. Что же лежит в основе понимания прошлых способов освоения природы, древних принципов мышления и речи, принципов усвоения социальных и культурных навыков? Ответ получить не сложно, если отказаться от расистского и националистического хлама: потому что в основе лежат общечеловеческие принципы мышления, а главное, общечеловеческая система чувств и связанная с ней система эмоций. Мы на 99,9 % люди и менее чем на 0,1 % – нации, этносы, классы, сословия и т. п. Поэтому способов понять и дать объективную оценку поступкам любого человека, как очень давнего, так и близкого прошлого, безграничное количество. Другое дело – будущее, которое для нас почти непроницаемо, тогда как прошлое раскрывается со временем все более откровенно.

Так по какому же счету следует оценивать главных героев этой книги: по нашему счету, людей начала XXI в., или одних по счету середины ХХ, других – XVI в., а кого-то – по шкале XIX в.? Не получается ли так, что у каждого времени своя мораль, свои боги и демоны? Опасное заблуждение! Ментальность может быть и разная, да органы чувств одинаковые – что у белого, черного, красного, желтого… у русского, у немца или татарина… Достоверно известно, что Иван Грозный своими личными распоряжениями отправлял людей на самые изощренные пытки и казни и сам публично, на глазах большого скопления подданных, участвовал в изуверствах. Знакомясь с описаниями всех этих ужасов, без всяких дополнительных слов понимаешь, что чувствовали пытаемые: какую боль, страх, муку, сумасшедшую несбыточную надежду они испытывали и переживали. Но эти мои (наши!) реакции и рефлексы те же самые, что были и у людей XV, или XI, или XXI вв.! Это одни и те же чувства голода, холода, жажды, секса, боли и т. д., будь то чувства человека XXI в. до новой эры или XXI в. новой эры, живи он в древней Месопотамии или в современном Техасе. Десятки сотен тысяч лет человек смеется и плачет, любит и ненавидит, убивает другого и спасает его примерно по одним и тем же поводам и испытывает при этом очень близкие чувства, которые всем людям на Земле даны от рождения. Иначе говоря, все они врожденные, т. е. биологически детерминированы. Поэтому все люди планеты, а тем более одной страны или семьи, друг с другом сочувственны, в том числе не только в любви, но и в ненависти. Это значит, что когда некто применил насилие или убил «ближнего своего», то он ясно осознавал, что вселяет в жертву и свидетелей своего злодеяния страх и ужас. Известно, что древние ассирийцы сдирали кожу с живых пленников, а ацтеки вырывали у них сердца. И те и другие понимали, так же как их жертвы, что это делается с целью внушить страх и ужас, лишить воли к сопротивлению и задобрить жестокость богов. Современный исследователь по такому достаточно типовому поводу обычно меланхолично заявляет: «Такое было время, таков был уровень цивилизованности, таков был уровень морали и гуманизма, так поступали в свое время все, но всё со временем движется к лучшему». С моей точки зрения, развитие цивилизации – это не одностороннее движение, ведущее прямиком к прогрессу. Не менее мощно прогрессу противостоит регресс, как жизни противостоит смерть, добру – зло. Совершенствуется и все более изощренной становится культура, техника, социальное устройство, растет материальное благополучие. В этом смысле все современные жители Европы, Азии, Австралии, Америки и Африки стоят на значительно более высокой ступени материального и интеллектуального развития, но они же превосходят древнее человечество по обилию и изощренности орудий уничтожения, убийства и пыток. Да, даже – пыток, которые мы привычно связываем с темными веками. Новейшая история далеко превосходит и древние века с их рабством, и Средневековье с его «Огненными палатами», Варфоломеевской ночью и аутодафе по количеству умерщвленных и искалеченных людей самыми ужасными и невероятными способами. Прогресс во всем несомненен, и он двусторонен, поскольку массовое производство и информационные технологии охватили не только производство материальных и интеллектуальных ценностей, но и раскручивают маховики массового уничтожения и «точечного» мучения живых, совсем не абстрактных людей. Человечество прогрессирует во всем, кроме притупления чувств и силы эмоций. Они, напротив, все более обостряются и приносят все более изощренные радость и боль. Не видеть этого может только слепец, одурманенный идеей бесконечного положительного прогресса человечества и близкого «бесконфликтного века» на матушке Земле. Поэтому я (историк) волей-неволей должен, даже обязан рассудить человека, в равной степени совершай он свои деяния, злодеяния и благодеяния в ХХ или в XVI, или в ином, даже «золотом веке». В любом случае обязан детально разобраться во всех мотивах, используя для этого доступный на сегодняшний день источниковедческий и иной критический арсенал исторической науки (т. е. вооружённый научными методами интеллект) и свои человеческие чувства.

Для меня, как и для очень многих людей, не одурманенных современной неосталинистской пропагандой, давно изучающего эпоху Сталина, ясно, что он был одним из величайших преступников ХХ в. Не глупый, а потому вполне осознававший свои действия и дававший себе отчет в том, к чему они ведут и куда направлены. Это же не случайно, что никому не подконтрольный диктатор в самый разгар репрессий всеми способами пытался обелить себя не только перед современниками, но и перед нами, их потомками. Как большинство «государственных убийц» (так его назвал Н.С. Хрущев), ищущих «понимания» у подвластного и растерзанного им народа, он использовал разные приемы, в том числе ссылки и экивоки на других исторических преступников, в частности на средневекового царя-садиста. Сталин предполагал, что параллели между ним и царем, между его временем и темным Средневековьем очень даже допустимы. Для этого совершенно безбоязненно и без особых хитростей организовал в 40-50-х годах ХХ в. жульническую, якобы научную, а на самом деле чисто бюрократическую кампанию по переоценке в российской «лавке древностей» цен на опричнину, на государственную, дипломатическую и военную деятельность царя, наконец, на роль личности Ивана IV, не только для древней, но и для современной истории России. В своей новой книге я пытаюсь разобраться в этой запутанной истории и показать, насколько по-разному вели себя в условиях тоталитаризма люди, одаренные талантами, много знавшие о прошлом и настоящем своей родины и, вслед за Сталиным, бездарно сгоревшие в изменчивом поле добра и зла.

Что же касается Демьяна Бедного, то Сталин, узнав о его высказываниях, отомстил, публично обвинив пролетарского сатирика в зазнайстве, в неуважении к русскому народу (за басню, опубликованную в газете «Правда», которую Сталин сам же негласно редактировал), а большой портрет Бедного, висевший на Кунцевской даче рядом с другими любимыми деятелями вождя, приказал снять. Баснописец умер своей смертью, а значит, закончил жизнь, по советским меркам, благополучно. После смерти он был по-советски канонизирован, но не по первому, а по третьему разряду. Не всех ожидал такой счастливый конец в этой истории.

* * *

Тема «Сталин, Иван Грозный и другие» не нова для публицистической и искусствоведческой литературы, но она слабо освещена в отечественных и зарубежных исследованиях. Практически любой, даже не очень образованный, человек в России и далеко за ее пределами видел фильм С.М. Эйзенштейна «Иван Грозный». Многие гуманитарии бывшего СССР и нынешней России знакомы с научной и мемуарной литературой, посвященной истории создания фильма, актерам, и в какой-то степени с ролью Сталина в судьбе режиссера и кинофильма. Но мало кто задавался вопросом, а насколько известный советский режиссер владел историческими знаниями в то время, когда вся его творческая жизнь была посвящена историческим событиям в России (и за ее пределами) и ее историческим героям? В меньшей степени известна одноименная драматическая повесть в двух частях писателя и драматурга Ал. Н. Толстого и совсем неизвестна история ее создания, участия в ней и в судьбе ее автора вездесущего советского вождя. До сих пор пользуется популярностью и часто переиздается небольшой научно-популярный очерк «Иван Грозный» историка, академика Р.Ю. Виппера. Но практически неизвестна, даже специалистам, история создания этого произведения и сопутствующих ему публикаций и опять-таки история его взаимоотношений со Сталиным, с коллегами по цеху – с крупными исследователями С.В. Бахрушиным, И.И. Смирновым, С.Б. Веселовским, Б.Д. Грековым, М.В. Нечкиной и другими историками сталинской эпохи. В книге я не только опирался на исследования и опубликованные материалы, раскрывающие жизнь и творчество упомянутых в книге персонажей, но и привлек довольно широкий круг архивных и малодоступных документальных и печатных материалов⁴. Как и в предыдущих работах, широко использовал личный архив-библиотеку Сталина, находящуюся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), а также неисследованные материалы различных отделов ЦК РКП(б) – ЦК ВКП(б) из того же государственного архива и из Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ). Кроме того, привлек личные архивные фонды упомянутых ранее историков, хранящиеся в Архиве РАН, и деятелей культуры, собранные в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ), и в Отделе рукописей Института мировой литературы им. М. Горького (ОР ИМЛИ)⁵.

И если отдельные аспекты темы так или иначе нашли отражение в отечественной литературе, начиная с 40-х гг. ХХ в., то история зарождения и реализации «Сталинского плана» переоблачения царя-опричника в положительного героя отечественной истории пока не рассматривалась. В советское время это было невозможно по двум причинам. До демократической перестройки конца 80-х гг. ХХ в. в СССР большинство архивных документов, относящихся к деятельности Сталина и многочисленных партийных и советских органов, было закрыто. Кроме того, тема «Иван Грозный в русской и мировой истории» была отдана «на откуп» узкой группе ведущих медиевистов-историков, которые в свою очередь контролировались (как и вся историческая наука) партийными чиновниками от идеологии. Отдельные аспекты и этой проблемы нашли отражение в данной книге. С началом перестройки был облегчен доступ к целому ряду архивных материалов (но далеко не ко всем), на какое-то время исчез идеологический диктат и произвол чиновников от науки. Надо отметить и такое положительное явление: до сих пор неуклонно размываются искусственные границы между специалистами, изучающими различные, иногда очень отдаленные исторические эпохи. Только при этих, благоприятных в целом условиях, стала возможна постановка проблемы и ее реализация⁶.

Демократизация общества 90-х гг. ХХ в. сняла запреты и ограничения на большинство ранее закрытых тем, в частности на историю и философию сталинизма. Этим воспользовались историки и публицисты, имевшие склонность к историософии. Известный историк-публицист М.Я. Гефтер, похоже, первым затронул проблему на историософском уровне. В диалоге (с Г. Павловским), названным «Сталин умер вчера» (1988 г.), Гефтер, глубоко изучавший историю советского общества в целом и, в особенности, историю ленинизма, выделил сталинизм в качестве особого историко-культурного феномена. Он описал его как своего рода «капкан», в который «если попадешь, то и не вырвешься». «Сталин и кровь нерасторжимы», – заметил он. «И не просто кровь человеческая, на которой история (вся!) зиждется». С такой «избыточной кровью» Сталин связал и себя, и всех нас, и историю как таковую. Мы все «повязаны» этой избыточностью, причем не только прямые соучастники или современники Сталина, но все мы, даже люди другого тысячелетия и другой истории. Феномен Сталина и сталинизма затрагивает Мир в целом. Нас пытались и пытаются отчуждать от ответственности, и это худшее из того, чего нас лишают, превращая ее (ответственность за кровь) «в своего рода комфорт»⁷. Феномен сталинизма напрямую связан еще и с умением вождя сузить для населяющих страну людей поле выбора. По наблюдениям Гефтера: «Он строил, и весьма искусно, свою нужность». Периодически вытаптывая вокруг себя политическое поле, создавал критические ситуации, а потом выводил из них, как избавитель. Наряду с искусственно созданными условиями своей незаменимости сталинизм характеризует еще «перманентная гражданская война»⁸.

И хотя Гефтер не раскрывает механизмы действия сталинизма, они, с моей точки зрения, наглядно представлены перманентными волнами репрессий, пики которых падают на десятилетия Октябрьской революции 1917 г., т. е. 1927–1928, 1937–1938, 1947–1948… Разжигаемая и контролируемая сверху гражданская война – важнейшая и неизменная особенность политики сталинизма. Однако в этой книге речь не идет о политике сталинизма как таковой, а лишь о том ее аспекте, который имеет отношение к культурной политике, приведшей к порабощению интеллигенции, иногда добровольной, чаще ситуационной, а еще чаще насильственной. Никогда раньше многонациональная российская интеллигенция не стояла перед столь трудным для себя выбором. Выбор не был связан с сопротивлением власти; к началу 40-х гг. об этом не могло быть и речи, поскольку даже скрытое несогласие и скепсис вели к неизбежной гибели. Перед всеми группами интеллигенции стоял вопрос о простом физическом выживании. Выбор был небольшой: или служить по-холопски, т. е. забегая вперед и творчески оформляя пропагандистские лозунги и формулировки власти, или, рискуя и с «фигою в кармане», до времени маскироваться и пытаться делать свое дело, незаметно умерев на обочине официальной науки и культуры. Последние надеялись на будущее, которое непроницаемо и поглотило многих из них, талантливых и много обещавших. Альтернативам этим возможностям были смерть по приговору «тройки» или каторга и с большой вероятностью голодная смерть в лагере. Часть историков и близкая к ней творческая интеллигенция, как составные части российской интеллигенции, прошли по одному из этих маршрутов сталинизма.

