Kitobni o'qish: «Путешествия по Центральной Азии»

Name: Путешествия по Центральной Азии
Author: Б. Л. Громбчевский
ISBN: 978-5-4469-1598-9

Shrift:

* * *

Составители посвящают свой труд всем неутомимым и бесстрашным исследователям Центральной Азии прошлого, настоящего и будущего

Среди гор и пустынь Центральной Азии: к русскому изданию мемуаров Б. Л. Громбчевского

Настоящая книга представляет собой первое издание перевода на русский язык мемуаров выдающегося русского путешественника Бронислава Людвиговича Громбчевского (1855–1926), посвященных его путешествиям в Центральной Азии¹. Мемуары впервые были опубликованы в Польше в 1924–1925 гг. и в силу ряда причин оставались недоступны для ознакомления в России. По прошествии почти ста лет с момента выхода в свет они предстают перед российским читателем. Предваряя настоящую публикацию, следует немного остановиться на историческом и культурном значении мемуаров Б. Л. Громбчевского, а также на их специфике как нарративного источника.

В последние годы в изучении биографии и экспедиционной деятельности Б. Л. Громбчевского была проделана значительная работа, результатом которой стал ввод в научный оборот основной части его экспедиционных материалов – экспедиционных дневников и фотоколлекций. До 2015 г. научное наследие Б. Л. Громбчевского оставалось практически неизученным, и к нему редко обращались исследователи, не говоря уже о читающей публике². Следует отметить, что инициатива и приоритет в изучении этого важного научного наследия принадлежат российским исследователям. Это выглядит вполне естественным, если принять во внимание место и значение Б. Л. Громбчевского в русской истории, культуре и науке, а также тот факт, что научный архив путешественника и связанные с его жизнью и деятельностью документы хранятся преимущественно в российских собраниях.

Ввод в оборот научного наследия Б. Л. Громбчевского и изучение его биографии происходили достаточно интенсивно. В 2015 г. под эгидой Русского географического общества М. К. Басханов, А. А. Колесников и М. Ф. Матвеева подготовили и издали книгу «Дервиш Гиндукуша», в которую вошли экспедиционные дневники Б. Л. Громбчевского, относящиеся к двум его центральноазиатским экспедициям (1888 и 1889–1890)³. Издание сопровождается обширной вступительной статьей о жизни и деятельности Б. Л. Громбчевского, раскрывающей многие неизвестные эпизоды жизни путешественника на основе редких документов из российских архивов⁴. Вслед за этим в Польше был переиздан на польском и русском языках дневник 2-й Центральноазиатской экспедиции Б. Л. Громбчевского (1889–1890)⁵, который в значительной мере опирался на тексты дневников и вступительную статью к ним, опубликованные российскими исследователями в книге «Дервиш Гиндукуша». В 2016 г. был опубликован перевод на русский язык книги воспоминаний Б. Л. Громбчевского «На службе российской»⁶. В 2017 г. М. К. Бас-ханов, А. А. Колесников, М. Ф. Матвеева опубликовали полную фотоколлекцию Б. Л. Громбчевского, составленную в период двух центральноазиатских экспедиций и ныне хранящуюся в фондах Научного архива РГО (НА РГО)⁷. Польская исследовательница А. А. Полукорд в 2017 г. в рамках магистерской работы подготовила биографический очерк Б. Л. Громбчевского, в котором раскрываются малоизвестные подробности его службы на Дальнем Востоке⁸. Наконец, в 2018 г. М. К. Басханов опубликовал новые сведения к биографии Б. Л. Громбчевского, полученные в российских и британских архивах⁹. Таков общий обзор наиболее важных научных работ, относящихся к жизни и деятельности Б. Л. Громбчевского, появившихся в России и за рубежом в период с 2013 по 2018 г.

К настоящему времени в России издана бо́льшая часть научного и литературного наследия Б. Л. Громбчевского – экспедиционные дневники, фотоколлекция и перевод на русский язык книги воспоминаний. Вне этого круга работ оставались лишь три книги Громбчевского, изданные в Польше незадолго до его смерти, – «Кашгария. Страна и люди»¹⁰, «Через Памир и Гиндукуш к истокам Инда»¹¹ и «В пустынях Раскема и Тибета»¹². Настоящая публикация, в которую вошли переводы на русский язык трех ранее неизвестных российскому читателю работ Б. Л. Громбчевского, восполняет этот пробел и в значительной степени продвигает вперед изучение научного и культурного наследия выдающегося путешественника по Центральной Азии.

Мемуары Б. Л. Громбчевского чрезвычайно живо и увлекательно написаны и с полным правом могут быть отнесены к лучшим образцам жанра литературы о путешествиях (травелога). Мемуары между тем содержат одну противоречивую особенность, своего рода интеллектуальный пазл, разгадать который довольно сложно не только неподготовленному читателю, но и специалисту-историку, обращающемуся к изучению биографии известного путешественника. Как человек безусловно талантливый, с большим даром воображения, честолюбивый и не чуждый жажды признания, Громбчевский искусно вплел в ткань своего нарратива вымышленные «узоры» – сюжеты и события, которых никогда не было в действительности. Проверка таких фактов и установление истины – поистине сложный процесс, в котором, кроме соотнесенности с другими событиями, зафиксированными в независимых источниках и документах, требуются навыки, близкие к следственной деятельности. Специфика таких спорных сюжетов заключается в том, что внешне – по обстоятельствам времени, событий, круга знакомств и пр. – они выглядят достаточно реалистичными и вполне могли иметь место. Часть сюжетов представляет собой реальный исторический факт, но снабженный вымышленными подробностями, которые опять же по недостатку надежного исторического материала очень сложно проверить.

Мы не можем сказать с уверенностью, по какой причине Громбчевский прибегал к довольно частой игре воображения, порой тонкой и виртуозной, но факт остается фактом – налицо его стремление не только «улучшить» текст, разбавив его причудливыми небылицами, но и настойчивая попытка выгодно подать себя в ситуациях спорных, маловыгодных для его имиджа как путешественника и администратора. Порой при чтении мемуаров возникает ощущение, что Громбчевский старался переписать историю своей жизни, улучшить свой образ и даже где-то реабилитировать себя. Он также пытался послать читателю сигнал о своем высоком положении в русском обществе, связях с императорской фамилией, влиятельными аристократами, выдающимися русскими политическими и военными деятелями. В мемуарах он старался вписать себя в «портретную галерею» современных ему представителей высшего света. В результате перед читателем Громбчевский предстает в общении с императором и наследником цесаревичем, великими князьями, министрами военным и иностранных дел, генерал-губернаторами, эмирами и пр. Было ли это попыткой преодоления некоего комплекса, связанного с его достаточно низким социальным происхождением, национальностью и католической верой, или стремлением придать своей личности некий исторический масштаб – остается доподлинно неизвестным.

В то же время следует иметь в виду, что описываемые в мемуарах события происходили в период, когда Громбчевский занимал весьма скромное служебное положение и имел обер-офицерский чин. Его личное влияние на русскую политику в Центральной Азии, несмотря на попытки представить все в обратном виде, оставалось весьма скромным. Проблемы же, связанные с его несанкционированным властями вторжением в сферу большой политики и международных отношений, были для России значительными и часто имели негативный эффект (занятие британцами Хунзы, памирский вопрос и пр.). В этой связи образ Громбчевского как защитника интересов России в Центральной Азии, часто используемый в современной литературе, далеко не соответствует действительности и нуждается в известной корректировке. Довольно часто в своих действиях Громбчевский исходил не из государственных интересов, а из личных соображений и побудительных мотивов.

Мемуары условно можно разделить на две части: собственно экспедиционную и биографическую. Первая, несмотря на отдельные неточности, повторы и пр., представляет собой наиболее ценный и информативный материал. Картина достоверности и историзма резко меняется в биографической части мемуаров, где просматриваются очевидные элементы саморекламы: связь с политикой и дипломатией, знакомство с представителями высшего света. Мы далеки от мысли добавить негатива к историческому портрету Громбчевского, его заслуги перед русской географической наукой очевидны, и имя его не нуждается в какой-либо защите. Наша задача – помочь читателю избежать ложных представлений и заблуждений, что вызвало необходимость, насколько это представлялось возможным, дать соответствующие комментарии по тексту книги.

Необходимо помнить, что Громбчевский писал свои мемуары в драматической обстановке. Психологически и морально надломленный, страдающий неизлечимой болезнью, потерявший в русской смуте все, что вполне заслужил за долгие годы службы в императорской России, он испытывал тяжелый внутренний кризис. На пороге жизни и смерти он обращался к лучшим эпизодам своей биографии, многим уже не только в советской России, но и в Польше малоинтересной и почти забытой. В этом почти предсмертном взгляде на прошедшую жизнь он обнаруживает многое, что хотел бы видеть иначе, в совершенно другом свете и написать об этом так, чтобы его исторический портрет и деяния вновь вызвали интерес и уважение современников и потомков. И здесь ему пришлось пожертвовать частью правды и реальности.

Заметной особенностью мемуаров Громбчевского является порой серьезное расхождение приводимого в них фактического материала – хронологии и последовательности событий, сюжетов и пр. – с тем, что содержится в его экспедиционных дневниках. Этому есть свое объяснение, и о нем мы скажем несколько ниже. При подготовке настоящего издания составители не сверяли полностью содержание мемуаров и экспедиционных дневников Б. Л. Громбчевского на предмет неточностей и разночтений, которые, безусловно, имеются. Дневники и мемуары – это совершенно разный текстологический и жанровый материал, который имеет право на самостоятельное, автором определенное, существование. Каждый из них интересен, самобытен и оригинален и по-своему дополняет друг друга.

Достаточно неясным остается вопрос о времени написания книг Громбчевского, публикуемых в настоящем издании. Представляется, что рукопись первой книги – «Кашгария. Страна и люди» – была завершена еще до начала Первой мировой войны. В предвоенный период Громбчевский проживал в Варшаве и имел намерение заняться литературной обработкой и изданием своих экспедиционных дневников, оригиналы которых он в октябре 1911 г. получил от ИРГО¹³. Эти оригинальные дневники были позже утрачены¹⁴, предположительно в период Первой мировой войны или гражданской войны в России, и при работе над мемуарами в Польше после 1920 г. Громбчевский уже не имел возможности ими пользоваться. На то, что рукопись первой книги была написана еще в императорский период, указывает и стиль подачи материала – он самодержавен, выдержан в верноподданической тональности, т. е. в том стиле и политической традиции, которые перестали существовать в России после 1917 г. и тем более выглядели архаично и даже аполитично в условиях буржуазной Польши начала 1920-х гг.

Предположительно рукописи книг были написаны на русском языке, а затем уже переведены на польский язык и опубликованы. Как заметили переводчики, участвовавшие в переводе книг польского издания на русский язык, тексты содержат признаки того, что польский язык ко времени написания книг уже не являлся для Громбчевского родным. Построение ряда фраз и предложений указывает на то, что они переведены с русского оригинала. При польском издании рукописи Громбчевского претерпели минимальную правку, редактура текстов практически отсутствовала, о чем свидетельствуют частые повторы, неточности и пр. Также практически отсутствуют комментарии и редакторские замечания, за исключением нескольких малозначащих постраничных сносок.

Книги писались Громбчевским в достаточно непростой обстановке, на что указывает подчас «нервное», эмоциональное построение материала. Автор работал над текстом с продолжительными интервалами, порой забывая написанное. Создается ощущение, что работы во многом написаны по памяти и в условиях лимита времени. В текстах книг встречаются, к примеру, упоминания названий видов флоры и фауны, сопровождаемые припиской «латинского названия не помню», тогда как эти названия вполне можно было уточнить по справочным изданиям. При работе над двумя последними книгами – «Через Памир и Гиндукуш к истокам Инда» и «В пустынях Раскема и Тибета» – Громбчевский не имел возможности свериться с содержанием экспедиционных дневников, на что указывают частые несоответствия и искажения. Этот факт косвенно подтверждает версию, что эти книги готовились Громбчевским либо в период Первой мировой войны, либо после возвращения из России в Польшу. В любом случае окончательная доводка текстов происходила в Польше накануне публикации книг. В них, в отличие от первой книги – «Кашгария. Страна и люди», уже отражены новые реалии времени – крушение императорской России, приход к власти большевиков и специфика польско-советских отношений начала 1920-х гг.