Близким Гефтеру по духу был недавно умерший историк западноевропейской культуры Леонид Михайлович Баткин. И он пытался сформулировать суть сталинизма, как феномена общечеловеческой истории. Вслед за Л.Д. Троцким (не называя его) Баткин считал, что сталинизм – это порождение определенного партийного и государственного аппаратного слоя. Оказавшись на его вершине, Сталин автоматически приобрел особую значимость, несмотря на интеллектуальную обычность. «Не будем забывать… что жесткая иерархия власти неизбежно делает непомерно значимой фигуру всякого, чья персона совпадает с вершиной пирамиды. Даже мелкие подробности (болезни, привычки и пр.) попадают в ранг исторически весомых… Это свойство «престола», а не государства»⁹. Наблюдение противоречит давней народной мудрости: «не место красит человека, а человек – место».

Не знаю, есть ли аналогии в других языках приведенной выше замечательной русской пословицы? Как концентрат вековой мудрости, она лукава, но подмечает самое существенное – базовым элементом любой иерархии, конечно, является человек, но и его местоположение. Двойственный смысл пословицы раскрывается в исторической ретроспективе. Например, Боярская дума Московского царства XV–XVII вв., особенно в период царствования Ивана Грозного, известна своим «местничеством»: местоположение великого князя постепенно становилось главенствующим, вне зависимости от того, кто персонально его занимал, а бояре, как члены ближайшей периферии царской власти, боролись за более «высокое» место, т. е. за положение, максимально приближенное «к центру» (к царю). Здесь царское место безлично, и любой, занявший его, становился главой феодальной иерархии, а наиболее знатный член Боярской думы сохранял свое качество только в зависимости от своего местоположения в думе. Борьба шла за признание иерархического качества (древности рода). В случае признания родовитости высокое местоположение занималось автоматически, и даже царь не всегда мог его оспорить. И все же во времена Ивана Грозного фактор «местничества» был использован против самого боярства.

Другой пример из сталинского политического быта. Во время празднеств на трибуне Мавзолея демонстрировался персонифицированный «центр» государства, состоявший из членов Политбюро и особо почетных гостей. На самом же деле Политбюро было виртуальным центром власти. Истинным центром был Сталин, а по правую и левую стороны от него стояли функционеры. Их близость к «центру» как будто бы определялась важностью выполняемой ими функции в партии и государстве, но фактически их порядок на трибуне устанавливал тоже Сталин, тем самым давая сигналы далеким кругам периферии (советскому народу, народам социалистического лагеря, всему остальному миру) об установленном им раскладе сил (иерархии) в своем ближайшем окружении¹⁰.

И в Средние века, и в советское время именно место «красило» человека, включая вершину властной пирамиды. Как и Сталин, практически случайно, благодаря серии внутрикремлёвских интриг, Хрущев занял сталинское место и вполне исправно выполнял функции сменного вождя. Так же случайно после смерти Ивана Грозного трон занял малознатный боярин, потомок татарских мурз (так считал историк А.А. Зимин) Борис Годунов. У нас, как нигде в мире, «величие» человека определяется высоким местом, на которое он взгромоздился и сумел удержать за собой до смерти. Жизнь и смерть Грозного и Сталина хорошо демонстрируют этот принцип.

Глава 1
Неожиданная диспозиция

1. «Прислужник господствующей буржуазии». 1922–1939 гг.

Выдающийся российский историк-медиевист второй половины двадцатого века А.А. Зимин в фундаментальных монографиях: «Реформы Ивана Грозного» (1960 г.) и «Опричнина Ивана Грозного» (1964 г.) раз за разом отмечал историка Р.Ю. Виппера. Зимин был не одинок. Начиная с 1940 г. ни одно сколько-нибудь заметное исследование об эпохе царя, опричнине или вообще о российской истории XVI в. не обходилось без ссылок на книгу Виппера «Иван Грозный» Особенная судьба у этой книги, особенная судьба и ее автора.

В 1964 г. Зимин писал: «Первые обобщающие труды, посвященные опричнине и Ивану Грозному, появились уже в 20-х гг., когда происходило становление марксистско-ленинской исторической науки в напряженной борьбе с буржуазной историографией. В 1922 г. вышла книга Р.Ю. Виппера об Иване Грозном, в которой царствование Ивана Грозного рассматривалось на широком фоне международных отношений. Такой подход к изучению вопросов русской истории заслуживает самого пристального внимания. Однако для книги Р.Ю. Виппера характерна непомерная идеализация личности Ивана Грозного, доходящая до прямого прославления самодержавия. Автор изображал Ивана III и Ивана IV как «двух гениальных организаторов и вождей крупнейшей державы своего времени…». То, что проблемы царствования Ивана IV, в том числе и опричнину, Р.Ю. Виппер рассматривал во всемирно-историческом аспекте, составляет его бесспорную заслугу. Но на решении вопроса опричнины в труде Виппера лежит печать буржуазной историографии»²⁷. Зимин, помимо идеализации личности царя, к недостаткам книги Виппера отнес отрыв его исследования от социально-политической истории и классовой борьбы.

Не забудем, что книга Зимина писалась в период «борьбы с культом личности Сталина и его последствиями». Об идеализации опричнины в трудах академика Р.Ю. Виппера и его коллег-историков 40-50-х гг. (академика С.В. Бахрушина, И.И. Смирнова) говорилось на специальных научных заседаниях, инспирированных идеологическим отделом ЦК КПСС, писалось в научно-популярной литературе и в широкой прессе²⁸. Тогда же обличительные слова прозвучали и в адрес одноименного кинофильма С. Эйзенштейна, драматической дилогии Ал. Толстого «Орел и Орлица», «Трудные годы», романов и пьес менее сановитых деятелей культуры. Но ни тогда, ни сейчас никто толком не знал, да и не мог знать, подлинную подоплеку всего того, что связано с трансформацией образа царя-опричника в труде Р.Ю. Виппера и участии в этом процессе генерального секретаря ЦК ВКП(б) И.В. Сталина. Попытаемся сдернуть завесу.

Виппер добровольный эмигрант. Ему удалось покинуть страну под занавес ленинской эпохи, в 1924 г., в то время когда антисоветски настроенную интеллигенцию не только силком не задерживали в стране, как это позже делал Сталин, а напротив, высылали целыми группами. Виппер уехал по доброй воле, будучи немолодым человеком и сложившимся ученым. В момент эмиграции ему было 65 лет, и он более 25 лет занимал почетные должности, включая профессорскую в Московском университете. Хорошо владея классическими и несколькими современными европейскими языками, Виппер писал учебники для гимназии по истории древнего Вавилона, Ассирии, Иудеи, Греции, Рима, средневековых стран Европы и Нового времени. В более свободные времена, после 1905 г., вплотную занялся изучением происхождения христианства; как и многие, отрицал историчность Христа и достоверность евангельских сказаний. Но в отличие от своих коллег-историков, которые как тогда, так и сейчас отстраняются от пугающих их «абстрактных построений», он с увлечением предавался философским размышлениям об истории человечества и методах ее конструирования²⁹. Даже в годы Гражданской войны Виппер продолжал свои историософские занятия и чтение публичных лекций, пользуясь хотя бы до времени редкой для условий России относительной свободой слова. В 1918 г. он издал интересную, но далеко не бесспорную книжку о возникновении христианства. Казалось бы, атеистическая советская власть должна была если не приветствовать, то хотя бы промолчать о книге, «льющей воду» на ее безбожную мельницу. Но В.И. Ленин, дорабатывая в 1922 г. третье издание статьи «О значении воинствующего материализма», вставил ремарку: «Проф. Р.Ю. Виппер издал в 1918 г. книжечку «Возникновение христианства» (изд. «Фарос». Москва). Пересказывая главные результаты современной науки, автор не только не воюет с предрассудками и с обманом, которые составляют оружие церкви как политической организации, не только обходит эти вопросы, но заявляет прямо смешную и реакционнейшую претензию подняться выше обеих «крайностей»: и идеалистической и материалистической. Это – прислужничество господствующей буржуазии, которая во всем мире сотни миллионов рублей выжимаемой ею с трудящихся прибыли употребляет на поддержку религии»³⁰.

Виппер вряд ли ожидал такой «критики» со столь высоких государственно-политических высот. Но еще более грубые выпады позволяли себе коллеги-историки, претендующие на единственно верную интерпретацию «материалистического» понимания истории. В 1923 г. Виппер опубликовал в Берлине сборник статей с философским уклоном «Круговорот истории». Публикация за границей научных трудов тогда тоже еще не рассматривалась как государственное преступление. Люди с ярко выраженным марксистским мировоззрением, такие как М.Н. Покровский и Ц. Фридлянд, выступили в партийных и научных журналах против «реакционного» «буржуазного» историка-интеллигента, потерявшего в дни революции устойчивую почву под ногами³¹. Последний усмотрел в сборнике также отзвук мыслей О. Шпенглера, изложенных в знаменитой книге «Закат Европы»³². У нас всегда самыми неприязненными и несправедливыми критиками являются собственные завистливые соотечественники. Отрицательный отзыв опубликовал и известный историк и методолог-позитивист Н.А. Кареев, горячий проповедник бесконечного исторического прогресса человечества³³. Поскольку и Покровский и Кареев, каждый со своих позиций, претендовали на ведущие роли в области методологии истории, то в соответствии с классической российской традицией Виппера обвинили в подражательстве и эпигонстве.

Сама по себе мысль о круговороте истории одна из древнейших, но Виппер говорил о повторении одних и тех стадий не в шпенглеровском органо-растительном смысле (культуры рождаются и умирают), а скорее в смысле марксистском. Излагая историю Древнего Рима захватывающей даже искушенного читателя прозой, Виппер живописал о развитии Римского «империализма» от стадии общинных союзов, которые путем завоеваний и концентрации земель и капиталов перешли в стадию мощной финансовой капиталистической империи, включавшей в себя элементы рабства и феодализма. Сочетание таких же элементов он наблюдал и в истории других древних государств и культур. Здесь он тоже был не очень оригинален. В конце XIX – начале ХХ в. на Западе и у нас в России сторонников такого подхода было довольно много³⁴, да и сами классики марксизма были в этом вопросе непоследовательны. В «Манифесте коммунистической партии» известные общественно-экономические формации выстроены как восходящие ступени общечеловеческой цивилизации. Но позже они (особенно Маркс) без смущения рассуждали о наличии в Древнем Риме пролетариата, крупного финансового капитала и латифундий, писали о вполне очевидном рабовладении в капиталистических США или об «азиатском способе производства» в странах Древнего Востока, грубо разрушавшем стройность основной марксистской концепции, и т. д. Даже последовательные марксисты постоянно забывают, что и Маркс с Энгельсом были сторонниками все того же «круговорота истории», но их модифицированная «круговая спираль» была очень широка. Ее «круговорот» включал цикл: от формы примитивного первобытного коммунизма к форме коммунистического общества высшей формации. И Виппер был сторонником «круговорота истории», но его «круг» ограничивался рамками одной цивилизации. Виппер удивительно непринужденно использовал марксистские понятия и, как художник краски, легко и внешне произвольно брал в свою палитру различные понятия и конструкты, лишь бы они позволяли набрасывать увлекательные «образы» (термин из его арсенала) мира истории. Без сомнения, его философия истории до и после революции была эклектична: сначала он соединил эмпиризм с махизмом, последний – с марксизмом, затем добавил во все это ницшеанства, потом заимствовал кое-что из Шпенглера… И свою научную терминологию он без всякой оглядки нарочито модернизировал³⁵. В его книгах и учебниках по улицам того же Древнего Рима передвигались «маршалы Суллы» и «генералы Цезаря», которые проводили «имперскую колонизацию» и т. д. Но к российской истории Виппер видимого интереса не проявлял до 1922 г., когда издал небольшую книжку под названием «Иван Грозный»³⁶. Книга была сразу замечена: М.Н. Покровский встретил ее почти натуральным гомерическим хохотом, который можно уловить даже сквозь прошедшее время, а известнейший историк академик С.Ф. Платонов отозвался о ней с восторгом. И тот и другой были исследователями с большим научным опытом, и тот и другой ощущали себя значительными публицистами на поприще истории. Покровский отозвался о книге так:

«Изобразить Московскую Русь XVI в. на фоне общеевропейских отношений того времени – чрезвычайно заманчивая задача. Ничем лучше нельзя опровергнуть господствующего доселе, даже в марксистских кругах, предрассудка о «примитивности», якобы, той экономической основы, на которой возникло русское самодержавие. Показать это самодержавие в его настоящей исторической связи, как один из аспектов торгово-капиталистической Европы, показать последних потомков Калиты, как младших товарищей Валуа, Тюдоров и Габсбургов, – это задача не только чрезвычайно интересная для историка, но и педагогически чрезвычайно важная для читающей публики: нет более радикального средства покончить с легендой о «своеобразии» русского исторического процесса. У проф. Виппера имеются налицо, казалось бы, все данные для решения этой задачи. Тонкий знаток истории Запада, он внимательно изучил «сказания иностранцев» о Московской Руси: в данной перспективе источник особенно ценный, ибо как раз иностранцы подходили к русским отношениям с «экономического» конца, которого туземные летописцы не замечали, как человек не замечает воздуха, которым дышит. Словом, от книги проф. Виппера об Иване Грозном можно ожидать многого. Разочарование постигает читателя довольно жестокое. Несмотря на новизну, казалось бы, подхода, несмотря на относительную свежесть материала, получается перепев – вначале Мишле, а потом Карамзина. Начинается с турок, кончается Баторием, и все это звучит ужасно знакомо. Ни нового образа Грозного, который вообще, как живое лицо, в книге отсутствует, присутствует только, как некий символ или алгебраический знак, ни нового объяснения его внешней политики (ей почти исключительно посвящена книга), более глубокого, чем дававшееся доселе. В этой последней области проф. Виппер, по части примитивности аргументов, перещеголял даже Карамзина: «последняя степень истощения» (стр. 90), «полное истощение» (стр. 93) Московского государства, без единой хотя бы иллюстрации, не то что анализа, который бы показал, в чем же это истощение состояло, – это уж не Карамзина, а плохие школьные учебники напоминает. И вообще в книге «блеск» – чисто словесный – совершенно заменяет анализ. Откуда взялся московский империализм XVI в., так ярко – до, простите, лубочности – живописуемый автором, как возник, на чем держался: не ищите ответов на эти вопросы. И, кажется, автор хорошо делает, что не пытается их давать. Когда проф. Виппер хочет помочь своему читателю объяснениями, эффекты получаются иногда донельзя странные. «Государя сопровождает в поход разрядный дьяк с его канцелярией» (дальше следует описание ее функций). Как все это напоминает практику древнеперсидского государства! Великому царю, по описанию греков, сопутствует в походах часть канцелярии, которая «озабочена историографией предприятия и бухгалтерским его протоколированием» (стр. 25). «Параграф о вдовых боярынях удивительно напоминает статью одного старинного юридического памятника, именно судебника Хаммураби…» (стр. 39). Где ты, Михаил Петрович Погодин? Отчего тебя нет между нами? Ты бы порадовался – ты очень любил такие сравнения.