Следует немного остановиться на том подходе, который был принят составителями этой книги при передаче исторических, географических, этнографических, восточных и военных терминов, топонимов, единиц системы мер. Для придания единообразия в тексте настоящего издания используется метрическая система мер, в то время как в текстах книг Б. Л. Громбчевского встречается как метрическая, так и старорусская системы. Китайские военные, административные и исторические термины приведены в соответствие с традицией их использования в позднем Цинском Китае, в примечаниях даны их смысловые значения, фонетическая транскрипция и написание в китайской графике. Значение используемых в текстах книг восточных терминов объясняется в постраничных сносках. В сносках также приводятся краткие сведения биографического характера о лицах, упоминаемых в тексте, а также пояснения к отдельным историческим событиям, указания на неточности и несоответствия.

Географические названия по тексту книги унифицированы в соответствии с названиями, используемыми на «Карте путешествий подполковника Громбчевского в Дарваз, на Памир, в Джиты-шаар, в Канджут, Раскем и в северо-западный Тибет в 1885, 1888, 1889 и 1890 годах», составленной и литографированной в 1895 г. при Туркестанском Военно-топографическом отделе. Для ряда наиболее значимых топонимов приводится вариант их современного использования. Для облегчения ознакомления с материалом к настоящему изданию прилагается упомянутая сводная карта района и маршрутов путешествий Б. Л. Громбчевского.

Библиографические указания, сделанные самим Б. Л. Громбчевским, большей частью неполные, иногда неточные, в тексте настоящего издания уточнены и приведены в соответствие с современными требованиями библиографических описаний. Ссылки на экспедиционные дневники Громбчевского приводятся по их печатной версии¹⁵.

В настоящей книге используется три вида постраничных сносок: самого Б. Л. Громбчевского (в тексте настоящего издания – Прим. авт.), польской редакции издания 1958 г. (Прим. польск. ред.) и составителей (в тексте книги без дополнительных указаний).

В качестве иллюстративного ряда к настоящему изданию воспроизводятся фотографии, опубликованные в альбоме «Памир, Хунза и Кашгария в экспедиционных фотографиях генерала Б. Л. Громбчевского (1888–1890)»¹⁶. Последовательность иллюстраций при этом в целом соответствует той, что принята в книгах Громбчевского первого польского издания. Надписи под фотографиями соответствуют тем, что имеются под фотографиями в оригинальных экспедиционных фотоальбомах из фондов НА РГО, которые в свое время были атрибутированы самим Громбчевским и потому являются наиболее точными. Это позволило избежать ряда неточностей и искажений, которые содержатся в польском издании книг Громбчевского.

Вступительную статью О. Г. Чхетиани, известного в России путешественника по малодоступным районам Азии и инициировавшего перевод мемуаров Б. Л. Громбчевского, иллюстрируют его фотоснимки, сделанные на Памире, в Куньлуне и Северо-Западном Тибете. Фотографии сделаны в тех районах, которые описаны в мемуарах, и на маршрутах, частично совпадающих с маршрутами Громбчевского. Они позволят тем из читателей, кто не бывал в этих местах, лучше представить себе ландшафты и природно-климатическую специфику региона, сложности, с которыми были сопряжены путешествия Громбчевского в его время и которые во многом сохраняются и поныне. Эти снимки удачно дополняют фотографии самого Громбчевского, публикуемые в настоящем издании. Они наполняют мир черно-белой фотографии красками и светом фотографии цветной, визуально соединяют исторические эпохи. В результате история получает продолжение в современности, а сопоставление черно-белого и цветного кадров создает живой контраст чувств и впечатлений. Фотографии приоткрывают перед нами завораживающий мир одного из немногих заповедных уголков на нашей планете, который еще сохранил свою первозданную красоту и очарование.

Мемуары Б. Л. Громбчевского – важный источник сведений по истории географических открытий в Центральной Азии, политике императорской России на Востоке, истории стран Центральноазиатского региона. Мемуары представляют собой и замечательный образец литературного творчества Б. Л. Громбчевского. В них просматриваются не только его очевидные литературные способности, но и тонкое восприятие Востока, личное знакомство автора с природой, жизнью и бытом народов Центральной Азии. Значительно оживляет повествование использование Громбчевским местных легенд, сказаний, фольклора, а также его собственных охотничьих рассказов. В мемуарах Громбчевского содержится масса ссылок на исторические события, видных государственных, общественных и военных деятелей, что позволяет автору придать его описаниям колорит эпохи, дать картину повседневной жизни далеких восточных окраин России и ее восточных соседей. Составители будут считать свою задачу выполненной, а приложенный труд не напрасным, если настоящая книга найдет своего благодарного читателя и будет ему интересна и полезна.

М. К. Басханов

На маршрутах Б. Л. Громбчевского – более века спустя

Как и у главного героя настоящей книги, наша первая встреча с огромным краем по другую сторону горных хребтов на южных границах бывшего СССР произошла в Кашгарии. В китайской Центральной Азии мы¹⁷ провели более 10 летних и осенних сезонов. После 2009 г. доступ во внутренние области этого региона стал крайне затруднительным, а то и невозможным, ввиду очередной волны нестабильности, охватившей Синьцзян-Уйгурский автономный район Китая. В июле 1995 г. с вершины в пограничном хр. Кокшаалтау в верховьях ледника Чон-Турасу к югу от оз. Иссык-Куль в вечернем розоватом свете перед нашим взором отчетливо проявились громады пика Победы в 200 км на востоке¹⁸ и Конгурского массива на юго-западе. Через три года мы впервые оказались в снегах и льдах Кашгарии на южных склонах Конгура. А в августе 2000 г. с вершины шеститысячника Кызыл-Сель на Кашгарском Памире нам уже открылись где-то вдали на юго-востоке плохо различимые из-за постоянной здесь, на окраине великой пустыни, лессовой дымки цепи Куньлуня, куда мы добрались впервые еще через три года.

В первых поездках мы пересекали Тянь-Шань в районе оз. Чатыр-Кель через перевал Торугарт. На седловине перевала еще оставалась каменная арка времен советско-китайской дружбы с надписью «СССР» со стороны Китая. В последующих поездках до появления регулярного авиасообщения России с Урумчи добирались из г. Ош в Ферганской долине. Здесь, как и в свое время Б. Л. Громбчевский, не раз поднимались на примечательную гору Тахт-и-Сулейман, возвышающуюся над городом, слышали примерно те же истории и поверья, которые приводятся в его мемуарах. Из Оша по старой караванной дороге через перевалы Талдык и Иркештам мы попадали в Кашгарию. В сторону Китая круглосуточно шли фуры, перегруженные металлоломом, – в среднеазиатских республиках разбирали остатки советского хозяйства. Навстречу шли грузовики с китайскими товарами. Как оказалось, по ту сторону границы еще немало местных жителей понимали кириллицу. В киргизской юрте на берегу Гез-дарьи нам показывали бережно хранимую книгу советского времени с фотографиями про процветающую Киргизию.

На наших глазах начиналось уничтожение старых самобытных кварталов Каш-гара и преобразование центральной части города в духе глобализации по-китайски. В те годы это в меньшей степени коснулось Хотана и Керии, расположенных на юге. Теперь жизнь, быт и устройство этих городов сильно отличаются от той картины, которая предстает на страницах воспоминаний Громбчевского. Уже давно нет здесь описываемых ниже маньчжурских чиновников и солдат. Китайское государство сейчас хорошо организовано, стало больше порядка. Пустыню пересекают прекрасные дороги, электричество протянуто в самые отдаленные горные селения. Под Турфаном раскинулись ветропарки с установленными на них ветряными электростанциями, изготовленными в Китае. Все города севера Кашгарии связаны железной дорогой с центральными и восточными районами страны. В то же время сохранились колорит и своеобразие центральноазиатского уклада жизни: базарные дни в крупных селениях, повозки, связки живых кур и горы мясных туш, уличные ювелиры и кузнецы, национальная музыка, ночная жизнь в месяц Рамадан, горные жители в бараньих папахах, обмен голубями… На галечных россыпях Юрункаша по-прежнему бродят искатели нефрита, у Керии-дарьи мальчишки-продавцы размахивают связками свежей рыбы, а в летние ночи в торговых кварталах можно увидеть людей, спящих на земле прямо у обочины дороги. Стоит заметить, что, как и в давние времена, нам приходилось иной раз сталкиваться с недоверчивостью и подозрительностью местных властей, вплоть до нелепых обвинений в незаконной съемке местности и сборе образцов почвы.

Основное население Кашгарии – уйгуры, китайцы-ханьцы и дунгане. Казахи Синьцзяна проживают вдоль предгорной полосы Восточного Тянь-Шаня и в китайском Алтае на границе с Монголией. Синьцзянские киргизы и таджики-сарыкольцы живут лишь на крайнем западе района – в Сарыколе и на китайском Памире, начиная с верховий р. Каракаш, берущей начало в горном узле Карангутаг. В стороне от дорог их уклад жизни крайне мало изменился. Обитатели горных долин и предгорий западного и северного склонов Куньлуня, которых относят к уйгурам, в работах русских путешественников упоминались как мачинцы (мальчинцы¹⁹) и таглыки. В их облике и сейчас видно смешение разных древних народов – индоевропейцев, тибетцев, тюрков. Обычаи мачинцев подробно описаны в отчете 4-й Центральноазиатской экспедиции Н. М. Пржевальского. В топонимике района остались следы древнетюркского и древнеиранских языков. К примеру, реки имеют в своем названии, как правило, сложносоставном, корневые основы иранского или тюркского происхождения. К первой группе относятся гидронимы с корневой основой «дарья» (река) – Хотан-дарья, Керия-дарья, Ния-дарья и др., ко второй – с основой на «су» (вода, река) – Аксу, Маркансу и др. Широкое использование иранских и тюркских основ в топонимике района – названиях местностей, гор, перевалов, селений и пр. – представляет собой одну из интересных особенностей, связанную с географическим распределением тюркского и ираноязычного населения в пределах Западной Кашгарии.

Первые маршруты наших путешествий пролегли по высокогорью китайского Памира в районе ледовых гигантов Музтаг-Ата и Конгур. Сегодня близ них проходит стратегическое Каракорумское шоссе, связывающее Китай с Пакистаном. Несмотря на частые оползни и паводки, оно постоянно поддерживается в рабочем состоянии. С дороги нередко видны стоящие поодаль юрты кочевых киргизов. Здесь мы пересеклись с маршрутом возвращения Б. Л. Громбчевского из экспедиции в Канджут. Во второй раз мы оказались на другом отрезке того же маршрута уже в 2005 г. по возвращении из Северо-Западного Тибета, куда вышли с Керии-дарьи через теснины, пустыни и ледники Куньлуня. Обратный наш путь проходил мимо поворота на перевал Русский по долине р. Каракаш через Шахидуллу-ходжу в долину р. Раскем-дарьи и далее через многочисленные отроги и перевалы Куньлуня на равнины Кашгарии. Удалось побывать нам и на Тянь-Шане, в киргизско-китайском порубежье, также посещенном Громбчевским.

Далеко не сразу мы решились подступиться к горной стране, вздымающейся на юге Синьцзяна, – системе хребтов Куньлуня, переходящей в Тибет. Именно здесь проходило не слишком удачное завершение маршрута 2-й Центральноазиатской экспедиции Громбчевского. До этого нами уже был накоплен немалый опыт активной автономной жизни в условиях высокогорий, преодоления встречающихся здесь разнообразных препятствий: скальных ступеней и обрывов, крутых снежно-ледовых склонов, разорванных ледников, бродов через горные реки. То, что было написано в старых отчетах русских и иностранных путешественников, настораживало. Тут были иные, не вполне известные и привычные нам препятствия. На коротком отрезке хребты поднимались до высот в 6500 м. Самые доступные перевалы превышали высоту 5000 м. Стекающие в сторону пустыни реки пробили в лессовых толщах и скальных массивах глубокие и узкие щели-каньоны, доступные для прохождения лишь весной и осенью. Пробившись сквозь передовые теснины, а надо сказать, что приходилось идти местами по пояс в воде или карабкаться высоко над бурлящим потоком по скалам, мы оказывались на огромных – шириной в десятки километров – безжизненных равнинах с отдельно стоящими вулканическими конусами²⁰, окаймленных цепями высоких хребтов. Найти путь наверх с предгорий нам помогали проводники таглыки, до сих пор пользующиеся весьма простыми картосхемами. Видно, что они не раз бывали на плато, знают источники, места с фуражом для лошадей и ослов.

А местности эти, надо сказать, мало приспособлены для жизни не только людей, но и животных. Пресная вода здесь редкость, а к осени, не говоря о зиме, большинство ручьев пересыхает. Нередко талые воды со снежников и ледников, пробежав под поверхностью почвы, выходят наружу уже крайне засоленными. Вода в озерах в этой местности также оказывалась либо крепко соленой, либо щелочной. Эмоциональные повествования о проблемах с водой, падежом вьючных животных от высоты и бескормицы можно встретить как на страницах настоящей книги, так и в трудах других путешественников (Н. М. Пржевальского, В. И. Роборовского, Аурела Стейна, Свена Гедина)²¹. Днем – яркое солнце при ясном небе. При этом дует постоянный пронизывающий ветер. Для приготовления пищи приходится устанавливать палатку. Ночью температура падает ниже –20 градусов. Нередко выпадающий снег превращает на время галечные (дресвяные) плато в труднопреодолимые грязевые пространства. Повсеместно встречаются кости павших животных, как диких, так и вьючных, одинокие могилы.

Горы и пустыни на стыке Куньлуня и Тибета представляют собой заповедные края с обилием животных и птиц. Мы повсеместно встречали куланов и диких яков, как отдельных особей, так и целые группы, а на тибетской стороне – стада антилоп чиру. Натыкались на зайцев, которые, замирая, напоминали неподвижные камни. В небольшом кармане ледника Юрунг нам встретилась стая волков. В небе парили огромные орлы, а на мелководье соленых озер бегали и плавали небольшие птицы, похожие на куличков и нырков. К нашему удивлению, на высотах за 5000 м попадались норы пищух и сусликов. По камням сновали ящерицы агамы. Высоко в небе с криком летели стаи перелетных гусей. Более мелкие птицы летели через перевалы. Как и 100–200 лет назад, сюда по-прежнему пробираются группы дунган-золотоискателей, добывающих металл еще древними способами. По пути к урочищу Шоркуль мы видели на истоке р. Толан-ходжа примитивную промывку золота лотком рядом с дорогой, а в 60 км по той же дороге расположен крупный открытый рудник, упоминаемый еще в отчетах путешественников XIX в. В последнее десятилетие началась промышленная разработка золота открытым способом и на участках среднего течения р. Юрункаш, куда была проведена дорога через высокий перевал в районе горы Музтаг. Именно к этим местам пытался пройти Б. Л. Громбчевский в декабре 1889 г. из долины р. Кара-каш через пер. Русский²².

В летние месяцы 1998, 2000 и 2003 гг. нами был исследован район семитысячников Музтаг-Ата и Конгур. В 2002 г. мы оказались севернее китайского г. Аксу в ледовых узлах к югу и востоку от пика Победы (Томур). Осенью 2003 г. после многочасовой тяжелой дороги среди лессовых холмов над ущельем р. Керия мы впервые добрались до исторического селения Пулу на р. Кураб-дарья. Время в селении, кажется, почти остановилось, несмотря на проведенное в него электричество. В верховьях реки расположен один из немногих на протяжении сотен километров в широтном направлении доступный проход²³ в Тибет. Именно через него в VII в. спустились отряды воинственных тибетцев, занявших Хотан. Позже здесь прошел на север известный пандит Кишен Сингх, пытался пройти Н. М. Пржевальский в 1886 г., Б. Л. Громбчевский прошел через этот перевал в мае 1890 г. Мы использовали этот путь после еще дважды, в 2005 и 2006 гг.

В главном хребте Западного Куньлуня можно выделить два крупных узла оледенения и концентрации высоких гор. Это узел Аксайчина с покровным оледенением, пересеченный нами в 2005 г., и узел Чонг-Музтага, впервые исследованный в экспедиции 2006 г., более удаленный от автомобильных и караванных дорог²⁴. Р. Керия в своих верховьях разделяет эти два узла оледенения. В хребте расположено не меньше семи вершин с высотами чуть ниже 7000 м. В 2009 г. мы совершили первовосхождение на главную вершину массива высотой 6974 м.

Трудно описать словами в полной степени очарование, красоту и величие этих мест. Одновременно прекрасных и смертоносных. Ни фотографии, ни видео не могут передать испытываемых здесь путником эмоций и чувств! За 12 лет с 1998 по 2009 г. мы проехали и прошли по горам и пустыням этой обширной и замечательной дружелюбной страны многие тысячи километров, прониклись уважением к отваге и упорству наших соотечественников и других исследователей Центральной Азии, посещавших эти края более века назад.

Предлагаемая вниманию читателей книга, несмотря на давность событий, и сейчас представляет интерес не только как уникальный исторический источник, полный разнообразных географических и этнографических сведений, но и как увлекательный и интригующий рассказ самого Б. Л. Громбчевского о совершенных им удивительных и опасных путешествиях в землях далеких и неведомых.

О. Г. Чхетиани

Часть I. Кашгария. Страна и люди: путешествие по Центральной Азии

Глава I

Отъезд из Маргелана. Земледелие в Ферганской долине. Араван. Священные змеи и сталактитовая пещера. Ош. «Трон Соломона». Целебная скала для бездетных женщин

Первое путешествие в Кашгарию, провинцию на западе Китая, я совершил в 1885 г. при следующих обстоятельствах.

В то время я служил чиновником по особым поручениям при губернаторе Ферганской области, генерале Н. А. Иванове²⁵. Согласно договору между Россией и Китаем от 1881 г.²⁶ представителям обеих держав раз в три года надлежало инспектировать и приводить в порядок пограничные столбы, разделяющие два этих государства. Осуществить эту деятельность с российской стороны было поручено мне. Из Маргелана, где я тогда жил, мне предстояло отправиться в Кашгар, резиденцию китайской администрации, и оттуда, получив инструкции от российского консула в Кашгаре, выехать вместе с представителем Китая в сторону границы, которая проходила по хребту Тянь-Шаньских гор. На этом отрезке границы было 14 пограничных столбов, установленных на 14 перевалах Тянь-Шаня, через которые можно было переправиться из Китая в Россию.

Чтобы обрисовать тогдашние условия российской службы, замечу, что для поездки в соседнее государство, где мне в качестве официального лица надлежало вместе с представителем Китая объехать верхом около 700 км вдоль Тянь-Шаня, самой высокой горной цепи этой части азиатской возвышенности, я получил аванс в размере 200 руб., о которых по возвращении должен был отчитаться. Как поручику мне полагались 30 копеек суточных и «прогоны» на 1,5 лошади из расчета по 1,5 копейки за одну лошадь на один километр. Каким образом, располагая столь скудными средствами на дорожные расходы, можно было путешествовать по труднодоступным горам и к тому же в местности, населенной кочевниками, где буквально все, в том числе постель, палатки, консервы и т. д., приходилось везти с собой, то было ведомо одному российскому интендантству. Однако такой существовал порядок.

И все же я взялся за это поручение. За границу меня влекло непреодолимое желание побывать в краях, которые были по тем временам terra incognita.

Я был извещен о предстоящей командировке 7 августа, а уже 10-го выехал из Маргелана в Ош. Меня сопровождали пятеро оренбургских казаков в качестве конвоя и двое местных джигитов как личная прислуга. Багаж везли две вьючные лошади.

Весь караван состоял из восьми хорошо вооруженных людей, восьми верховых и двух вьючных лошадей²⁷.

Дорога из Маргелана в Ош, проложенная через плодородную Ферганскую долину, поддерживается в хорошем состоянии. Живописные селения утопают в садах с раскидистыми абрикосовыми деревьями; повсюду персиковые и гранатовые деревья, фиговые кусты; толстые виноградные лозы, поддерживаемые деревянными опорами, напоминают тенистые беседки, где местные жители всей семьей проводят дни и ночи, предпочитая их темным и душным саклям (глинобитные лачуги с плоской крышей). Поля засеяны гигантской высоты кукурузой или джугарой (сорго), стебли которой так высоки, что всадник на лошади утопает в джугаровом поле, словно в море.

Плантации ароматных дынь являются одним из главных источников существования для местных жителей; гигантские арбузы, диаметр которых достигает 70 см, здесь такие сладкие и сочные, что в них даже сверкают сахарные кристаллы. Изгороди увиты горлянкой, огромные плоды которой выдалбливают и используют как кувшины для воды или как чилимы (кальяны) для курения табака через воду. Поля возделываются с особой тщательностью, при помощи искусственного орошения, так как с марта по октябрь дождей нет вовсе и растительность произрастает благодаря поливу каждые 2–3 дня водой из каналов (арыков). Длина их достигает ста и более километров: на таком удалении протекают горные реки, снабжающие арыки водой. Каждая пашня обсажена тутовыми деревьями, листья которых используют для разведения шелкопрядов, а получаемые в изобилии шелк и атлас окрашивают в яркие цвета и шьют из них ватные халаты и женские платья. Более влажные участки занимают поля, целиком засеянные рисом или хлопком; последний хотя и не так требователен к воде, как рис, но все же нуждается в ней гораздо больше, чем иные посевы.

Все это радует взор и вызывает восхищение и, несмотря на чудовищную жару, скрашивает время в пути.

На ночлег мы остановились в небольшом селении Араван, в роще великолепных платанов и карагачей, окружающих могилу какого-то святого. Тут же рядом с могилой возвышается скала, а из-под нее сильной струей бьет кристально чистая, ледяная вода. В этом источнике, не замерзающем в зимнее время, обитает какой-то вид коричневых змей, длиною до полутора метров и толщиною с запястье руки.

Змеи время от времени выползают из воды и греются на солнце. Приезжающие на могилу местные паломники их не трогают, так как они не ядовиты и, согласно поверью, оберегают могилу святого и самих паломников от джиннов и других нечистых духов, обитающих в ветвях этих прекрасных деревьев.

Селение Араван со всех сторон окружено скалистыми горами. На одном из склонов высоко, под самым небом, находится сталактитовая пещера²⁸, соединенная с группой таких же пещер узкими переходами, в которых можно передвигаться только ползком на животе. Чем дальше вглубь, тем великолепнее становятся пещеры, а их стены – все белоснежнее. По преданию, эту пещеру в скале обнаружил тот самый святой, который погребен в роще. Переползая на животе из одной пещеры в другую, я не мог избавиться от мысли о том, что вот-вот случится столь частое в этих краях землетрясение и коридор, где я нахожусь, окажется завален. Ближайшая ко входу пещера не производит особого впечатления; ее стены закоптились от огня, который разводят паломники, посещающие могилу и пещеру. При могиле есть мечеть и несколько мулл, наживающихся на легковерности местных жителей, находящихся под большим впечатлением от незамерзающего источника с ледяной водой, священных змей и чудесной пещеры со сталактитами и сталагмитами.

От Аравана до Оша 24 км. Ош – это уездный городок, лежащий на берегу бурной горной реки Ак-Бура (что значит «белый верблюд») на высоте около 900 м над уровнем моря. Местные климатические условия едва ли не самые лучшие во всей Ферганской долине. Жара здесь не столь мучительна, так как по ночам, чрезвычайно душным в других районах, дует прохладный ветерок с гор. Зимой почти всегда выпадает снег, но быстро тает; бывают, однако, зимы, когда снежный покров держится 2–3 недели, так что можно даже ездить на санях, чего никогда не случается в других частях Ферганской долины. Свежая, чистая вода из Ак-Буры подводится с помощью арыков к полям, что дает возможность их обильного полива и благоприятствует садоводству. Городок утопает в зелени, и более всего его европейская часть, расположенная выше сартовской части вверх по течению реки. В Оше уже созревают яблоки, а завезенные три года назад из Франции груши дали урожай сказочно сладких, весом до одного килограмма плодов; под тонкие ветви грушевых деревьев пришлось устанавливать подпорки с сетчатыми мешками, в которых и вызревали плоды. Поражает здесь также изобилие абрикосовых деревьев. Вообще абрикосовые деревья распространены в Ферганской долине так широко, что их используют в качестве топлива. Достопримечательность Оша – высокая, почти двухсотметровая скалистая гора, верх которой словно обрублен. Она носит название Тахт-и-Сулейман («Трон Соломона») и притягивает летом тысячи паломников, в основном женщин.

На одном из склонов горы есть отвесная скала, отполированная спинами мусульманских женщин. Стоит бесплодной женщине трижды соскользнуть с этой скалы (разумеется, под соответствующие молитвы муллы), и она навсегда исцеляется от бесплодия, которое, по местным понятиям, является Божьей карой и служит поводом для развода.

Ежегодно сюда стекается множество молодых паломниц, желающих излечиться от бесплодия.