Но эффект получается прямо потрясающий, когда проф. Виппер затрагивает чисто русские, туземные мотивы. Правительство протопопа Сильвестра затягивает объявление войны Ливонии. Почему бы это? Мы с читателем кое-что об этом знаем: правительство было боярское и торговое – причем Сильвестр представлял специально интересы новгородского купечества. Боярам тяжко доставалась всякая война, где на свой счет им приходилось содержать целые полки: новгородской буржуазии было жалко рисковать последними остатками торговых связей с Западом, тем более, что и победа была бы использована, конечно, московским капиталом, а не новгородским. Оттого правительство Сильвестра и топталось на месте: объективные интересы исторического развития толкали его на дорогу, по которой мешали идти узкие классовые интересы правящих групп. Поток развития скоро снес этот камешек.

Профессору Випперу это объяснение (имеющееся в печати), конечно, не подходит: это материализм, марксизм, об этом говорить неприлично. Но объяснить как-нибудь ему все-таки хочется. И вот он догадывается «Не значит ли это, что церковники не отказались от идеи унии с западно-христианским миром, что они были под известным обаянием политики римского престола…» (стр. 44).

Это предположение относительно церковников, русских церковников, которые пятьдесят лет спустя оправдывали революцию и цареубийство намерением царя заключить унию с Римом, это предположение вполне оправдывает мудрое воздержание проф. Виппера от предположений и объяснений вообще. Нет, для того, чтобы понять психологию русских современников Грозного, мало прочесть всю Rossica XVI в. И, ей-богу, даже Карамзин с Погодиным в таких случаях бывали ближе к истине. В общем, книга ничего не прибавляет ни к русской исторической литературе о Грозном, ни к научным лаврам проф. Виппера. А жаль. Задача, повторяем, заманчивая – и материал в руках был богатый!»³⁷

Очень серьезная и во многом справедливая критика, но причем здесь Мишле и при чем здесь Карамзин? Только по двум обстоятельствам, резко отличавшим все то, что и как писали коллеги-историки Виппера и он сам до этой скандальной книги. Первое – язык и интонация, которые, вне зависимости от национальной или партийной принадлежности читателя, полностью поглощали сознание и помимо воли погружали его на заданную глубину времени. Конечно, Покровский имел в виду совсем другое: архаичный, по его мнению, стиль и мышление историка. На самом же деле Мишле, Карамзин и Виппер, описывая прошлое, размышляли о настоящем, при этом каждый имел свое особенное видение прошлого из своего настоящего. Не кто иной, как сам Покровский, вскоре доведет идею исторической модернизации до примитивной пропагандистской формулы, заявив, что наука истории – «это политика, опрокинутая в прошлое». В одном Покровский был абсолютно прав: Карамзин действительно определяющим в истории видел личностное, а не экономическое или классовое начало, и именно об этом спустя столетие неожиданно заговорил и Виппер. До этой книги он, как и большинство коллег, был склонен рассматривать человеческую историю в социологическом ключе – как игру многочисленных, неуправляемых и скрытых сил. По его собственному признанию, историк пережил идейный кризис под влиянием октябрьских событий 1917 г., когда небольшая группа малоизвестных людей овладела «колоссальным государством», стала «властью над громадной массой» и перестраивает теперь «всю культурную и социальную жизнь сверху донизу. Согласно… своей идейной системе, своей абстракции, своей утопии земного рая»³⁸. Историк увидел, как «личности», (т. е. большевики) прямо в его присутствии делают историю. Вот тогда-то в глазах Виппера и под его пером Иван Грозный превратился в исполинскую историческую фигуру мирового масштаба.

В отличие от Покровского иное мнение о сочинении Р.Ю. Виппера высказал академик С.Ф. Платонов. Всего лишь через год после выхода книги Виппера, т. е. в 1923 г., Платонов издал своего «Ивана Грозного», первую из трех книг, посвященных предыстории и истории Смутного времени XVI–XVII вв. Предисловие к этой монографии он начал с похвал в адрес коллеги, а закончил его следующим пассажем: «Он (Иван IV. – Б.И.) – крупная политическая фигура. Именно это впечатление вырастает в каждом, кто знакомится с новыми исследованиями по истории русского XVI в. во всей их совокупности. С таким именно впечатлением приступил к своему труду об Иване Грозном и последний его историк профессор Р.Ю. Виппер. Но, воспользовавшись всем тем, что дала ему новая русская историография, он со своей стороны внес и нечто свое. Он дал в начале своего труда общую характеристику «XVI в.» как поворотного момента в вековой борьбе «кочевой Азии» и «европейцев», момента, когда успех в мировой борьбе стал переходить на сторону последних. С той всемирно-исторической точки зрения профессор Виппер представил оценку как московской политики XVI в., так, в частности, и самого Грозного… Книгу профессора Виппера можно назвать не только апологией Грозного, но его апофеозом. Выведенный из рамок национальной истории на всемирную арену, Грозный показался и на ней весьма крупным деятелем»³⁹.

Так вот, оказывается, в чем дело! Виппер под прикрытием апологии Грозного провел идею о всемирной борьбе двух начал, двух всемирно-исторических стихий: кочевой Азии и оседлой Европы. Апология Грозного была на самом деле апологией России, как аванпоста Европы. Ничего большего в изучение эпохи и личности Грозного Виппер не внес своей новой книгой. Так, во всяком случае, начинаешь думать, когда внимательно прочитаешь Платонова. И действительно, за исключением нескольких воспоминаний второстепенных очевидцев Ливонской войны, Виппер не ввел ни одного нового источника или факта. Как обычно, он пересказал своим страстно-приподнятым словом то, что почерпнул у других авторов, не удосуживаясь сделать хотя бы минимум ссылок на первоисточники. Для меня очевидно, Виппер рассматривал свою книгу как публицистический, точнее, как политический памфлет, а не в качестве фундаментального научного исследования.

Первая мировая война и идущая ей встык Гражданская война закончились для России подписанием унизительного мирного договора с неожиданно возродившейся Польшей⁴⁰. (Отметим в скобках, что одним из главных участников и виновников поражения в польско-советской кампании был И.В. Сталин.) Россия, которая рассматривалась Виппером в качестве восточного форпоста европейской цивилизации, была разгромлена и после очередного «Смутного времени» (Гражданской войны) сжалась (на Западе!) до границ первой половины XVI в. Прибалтийские государства, Финляндия и независимая Польша вновь образовали широкий кордон, отделявший Россию от Европы, менявший, по мнению историка, соотношение геополитических сил в сторону Азии. Большевизм с его уравнительным интернационализмом и коммунизмом, общей антиевропейской (антиколониальной и антиимпериалистической) направленностью рассматривался Виппером как возвышение «азиатского», коллективистского над «европейским» и индивидуалистским. Более откровенно эти идеи он выскажет позже, оказавшись в эмиграции, а пока в «Иване Грозном» историк в нескольких строчках развернул потрясающую воображение панораму всемирно-исторической борьбы «Востока» и «Запада», Азии и Европы:

«С той поры как татары разгромили Суздальскую и Киевскую Русь (1237–1239), а франко-итальянские крестоносцы потеряли Иерусалим (1244), Азия не переставала высылать новые и новые массы кочевников на Европу. Никогда разбойничьи народы так не давили на промышленные и земледельческие страны Запада, как в конце XV и начале XVI в., когда пал христианский Константинополь, когда турецкие и татарские наездники подступили к Вене и Москве. Никогда в такой мере религия не служила знаком культурного разделения: в то время как среди кочевников от Сибири до Атлантического океана, от Оки и Дуная до Индийских вод безраздельно царила вера Мохаммеда, христианство было задвинуто в тесный северо-западный угол Европы, сохраняя лишь слабые остатки наследства античного мира… Шестнадцатый век – время крупных открытий, необыкновенного расцвета европейской промышленности, начало нового расширения Европы»⁴¹.

А время самого историка, начало ХХ в., это время очередного «сжатия» Европы и первых признаков обратного хода Азии. Виппер был крайним россие- и европоцентристом, который в гибельных неудачах родины увидел признаки упадка западной цивилизации вообще. Аналогии с современной жизнью, которые он и раньше постоянно искал и легко находил в древнем и средневековом мире, сами собой привели его к сопоставлению XVI в. и его Смутного времени, с началом ХХ в., с мировой и Гражданской войнами, иностранной интервенцией, разрухой. Но XVI в. знаменовал начало подъема «имперского» российского и общеевропейского цикла, а первые десятилетия ХХ в., напротив, очередной упадок России и новый «закат Европы». В России среди главных действующих лиц – носителей всемирно исторической «европейской» миссии XVI в. сами собой выделялись (так думал историк) былинные фигуры Ивана III и, в особенности, Ивана IV, попытавшегося «прорубиться» в Европу.

Начиная с Карамзина в научной и литературной традиции, в общественном сознании главное внимание уделялось внутренней политике Ивана Грозного, которая после периода плодотворных реформ Избранной рады и завоеваний на Востоке татарских ханств сменилась периодом опричнины, многочисленных изуверских казней и хаотичных гонений. Не менее сложно обстояло дело с внешней политикой. В результате многолетней Ливонской войны Россия потерпела поражение, потеряла все завоевания на Западе, а вскоре, после смерти Грозного, началась польско-шведская интервенция и многолетняя гражданская война. Однако надо напомнить, что еще С. Соловьев, а затем и С. Платонов нашли кое-что положительное в опричнине («оригинальный» способ централизации, например) и в агрессивном стремлении царя на Запад, как способе приобщения к передовой культуре и цивилизации.

У меня давно возникали вопросы к сторонникам странных методов «приобщения» к европейской культуре и иным достижениям цивилизованных народов. Если великий поэт Александр Сергеевич Пушкин мог себе позволить написать, что Петр I, одержав победу под Полтавой, поднял кубок за своих европейских «учителей» (надо думать, в боевом искусстве, что верно), то в каком смысле надо понимать его же слова о том, что Петр войнами «прорубил окно в Европу»? Чтобы «пировать на просторе»? Но географического простора и «пиров» у нас, слава Богу, и тогда хватало. Этот образ вошел в учебники истории для детей и взрослых. Войнами мы силой вторгались в европейскую жизнь, как и они в нашу. Этим же занимались все приграничные Европе государства, такие, например, как Турция в период расцвета. Но почему-то никто из наших историков не говорит о том, что и Турция «рубила» по необходимости цивилизационное «окно» или вышибала «дверь» в Европу, когда она прямиком ломилась через греческие, югославянские или австро-венгерские земли? Агрессия скорее препятствует, чем способствует глубоким реформам и плодотворным заимствованиям страны-агрессора. Примером чему служит, в частности, история царствования Петра I, который после победы над шведами резко притормозил реформаторскую деятельность и внес произвол и хаос в наследственные и иные дела, потрясшие Россию в XVIII в. Еще в большей степени это относится к царствованию Ивана Грозного, когда победное начало Ливонской войны совпало с окончательным разгромом Избранной рады и ее реформами, что предрекло сумасшествия опричнины и первой масштабной Гражданской войны в России.