Глава II

Лангар. Воспоминания о событиях 1876 г. Посольство к Бадаулету. Нападение шайки Мулла-Худай-Берды. Посол Куропаткин ранен. Подкрепление. Судьба правителя Кашгарии Якуб-бека и его потомков

Расстояние в 70 км между Ошем и укреплением Гульча мы преодолели за один день, хотя дорога шла через крупные перевалы, достигающие в высоту 2100 м. До ур. Лангар можно было добраться даже на повозке, но дальше в горы уходила узкая тропа. Лангар запомнился мне очень ярко еще в 1876 г. вследствие интересного происшествия, имевшего политические и дипломатические последствия, в котором мне довелось участвовать. Поэтому я позволю себе сделать отступление и рассказать об этом эпизоде.

Западной частью Кашгарии правил в те времена Якуб-бек²⁹ – авантюрист, сарт по происхождению, родом из-под Ташкента. Подняв население Кашгарии на антикитайское восстание, он захватил семь округов. Китайские войска частью отступили за пустыню Такла-Макан, частью сдались Якуб-беку и приняли ислам. Последних Якуб-бек включил в состав своей армии, назвав их «янги мусульман» («новые мусульмане»). Прогнав китайцев, Якуб-бек взял титул Бадаулет («счастливый») и провозгласил себя ханом Джеты-шаара («Семиградья»). В благодарность за избавление от китайцев народ стал именовать его Аталык-гази («воин за веру»).

Тем временем генерал-губернатор Туркестана, генерал-адъютант К. П. фон Кауфман³⁰, овладел Кокандским ханством и присоединил этот прекрасный край к Российской империи. Выслав свергнутого хана Худояра³¹ с сыном в российскую глубинку (в Тулу³²), он решил установить дипломатические отношения с ближайшим восточным соседом, правителем Джеты-шаара Бадаулетом Якуб-беком. Кашгария в те времена была абсолютной terra incognita³³.

Итак, было организовано посольство к Бадаулету. Начальником посольства был назначен штабс-капитан Алексей Куропаткин³⁴ (впоследствии занимавший в течение многих лет пост военного министра, а также пост главнокомандующего российской армией во время русско-японской войны). Заместителем посла стал его брат, артиллерийский капитан Нил Куропаткин³⁵, а функцию офицера для поручений при после́ выполнял я, в то время будучи в чине корнета³⁶. Кроме того, к нам были прикреплены топограф, штабс-капитан Н. Старцев³⁷, а также переводчик-татарин, капитан А. Сунаргулов³⁸.

Посольство сопровождали 50 хорошо экипированных джигитов на отличных лошадях, 15 оренбургских казаков, а также 60 вьючных лошадей, которые везли посольский багаж и дары для Бадаулета от правителя Туркестана, генерал-адъютанта Кауфмана.

Из Оша мы выступили в полдень. Погода стояла великолепная, местность казалась совершенно спокойной. Аталык-гази охотно согласился принять посольство и отдал необходимые распоряжения, чтобы облегчить наше передвижение. Казалось, ничто не должно было препятствовать нашему приятному путешествию в неведомую Кашгарию. Меж тем судьба распорядилась иначе.

Переночевав в 18 км от Оша, мы двинулись дальше в сторону Гульчи. Впереди ехал отряд из 20 джигитов во главе со своим командиром Хаким-беком на великолепном туркменском аргамаке. В трех четвертях километра от них двигались мы вчетвером, замыкал нашу группу только один казак. Старцев вместе со вторым ординарцем остались где-то в стороне и вели топографические работы. Позади, в километре от нас, растянулась вереница вьюков в окружении джигитов и остальных казаков из конвоя, которые охраняли посольскую кассу и вьюки с ценными подарками для владетеля Джеты-шаара. Так как впереди ехал отряд джигитов, мы передвигались совершенно без опаски, весело разговаривая.

Неожиданно раздался ружейный залп. Пули засвистели со всех сторон.

Посол, штабс-капитан Куропаткин, был ранен в левую руку выше локтя. Мой конь упал как подкошенный: пуля угодила ему прямо в лоб. Нил Куропаткин и Сунаргулов не пострадали. Казак после залпа повернул назад и поскакал к своим товарищам, ехавшим позади в нескольких километрах от нас.

Оказалось, что в каких-нибудь двухстах-пятистах шагах от дороги, по которой мы ехали и мирно беседовали, был глубокий овраг, по дну которого протекал пересохший в это время года ручей. В этом овраге укрылись около ста вооруженных разбойников из шайки кипчаков (одного из самых воинственных племен среди местных киргизов) под предводительством Мулла-Худай-Берды («от Бога данный»). Нападавшие, разумеется, были прекрасно осведомлены о передвижении посольства, ибо укрылись в овраге так хорошо, что ни мы, ни джигиты, ехавшие впереди в клубах пыли, не заметили засады.

Тем временем к стрелявшим в нас в овраге присоединилась толпа вооруженных всадников, ведущих под уздцы лошадей без седоков. Все оседлали коней, но, не сумев выбраться верхом из глубокого оврага на дорогу, на которой мы находились, частью бросились атаковать джигитов, а частью двинулись вперед, пытаясь найти выход к дороге.

Мы сгрудились вокруг раненого начальника посольства, заслоняясь лошадьми от одиночных выстрелов. У каждого из нас имелся только палаш, защищаться нам было нечем. Лишь по счастливой случайности у Нила Куропаткина оказался револьвер Смита-Вессона, который он вытащил из седельной кобуры.

Вдруг мы увидели, что разбойники, которым удалось выбраться на дорогу, мчатся на нас. Впереди, значительно опережая остальных, на превосходном сером коне скачет старик с длинной седой бородой, в огромной чалме, держа в левой руке зеленое знамя пророка и обнаженный кривой ятаган в правой. Он был уже почти в 30 шагах от нас, беспомощно стоявших посреди дороги, и тут Нил Куропаткин выстрелил. Старик еще какое-то время продолжал двигаться в нашем направлении, затем покачнулся, выпустил знамя из руки и упал на дорогу, а конь его описал полукруг и ускакал в сторону. Мчавшаяся за стариком группка из 20–30 наездников при виде упавшего вожака повернула назад вслед за его конем.

В это время сзади, гоня лошадей во весь опор, прискакали казаки и привели с собой лошадей с посольской кассой и вьюками с самыми ценными подарками. Сняв с животных кожаные сумки, мы сложили из них баррикаду для защиты раненого начальника посольства. Казаки быстро сбатовали³⁹ лошадей и уложили их на бок, сформировав из них четырехугольник, хотя бы частично служивший для нас укрытием.

Неожиданно мы видим, как к нам мчится плотная масса наездников числом в 80–100 человек с криками: «Алло! Алло!» Казаки дают залп уже за 600 шагов, а затем продолжают непрерывный обстрел. Атакующие теряют нескольких всадников и, не выдерживая огня, рассыпаются в разные стороны. Атака повторяется еще раз и вновь рассыпается на расстоянии 150–200 шагов от нас. Часть посольского багажа на самых хороших лошадях присоединяется к нам; багаж мы снимаем и укладываем в форме четырехугольника вместо лошадей, которые теряют терпение и не хотят лежать, особенно когда слышат топот атаки. Часть вьюков попадает в руки разбойников, которые на наших глазах потрошат их и разворовывают.

Ватага собирается снова, но уже на некотором отдалении, после чего начинается своего рода спортивное состязание, подобного которому мне не доводилось видеть никогда в жизни.

От ватаги отделяются два-три батыра (лихих наездников, храбрецов), которые, спрятавшись за лошадьми, скачут галопом, чтобы забрать тело своего предводителя и зеленое знамя пророка. Казаки подпускают их как можно ближе и начинают обстрел. Батыр или падает на землю, или же описывает полукруг вдалеке от тела вожака и возвращается к своим.

На окрестных горах, до этого безлюдных, появляются верховые. Их количество растет с каждой минутой, и вскоре горы кишат всадниками, напоминая муравейник. Неизвестно откуда до нас долетает пуля крупного калибра, выпущенная, по всей видимости, из большой одностволки – из тех, какие местные жители используют при обороне своих крепостей. Через мгновение свистит другая, третья; десятая пуля тяжело ранит казачьего коня.

Положение становится неприятным. Хочется есть, пить, но местность кругом абсолютно безводная, и, хотя у нас достаточно консервов, приготовить их не на чем. Мы грызем сухари, которые оказались в казачьей сумке.

Особенно тяжелым оказалось положение раненого начальника посольства. Рану промыть не удалось, так как воды не было. О настойке йода никто и не вспомнил, хотя, вероятно, она и была в дорожной аптечке. Мы наложили на грязную рану повязку, чтобы остановить кровь. Началась лихорадка; чтобы утолить жажду, мы даем раненому глоток вина, после чего жажда усиливается. А на горах скапливается все больше людей. Мы почти не сомневаемся, что с наступлением ночи с нами будет покончено.

Неожиданно, около пятого часа пополудни, со стороны Оша мы замечаем огромное облако пыли. Нам удается разглядеть внушительное количество лошадей, меж которых белеют солдатские рубахи. Мы понимаем, что это спешит подкрепление.

Оказалось, что предприимчивый командир наших джигитов, Хаким-бек, сразу же после первого ружейного залпа соскочил со своего великолепного туркменского скакуна, посадил на него 15-летнего сына (который собирался проводить его до Гульчи и вернуться назад), вложил ему в руку нагайку и велел во весь опор мчаться в Ош и сообщить о нападении местным властям. Мальчуган, несмотря на погоню, которую организовали догадавшиеся о его намерениях разбойники, за час преодолевает 35 км, врывается на двор местной администрации и рассказывает о случившемся.

Уездный начальник, не теряя времени, собирает роту пехотинцев (кавалерии в Оше не было), реквизирует всех лошадей, каких только удалось найти, сажает пехотинцев по двое на одну лошадь, остальным приказывает держаться за стремена и спешит к нам на помощь. Мы вздохнули с облегчением.

Пехота сделала несколько залпов из дальнобойных берданок, и горы сразу же опустели. За четверть часа шайка исчезла без следа, и снова воцарилась тишина вокруг.

Мы повернули назад к ближайшему источнику воды, приготовили чай, накормили солдат консервами из посольских запасов и, уложив посла на носилки из двух шестов, привязанных к седлам двух лошадей, к утру возвратились в Ош.

Само собой разумеется, что с отправлением посольства к Якуб-беку было решено подождать до выздоровления посла, а поскольку генерал свиты Скобелев, тогдашний военный губернатор Ферганской области и командующий войсками, немедленно организовал карательную экспедицию для окончательного покорения кочевников, то я отказался от участия в посольстве и в качестве ординарца при генерале отправился в новый поход⁴⁰. Вернулся я из него поздней осенью, когда начальник посольства, капитан Куропаткин, поправился и уже находился в Кашгарии⁴¹.

Чтобы не возвращаться более к этому эпизоду, добавлю, что Аталык-гази умер в 1877 г. По всей вероятности, он был отравлен одной из своих многочисленных жен. Его место на шатком троне молодого государства Джеты-шаар занял его сын Бек-Кули-бек. Начались внутренние раздоры. Беки двух самых богатых округов – Яркендского и Хотанского – отложились и не захотели признать сына Аталык-гази своим правителем. Между ними началась война, которая закончилась победой Бек-Кули-бека, однако власть его пошатнулась. Этим воспользовались китайцы: с помощью полковника Ю. А. Сосновского⁴², который за значительное вознаграждение доставил китайскому главнокомандующему из Западной Сибири необходимое количество верблюдов, они перешли Такла-Макан и неожиданно напали на Бек-Кули-бека.

Полки янги-мусульман, в которые Якуб-бек набрал около 15 тыс. солдат, перешли на сторону китайцев, сея панику и сумятицу в армии Бек-Кули-бека. Он был окончательно разгромлен, бежал в Россию и поселился в родном Пскенте, под Ташкентом (где я несколько раз его навещал), и жил на скромном жалованьи российского правительства. Кашгарию заняли китайцы; они находятся у власти и по сей день, переименовали Джеты-шаар («Семиградье») в Нан-лю-бо-чин («Южное Восьмиградье»)⁴³, а резиденция генерал-губернатора этой провинции располагается в Урумчи.

Весь этот эпизод, о котором я рассказал выше, ярко характеризует российскую внешнюю политику. С одной стороны, губернатор Туркестана шлет послов к Якуб-беку с богатыми дарами, желая заключить с ним дружественный союз и укрепить тем самым его авторитет; разумеется, это делается намеренно, так как России выгоднее иметь в качестве соседа слабого хана, руководствующегося собственными интересами, чем могущественную Китайскую державу. Более того, сыну хана Россия предоставляет убежище и выплачивает жалованье, приберегая его тем самым в качестве претендента на трон Джеты-шаара в случае конфликта с Китаем. И одновременно с этим другое должностное лицо в том же российском правительстве в Западной Сибири доставляет китайцам верблюдов, чтобы они могли переправиться через Такла-Макан и захватить Кашгарию⁴⁴!

Глава III

Гульча. Из Гульчи в долину Большого Алая. Торговые караваны и караван-сараи. Дорога через перевалы Терек и Талдык

Однако возвращаюсь к моему путешествию.

Река Гульча является одним из притоков Сыр-дарьи. Многочисленные притоки самой Гульчи образуют что-то вроде веера: она вбирает в себя воды всех рек, вытекающих с западного хребта Тянь-Шаньских гор, вдоль русел которых идут дороги на перевалы и далее в Китай. Долина реки в том месте, где выходит дорога из Оша, достигает двух километров в ширину; здесь растут высокие, раскидистые тополя, а также целый букет самых разнообразных кустарников: тамариск, облепиха, боярышник, терновник, калина, дикая малина и др. Горные склоны покрыты преимущественно арчовым лесом (арча – род туи, Junipetrus). Дерево это растет очень медленно, имеет необыкновенно твердую древесину, которая не гниет, не пропускает влагу, а потому местные жители, возводя свои дома из необожженного кирпича, укладывают толстые арчовые доски в основание стены. Такие дома стоят десятки лет. Гульча расположена на высоте 1500 м⁴⁵. На полях растут только яровая пшеница и ячмень. Кукуруза созреть не успевает, но местные жители в случае обильных снегов используют ее в качестве зимнего корма для скота.

Поскольку по долине Гульчи в долину Большого Алая и на альпийские пастбища Тянь-Шаня перемещается большинство кочевников из восточных частей Ферганской области, прогоняя с собой тысячи лошадей и сотни тысяч баранов, русские построили здесь крепость, в которой размещаются рота пехотинцев, 50 казаков и артиллерийская обслуга для двух орудий. В современных условиях ведения военных действий крепость эта не имеет никакого значения, но для кочевников, вооруженных одними фитильными ружьями, она оставалась неприступной. Кроме того, отсюда русские могли контролировать передвижение кочевников и немедленно снаряжать погоню за разбойничьими шайками, которые в те времена возникали как грибы после дождя, грабили всех подряд и быстро исчезали.

Дорога из Гульчи в долину Большого Алая (102 км) представляет собой узкую тропу⁴⁶, которая вьется вдоль реки вверх по ее течению, переходя с одного берега на другой. Это единственный путь для торговых караванов, которые везут товары из Ферганы в Кашгарию и обратно; караваны эти очень велики, они насчитывают 150–200 вьючных лошадей с пешими погонщиками, по одному на каждые 5–6 лошадей. В Оше и многочисленных городах Кашгарии, где, несмотря на существование колесных дорог, товары перевозятся преимущественно вьючно, существуют огромные караван-сараи для постоя торговых караванов. Как правило, они являют собой четырехугольное здание с огромными въездными воротами и обширным внутренним двором, вокруг которого располагается до ста и даже более помещений. Они используются как склады для товаров, а также служат кровом для самих путешественников. Сзади имеется еще один обширный двор со стойлами для нескольких сотен лошадей и помещениями для погонщиков. Днем вход в караван-сарай преграждает цепь, у которой неотлучно дежурит нанятая хозяином охрана и следит за сохранностью товаров и лошадей; ночью же запираются тяжелые, окованные железом ворота сарая. Смотрители караван-сараев тесно связаны с хозяевами вьючных лошадей и за небольшую плату предоставляют купцам лошадей и погонщиков. Подобные караван-сараи строятся, как правило, в торговом центре города. Все оптовые сделки, за небольшим исключением, заключаются именно в них.

Помимо общедоступных караван-сараев почти в каждом среднеазиатском городе встречаются еще и сараи для представителей определенных национальностей; в них не только останавливаются приезжие из определенной местности, но и в течение многих лет проживают представители одного народа. Так, например, в Хинду-сарае селятся индусы – почитатели огня, меж бровей у которых красной краской нарисованы языки пламени; в Кашмир-сарае останавливаются купцы из Кашмира, а в Джугут-сарае (или Яхуди-сарае) – евреи. Это значительно облегчает жизнь на чужбине соотечественникам, а также единоверцам. Проживание женщин в караван-сараях не допускается, а женатому купцу приходится снимать помещение для семьи в городе.

Вообще же касательно женщин в караван-сараях введены довольно строгие правила. Они таковы: женщины допускаются внутрь только в те часы, когда идет торговля, и только для покупки привезенных товаров или продажи их собственных изделий. В помещениях, служащих складом и жилой комнатой одновременно, окон нет, и свет попадает в них только через широкие двери, постоянно открытые настежь, а потому соседи и стражники всегда могут видеть, что происходит внутри. Купец не может пригласить женщину в свою комнату, так как это считается крайне неприличным. Обычно женщины сидят на общей веранде, которая окружает все комнаты-склады по периметру каждого двора, а торговцы выносят свои товары и демонстрируют их покупательницам прямо на веранде. После намаз-и-шам (вечерней молитвы) ни одна женщина не может остаться в караван-сарае.

В 40 км от Гульчи, около ур. Терекны-аузы («устье Терека»), поросшего раскидистыми тополями, дороги расходятся: на юг, в долину Большого Алая идет дорога через пер. Талдык («ивовый») в Алайском хребте, а на восток – через пер. Терек⁴⁷ («тополиный») в Тянь-Шаньском хребте, напрямую к последней российской крепости на самой границе с Китаем – Иркештаму. Через пер. Терек (4023 м), путь к которому лежит по крутым и труднодоступным скалистым склонам, караваны идут зимой, так как снег сдувается сильными ветрами и перевал этот почти всегда доступен. Этим путем пользуются в основном путешествующие без вьюков: хотя он и короче других на 30 км, но зато на восточной стороне Тянь-Шаня очень сложный брод через р. Коксу («зеленая вода»), которая вытекает с ледников, из-за чего в определенные часы жарких дней находиться в ней совершенно невозможно. Дорога на пер. Терек, особенно со стороны Ферганы, усыпана костями вьючных лошадей и верблюдов, погибших на этой тропе и брошенных своими хозяевами. Мясо стало добычей волков, которые в большом количестве бродят в этих местах, а полоса белых костей указывает дорогу другим путешественникам. Можно найти здесь и кости и черепа людей, которые погибли на перевале, преодолевая его в одиночестве, пешком или верхом, и некому было предать их тела земле. Вот почему в летнее время караваны и путешественники предпочитают пер. Талдык (3596 м); этот пологий перевал приводит на великолепные альпийские пастбища долины Большого Алая, где караваны обычно отдыхают несколько дней, давая лошадям возможность подкормиться для дальнейшего пути в Кашгар, который проходит через лишенную растительности местность.

Мы двинулись через пер. Талдык⁴⁸, по пологим склонам которого вверх уходила зигзагообразная тропа. С вершины перевала открывается прекрасный вид на весь Алайский хребет и Ферганскую долину с ущельями, покрытыми отличным арчовым лесом, который у подножия перевала мельчает, стелется по земле, а на вершине вовсе пропадает. Склоны Талдыка покрыты мягкой альпийской травой.

От пер. Талдык – небольшой спуск в долину, и оттуда к пер. Хатын-арт («женский перевал», 3513 м), с которого открывается неповторимый вид на долину Большого Алая.

Глава IV

Долина Большого Алая. Киргизы. Их нравы и обычаи. Байга. Скачки

Долина эта, протяженностью около 200 км, тянется с востока на запад, постепенно понижаясь с 3700 м на востоке у пер. Таун-Мурун («длинный нос») до 2502 м у Дараут-кургана. Ширина долины приближается к 40 км в восточной части и 8 км в западной. С юга долину ограничивают величественные, покрытые вечными снегами Заалайские горы, в восточной части которых возвышается гигантский пик Кауфмана⁴⁹ (7010 м). Нигде не доводилось мне лицезреть столь исключительную по своему великолепию картину.

Прекрасен вид заснеженных Пиренеев, открывающийся с бульваров города По в южной Франции; очень красив Кавказский хребет с двуглавым Эльбрусом из окон поезда Владикавказской железной дороги. Но и там и там вид на горы заслоняют предгорья. Совершенно иначе выглядит Заалайский хребет.

Здесь, между пер. Хатын-арт и горами, долина достигает в ширину более 40 км. И сразу же за долиной ввысь уходят горы, сперва ярко-зеленые, затем темно-синие, а выше – снег и ледники. Воздух здесь так чист и прозрачен, что, кажется, можно различить невооруженным глазом каждую ложбинку, каждый клочок земли.

Ужас охватывает при одной только мысли о наводнении в этих краях, о каком-нибудь природном бедствии, вследствие которого растаяли бы ледники и снега.

Посреди Алайской долины течет р. Кызыл-су⁵⁰ («красная вода»), один из притоков Аму-дарьи (греч. Оксус), впадающей в Аральское море. Таким образом, Алай-ский хребет разделяет бассейны Аму-дарьи и Сыр-дарьи (греч. Яксартес), двух самых больших рек в Средней Азии, известных еще со времен Александра Македонского, который будто бы дошел до Сыр-дарьи и основал на ее берегу город Ходжент, существующий и по сей день.

Вся Алайская долина покрыта великолепной травой. Нигде нет ни деревца, ни кустика. Кругом лишь одни альпийские луга, на которых пасут свои стада десятки тысяч кочевых семей. В это своеобразное эльдорадо кочевники гонят стада из восточной и южной частей Ферганы сразу же после таяния снегов в долине, через все пять перевалов в Алайском хребте. По мере усиления жары линия снегов отступает все выше в горы, и из-под снега высвобождаются все новые и новые участки, которые тотчас же покрываются свежей, сочной травой. Аулы перемещаются на новые пастбища, поднимаясь все выше в горы. Движение это продолжается вплоть до сентября, когда снег перестает таять, а линия вечных снегов устанавливается на высоте 4200 м.

С конца августа начинается возвращение аулов на зимовки. В октябре выпадает новый снег, и Алайская долина, столь оживленная летом, превращается в безлюдную пустыню. Дольше других остаются на Алае владельцы огромных табунов лошадей, которых трудно прокормить в Ферганской долине. Иногда они даже зимуют в Алайской долине, лишь перебираясь из восточной ее части в западную, к Дараут-кургану, где долина понижается до уровня 2700 м, а расстояние между Алайским и Заалайским хребтами уменьшается до 8 км. В этих местах есть много ущелий, где табуны могут укрыться от зимних вихрей. Я лично знаком с одним киргизом по имени Ир-Даулет-бий («величие земли»), у которого было 12 табунов лошадей, каждый насчитывал примерно курум (800–900 голов), и, сверх того, соответствующее количество баранов, верблюдов, коров и т. д. Этот киргиз весь свой скот отправлял на зиму в Ферганскую долину, а сам, заботясь о лошадях, безотлучно оставался на Алае, кочуя вместе со своими табунами. Он, однако, никогда не мог сказать точно, сколько у него лошадей.

Перекочевка аула на новое место – это всегда праздник. После того как юрты разобраны, их навьючивают на верблюдов, накрытых яркими коврами; на спинах других верблюдов умещается остальное имущество, в том числе постель, одежда, запирающиеся на замок сундуки, окованные железом и издающие при открывании музыкальные звуки, и пр. Все это укладывается равномерно, чтобы получилось удобное сиденье. Потом мужчины и дети старше 5–6 лет садятся на лошадей и берут в руки веревки, продетые сквозь ноздри верблюдов. А женщины с малыми детьми на руках и девушки старше 11–12 лет наряжаются в свои самые праздничные одежды, всегда очень яркие, пошитые зачастую из парчи, на голову надевают огромные тюрбаны, а на шею – многочисленные бусы, гроздьями свисающие до самого пояса, – и аул трогается в путь. Чем богаче киргизский род, тем ярче и пестрее ковры на верблюдах, наряднее одеты женщины и поболее у них на шее бус. Однажды, будучи в гостях у одного богатого киргиза из рода Юваш, я заметил на шее его невестки, которая прислуживала за ужином, украшения весом в 17 кг. Удивившись этому, я поинтересовался, не мучительно ли для нее ношение такой тяжести. Она взглянула на меня с таким изумлением, что я понял, каким нелепым показался ей мой вопрос, но затем вежливо ответила: «Нет, ведь я ношу их скорее на плечах, а не на шее».