Сев на своего любимого «гибридного конька», т. е. на архаизированный модернизм, Виппер не только узрел в истории первой четверти ХХ в. продолжение борьбы Европы и Азии XVI в., но и борьбы сопутствовавших им не менее таинственных и могучих сил. Одной из таких враждебных сил были «либералы», «монархомахи», которые с XVI в. (?!) под разными именами и личинами вели свою разрушительную деятельность вплоть до века ХХ. Виппер утверждал, что «либералы» сознательно исказили образ царя Ивана IV еще при его жизни и последовательно продолжали это делать вплоть до ХХ в.: «Они (либералы. – Б.И.) гремят против деспотизма, против тирании одного-единственного. Они ревниво следят, чтобы не поднялся против них монарх-народолюбец, чтобы не было сближения носителя верховной власти с низшими классами. Дворянские публицисты, «монархомахи» XVI в., придали монархической идее тот ненавистный облик цезаризма, который переходит по наследству к революционерам новейшего времени, к менее оригинальным, но более крикливым поколениям XVIII–XIX вв.»⁴² В 1922 г. Виппер заявляет, что России нужен «демократический монарх», «который решился бы устремиться в народническую политику… Чтобы вступить на такой путь, нужен человек гениальной дерзости; предприятие его будет по неизбежности граничить с преступлением»⁴³. В те времена считалось, что первым в истории «гениально дерзким» «демократическим монархом» был Юлий Цезарь. Ненависть к «монархомахам», иначе говоря к демократам и революционерам, Виппер воспринял от одного из основных своих учителей и покровителей, от В.И. Герье (1837–1919 гг.). Герье был не очень талантливым учеником Вл. М. Соловьева, отличался промонархическими взглядами. Он проучился несколько лет в Германии у всемирно известных историков Теодора Момзена и Леопольда фон Ранке. Вернувшись в Россию, Герье довольно быстро возглавил первую в Московском университете кафедру всеобщей истории. Но подлинной страстью Герье была «Историософия», которую он толковал в гегельянском духе. Его обзор «Философия истории от Августина и до Гегеля», вышедший в 1915 г., стал одним из первых в России произведением такого рода. Книга была довольно сдержанно оценена выдающимся историком, будущим академиком Е.В. Тарле, нашедшим в ней серьезные недочеты и перекосы. В частности, Тарле обратил внимание на то, что Герье ошибочно называет французских журналистов-протестантов XVI в. «монархомахами», т. е. сторонниками убийства королей. На сам же деле это было не протестантское, а католическое (точнее – иезуитское) учение о необходимости «при известных условиях низвержения и даже убийства монарха»⁴⁴. Виппер подхватил у Герье это хлесткое словечко, но стал его употреблять по отношению к противникам любого державного правления любой эпохи, а либералов приравнял к убийцам. То была явная антибольшевистская фронда.

Слова о монархомахах были написаны не в 1937–1940 гг., а в 1921–1922 гг., когда ни о каком «народном монархе», способном встать над «всеми классами», действия которого «граничили бы с преступлением» (в положительном смысле!), не могло быть и речи. Это было время, когда слово «царь» произносилось российским большинством с ожесточением и уничижительно. Своей книгой Виппер конечно же бросал вызов большевикам, которых рассматривал в контексте своей теории как худшую часть разрушительной либеральной интеллигенции. Но в качестве символов такого рода «либерализма» в прошлом Виппер почему-то избрал ярого монархиста и лучшего историка XIX в. Николая Карамзина, а еще английского дипломата и путешественника XVI в. Джильса Флетчера. Карамзин был «виновен» в том, что заложил устойчивую традицию отрицательного в целом образа царя Ивана IV (напомним – совместно с князем Щербатовым), обвиненного им в сумасшествиях опричнины, в бессмысленных жертвах Ливонской войны и истощении государства. Флетчер же под пером Виппера превратился в символ английского политического либерализма, для которого Грозный «чистейший представитель адски макиавеллистической политики»⁴⁵. По каким-то не ясным причинам Виппер и Платонов проигнорировали ярчайшие записки иностранных очевидцев XVI в., в частности, наемника-опричника Генриха Штадена⁴⁶ и военнопленного дворянина Альберта Шлихтинга⁴⁷. Через 20 лет Виппер вернется к этим проблемам. А пока главными объектами критики были избраны «либералы», «монархомахи» Карамзин и Флетчер, столетиями «порочившие» Грозного.

Почти все предшественники Виппера судили и рядили о том, как понимать мотивы царя, изобретшего опричнину, какова логика в выборе объектов его репрессий? Виппер и в этом вопросе пошел дальше своих предшественников и учителей С. Соловьева и В. Ключевского. Уже Соловьев предполагал, что опричнина – это обдуманная система, нацеленная на окончательное решение вопросов централизации молодого русского государства. Виппер заговорил об опричнине как о специфическом механизме мобилизации общества в ходе развязанных царем внутренней и внешней войн. И вновь он трактует события далекого прошлого в свете современности. Только что, прямо на его глазах, большевики во время Гражданской войны привели в действие мощнейшие мобилизационные и репрессивные механизмы (милитаризация промышленности, военный коммунизм, всеобщие военная и трудовая повинности, институт комиссаров на фронте и в тылу, расстрелы заложников, массированная идеологическая обработка населения и др.). Это обеспечило им победу во внутренней, Гражданской войне. Отбили они и попытки иностранной интервенции. Под пером Виппера Грозный тоже интуитивно нащупал свой мобилизационный механизм в XVI в.: «Преобразование было задумано как орудие для устранения опасных людей, – пояснял историк, – и для использования бездеятельных в интересах государства, а сопротивление недовольных превращало самое реформу в боевое средство для их уничтожения, и вследствие этого преобразование становилось внутренней войной (выделено мной. – Б.И.)»⁴⁸. И наконец, прямая цитата из большевистских лозунгов времен Гражданской войны, перенесенная в эпоху Грозного: «Правительство (Ивана Грозного.– Б.И.) как бы хотело возвестить программу последней крайности: «Все для войны»⁴⁹.

Но, в отличие от Гражданской войны в СССР, «гениальный» средневековый царь искусственно создал условия для полномасштабной «внутренней войны», «уничтожил оппозицию». Это, по мнению историка, избавило московскую военную монархию от немедленной катастрофы, и за Ливонской «войной не последовала по пятам революция»⁵⁰. (В сталинскую эпоху предварительное уничтожение «оппозиции», как непременное условие для победы в Великой Отечественной войне, станет общепринятым.) В книге Виппер не скрывал того, что он сознательно написал апологетическое произведение и что его раздражали «московские критики», склонные «к моральной отвлеченности», которые в «посмертном суде над Грозным» выдвигают на первое место «психиатрические мотивы». Это поставило его (царя) в один ряд с Калигулой, Нероном, Людовиком XI и другими известными историческими злодеями. Больше того, многие винят (Ключевский, Платонов) в гибели империи Рюриковичей и в Смуте безумную централизаторскую политику Ивана III и Ивана IV: «Получается странное противоречие: великие организаторы Москвы, Иван III и Иван IV, – подвел итог историк, – оказываются в то же время виновниками гибели империи»⁵¹. А вот если бы Иван Грозный умер в 1556 г., то есть до учреждения опричнины и начала Ливонской войны, то потомки сохранили бы о нем самую добрую память. (Отметим в скобках, что если следовать предложенному Виппером рецепту, то каждый человек имел бы шанс попасть в райские кущи, если бы умер во младенчестве, не успев совершить ни одного самостоятельного поступка.) Но сам по себе такой мысленный эксперимент очень заразителен. Можно задаться вопросами: что было бы, если бы Сталин умер или был убит в 1936-м или в 1940-м гг., т. е. накануне «большого террора» или Второй мировой войны? Ответов на такие вопросы никто не знает. Конечно, все было бы иначе, но как?

В «Иване Грозном» Виппер перечеркнул один из главных тезисов своей же многолетней дореволюционной концепции, изменил, казалось бы, устоявшийся взгляд зрелого исследователя на роль личности в истории. Еще раз хочу обратить внимание на то, что Виппер не был специалистом в области истории России. Его самые лучшие учебные произведения относились к истории античных государств. К образу Ивана Грозного он обратился под влиянием политической ситуации, складывавшейся в России в конце Гражданской войны, испытывая чувство глубокого отвращения к русской интеллигенции с ее тягой к «монархомахии», а главное, под давлением невыносимых условий жизни при большевиках.

Имея в виду, с каких большевистских «высот» на него посыпались критические замечания, и учитывая свой достаточно преклонный возраст, он, возможно, понимал, что с профессорской и научной карьерой при новой власти ему придется расстаться. И еще несколько обстоятельств, толкавших его в эмиграцию, следует иметь в виду. Его сын Борис Робертович Виппер, уже зрелый историк и теоретик западноевропейской культуры и искусства эпохи Возрождения, не мог рассчитывать на свободу творчества и карьерный рост в условиях советской власти, как представитель «буржуазной науки» и сын своего отца. А еще был брат Оскар Юрьевич Виппер, которого по решению ревтрибунала отправили в концентрационный лагерь, где он и умер за давнее участие в «деле Бейлиса» на стороне обвинения⁵². Все в их семье переплелось и взаимно отрицало друг друга. Их отец педагог Юрий Францевич был глубоко верующим христианином. Он стал известен тем, что, изучив значительное количество источников, соорудил гипсовый макет Иерусалима времен Иисуса Христа. Как известно, достоверных сведений о топографии и архитектуре древнего города нет, настолько основательно он был разрушен различными завоевателями. Предполагается, что планы этого макета послужили Михаилу Булгакову наглядным пособием при описании библейских событий в романе «Мастер и Маргарита»⁵³. Итак, отец – потомок немца-эмигранта и верующий христианин, брат, убежденный антисемит, взращенный на псевдохристианских фобиях, жена из благополучной русской семьи, сын, подающий надежды историк западноевропейской культуры, а сам Роберт Юрьевич, воинствующий атеист, ищущий истоки христианства и коммунизма в древнем Вавилоне и иных глубинах древней Азии. Он и большевиков возненавидел за их коммунистическую идеологию, выработанную, по его мнению, «пришлыми» деятелями «церковного типа». В этом он признался после того, как в 1922 г. вынужденно покинул университет, а в 1924 г. выехал из Советской России в Латвию. Обосновавшись в Латвийском университете, он уже без обиняков писал: «Коммунистические формы возникают лишь при наличии известных условий, как определенная, надуманная, искусственная система. Если здесь можно говорить об изобретении, то изобретателями являются педагоги и администраторы церковного типа, склонные по преимуществу к опытам над человеческой природой и к попыткам лепить, сгибать и выворачивать по произволу человеческий материал. Но для осуществления широких коммунистических планов необходимо найти чрезвычайно податливые покорные массы людей… Только к среде безответной, серой, не блещущей индивидуальностями, можно предъявить такие требования, какие выставляют коммунистические вожди. Подобного рода условия могут оказаться там, где пришлая воинственная группа одолела местную, оседлую, слабовольную, но работоспособную»⁵⁴. Не могу не отметить это очень тонкое наблюдение историка, если учесть, что среди большевистских вождей разного ранга действительно было значительное количество бывших учеников духовных училищ различных конфессий, прибывших в Москву из дальних окраин империи и зарубежья, включая недоучившегося православного семинариста, но уже генерального секретаря ЦК РКП(б) И.В. Сталина. Не могу не согласиться и с характеристикой «податливой массы людей», над которой коммунистические «конструкторы» начали проводить изощренные «опыты». Эта характеристика справедлива даже для наших дней.

Непонятно, почему этнический немец, покидая Россию, не отправился на родину предков в Германию? Конечно, и Германия была сильно разорена мировой войной, а ненавистные пробольшевистские элементы были там очень сильны. Но дело, скорее всего, не в этом: во время войны с Германией Виппер, как и многие натурализованные немцы, часто выступал публично и в широкой печати с крайне негативными оценками морали и политики своих бывших соотечественников. В то же время молодым Прибалтийским странам нужны были европейски образованные опытные научные кадры. Поэтому отец (несмотря на преклонный возраст) и сын Випперы были приглашены в Латвийский университет, в котором старший Виппер преподавал на русском языке и продолжал писать научные труды на русском, немецком и латышском языках. Ему несколько раз продлевали разрешение читать лекции на русском языке, что по тем временам было особой привилегией. Но в 1938 г. у профессора (ему уже более 75 лет) произошел конфликт с местной национальной профессурой, в результате чего он отошел от активной деятельности. Возможно, это произошло из-за разработанного им на основе архивных материалов спецкурса по истории крепостного права в Лифляндии, в котором резко критиковал «дворянско-помещичьи» традиции в этом вопросе⁵⁵.

В междувоенные годы официальная наука СССР о Виппере не забывала: ученики Покровского писали о его трудах резко критические отзывы, а люди, окончившие университеты и учившиеся у профессора до его эмиграции, давали высокие оценки. В 1930 г. историк социалистических учений и будущий академик В. Волгин написал обширную и в целом очень лестную статью о престарелом профессоре, белом эмигранте: «В.(иппер) – самый яркий и талантливый представитель в исторической науке настроений рус.(ской) мелкобуржуазной интеллигенции конца XIX и начала XX в. В связи с этими настроениями становятся понятными и идеологические колебания В., его отношение к революции и к революционной теории и особенности В., как историка, его скепсис и его увлечение «новыми словами». Следует отметить особо большое значение В., как преподавателя высш.(ей) школы…Талантливый лектор, прекрасный руководитель семинарских занятий, ученый с исключительно подвижным и восприимчивым умом и с черезвычайно широкими интересами, В., во все время своей преподавательской деятельности группировал вокруг себя лучшие, наиболее живые и радикальные элементы студенчества»⁵⁶.

Но подрастало молодое поколение «красной профессуры», взращенное академиком М.Н. Покровским, для которых его мнение было непререкаемым, правда, до тех пор, пока учитель был при власти. В 1932 г. вышел очередной 27-й том Большой советской энциклопедии, в котором была помещена статья М.В. Нечкиной «Иван IV». М.Н. Покровский был мертв, до официального развенчания «школы Покровского», во время которого его ученица исполнила роль «запевалы», оставалось несколько лет. Соединяя взгляды Покровского с новейшей политической фразеологией сталинской эпохи, Нечкина писала «об обострении классовой борьбы» «между двумя фракциями феодально-землевладельческого класса» за «диктатуру» помещиков-крепостников в эпоху Ивана Грозного. Заявила, что дворянская историография строила «идеалистические теории вокруг психологических черт Ивана IV» и называла его «тираном» и «безумцем». При этом из старых историков упомянула только труды Н. Карамзина, но перечислила таких деятелей художественной культуры, как Ал. К. Толстой, П. Антокольский, И. Репин. После Октябрьской революции, продолжала Нечкина, фигура Ивана IV «получила в глазах контрреволюционной интеллигенции особенный смысл идеализации», позволяющий использовать его как призыв «в борьбе с революцией. Эмигрировавший в 1924 г. проф. Р.Ю. Виппер в своей книге «Иван IV» (1922) создает контрреволюционный апофеоз И. IV как диктатора самодержавия, прикрывая «историчностью» темы прямой призыв к борьбе с большевизмом»⁵⁷. Одноименное произведение Платонова ею также оценивалось как исследование с контрреволюционными тенденциями. Зато в качестве образцов марксистского подхода указывались соответствующие разделы «Русская история с древнейших времен» М.Н. Покровского. Пройдет совсем немного времени, и Нечкина круто изменит свое мнение в отношении оценки деятельности царя, творчества Виппера и Покровского.

Наверняка Виппер следил за политическими изменениями в СССР, в том числе и за взглядами на его творчество. Но без всякого сомнения он не подозревал, что «великий советский вождь» Сталин, вообразивший себя новым воплощением Ивана Грозного, с конца 1920-х гг. взялся за переосмысление истории СССР, истории ВКП(б), Всемирной истории и собственной биографии, как апофеоза всех этих историй. Конечно, в 1934 г. Виппер мог узнать из советской печати, что создана специальная правительственная комиссия во главе со Сталиным, Кировым и Ждановым, которая объявила конкурс проектов новых официальных учебников истории для школы. Как я уже отмечал, Виппер сам когда-то писал хорошие гимназические учебники, и поэтому деятельность комиссии могла его заинтересовать. Но вряд ли он мог знать, что Сталин, не только организовавший и руководивший этой комиссией, но принимавший непосредственное участие в редактировании и оценке присылаемых рукописей, прочитал и несколько старых учебников Виппера. Я гляжу сейчас на читанные Сталиным учебники Виппера и вижу, как вождь не мог оторваться от текстов, исчеркав их вдоль и поперек своими пометами и замечаниями. Скорее всего, тогда же он прочитал и «Ивана Грозного». Но здесь мы вынужденно остановимся, поскольку дальнейший разговор требует дополнительных пояснений.

Чтобы понять, как развивались события дальше, мы должны вернуться более чем на пятнадцать лет назад, к тому времени, когда Сталин замыслил сконструировать для советских людей новое прошлое, поскольку картину будущего пред ними уже давно развернули Маркс – Энгельс – Ленин – Сталин. Вождь после некоторых колебаний, подобно Грозному «перебрав людишек», центральной исторической фигурой сделал средневекового царя Ивана IV, мобилизовав на его возвеличивание лучшие творческие силы страны.

2. Сталин читает историка Виппера. 1929–1936 гг.

Через полтора года после выхода книги Роберта Юрьевича Виппера «Иван Грозный» Иосиф Виссарионович Сталин был назначен на пост одного из секретарей ЦК РКП(б), а еще через год Виппер выехал за границу. Ни о каких контактах между ними не известно, да их и не могло быть. Слишком разные у них были тогда интересы и общественное положение. До революции Сталин историей не интересовался, да и возможностей для систематического чтения книг во время ссылок у него было мало. Научная книга всегда была редкостью, а высылать ее за тридевять земель в ссылки, в Сибирь было не просто. К тому же в обыденной жизни ленив был будущий вождь, не любил чем-нибудь заниматься систематически, нахватался по верхам марксистcкой догматики из популярных статей своих же, более образованных соратников. Ни одной значительной книги по истории России до революции не прочитал. Знание книг отечественных историков не обнаруживал. Не блистал и знанием всемирной истории. И во время Гражданской войны не было у него ни времени, ни интереса заниматься чтением исторических сочинений, – не до того. Все насмерть боролись против всех. Потом же, с конца 1923 г., когда война завершилась, пошла уже не военная схватка, в которой люди, прошедшие революционные перевороты и гражданские бои, чувствовали свое превосходство и силу, а совсем другая, политическая свара за власть, где основное оружие: интрига, подкуп, двуличие, заманивание в коварные ловушки. Хоть и в той же стране, в которой во время Гражданской бились на полях в открытую, а все совершенно иное. В смутном политическом закулисье существуют свои правила, нужны особые человеческие качества, иная прозорливость, а главное – соревнование в бесчестии.

С 1923 по 1929 г. поползновения Джугашвили сдерживала маленькая кучка политических новобранцев, не прошедших даже школу интриг полноценного парламентаризма, ревнующих и предающих друг друга, как когда-то в подполье или в эмиграции. Но они, как в свое время Ленин, не переходили незримую черту в отношении своих соратников по борьбе, не затыкали рот страхом, не сажали в тюрьмы, не убивали их ни тайно, ни явно; даже некоторых полуврагов-меньшевиков и бывших левых эсеров пригрели в своих рядах. Сталин же, будучи ещё большим политическим дилетантом, с легкостью перешёл все дозволенные границы в отношении своих, а потому с легкостью, пусть и не без риска, выиграл борьбу за власть.

После того как в 1929 г. выдавил из СССР Троцкого и без труда устранил последнюю, так называемую правую бухаринскую оппозицию, Сталин настолько развязал себе руки, что приступил к коренной перестройке страны исключительно под себя и своих подельников. В тридцатых годах ХХ в. именно так, перестройка, называлась новая сталинская политика. Знал ли об этом М.С. Горбачев, начиная свою, демократическую (точнее – драматическую) перестройку в конце того же века? Бесконечные перестройки не заканчиваются в нашей стране со времен Ивана Грозного, и почти всегда они оборачиваются очередным переизданием еще более изощренного и массового закабаления. Сталинская перестройка охватила все сферы государственного управления, социальных отношений, экономики, идеологии, культуры, науки, обороны и т. д. и т. п. Она, почти как ленинская «пролетарская революция», грубо, но с еще большей кровью перевернула так и не устоявшийся пласт народной постреволюционной жизни, а затем уложила его совсем не на то место, где он (пласт) покоился при царе. Кому-то до сих пор кажется, что Сталин вернул страну к царистским устоям, но это совсем не так. До самой смерти Сталин перестраивал и перекручивал пласты народной жизни, в очередной раз извратив известную троцкистскую идею «перманентной революции», употребляя ее избыточную кровь на личные цели. Сокровенной целью сталинской «перманентной революции» было стремление приспособить весь государственный, а с ним и общественный строй СССР к нуждам и провидческим идеям мудрого и великого, единственного и незаменимого вождя. И все же на заре сталинской диктатуры, в конце 1920-х – начале 1930-х гг., подлинного, непритворного убеждения в своем провидческом даре и величии у Сталина все еще не было: он знал, что за ним нет той ауры, которая была у признанных вождей революции и Гражданской войны. Поэтому ауру, а точнее «ореол», надо было создать практически из ничего, из шелухи, т. е. из слов, из отретушированных и тщательно обрезанных фотографий, из рисованных маслом картин и примитивных книжных иллюстраций, разнообразных художественных приемов в театре, кино, литературе. Слова, приемы, изображения были пусты, лубочны, преувеличены и вначале почти сплошь примитивны, но именно они сплачивали вокруг вождя народ как массу. Джугашвили быстро смекнул, что устойчивый идеологический фальсификат можно сотворить только при содействии людей гуманитарной науки и искусства. Именно у них развита творческая фантазия о человеке и человечестве; языком математики или физики культа личности не сотворить. Гуманитариев и деятелей культуры Сталин за исполнительность очень ценил и награждал, а за любую форму строптивости или бесполезность массово и показательно уничтожал. В толпе ныне известных диктаторов прошлого и настоящего в этом советский вождь особенно выделяется. Брезгливое отношение к интеллектуалам он унаследовал от Ленина, который сам принадлежал к презираемой касте и хорошо знал ее пороки, но Сталин никогда интеллектуалом не был и им не слыл. «Гением всех времен и народов» его называли, но несколько позже, а вначале под ним не было даже минимального пласта той культуры, которую на жизненном пути дарит уроженцу родная земля. В конце ХIХ в. Грузия была не очень обильна плодами светской культуры, а главное, длительное время развивалась в ином, чем Россия, цивилизационном направлении. Ленин в книге «Развитие капитализма в России» не без основания отмечал, что народы Кавказа в той же мере отстали в своем цивилизационном развитии от великороссов, в какой последние от народов Западной Европы.

Не только по уровню базовой культуры Сталин, возведенный на вершину власти, не превосходил своих коллег, он даже не входил в число прославленных за дела и труды вождей революции, таких как В.И. Ленин, Л.Д. Троцкий, Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев, М.В. Фрунзе, М.Н. Тухачевский, М.Н. Покровский… Он не принимал активного участия в Октябрьском перевороте, а Гражданскую войну закончил, будучи причастным к позорному разгрому Красной Армии под Варшавой. Поэтому процесс возгонки своего культа он смог начать только с воцарением на посту секретаря ЦК РКП(б) в 1923 г. и продолжил его во все возрастающих масштабах до самой смерти в 1953 г. Троцкий первый – и до сих пор единственный, кто предпринял в неоконченной книге «Сталин» попытку вскрыть эти потайные ходы и приемы выстраивания сталинского культа. И в этой своей книге я не смогу описать все изгибы и хитросплетения той деятельности (захват и удержание власти), единственно ради которой Сталин жил, мучил и убивал других. Об одном пойдет здесь речь: только о том, как Сталин использовал образы исторических героев, и в особенности образ царя Ивана IV, для укрепления собственного культа и пристраивания его, как и себя, в разряд «великих государей».

* * *

В 1929 г. одним махом было уволено все руководство Народного комиссариата просвещения (Наркомпроса) во главе с несменяемым с 1917 г. наркомом А.В. Луначарским. На его место назначили известного революционера и участника Гражданской войны А.С. Бубнова, не имевшего отношения к просвещению (не сумел закончить даже сельскохозяйственного учебного заведения), но ставшего верным сталинцем. Среди обвинений, которые предъявлялись прежнему руководству, для нас наиболее существенны те, что имели отношение к структуре низшего и среднего образования и связанной с ней системой школьных дисциплин и учебников. Большевики первой волны были экспериментаторами и реформаторами во всем, в том числе в образовании. Не моя задача анализировать их деятельность в этой области, но хочу отметить, что они пытались демократизировать школу и отойти от сословной схемы «классической» школьной подготовки дореволюционной России через систему гимназий, реальных училищ, народных и церковно-приходских школ. Кроме того, они хотели перестроить общеевропейскую систему школьных курсов и, в частности, создать новые «синтетические» учебные дисциплины. Одной из них должно было стать «обществоведение», куда помимо истории входили адаптированные элементы истории политических учений, марксистской философии истории и др. Эти первые опыты были не очень удачны: абстрактные схемы плохо воспринимались учащимися, не было новых учебников, а учителя не ориентировались в чуждых идеях. И все же это был понятный и оправданный поиск новых путей в педагогике, нацеливавших молодёжь на изучение прошлого для лучшего понимания будущего своей страны и мира. Конечно, предлагались утопичные и невнятные ориентиры, но важен был и вектор движения: позади осталось зло (рабство, феодализм, царизм, крепостничество, власть капитала, голод) и борьба с ним, впереди был неизведанный путь к свободе, к неведомому равенству социализма и манящему изобилию коммунизма. Однако с приходом Сталина страна сначала незаметно, а затем все более подчиняясь его воле, стала делать «правый» поворот или, выражаясь языком того времени, Сталин исподтишка начал движение к ползучей контрреволюции, причем к ее крайней форме, к так называемой консервативной революции. Сталин никогда не использовал это понятие и, возможно, имел о нем смутное представление, но когда он совместно с группой Бухарина объявил, что они приступили к строительству социализма в одной, отдельно взятой, стране, т. е. в СССР, то это означало первый, пока еще непонятный им самим, шаг к национальному социализму. И произошло это почти на 10 лет раньше того, как в Германии широко распространилась сходная идея. Он чутко следил за новыми веяниями в Западной Европе, в Италии и Германии. Интерес к писаниям Муссолини и Гитлера у него возник с того момента, как они появились на политической арене. В архиве Сталина, в той части, что до сих пор засекречена от собственных граждан, хранится красноречивый на этот счет материал. Он и его соратники с карандашами в руках изучали «Майн кампф» и другую примыкающую к нацизму литературу. Книги о Муссолини и итальянском фашизме он собирал, начиная с 20-х гг. ХХ в., что видно по остаткам его собственной библиотеки. Конечно, врага надо знать, но личность Гитлера манила Сталина и до, и во время, и даже после Отечественной войны, когда германский национал-социализм и фюрер были повержены⁵⁸.