Спешивание аула и обустройство его на новой стоянке происходит поразительно быстро, и уже через 2–3 часа на пустынном месте вырастает целая деревушка, где кипит жизнь; там же, где только что жизнь била ключом, остаются только кострища. И это при том, что установка юрты, способной выдержать сильные горные ветра, требует особенной сноровки. Величина юрты и добротность кошм (войлоков) зависят, естественно, от зажиточности хозяина. Чем киргиз богаче, тем больше его юрта и белее войлоки; юрт диаметром менее 4–5 м не ставят вообще. Существуют и очень большие юрты. Однажды я остановился на ночлег у одного бия (главы, предводителя) рода Чум-Багыш⁵¹, который разместил меня в своей мичман-хана⁵² («мичман» – гость, «хана» – комната), диаметр который равнялся 11 м. Это была настоящая бальная зала, абсолютно круглая, как все юрты у местных народов, в отличие от шатра тибетцев и калмыков, арабских палаток или чумов у сибирских кочевников, гольдов, самоедов и др., форма которых бывает довольно разнообразной в зависимости от климата и других условий.

В высоту юрта обычно значительно превышает человеческий рост, и потому в ней можно спокойно стоять и ходить. Остов юрты обтягивается со всех сторон войлоками таким образом, что в центре остается круглое отверстие – тундюк⁵³, которое закрывается отдельным войлоком; к тундюку привязана веревка, с помощью которой отверстие легко открыть при хорошей погоде и закрыть в случае дождя. Снаружи поверх войлоков юрту обвязывают очень широкими (65 см) разноцветными лентами, домоткаными, из толстой, но искусно вытканной шерсти. Внутреннее убранство юрты украшают циновки из чия; длинные его стебли, обвитые разноцветными нитями и связанные друг с другом, образуют узорчатую циновку; нарядный вид юрте придают также бахрома из шерсти и искусные вышивки. Юрта средней величины, обтянутая белыми кошмами и нарядно оформленная, стоила в те времена 200–250 руб. Пол юрты застилается циновками из чия; на них укладывают толстую кошму, а сверху накрывают красочным ковром. Посредине юрты есть небольшое углубление, вокруг которого из камней сложен очаг, а над ним – железная складная тренога, на которую вешается котел на железных цепях. Рядом с очагом стоят медные кумганы для заваривания чая. Суп киргизы едят из деревянных или оловянных мисок; остальные блюда, в том числе мясо и излюбленное блюдо из риса – палау-аш⁵⁴, – пальцами. Так, впрочем, едят все среднеазиатские жители, включая купцов-миллиардеров. Хлеба киргизы почти не употребляют, а если и едят его, то в форме рваных клецек (бугурсак⁵⁵), жаренных на масле или бараньем жире, или же в виде тонко нарезанной лапши, залитой небольшим количеством очень соленого бульона. Мясо употребляют только в случае семейного торжества, визита именитого гостя или болезни какого-то домашнего животного, которое приходится зарезать. Самой изысканной по вкусу считается баранина, потом конина, особенно мясо молодых жеребцов (колбаса из жеребятины и в самом деле имеет отменный вкус), затем верблюжье мясо, а менее всего ценятся говядина и телятина. Главной же пищей для киргизов являются кумыс и айран. Кумыс готовится в огромном кожаном мешке, в который сливают все виды молока: овечье, козье, верблюжье, коровье и кобылье. Целыми днями женщины перемешивают это молоко палкой, на конце которой прикреплен деревянный крест. Чем дольше и чаще взбалтывается молоко, тем лучше получается кумыс. Однако в любом случае это будет кумыс худшего качества. Наилучший кумыс, который преподносят в подарок или подают знатным гостям, готовится из чистого кобыльего молока, а взбалтывают его в течение никак не менее трех дней; кумыс этот густой, как сливки, имеет соломенный цвет и освежающий, кисловатый вкус. Однако в большом количестве кумыс вызывает легкое опьянение, наподобие того, какое бывает после выпитой за завтраком бутылочки легкого белого французского вина “Graves” или “Sauternes”.

В конных путешествиях кумыс – напиток неоценимый, сытный и бодрящий. Кожаный мешок (турсук) с кумысом, привязанный к седлу с той стороны, где на него не попадает яркий солнечный свет, обеспечит путника едой и питьем на несколько дней, а чем больше кумыс болтается в турсуке у седла, тем он лучше и вкуснее. Правда, нужно только привыкнуть к привкусу кожи и дыма, который появляется у кумыса от соприкосновения с невыделанной кожей турсука.

Айран – кислое молоко, размешанное с водой, – является единственной пищей для бедных киргизов, владеющих небольшим стадом; тем не менее его держат в любом, даже очень богатом доме в качестве напитка для прислуги, детей и женщин, на которых лежит весь груз домашних забот. Мужчины целыми днями сидят на корточках у входа в юрту и беседуют с соседями. Молодежь пасет стада в горах, нередко в нескольких километрах от аула, охраняя животных от нападения волков и других хищников. Пастухи передвигаются верхом, да и вообще киргиз обходиться без лошади не может и ходить пешком не любит. Рядом с юртой любого более-менее зажиточного киргиза всегда стоит конь, оседланный и привязанный к вбитому в землю колышку. Бедный коняга беспомощно переминается на месте, так как специальным образом прикрепленные к седлу поводья не дают ему ни лечь, ни нагнуться к траве.

Аулы, относящиеся к одному киргизскому роду, кочуют в пределах одной местности и совместными усилиями защищаются от нападений воров и разбойников. У каждого рода есть свой знак (тавро), выкованный из железа, с помощью которого на шкурах животных варварским способом выжигаются несводимые знаки. Эти тавро помогают в разрешении споров, возникающих из-за смешения стад на общих бескрайних пастбищах, а также позволяют опознать принадлежность украденного животного, обнаруженного где-нибудь на далеком ферганском рынке. Лошадь можно перекрасить, но выжженное тавро замаскировать невозможно.

Праздный образ жизни киргизских мужчин приводит к тому, что они непрерывно навещают друг друга и сплетничают. Новости в этих широчайших степях распространяются с той же скоростью, с какой у нас их разносит еврейская «башмачная почта». Киргиз, даже если он очень спешит по важному делу, при встрече с другим киргизом непременно остановится, и за несколько минут они обменяются всеми новостями из своих краев.

Киргизы вообще отличаются гостеприимством: я не помню случая, чтобы кто-нибудь из них отказал мне в ночлеге или хотя бы не напоил кумысом либо айраном, не имея возможности заколоть барана или козу. А способность киргизов хранить верность своему слову вошла в поговорку. Работая в местной администрации и рассматривая сотни споров, я неоднократно наблюдал, как дети или внуки возвращали долги своих отцов или дедов, взятые только под честное слово. Киргизы с особым пиететом чтут память предков. Помимо поминок во время похорон, которые всегда грозят наследникам разорением, самый старший представитель рода в годовщину смерти обязательно устраивает туй⁵⁶, продолжающийся не менее трех дней и собирающий не только представителей данного рода, но и вообще всех желающих. А так как для киргиза расстояние не является препятствием, то он садится на коня, привязывает к седлу турсук с кумысом или айраном и едет 100–200 км, чтобы побеседовать с другими киргизами из разных краев, принять участие в байге или посмотреть на скачки.

Байга – это традиционное национальное развлечение киргизов; суть его в том, чтобы на скаку подхватить лежащую на земле тушу козла, умчаться с ней от других участников состязания и подальше от сидящих где-нибудь на пригорке на ковре судей, а затем неожиданно для всех прискакать галопом прямо к пригорку и бросить козла судьям к ногам. За проявленную ловкость победитель тут же награждается нарядным халатом, который он немедленно надевает на себя поверх одежды, чтобы все собравшиеся увидели, что именно он одержал победу, и разнесли эту весть по степи. Тем временем тушу козла подхватывает очередной наездник, шальная погоня по камням и рытвинам начинается вновь, и через мгновение уже другие участники вырывают козлиную тушу друг у друга.

Скачки у киргизов проводятся только на большие дистанции, обычно 40 км (5 таш⁵⁷). Как правило, их устраивают по случаю свадьбы, смерти или обрезания в очень зажиточных семьях, поскольку обходятся они недешево. В надлежащее время – чаще всего осенью, когда скакуны находятся в наилучшей форме, – устроители оповещают о предстоящих скачках всех представителей своего рода, а также родственников из тех родов, откуда были взяты жены или куда отданы дочери. В назначенный срок съезжаются все участники скачек с подготовленными лошадьми. Лошади эти невысокие, тощие, с обвязанными бечевкой ногами и хвостами. Сажают на них мальчиков 12–14 лет. В самый день скачек, в которых участвуют несколько десятков лошадей, их выводят на предназначенное для старта место, записывают, и забег начинается. На протяжении всего маршрута невдалеке друг от друга дежурят представители того киргизского рода, который устраивает байгу, а также тех родов, кто принимает участие в скачках; они следят за тем, чтобы кто-нибудь не присоединился к наездникам в пути или не заменил уставшую лошадь. Рядом со стартом установлена юрта, в которой сидят судьи и, попивая чай, ожидают возвращения ездоков. Длительность скачек никак не ограничивается, ибо часов ни у кого нет, да и пользоваться ими никто не умеет. Киргизы живут «по солнцу», а дневной распорядок регулируется ежедневными молитвами (намазами), предписанными религией. Около судейской юрты и дальше по дороге собираются толпы наездников, ожидающих скачки. Поодаль на окрестных холмах располагаются женщины из близлежащих и дальних аулов; они приходят пешком или приезжают с мужьями и братьями и, не смешиваясь с толпой, занимают места на возвышениях. Наконец доносятся крики, слышен конский топот, и вот появляется первый конь: копыта его заплетаются, он весь в крови, а на спине – едва живой мальчик-наездник. Очень часто этого коня тянут за поводья от уздечки два других наездника, что допускается правилами. Победитель получает первый приз – это 9 видов наград по 9 штук каждая. Итак: 9 халатов (один из золотой парчи, один из серебряной, один из бархата, три из сукна, три из шелка), 9 верблюдов, 9 лошадей, 9 коров и 45 овец. Лошади, занявшие второе и третье места, приносят своим хозяевам не 81 приз (9 по 9 равняется 81), а только 9 призов: по одному халату, верблюду, лошади, коню, волу или корове и 5 баранов. Владельцы следующих шести лошадей получают только по одному коню, верблюду или корове. Остальные не получают ничего.

Организация скачек и праздничного угощения в первую годовщину смерти отца нередко приводит к разорению наследников. Я знал одного киргиза из рода Чум-Багыш по имени Мирза-Паяс, человека весьма солидного, которому его отец Джаркен-Бай-датха (датха – «генерал») оставил 10 тыс. баранов, 200 лошадей, 60 верблюдов, 120 коров и т. д. После поминок, размах которых соответствовал высокому положению отца, сын остался гол, как турецкий святой.

Глава V

Киргизские браки. Сватовство. Свадьба и переезд невесты. Свадебный пир. Киргизские собаки. Сурки в Алайской долине

Еще одно чрезвычайно дорогостоящее событие в жизни киргиза – женитьба. За жену нужно заплатить калым (выкуп), который в зависимости от знатности и зажиточности ее рода доходит до таких сумм, что новоявленный супруг нередко разоряется до нитки.

В охотничьих странствиях меня постоянно сопровождал Магомет-Сеид-Хан-Тюра-Сеид, т. е. документально подтвержденный потомок Магомета и к тому же племянник Худояр-хана, последнего кокандского хана, и его удайчи (адъютант). Он взял в жены одну из дочерей Худояр-хана и заплатил за нее калым в размере 59 тыс. тиллей, т. е. золотых дукатов, – сумму по тем временам баснословную. Уплата столь значительного калыма привела к тому, что Магомет-Сеид разорился и был вынужден избавиться от своих ловчих соколов и ястребов, большим любителем и знатоком которых он являлся. Стоит добавить, что приятель мой женился вовсе не тогда, когда Худояр-хан сидел на троне, а спустя десять лет после установления российского владычества над ханством, когда, если мне не изменяет память, Худояр уже умер в изгнании в России⁵⁸, дочь же его принесла мужу в качестве приданого только барские замашки и свой титул ойим (госпожа).