Сталинская перестройка не могла обойти стороной школу и преподавание истории. Открыто вернуться к царско-имперским ценностям было невозможно, да и не надо этого было делать. Как бы в прошлом ни был высок культ российского царя, но культы мировых владык типа Цезаря, Августа, Чингисхана, Наполеона, Ленина и подобных им исторических деятелей были на порядок выше, ярче, а судьбы – невероятней. Они не были наследниками древних царских родов, они не были счастливчиками-узурпаторами, нет, они были творцами собственной, неповторимой судьбы, они были героями всех времен и народов! В конце 1920-х – начале 1930-х гг., да и позже, Сталин живо интересовался деятельностью этих и подобных им героев мировой и отечественной истории. В его модели того мира, который он заново создавал, сильные личности типа Ленина, Ивана Грозного, Кромвеля или Петра Великого должны были стать предшественниками, сигнализирующими стране и миру о появлении нового, более великого и даже более жесткого исторического героя. Он не боялся остаться в памяти народов великим тираном. Он боялся остаться в памяти людей невзрачным, малозаметным хромоножкой, нечаянно заброшенным на вершину власти. Пройдет время, и на последней встрече с Эйзенштейном в феврале 1947 г., в присутствии артиста Черкасова и нескольких членов Политбюро Сталин скажет, что, конечно, «Иван Грозный был очень жестоким» и что показывать в кино жестокости царя можно и даже нужно, но надо объяснять, чем такие репрессии были обусловлены⁵⁹.

Так обыденно мученическая смерть была провозглашена доброкачественным орудием государственного управления.

Сталин на протяжении 1929–1931 гг. расправлялся со всем кругом ученых, от экономики до философии, гуманитарных дисциплин, а также с их выдающимися представителями в Академии наук СССР. Среди тех, кто пострадал еще на заре масштабных репрессий, была целая когорта выдающихся историков. В 1929 г. началось, а в 1930 г. закончилось расстрелами и посадками многих известных историков по так называемому Академическому делу. По нему проходили крупные историки Ленинграда, Москвы и других городов, такие как С.Ф. Платонов, Н.П. Лихачев, М.М. Богословский, Е.В. Тарле, М.К. Любавский, А.И. Андреев, В.И. Пичета, С.В. Бахрушин, Б.А. Романов, А.И. Яковлев, Ю.В. Готье – в общей сложности 85 человек⁶⁰. Это был не просто цвет исторической науки, это была сама российская историческая наука: академики, профессора, доктора наук с дореволюционным стажем. Некоторые из осужденных впоследствии станут фигурантами и этой книги. Историки-марксисты, готовившиеся в основном в рамках «школы» М.Н. Покровского, еще только формировались и большого веса не имели, но их глава вплоть до смерти занимал все ключевые посты в исследовательских центрах, в исторических журналах и издательствах, в вузах и в Наркомпросе (заместитель А.В. Луначарского).

С.Ф. Платонов не дождался окончания ссылки и скончался в Самаре в 1933 г., М.К. Любавский – в Уфе в 1936-м, были и другие утраты. Историкам, оставшимся в живых, после окончания срока разрешили вернуться в столицы к прежней работе. Ю.В. Готье, С.В. Бахрушину, А.И. Яковлеву, Е.В. Тарле вернули звания академиков. Известный отечественный историк Н. Павленко считал, что этот «феномен» могут объяснить три внешних обстоятельства: «в 1932 г. скончался фактический диктатор в исторической науке М.Н. Покровский; в следующем году в Германии к власти пришел Гитлер; а еще через год вышло постановление ЦК ВКП(б) и Совета Народных Комиссаров СССР «О преподавании гражданской истории в школах СССР», за которым последовали другие постановления, напрямую осуждавшие историческую концепцию Покровского и его школы»⁶¹. С этими соображениями можно согласиться, но они не учитывают того важнейшего обстоятельства, что новый диктатор сам претендовал на первенство во всем, в том числе на идеологический диктат во всех областях исторической науки. Помимо овладения орудиями борьбы за единоличную власть, Сталин именно сюда направил основные свои и чужие интеллектуальные и организационные усилия, замешанные на различных формах насилия.

Многие исследователи придерживаются того мнения, что поворотным моментом в резком изменении положения исторической науки в СССР стал публичный окрик Сталина. Это так называемое письмо в редакцию журнала «Пролетарская революция» «О некоторых вопросах истории большевизма», опубликованное в шестом номере за 1931 г.⁶² В нем в грубой форме навязывалась глубоко антинаучная установка, показывающая, насколько автор был далек от понимания элементарных основ исторической науки. Точнее, он был убежден в том, что они не имеют никакого значения, что ими можно пренебречь ради «дела», ради нужд проводимой им вульгаризирующей науку политики. Отныне было предписано опираться не на подлинные исторические источники, не на архивные документы и установленные факты, а на произвольную трактовку событий, исходящую от высших партийно-государственных авторитетов. Это письмо ознаменовало возврат к средневековому пониманию достоверности исторического знания, которое «возникает» после его освящения авторитетом феодала, церкви, короля или иного носителя власти. Сталин, никогда ранее не изучавший ни проблемы истории, ни приемы работы историков, ни архивы, как источники исторических исследований, позволил себе неприязненные, брезгливые суждения об этих предметах⁶³. Наука история вдруг, но совершенно не случайно, стала его не только раздражать своим тяготением к факту и документу, в конечном счете к относительной, но очень конкретной истине. Она стала ему мешать, поскольку именно в годы борьбы с оппозициями он понял, насколько память истории ему опасна. Если кто и мог рассказать о подлинной биографии вождя, истории партии, о роли его бывших соратников в революции и Гражданской войне, то это только независимая историческая наука. Статьей в «Пролетарской революции» он начал поход против науки: «Допустим, что кроме уже известных документов, – разглагольствовал не получивший даже законченного школьного образования партийный функционер, – будет найдена куча других документов в виде, скажем, резолюций большевиков… Значит ли это, что наличия только лишь бумажных документов достаточно для того, чтобы демонстрировать действительную революционность и действительную непримиримость большевиков…? Кто же, кроме безнадежных бюрократов, может полагаться на одни лишь бумажные документы? Кто же, кроме архивных крыс, не понимает, что партии и лидеров надо проверять по их делам, прежде всего, а не только по их декларациям?⁶⁴ Тех исследователей, которые привычно опирались на архивные документы, он записал в «фальсификаторы истории нашей партии» и призвал «систематически срывать с них маски».

Своим письмом Сталин запретил любую не санкционированную властью полемику («гнилой либерализм») не только по вопросам истории партии («аксиомам большевизма»), но и по всему кругу проблем истории. С тех пор и более чем на полвека, вплоть до перестройки М.С. Горбачева, историческая наука стала особо контролируемой идеологическими органами, а при Сталине – лично вождем. С тех пор политика стала удушать науку, хотя первые движения в этом направлении сделал еще Ленин и его ближайшие соратники. С начала тридцатых годов Сталин не только запрещал и контролировал, но и сам систематически занимался вопросами истории, понимая, что именно за ней остается последнее слово в оценке деяний любого государственного деятеля. Он наивно полагал, что сможет еще при жизни запрограммировать на века вперед для подвластного народа собственную трактовку своего образа, оценки истории Советского Союза и окружающего мира. Но и в этом Сталин был не оригинален: так вели себя императоры Древнего Китая и Востока, феодалы и короли средневековой и новой Европы, русские цари, т. е. практически все автократоры. Но Сталин не ограничился контролем над историческим знанием и формированием той части пропаганды, которая целенаправленно вульгаризировала и фальсифицировала знания, накопленные за XIX столетие молодой русской исторической школой. Была введена жесточайшая цензура (Главлит), во всех крупных библиотеках и архивах были созданы отделы специального хранения (спецхраны), на местах роль цензурных учреждений дополнительно выполняли партийные органы, уничтожались живые свидетели Октября и Гражданской войны, друзья детства и близкие соратники Сталина. Одновременно со всем этим вождь инициировал конструирование «марксистской» исторической науки, объявив уже существовавшую историческую школу большевика М.Н. Покровского немарксистской, антиленинской, ошибочной и мелкобуржуазной. Для историков «школы Покровского» (следовавшим за Марксом) исторических героев не было, а были представители различных социальных и экономических сил (например, торгового или финансового капитала и т. д). А Сталин в начале второго очень успешного десятилетия борьбы за единоличную власть убедился в том, что он человек неординарный и великий, т. к. обыграл целую свору ленинских клевретов, в том числе самого умного и опасного из них – Троцкого. Предполагаю, что Сталин почувствовал себя героем более высокого полета, чем все его бывшие соратники. Соратники нового, сталинского набора, особенно Л.М. Каганович, В.М. Молотов, К.Е. Ворошилов, С.М. Киров и др., пели ему о величии громко, открыто и постоянно. Понимая, что сам он, в отличие от Ленина, Троцкого, Бухарина, Покровского, историка-меньшевика Рожкова и многих других, не способен выработать какую-либо новую историческую концепцию или хотя бы приемлемый список проблем, который стал бы ядром сталинистской философии истории, вождь осторожно двинулся по новому для себя пути. Он решил начать с самого низшего, памятного ему еще с детства уровня, со школьного учебника истории для детей, для младших классов. Здесь он себя чувствовал уверенней, да и легче было скрыть свое невежество и наскоро начитаться. Базовых-то, университетских, знаний он не имел.

Другой учебник Виппера, находящийся в библиотеке Сталина, посвящен истории Древней Греции с IX до IV в. до н. э. Он вышел в 1916 г. в Москве и несет на своей обложке все те же атрибуты сталинской библиотеки: штамп и рубрику «История Греции и Рима». В предисловии автор точно указал, что это учебник для вуза⁸⁷. Учебник, который вырос из большого лекционного курса автора, не вместил в себя всю историю Древней Греции, и Виппер довел ее только до падения независимости Афин. Судя по закладкам, Сталин прочитал учебник весь, но задержался и оставил многочисленные пометы и бумажные закладки только на разделах: «Спарта и Афины в VI в. до Р.Х.» и «Торговый подъем Афин и большая междоусобная война». В первом разделе Сталина заинтересовало в основном общественное и государственное устройство двух враждующих городов-государств, раскрывавшееся автором на базе трудов Геродота, Фукидида и Ксенофонта. Не отсюда ли интерес Сталина к этим классикам древнегреческой историографии? В другой главе, на страницах которой Сталин также оставил следы своего интереса, привлекает внимание выделенный Сталиным скобками абзац, подводящий итоги Пелопоннесской войны. Виппер написал, что только благодаря историку (Фукидиду) потомки вынуждены принимать его оценку этой войны и ее периодизацию. «Великие переживания Пелопоннесской войны, – читал Сталин, – можно сказать, сформировали ум и талант Фукидида; в свою очередь историк создал смысл и связь событий важнейшей борьбы, происходившей в греческом мире…Под впечатлением колебаний и трагических событий этой борьбы возникла Фукидидова философия истории»⁸⁸. Эта мысль Сталину понравилась, и он ее выделил на странице книги. Виппер декларирует, что только благодаря историку выявляется истинный смысл и связь исторических событий. Для наивного и нечестного ума здесь скрыт известный соблазн считать, что история людей есть субъективный плод измышлений историописца. Мне кажется, что именно в это время у Сталина стала окончательно созревать мысль о том, что и он сам с помощью подручных историков сможет «создать смысл и связь событий» истории подвластной ему страны. Виппер же имел в виду совершенно иное – каждому исследователю необходима выработка собственной философии истории, как квинтэссенции своей практической работы и ее высшего смысла. Это замечание не утратило своего значения и по сей день.

Третья и последняя книга Виппера, сохранившаяся в библиотеке Сталина, посвящена истории Древнего Рима⁸⁹. И на ней стоит штамп, а на обложке карандашом написана рубрика, но нет ни одной закладки. Однако все 386 страниц этой книги расчерчены тонким пером и чернилами. Пометы говорят об очень тщательной проработке книги. Автор помет явно пытался запомнить как можно больше фактов из научной монографии, сложившейся из цикла лекций, читанных профессором Виппером в Московском университете за 10 лет, т. е. с 1899 по 1908 гг. Именно в этой книге Виппер с легкостью сближал явления и терминологию, характеризирующую имперские амбиции древнего средиземноморского государства, с амбициями колониальных империалистических государств Нового времени. Как я уже говорил, он, не задумываясь, перебрасывал мостки через две тысячи лет европейского развития, но в те дореволюционные годы, как большинство либеральных интеллигентов, с сочувствием относился к демократии и осуждал Цезаря и Августа, установивших неограниченную диктатуру (принципат). Ни о каких губителях России «монархомахах» и «либералах» тогда не было и речи. Однако при более тщательном рассмотрении этой книги все больше и больше сомнений вызывает атрибутирование бесконечных подчеркиваний, отчёркиваний и иных знаков на тексте. Я думаю, что ни одно из них не сделано рукой Сталина. Дело не в том, что Сталин якобы не мог так много времени уделять чтению с карандашом в руке. Я уже писал, что видел в его архиве только что вышедший том скучнейшей «Истории ВКП(б). Краткий курс», подаренный 18-летнему сыну Васе, так же густо разлинованный разноцветными карандашами⁹⁰. Да и на многих других книгах есть масса похожих помет. Однако на некоторых страницах этой книги Виппера есть и более развёрнутые пометы: краткие реплики, знаки «NB» и др.⁹¹ Они написаны той же ручкой и теми же чернилами, но все они и без всяких сомнений не принадлежат Сталину, это не его почерк и стиль. Не принадлежат эти пометы и дочери Светлане, т. к. слова написаны по старой орфографии, с ятями. После революции и принятия декрета о реформе орфографии с ятями перестал писать и отец. Возможно, эти школярские пометы принадлежат жене Сталина Надежде? Но скорее всего книга, побывав, возможно, в студенческих руках еще до революции, затем в 30-х гг. попала в библиотеку Сталина. Характер помет, на которых нет смысла останавливаться подробно, по многим признакам указывает на это. И все же просмотрел ли это издание Сталин, не неизвестно.