Сватовством у киргизов занимаются обычно родители будущих супругов, когда те еще не вышли из младенческого возраста, и с этого момента начинается ежегодная уплата определенной части калыма деньгами, домашними животными или вещами. В случае смерти одного из помолвленных другой вступает в брак с его ближайшим родственником. Однажды я был приглашен на свадебное пиршество к богатому киргизу из рода Юваш, чей 15-летний сын женился на 26-летней вдове брата своего тестя. Причина неравного брака заключалась в том, что первая невеста этого юноши умерла, а других дочерей у его будущего тестя не было. Случается и так, что после удачного сватовства и уплаты части калыма умирает отец жениха, а похороны и поминки в первую годовщину смерти настолько плачевно сказываются на благосостоянии будущего мужа, что он не в состоянии продолжать выплачивать калым. Тогда он вынужден ликвидировать самостоятельное хозяйство и, забрав оставшийся скот, поступает в услужение, как простой батрак, к своему будущему тестю, при этом полагающаяся ему плата и прирост живого инвентаря идут на уплату калыма. Жениху подчас добрых десять лет приходится ждать, а его невеста старится у него на глазах.

Свадебные расходы берут на себя родители невесты, а кроме того, дают за ней приданое, соответствующее их благосостоянию и тому положению, какое они занимают среди сородичей. Обычно приданое состоит из юрты, нескольких ковров, окованных железом сундуков, разнообразной домашней утвари и нескольких домашних животных. Остальное или дают родители жениха, или же молодые живут бедно, понемногу наживая имущество либо ожидая наследства.

Переезд невесты из родительского аула в аул жениха происходит очень торжественно, посмотреть на него высыпают толпы жителей всех окрестных аулов. При этом о молодых говорят, что такой-то и такая-то «уйланды» (уй – «дом, юрта»), т. е. зажили своим домом. На первом верблюде, накрытом самым большим и красочным ковром, восседает невеста в огромном тюрбане на голове, сразу в нескольких нарядных халатах, надетых один поверх другого, а если в ее приданом окажется шуба – то и она будет надета, несмотря на летнюю пору. На ногах у невесты обуты сапоги из красной или зеленой кожи, шею обязательно украшают бусы, и чем их больше – тем лучше, позади невесты едет сундук с нарядами. Верблюда ведет отец девушки или иной уважаемый член семьи. На втором верблюде, также покрытом ковром, лежит юрта, а на ней сидит киргизская женщина, вдова – родственница или старая служанка, которая на новом месте должна заменить мать молоденькой невесте, возраст которой порой не превышает 13–14 лет. Позади нее – тоже сундук. Следом, в зависимости от степени зажиточности, идут или остальные верблюды, нагруженные разнообразными хозяйственными принадлежностями, или небольшое стадо домашней скотины, причем на всех без исключения лошадей, волов и коров навьючена всякого рода домашняя утварь. Чем больше у будущей жены таких пожиток, тем богаче ее приданое. Свадебный кортеж передвигается в окружении кавалькады всадников из аула невесты.

На полпути кортеж встречает жених, окруженный группой всадников из его аула. Все спешиваются, жених угощает приехавших кумысом и приглашает их в свой аул. Молодые сперва заходят в юрту к родителям жениха, а затем невеста и ее помощница на указанном месте быстро устанавливают свою юрту и расставляют все, что они привезли с собой. Когда приготовления закончены, невеста встает у дверей и поджидает мужа, которого провожают до юрты все его спутники. Гости входят в юрту и усаживаются рядком вдоль стен на коврах. Затем входит женщина, в одной руке у нее кумган (так на Востоке называют медный чайник, украшенный искусной чеканкой) с теплой водой, а в другой – небольшой тазик. Она кланяется всем по очереди и выливает несколько капель теплой воды на подставленные каждым гостем пальцы. Гость вынимает из-за пояса грязный платок и вытирает им смоченные пальцы. Обслужив за несколько минут 30–40 человек, женщина выходит. Таким образом, ритуальное омовение рук перед приемом пищи, предписанное религией, считается совершенным.

Гости нетерпеливо поглядывают на дверь юрты. Входит молодая девушка с дастарханом (скатертью) и расстилает его на земле перед стоящими на коленях гостями. Как правило, это кусок ситца с ярким рисунком, никогда не знавший стирки и потому усеянный пятнами, оставшимися после предыдущих пиршеств. Затем друг за другом входят несколько женщин; они несут медные миски с мясом и жестяные подносики, на которых тонким слоем лежат изюм и фисташки, иногда присыпанные мелко накрошенным сахаром. Миски расставляются симметрично, по одной на пятерых-шестерых гостей. Гости быстро ориентируются, какому количеству предназначена каждая миска, и учтиво разворачиваются лицом друг к другу, образуя полукруг; в центре каждого полукруга из пяти или шести человек стоит миска с мясом.

Самые почтенные – по возрасту или положению – гости занимают места вдоль той стены юрты, напротив которой находится дверь. Перед ними, помимо миски с мясом, ставится еще, как особый деликатес, отваренная голова подаваемого животного. Расставив все как полагается, женщины кланяются, молча пятятся к выходу и исчезают. Попытка вступить в какие бы то ни было разговоры с прислуживающими женщинами расценивается как бестактность и может вызвать сильное возмущение. Киргизские женщины не закрывают лицо в присутствии посторонних, однако мусульманский закон суров: женщина должна знать свою роль – роль рабыни, всю жизнь занимающейся тяжелым трудом. Разговаривать с киргизкой можно только в доверительной обстановке, в присутствии ближайших родственников, и только о вещах серьезных или представляющих интерес в настоящий момент. Любая шутка или смех, болтливость вызовут осуждение со стороны как самой женщины, так и окружающих.

Старейший или самый знатный среди присутствующих гость поднимает обе руки ладонями вверх и, произнося: «Бисмилло, Рахман и Рахим» («Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного»), разглаживает ими бороду. Остальные, поднимая ладони, отвечают «Амин» («Да будет так»), закатывают рукава, вынимают из ножен острые, не складывающиеся ножи (наподобие финских), изготовленные местными мастерами, и протягивают руки к давно присмотренному куску мяса; своим ножом его кроят на небольшие куски и, обмакивая в насыпанную на краю миски соль или в соляной раствор, разлитый по деревянным пиалам, стоящим рядом с мисками, пальцами отправляют в рот. Разговоры стихают, слышен только хруст челюстей, тщательно пережевывающих пищу. Появляется молодая девушка с турсуком кумыса под мышкой и пиалой, из которой все по очереди пьют, а девушка наполняет ее снова и снова.

Поскольку выпить поднесенную пиалу до дна считается неприличным, каждый следующий гость выпивает то, что не допил его предшественник. Мясо исчезает из мисок с потрясающей скоростью. Наконец остается только так называемый кусочек «скромности», который делится одним из соседей на пять или шесть равных частей и раздается. Почетный гость, перед которым стоит голова съеденного животного, берет ее в руки и с большим артистизмом и проворством очищает ее от мяса, а затем, не забывая себя, раздает лакомства в виде глаза, кусочка уха или языка ближайшим соседям; те в ответ делают движение, как будто хотят приподняться, и произносят: «Алло Рыза булсун» («Да будет Бог доволен тобой»). Остальные гости берут свои ножи за острие и рукояткой дробят кости, которые по мере поедания мяса накапливаются перед ними, и высасывают из них жир и костный мозг. Кумыс или айран наливается опять всем по очереди. Завязывается беседа. Среди собравшихся всегда находится балагур-весельчак, чьи рассказы вызывают всеобщий громкий смех.

Если пиршество происходит в богатом доме, где кроме мяса можно рассчитывать и на другие кушанья, гости складывают в пустые миски обглоданные и раздробленные кости и терпеливо ждут, когда будут поданы следующие блюда, а именно: бульон, сваренный без овощей, но с добавлением репчатого лука и стручков острого красного перца; печень, легкие и сердце, нарезанные на тонкие ломтики, каждый из которых намазан таким же тонким слоем курдючного сала; желудок, нарезанный длинными и очень тонкими полосками и залитый соляным раствором. Все эти внутренности сидящие вокруг одной миски берут руками, окунают в соус и отправляют в рот точь-в-точь, как это проделывают итальянцы со своей пастой. Наконец, подается любимое киргизское блюдо – палау-аш, т. е. плов из риса, тушенного с бараньим салом, репчатым луком и красным перцем. Если же гости собрались в доме среднего достатка, где после поданного в огромном количестве мяса нельзя рассчитывать на другое угощение, то мужчины, сложив кости в миску, отодвигаются на свои прежние места у стены, вытягивают из-за поясов платки, вытирают ими жирные пальцы, после чего приступают к весьма галантному занятию – отрыгиванию. Чем изысканнее у гостя манеры и чем сильнее он хочет уверить хозяина в том, что сыт и доволен угощением, тем громче и энергичнее его отрыжка. Немного погодя входят женщины, которые, по всей видимости, подглядывают через дырочки в войлочных стенах юрты за тем, что происходит внутри; они забирают миски с костями и бросают их тут же, рядом с юртой, стае собак, которые яростно грызутся из-за каждой косточки.

Потом женщины появляются снова и вносят в кумганах чай, который расставляют рядом с подносами с фисташками. Сколько было мисок с мясом, столько будет подано кумганов с чаем; на каждый чайник полагается одна пиала, из которой все по очереди пьют. Кумган берет в руки самый молодой из пяти ближайших соседей, наливает совсем немного, выпивает, как бы желая показать, что чай не отравлен, потом наполняет пиалу более чем наполовину и подает ее старейшему в пятерке. Тот пьет медленно, подувая на чай и беседуя и время от времени закусывая фисташкой или изюминкой. Выпив, он возвращает пиалу тому, кто держит кумган. Тот наливает столько же, сколько наливал первому из пятерки, и передает второму. Затем пьет третий, четвертый, в конце пиала оказывается у наливающего, и теперь его очередь насладиться чаем. Опорожненный кумган ставят около подноса, на котором все еще лежат изюм и фисташки. Наконец находится смельчак, который протягивает руку, берет горсточку фисташек и, произнеся «баля-чекамга» («детям»), завязывает их в конец пояса, обернутого несколько раз вокруг талии.

Лед тронулся. Подносы во всей юрте моментально опустошаются. Женщины выносят кумганы, пиалы и подносы. Молоденькая девушка осторожно свертывает скатерть и, стряхнув все крошки в очаг (чтобы достаток никогда не покидал эту юрту), выходит. Праздничная трапеза окончена.

Первыми юрту покидают те, кто сидел ближе всего к выходу; ни с кем не прощаясь, со словами «Атым’га карайман» («Пойду взгляну, что там с моей лошадью происходит») они выходят. Юрта постепенно пустеет, последними уходят почетные гости, которых хозяин провожает до лошадей, а иногда даже сам садится на коня и провожает их несколько километров. Из аула все разъезжаются. Лишь собаки еще долго не могут успокоиться.

Киргизы держат множество собак, а точнее, позволяют им беспрепятственно размножаться, поскольку нуждаются в них для охраны своих стад от волков и грабителей, но не кормят их в принципе. Собаки эти тощие, с длинной шерстью, очень злобные и брехливые; как и собаки в Константинополе, они выполняют роль дезинфекторов, пожирая с голоду все, что может отравить воздух. Летом в Алайской долине они неплохо питаются, охотясь с отточенным мастерством на сурков, которых в большом количестве можно встретить буквально на каждом шагу.

Сурок – животное большое, жирное, весом около 27 кг⁵⁹, очень осторожное. Живут сурки колониями. Есть среди них такие, что постоянно выполняют роль сторожей: стоя столбиком, они внимательно осматривают окрестности и предупреждают о малейшей опасности пронзительным свистом. В ту же секунду все семейство, которое вышло на поиски корма или просто греется на солнышке, опрометью бросается к своей норе, в которую ведут многочисленные ходы, и в одно мгновение исчезает в ней. На свою беду, сурки чрезвычайно любопытны, за что им часто приходится расплачиваться собственной жизнью. О любопытстве сурков хорошо известно киргизским собакам, и они используют его во время охоты на этих зверьков. Не раз на протяжении нескольких часов, стоя с биноклем в руках далеко в стороне и затаив дыхание, я наблюдал, чем же закончится поединок двух звериных инстинктов. Происходил он следующим образом.