Итак, наиболее вероятно, что Виппер привлек внимание Сталина в связи с затеянной им контрреформой советской школы и разработкой новых учебников истории. Тогда он знакомился с пособиями Виппера в одном ряду с учебниками других авторов. Когда и при каких обстоятельствах Сталин прочитал его памфлет «Иван Грозный», изданный в 1922 г., до конца не ясно, неизвестна и первичная реакция начинающего вождя на ее содержание. Думаю, что книгу Виппера он прочитал в те же тридцатые годы, косвенное подтверждение чему попытаемся отыскать в разработке учебников по истории СССР для средней школы и в последующих событиях.

3. Ключевые мифы учебника истории СССР 1937 г.

В конце января 1936 г. был объявлен открытый конкурс на лучший учебник истории для младших классов. И с этого времени Комиссия ЦК ВКП(б) и СНК начала работу по написанию учебников как бы заново⁹². Все повторилось – конкурс шел своим чередом, а в недрах аппарата ЦК Сталин на ту же тему вел свои игры. Не случайно, когда конкурс закончится, в постановлении Политбюро будет записано, что ни один из 46 проектов школьного учебника высокую Комиссию не удовлетворил. Правда, там будет сказано, что они не устроили жюри по идейным и педагогическим соображениям, поскольку не соответствуют марксизму и небрежны по языку и формулировкам⁹³. Различные профессиональные и полупрофессиональные коллективы историков подавали разнообразные проекты. Рядовые учителя истории присылали свои варианты учебников. Даже малосведущие в истории и педагогике граждане предлагали свои труды. Конкурс был поистине открытым и очень демократичным: одну группу рецензентов, оценивающих учебники истории зарубежных стран, возглавил блестящий журналист, знаток политической истории Европы, авантюрист и бывший видный троцкист Карл Бернгардович Радек; вторую, по истории СССР, возглавил другой оппозиционер, давний союзник и соперник, а значит, враг вождя Николай Иванович Бухарин. Без прямого указания верховного распорядителя их никто не посмел бы привлечь к этой работе. Сталин еще в 1929 г. пытался вытеснить «Бухарчика» (так ласково называл его Ленин) из политической сферы. Он буквально навязывал Бухарину должность наркома по просвещению. Тогда Бухарин с трудом отказался. Его пусть формально, но все же привлекли к решению школьных дел в 1932 г.⁹⁴, но до 1935 г. ничем серьёзным в области образования знаменитый советский политик не занимался. Руководил газетой «Известия», был одним из основных разработчиков Сталинской Конституции 1936 г. Сталин, по воспоминаниям Вячеслава Молотова и писателя Лиона Фейхтвангера, всегда ценил и использовал до последней возможности творческие способности «врагов народа», а потом хладнокровно их уничтожал⁹⁵. Думаю, что помимо утилитарных соображений здесь присутствовала и большая доля иезуитства: мучил врагов надеждой, что беда прошла стороной, вот ведь дал же серьезное дело, которое теперь надолго.

Бухарин сразу же предложил себя на роль ведущего идеолога по «общим» вопросам истории СССР. Он хорошо знал истинную цену человеческим качествам и уровню научной компетентности друга Кобы. Было время, когда он поучал его, как надо вести дела в государстве и как понимать идеи Маркса и Ленина. Еще в 1929 г. Сталин сам публично называл его другом. Но в эти предсмертные годы, ощущая, как земля начинает шевелиться под ногами, грозя поглотить его, Бухарин написал в том же январе 1936 г. (в феврале 1937 г. арестуют) признание другу: «…я еще раз убедился, как глубоко ты прав при повороте руля на «историческом фронте»⁹⁶. Академик Бухарин внезапно осознал, насколько ошибочно трактовал («вульгаризировал») русскую историю, марксизм и исторический материализм его недавний соратник и коллега академик М.Н. Покровский. Деловито громя сочинения Покровского, он не боялся отяготить свою совесть, поскольку тот не имел возможности огорчиться или бояться быть расстрелянным. Покровский уже несколько лет как умер своей смертью. Но оставалась еще многочисленная «школа Покровского», научное и физическое уничтожение которой осуществлялось всё предвоенное десятилетие под руководством партаппарата, руками выпускников той же школы⁹⁷. На глазах Бухарина уничтожалась и морально растлевалась политическая «школа» самого Бухарина.

Буквально в эти же дни января 1936 г., в годовщину смерти Ленина, Бухарин опубликовал в «Известиях» статью, в которой в традициях российских демократов характеризовал дореволюционное состояние народов России: «Эти почти две сотни порабощённых народов, растерзанных на куски царской политикой! Эта азиатчина! Эта восточная лень! Эта – неразбериха, безалаберщина, отсутствие элементарного порядка!»⁹⁸ Газета «Правда» в серии анонимных статей (конечно, не без ведома Сталина) обрушилась на Бухарина, передернув смысл и сделав вид, что Бухарин имеет в виду не все закабаленные царизмом народы, а исключительно русский народ. А ведь именно из русского народа, напирал аноним из «Правды», вышли не только выдающиеся деятели культуры, но и Ленин и Сталин. Бухарин же, всего лишь следуя давно принятому советскому клише, живописал о том, каким плохим и убогим был мир простого российского и русского человека до революции (и это правда!), и каким великолепием он заблистал после революции, совершенной гениальным Лениным (что враньё). Имя Бухарина, как одного из идеологов учебника, нигде официально не упоминалось, но в эти же месяцы именно он предложил список проблем, которые надо было охватить в сталинском начинании. Ни малообразованные деятели Политбюро ЦК во главе со Сталиным, ни новые работники Наркомпроса во главе с Бубновым, ни историки старой и новой школ не могли их сформулировать системно. Большинство по некомпетентности, другие по непониманию и по незнанию философии истории марксизма и просто истории. Отсюда непонятная задержка с затеей учебника и с новой «парадигмой» истории СССР.

Бухарин учился в России и в Европе, с молодых лет славился как марксистский теоретик. И он воспользовался случаем для того, чтобы показать понимание задачи, когда в феврале 1936 г. к нему на отзыв передали макет ленинградских учителей истории: З.Б. Лозинского, В.Н. Бернадского, И.В. Гитис, Т.С. Карпова, Л.Д. Фельдман «Элементарный курс Истории СССР. Учебник для начальной школы. Ч. I и ч. II. М. – Л., 1935. Обе части учебника находятся в архиве Сталина с пометой, что это экземпляры, с которыми работал уже известный нам работник ЦК Н.Б. Волин⁹⁹. И действительно, их страницы испещрены многочисленными замечаниями, сделанными его рукой, есть замечания Сталина, но распознать пометы, оставленные рукой Бухарина, мне не удалось. Возможно, он пользовался другими экземплярами.

Свои соображения Бухарин направил в письменном виде на имя Сталина, и, скорее всего, именно Сталин подчеркнул в тексте самые существенные соображения, вошедшие затем в постановочную часть объявления о начале конкурса и в заключительные документы. Перечислю их: история государства Российского должна быть связана с историей народов СССР и «его великим преобразованием из «тюрьмы народов» в свободный социалистический Союз». Далее: нельзя абстрактно социологизировать, как это было в постреволюционных учебниках, необходимо марксистскую схему перехода общественно-экономических формаций органично подкреплять конкретными историческими фактами. Эти факты нельзя рассматривать отстраненно, без оценок, тогда как в предложенном издании оценочный «критерий ступеней исторического развития отсутствует целиком и полностью». Особенно это касается характеристик эпох Ивана IV, Петра I и начального этапа развития капитализма. «Почти нет народов СССР, – пишет Бухарин, а Сталин, как и раньше, старательно подчеркивает, – и совсем их нет как субъектов исторического процесса со своей культурой, иногда очень богатой и своеобразной». Необходимо показать картину роста государства, как роста его аппарата и многочисленных институтов, т. к. учебник «обязан дать представление о силах и структуре царской власти». Необходимо подробнее писать о достижениях культуры, о царизме как «международном жандарме», связать историю России с революционным движением в Европе, о Марксе, Энгельсе, о «научном коммунизме», о Ленине во время Первой мировой войны, о Циммервальде и т. д. Обо всем этом или не говорится совсем, или все упрощается до пошлости и сюсюканья с детьми¹⁰⁰. И наконец, ключевое, с моей точки зрения, предложение, обращенное лично к Сталину: «Сталин, – возмущался Бухарин, – …трактуется так же с ориентацией на обывателя-добряка! Рассказывается о краюхе хлеба, которую он перед побегом из ссылки дал старухе. Приведено детское письмо к нему, занимающее много места, – писал Бухарин. – Между тем один простой перечень биографических фактов, арестов, тюрем, ссылок, побегов, мест работы и т. д. дал бы в тысячу раз больше и был бы гораздо ярче и красноречивее, чем та страничка, которая посвящена Сталину. В последующем изложении авторы при всем стремлении дать образ вождя, как подобает, впадают в квазидетскую слащавость (Сталин обязательно или «улыбается», или «смеется» etc). Сталин как вдохновитель и организатор величайшей стройки, и руководитель государства и партии во всем его масштабе – отсутствует (это связано и с тем, что история СССР в учебнике дается только до конца Гражданской войны включительно, то есть за несколько лет до возникновения СССР!)… Это недоведение изложения до последних лет является существенным недостатком всего курса, недостатком, который должен быть обязательно уничтожен»¹⁰¹. Под конец Бухарин отметил, что полностью воплотить изложенную программу трудно, но к ней надо стремиться, и при этом необходимо «обратить особое внимание на художественную наглядность изложения»¹⁰². Никто из близких соратников Ленина не внес больший вклад в становление сталинского культа, чем Бухарин. После смерти Ленина его партийная группировка была союзницей со сталинской группировкой против остальных членов ЦК, пока и ее не выкинули из власти.

Значительная часть из 13 пунктов программы Бухарина была в той или иной степени учтена в учебнике, представленном в конце того же года и другой группой авторов, но его имя никогда больше не всплывет, если не считать проклятий и клеветы в средствах массовой информации, учебниках и т. д. Что бы ни сделал или ни сказал тот, кого наметили в очередную жертву сталинскому Молоху, все трактовалось против него. Но именно с январских статей 1936 г. о русском народе в газете «Правда» начался открытый отход от идеи равенства народов СССР к пропаганде великодержавного русского шовинизма (первый среди равных, самый великий среди народов мира, возглавивший первую в мире пролетарскую революцию, строительство социализма в одной стране и т. д.). Так была начата эпоха пропагандистского обожествления всего русского, прикрывавшая самые масштабные за историю процессы его репрессирования в собственной стране, уничтожения в пожарищах Второй мировой и других бесчисленных войнах. Бухарин практически не затронул средневековую историю России: он не взял на себя смелость судить о том, в чем мало разбирался. В окончательном варианте учебника она была оформлена другими людьми, включая великого знатока русской истории Сталина. Но что особенно было важно: все без исключения авторы, представившие макеты учебников, никак не могли найти нужный тон при подаче серьезного фактического материала с противоестественной большевистко-царистской политической окраской и дополнительной марксистской оснасткой. Ведь учебник предназначался для школьников 3-4-го класса, т. е. для 9-10-летних детей. Отсюда сюсюканье, масса всевозможных пояснений и отступлений, словников, попыток писать о сложных вопросах истории на уровне книжек для маленьких деток. И дети в этом возрасте действительно были еще очень малы, чтобы с ходу понять разницу между различными общественно-экономическими формациями или «правой и левой оппозицией», или общность «фашистов» и «троцкистов», и т. д. И это тогда, когда их родители в 30-х гг. были массово неграмотны или настолько малообразованны, чтобы растолковать символы нового учения. Бухарин же, хотя и не имел опыта работы в школе, дал совет писать всерьез, не обращая внимания на возраст, но ясным и образным языком. И этот совет решил дело. Был сотворен невиданный педагогический монстр, наконец-то удовлетворивший Сталина, ставший на десятилетия моделью для всех возрастов и поколений советских людей, включая школьников начальных классов, студентов и даже ученых-историков и государственных деятелей. А после Второй мировой войны – и для жителей Восточной Европы и части Азии. В этой идеологической мути мы все жили много десятилетий, меняя местами имена вождей.

* * *

Меньше чем через год, в конце августа 1936 г., высокое Жюри внезапно выявило победителя конкурса. Им оказался коллектив, возглавляемый историком А.В. Шестаковым. Несмотря на то что мой учитель профессор Е.А. Луцкий высоко отзывался о профессиональных качествах своего старшего наставника профессора А.В. Шестакова¹⁰³, я не могу принять его оценки и характеристики. Если Луцкий был одним из лучших советских историков-источниковедов, то Шестаков был человеком средних способностей. До Октябрьского переворота совмещал революционную деятельность с интересом к аграрной истории, в частности, к истории революционного российского крестьянства. После Октября окончил Институт красной профессуры (ИКП), возглавлявшийся Покровским, и поэтому значился, как и все выпускники, в его «школе». В карьерном продвижении скорее всего пользовался поддержкой не только Покровского, но и наркомов по просвещению Луначарского, затем Бубнова. Без их одобрения он вряд ли бы смог занять должность заведующего кафедрой Истории СССР, сначала в ИКП, потом в целом ряде престижных институтов, а в середине 1930-х гг. одноименную кафедру Государственного педагогического института им. А.С. Бубнова в Москве. И в самом деле, где, как ни на кафедре истории и в педагогическом институте, курировавшимся самим наркомом Бубновым, мог быть написан лучший учебник? Предполагаю, что именно Бубнов рекомендовал Сталину Шестакова и его кафедру. Но тогда какой был смысл в многолетних поисках политически подходящего коллектива историков и в многолюдном конкурсе? Удивляет и скорость, с которой теперь был подготовлен и выявлен макет лучшего учебника. Конкурс объявили в феврале 1936 г, а в конце лета того же года более чем 200-страничный макет с многочисленными иллюстрациями был готов, отпечатан типографским способом, но ограниченным количеством экземпляров. Затем передан на конкурс, прочитан экспертами и членами Жюри, просмотрен комиссией ЦК и Совнаркома во главе со Сталиным и признан единственным победителем из 46 участников. И все это за полгода.

Чтобы не нарушать единомыслия и не вносить вариативности, первую и третью премии не получил ни один из макетов, а вторую и единственную (75 тыс. руб.) присудили коллективу авторов, возглавляемому проф. Шестаковым. Личные поощрительные премии (по 5 тыс. руб.) получили отдельные участники конкурса: Минц, Нечкина, Гекина, Панкратова, Гудошников и Глязер¹⁰⁴. На первый взгляд авторы выбраны произвольно и «надерганы» из разных коллективов, участвовавших в конкурсе. Однако не случайно, что поощрение получило ядро историков советской формации, которое осталось в живых после завершения конкурса и продолжило активно участвовать в оформлении извращенной сталинской парадигмы истории во всех ее ответвлениях. Значит, совсем не случайно, а заранее планировалась персональная судьба значительной группы историков: кому жить, а кому пропадать.

Текст макета «Элементарного курса Истории СССР с краткими сведениями по всеобщей истории» был взят за основу. К сожалению, до сих пор не исследована история исходного текста учебника. Попробую высказать смелое предположение о том, что победивший на конкурсе вариант написан не только отдельными представителями коллектива, возглавляемого Шестаковым, но был частично заимствован ими из различных проектов, присланных на конкурс. Например, было скорректировано название и вместо «Элементарного курса» (традиционное название, пришедшее из XIX в.) появился «Краткий курс». Этот заголовок, возможно, был заимствован из макета «Краткого курса всеобщей истории» / Под редакцией проф. Сергеева В.С. (на правах рукописи). 1937. Сталину такая формула так понравилась, что готовившийся учебник «История ВКП(б)» был назван «Кратким курсом» (вышел в 1938 г.). Даже новый учебник по географии, который вождь лет десять редактировал, назвал тем же именем. Не исключаю, что одной из тайных задумок организаторов конкурса была задача свести в один тексты обезличенных конкурсантов, а затем, сужая и вычищая, превратить его в партийно-правительственный, учебно-педагогический директивный документ. Это, конечно, предположение, но ход дальнейших событий дает для него немало оснований. Следует иметь в виду, что формальная история конкурса достаточно полно представлена неоднократно цитировавшейся публикацией документов из бывшего тайного архива ЦК КПСС и монографией историка Дубровского, к которым я направляю более заинтересованных читателей¹⁰⁵.

Шестаков возглавил очень большую бригаду историков (12 человек), в которую, помимо малоизвестных в научном мире сотрудников его кафедры, вошли приглашенные со стороны на первый взгляд случайные люди типа А.И. Козаченко и др. или более маститые историки, такие как Б.А. Гарданов (заведующий научно-исследовательской исторической секцией Музея народов СССР¹⁰⁶) или профессор Д.Я. Кин, один из авторов учебника «Истории ВКП(б)» под редакцией Ем. Ярославского, умудрившегося покритиковать в нем Сталина, за что и поплатился¹⁰⁷. Или знаменитый 75-летний медиевист академик Ю.В. Готье¹⁰⁸. На самом деле группа разработчиков была еще многочисленней. Громоздким коллективом руководить всегда сложно: чего стоит, например, задача свести в единый текст фрагменты, представленные 12 авторами (на каждого в среднем пришлось менее 10 страниц), избежав стилистического разнобоя, повторов, ошибок и т. д. Эту задачу выполнила еще одна группа профессоров и доцентов, включая А.В. Шестакова, а также А.З. Ионисиани (замдиректора Ленинградского отделения Института истории), Н.Г. Тарасова, Н.Д. Кузнецова и А.С. Нифонтова (МГПИ)¹⁰⁹. Бригадный метод работы в гуманитарной науке почти всегда дает отрицательный результат. Текст настолько обезличивается и обесцвечивается, что начинает напоминать партийные декларации или министерские инструкции, которые именно так, бюрократическими приемами, и разрабатываются. Сталин, как и Бубнов, как другие оформители сталинской задумки, ничем, кроме известных приемов аппаратной работы, не владели. На нашем примере видно, как высшая советская бюрократия понимает и преподносит знания выходящим из невежества массам.

Не случайно, что по инициативе Сталина бригаде Шестакова присудили именно вторую (как высшую) премию¹¹⁰. Ведь и этот учебник был также охарактеризован как требующий серьезных доработок и дополнений. В результате открывалась возможность коллективными усилиями и под контролем сверху довести текст «до ума». Только на этом этапе Сталин вплотную занялся текстом учебника. Так что победа на конкурсе была лишь очередным и видимым этапом работы над ним. Все, что было связано с реальной манипуляцией над текстом школьного учебника, в советское время от начала и до конца было строго засекречено. Таких «государственных тайн» в Российской державе всегда было не счесть. Именами профессионалов и крупных художников прикрывали, как фиговыми листками, немощь крупных партийных и государственных чиновников.

Представленный текст отпечатали типографским способом в количестве 100 экземпляров и разослали в различные инстанции, включая, конечно, высшую, т. е. Сталину. В его архиве хранятся два экземпляра макета этого учебника с небольшим количеством сталинских правок. Работу он проделал чисто редакторскую и, как всегда, над двумя экземплярами сразу. Главным образом вычеркивал зеленым и синим карандашом неудачные фотографии и рисунки, как свои, так и соратников. Вычеркнул заключительный сладенький панегирик в свой адрес, озаглавленный: «Наш любимый вождь, отец и учитель Сталин». Вычеркнул совсем не из скромности, а ради более точной «дозировки» славословий. Сталин не был наивным человеком и поэтому, может быть, догадывался, что бурный поток грубой лести вызывает ступор даже у детей. Я сам испытал нечто похожее в первом классе деревенской школы, когда любимая учительница проскандировала на первом уроке, что любимый Сталин создал все, что летает, бегает и катится по земле. И я вкусил от этого учебника полной мерой, когда перешел в третий класс, а потом изучал его расширенные варианты в высшей школе. А учебник и без сокращенной главки заканчивался большим разделом, посвященным эпохальным свершениям вождя (как и предлагал Бухарин) в революции, Гражданской войне, коллективизации, индустриализации и в разработке Сталинской Конституции.

При чтении некоторых современных исследователей может сложиться представление, что Сталин чуть ли не сам написал основу этого учебника. Зная его творческие способности и уровень подготовки в области истории, убежден, что кроме расплывчатой постановки задачи, решения организационных вопросов (здесь его ловкость неоспорима), хаотичных попыток дать перечень установок и стилистических правок, Сталин в учебник ничего не внес. Но он внес основное: дух сталинизма, т. е. дух насилия, ненависти, исторической лжи. И это, конечно, главное!

* * *

В постановлении Жюри конкурса перечисляются проблемы, которые так и не были решены ни одним из коллективов. Впервые в документе такого уровня появилась директива внести в учебник раздел, посвященный князю Александру Невскому. Вот что там было предписано: «Большинство авторов, как правило, не дают правильной исторической оценки битвы на Чудском озере новгородцев с немецкими рыцарями, когда было приостановлено движение на Восток германских оккупантов (разбойничий тевтонский орден – «псы-рыцари», как назвал их Карл Маркс), осуществлявших колонизацию путем поголовного истребления и грабежа покоряемых народов. Отсутствие марксистской оценки именно этого события в истории СССР тем более недопустимо, что в отношении его имеется определенная оценка Маркса: «1242 г. Александр Невский выступает против немецких рыцарей, разбивает их на льду Чудского озера так, что прохвосты были окончательно отброшены от русской границы»¹¹¹. После этого в учебники попала одна из долгоиграющих мифологем нашей истории. Оформителем этой идеи, рожденной в недрах партийного аппарата, выступил упоминавшийся выше Козаченко. (О нем еще представится случай напомнить читателю.) Незадолго до описываемых событий Козаченко опубликовал на эту тему статью в одном из центральных исторических журналов, а затем издал нафантазированную многостраничную брошюру. Без санкции «высших инстанций» в те времена это было невозможно.

После обнародования результатов конкурса началась усиленная работа над совершенствованием текста. Его передали партийным рецензентам (Яковлеву, Бубнову, Волину), нескольким учителям и серьезным историкам, в общем количестве 10 человек. Их никто не спрашивал ни о достоинствах или недостатках учебника в целом, ни о его концепции. Они должны были сделать замечания по частным вопросам и устранить грубые ошибки, предложить дополнения. В числе рецензентов оказались известные историки С.Б. Веселовский и С.В. Бахрушин. Последний предложил две развернутые рецензии. В одной он, в частности, отмечал, что «борьба Ивана IV с боярами неверно объясняется только «изменой бояр». Причины, вызвавшие обострение отношений, были гораздо глубже. Надо показать, что бояре были в своих владениях маленькими царьками, что это было опасно для государства»; «Значение опричнины в процессе образования сильного государства никак не отмечено. Не вскрыто значение царствования Ивана Грозного вообще»¹¹². Эти и ряд других замечаний были учтены авторами учебника.

Все замечания, а также многочисленные поправки Сталина, сделанные в июле 1937 г. в одном из экземпляров макета, были собраны Ждановым, и он же провел окончательное редактирование текста. Жданов самым тщательным образом учел замечания вождя и ввел правку, максимально приближенную к его словам в окончательный текст¹¹³.

Для целей нашего исследования важно отметить только три ключевых момента в формировании сталинской мифологии истории России: мифологизации фигур Иосифа Сталина, Александра Невского и Ивана Грозного. Именно этим героям вождь уделил основное внимание. Другие знаковые фигуры русской истории: Иван Калита, Батый, Дмитрий Донской, Иван III (автор Готье), Ермак, Петр I и др. – были представлены более традиционно, хотя и с элементами чрезмерной героизации и лакировки.

* * *

Любопытна схема построения учебника. Изложение начинается очень издалека: от первобытных, родоплеменных поселений на территории СССР, что бесконечно удревняло историю России, но не имело к ней прямого отношения. Государство Урарту (первое тысячелетие до н. э.) также сделали частью нашей истории, тем более что это Кавказ, а государство Урарту было представлено в учебнике как родоначальник грузинских племен. (Близко к Сталину!) В первом варианте было записано, что его также следует рассматривать как исток и армянских племен, но эта добавка была вычеркнута, а в конце абзаца приписано совсем в лоб: «Это было государство родоначальников нынешних грузин»¹¹⁴, что совсем не правдоподобно. Затем в учебнике очень кратко говорилось о древних государствах Средней Азии, Сибири (Скифии), древних греках Причерноморья и сразу же, без переходов и объяснений, скачком более чем через тысячу лет, начинался рассказ о славянах, Киевской Руси и т. д. Так за основу был взят чисто территориальный признак, а не территориально-хронологический. Хорошо, что не включили еще в историю нашей страны территорию времен мезозойской эры. Далее рассказ шел по двум магистральным линиям: хронологический рассказ о завоеваниях русских, в особенности московских, князей и хронология народных волнений, бунтов и восстаний. Отсюда впервые появляются два ряда положительных героев русской истории. Князья и цари – «собиратели» и централизаторы русского государства: Иван Калита, Дмитрий Донской, Иван III, Иван IV, Ленин, Сталин, полководцы, флотоводцы и т. д. Всем им даются самые высокие положительные оценки. Об остальных правителях земли Русской говорится глухо, неприязненно или совсем не упоминается. Во второй ряд попали народ и его вожди: наиболее известные народные волнения и предводители – Разин, Болотников, Пугачев, декабристы, Костюшко, лейтенант Шмидт и т. д. Они многого не понимали в законах классовой борьбы и в звериной природе царизма, а потому всегда терпели поражения, но и надежда оставалась всегда. Противоречия между оценками этих рядов героев никто теперь не осмеливался замечать.