Семейство сурков, состоящее из 15–20 особей, кормится в траве или греется на солнце невдалеке от своих нор. Стоящий столбиком сторож издалека видит подкрадывающуюся собаку и свистом предупреждает всю стайку. Зверьки стремглав бегут к норам и прячутся. Увидев, что ее заметили, собака мчится за стайкой, следя за той норой, в которой спрятался сторож, – поскольку знает, что сурок долго не выдержит и тут же вылезет обратно, чтобы посмотреть, что творится на белом свете. И когда мордочка зверька высовывается из норы, собака моментально останавливается и застывает. Сурок вылезает полностью и встает на задние лапки, прислушиваясь и подозрительно оглядываясь вокруг. Неожиданно – достаточно собаке пошевелиться, или сурок, приглядевшись, почует опасность, – сторож с пронзительным свистом прячется в норе. Но прежде чем собака успеет сделать несколько десятков шагов, голова сурка снова показывается из норы, и в то же мгновение собака превращается в изваяние. Так повторяется несколько раз до тех пор, пока расстояние между собакой и сурком не сократится настолько, что собака одним прыжком может настичь его и схватить сзади за шею. Сурок сопротивляется отчаянно, и так как когти у него длинные и острые, а зубы такие мощные, что он вцепляется в добычу наподобие английского бульдога и не выпустит ее, не вырвав куска мяса, – поэтому раны, нанесенные сурком, как правило, очень серьезные. По этой причине собака, схватив сурка за шею, старается подбросить его вверх так, чтобы он упал навзничь. Когда сурок вскакивает на ноги, собака снова хватает его за шею и снова подбрасывает вверх. Она проделывает это до тех пор, пока расшибленное, обезумевшее от страха животное не перестает сопротивляться, и собака его загрызает. Ловкость, которую проявляют собаки в этом соперничестве, вызывает изумление, но доказательством того, что оно представляет для них серьезную опасность, служат многочисленные шрамы на их шкурах. Помимо легиона собак, охотящихся на сурков, истребляют их также волки и медведи. Последние раскапывают целые норы, добираясь до глубоких галерей, в которых сурки залегают на зимнюю спячку; нередко они тратят на это целый день, но если добираются до цели, то уничтожают все семейство.

Опасность для сурков представляют также и хищные птицы: соколы, сипы и орлы, которые парят высоко в небе и камнем падают вниз на жертву. От птиц сурки защищаются скорее с помощью когтей, чем зубов, и при нападении переворачиваются на спину. В этой позе крылатые хищники на них не нападают, опасаясь их длинных и острых когтей. Однажды случайно мне довелось наблюдать, как огромный гималайский орел-бородач, который с легкостью может поднять в воздух барана, теленка или жеребенка, прекратил свое нападение на сурка и бросился в сторону, как только тот перевернулся на спину. Схватил он его лишь тогда, когда сурок снова вскочил на лапы и попытался удрать в нору.

Вся долина Большого Алая изрыта норами сурков, а потому представляет существенную опасность для лошадей, особенно во время быстрой езды – байги.

Вот, пожалуй, и все, что мне хотелось рассказать об Алайской долине и ее обитателях.

Долина эта с юга ограничена уходящими в небо вершинами Заалайского хребта, покрытыми вечными снегами, а за ними на высоте 4145 м раскинулось огромное озеро Кара-куль («черное» или «драконье озеро»), длина окружности которого составляет 120 км, и самое высокое плоскогорье Центральной Азии – Памир. Южная окраина Памира соседствует с горной системой Гиндукуша, а все реки, берущие в ней начало, несут свои воды уже в Индийский океан.

Глава VI

Дорога к укреплению Иркештам. Иркештам. Торговля между Россией и Китаем. Китайский этикет. Из Иркештама в Кашгар. Происшествие в Улугчате. Недостатки китайской административной системы. Встреча с начальником Кашгарского округа

Мы дали лошадям отдохнуть один день на пастбищах Алайской долины и 15 августа двинулись к укреплению Иркештам, построенному русскими у самой китайской границы. На пер. Туун-Мурун ведет некрутая, удобная дорога. Собственно говоря, дорога как таковая здесь отсутствует. Долина, которая становится все у́же по мере приближения к перевалу, сплошь покрыта великолепной травой, и каждый караван выбирает собственный, наиболее удобный для него путь, придерживаясь протоптанных троп единственно для того, чтобы не наткнуться на овраги, образованные потоками дождевых вод. Дорога идет по пологим склонам пика Кауфмана (7010 м), покрытого блестящими на солнце ледниками и необъятными вечными снегами. Пер. Туун-Мурун (ок. 4000 м) образует водораздел р. Аму-дарьи, впадающей в Аральское море, и р. Тарим, которая впадает в оз. Лобнор в западной части пустыни Такла-Макан. Переночевали мы в укреплении Иркештам, преодолев 310 км за 5 дней пути.

Укрепление Иркештам, возведенное русскими в 1885 г., располагается на высоком правом берегу р. Кызыл-су («красная вода»)⁶⁰, при впадении в нее р. Иркештам. Последняя на российских картах ошибочно названа Мальтабар, что послужило поводом для длительного пограничного спора с Китаем. Укрепление это состоит из небольшого блокгауза⁶¹, внутри которого устроены казарма для 25 казаков и помещение для офицера; на дворе находятся стойла для лошадей и фуражные склады, над которыми возвышается каменная стена для защиты от ружейных выстрелов. Иркештам запирает собой ущелья, по которым пролегают два главных пути из Китая в Ферганскую долину через пер. Терек и Туун-Мурун, а потому является важным наблюдательным пунктом. Укрепление построено на высоте 2590 м, на склонах гор, лишенных всякой растительности. Ветра здесь дуют с ураганной силой. Погода меняется чрезвычайно быстро: нередко в течение нескольких часов, в зависимости от направления ветра температура повышается или понижается на 15–18°С. Стратегического значения Иркештам не имел, и гарнизон должен был немедленно покинуть его в случае начала военных действий. Однако несший службу в укреплении офицер, поддерживая хорошие отношения с киргизами, кочующими по горам Кашгарии, всегда мог быть в курсе происходящих там событий.

Внизу на берегу реки находились таможенный пункт и огромный караван-сарай, в котором останавливались торговые караваны из Кашгарии, подлежавшие таможенному досмотру. Там проживал сотрудник таможенной службы, а также несколько таможенных стражников и джигиты, объезжавшие границу.

Торговля между Россией и Китаем была в те времена очень оживленной, и через таможню в Иркештаме проходило ежедневно несколько караванов в сто и более вьючных лошадей. Из России везли всевозможные товары: сахар, изделия из стали и железа (пилы, топоры, замки), стекло, дешевые фаянсовые изделия, краски, спички, бумагу, а также изделия местного туркестанского производства – шелк, атлас и пр.

Из Китая в Россию ввозились: зеленый чай (индийского происхождения, поскольку в Туркестане китайский чай, не отличающийся терпкостью, распространения не имел; не пили местные туркестанские жители и того чая, что пьем мы), ковры, войлоки, дешевые хлопчатобумажные и шерстяные материи, шелк в крученых нитках, меха лисьи и бараньи (тибетских длинношерстных баранов), золото и серебро в слитках, кораллы и т. д. Согласно заключенным с Китаем соглашениям, российские подданные имели право в приграничных с Россией китайских провинциях вести беспошлинную торговлю любыми товарами, за исключением оружия и взрывчатых веществ, тогда как китайские подданные могли беспошлинно торговать только товарами китайского, а не индийского производства.

В то же время зеленый индийский чай, тонкий белый индийский муслин, шедший на тюрбаны – головные уборы туземцев, – кораллы, парчовые материи, сукно и бархат английского производства были обложены такой высокой пошлиной, что с лихвой покрывали расходы на пограничную службу и таможенный надзор. Все перевозимые товары упаковываются в тюки одинакового веса (по 72 кг) и приблизительно одного и того же размера, поскольку только в этом случае вьюк будет хорошо держаться на седле. Иначе вьюк постоянно соскальзывает с лошади, что вызывает частые остановки каравана, а в опасных местах нередко приводит к падению уставших животных в пропасть.

Противоположный берег р. Иркештам был уже на китайской территории; там стояли китайские пограничники и юрты с джигитами из конной киргизской лянзы⁶² (полка), находившейся на китайской службе.

Почти сразу же после приезда в Иркештам ко мне явился пограничный бек китайских киргизов Карим-бий в сопровождении китайского чиновника, который держал большую визитную карточку красного цвета, принадлежавшую кашгарскому даотаю (губернатору всей провинции)⁶³. После приветствия чиновник вручил мне визитную карточку и сообщил, что генерал Хуанг-даотай, главный начальник над всей Кашгарией, передает мне свое приветствие и поручает ему сопровождать меня на пути в столицу провинции – Кашгар.

Я решил, не мешкая, продолжить свое путешествие по этой удивительной стране, где все составляет противоположность нашим порядкам, начиная хотя бы с визитной карточки. Дело в том, что в Китае белый цвет обозначает траур, так, как у нас – черный. А потому было бы крайне неуместным вручать визитные карточки на белой бумаге. Вот почему цвет их всегда – красный. Далее: размер карточки напрямую зависит от положения ее владельца в иерархической лестнице. Визитная карточка даотая была длиной в лист бумаги, какие используются у нас для прошений, только почти вдвое у́же. На одной стороне черной тушью были изображены три иероглифа большого формата: Хуанг Да Жень (Хуанг – «великий человек»), на другой – мелкими иероглифами были написано: «Великой Дайцинской империи, в 5-й год царствования императора Куан Сю, по приказу его императорского величества, даотай (дословно «великий прокуратор») провинции Нан-лю-бо-чин («Южное Восьмиградье»)».

Согласно этикету, я должен был сразу же попросить чиновника, чтобы он поблагодарил даотая за приветствие и засвидетельствовал ему мое глубочайшее почтение, а также передал мою визитную карточку. Легко догадаться, сколь много я потерял в глазах китайского чиновника, когда протянул ему свою небольшую визитную карточку, вдобавок отпечатанную на белой бумаге!

На следующий день, 16 августа, я выступил из Иркештама, а 20 августа прибыл в Кашгар, сделав в 5 переходов 215 км.

Дорога от Иркештама до Кашгара идет по долине р. Кызыл-су, текущей среди гор. По мере движения вперед долина становится у́же, а броды глубже; во многих местах дорога проложена на значительном удалении от русла и переваливает через несколько невысоких, но крутых и скалистых горных отрогов, отделяющих один приток Кызыл-су от другого. Вся местность почти полностью лишена растительности. По мере удаления от Тянь-Шаня растительности становится все меньше, что является вполне естественным, так как означает приближение к безводной пустыне Такла-Макан, оказывающей губительное воздействие на все живое.

Исключением являются долины рр. Егин и Улугчат – притоков Кызыл-су, – изобилующие великолепной травой и зарослями тополей, которые в нижней части течения рек достигают таких размеров, что могут служить строевым материалом. В долинах этих рек находятся зимовки киргизов из родов Юваш и Джури, родственных алайским киргизам; управляют ими беки, получившие свои полномочия от китайских властей. В Егине пребывает китайский офицер с 40 джигитами из конной киргизской лянзы для наблюдения за этой частью границы с Россией. Еще большее значение имеет долина р. Улугчат, удаленная от Иркештама на 40 км, поскольку в нее, вкупе с р. Егин, впадают 11 притоков, по которым идут дороги в Ферганскую долину через 11 перевалов в Тянь-Шане⁶⁴. Таким образом, обладание Улугчатом дает возможность контролировать огромный участок Тянь-Шаня и упомянутые 11 путей.

В Улугчате китайские власти построили пост, занятый конной киргизской лянзой (в лянзе – 500 лошадей) под командованием китайского генерала Хуанг Дари-на, являвшегося одновременно начальником всей пограничной линии.

Когда мы прибыли в Улугчат, Хуанг Дарина в нем не было, а поведение подчиненного ему чиновника явило собой яркий пример дезорганизации в китайской администрации, каждый представитель которой старается выказать свою независимость и самостоятельность от центральной власти. Произошло это следующим образом.

Казачий офицер, начальник гарнизона в Иркештаме и фактически начальник пограничной линии, решил воспользоваться тем обстоятельством, что я был приглашен китайскими властями в Кашгар, и отправиться со мной в Улугчат. Он хотел лично познакомиться с китайским начальником пограничной линии и установить некий modus vivendi при рассмотрении частых споров между киргизами, российскими и китайскими подданными. Зная по опыту, как благоприятно сказываются дружественные отношения пограничных властей на жизни обитателей приграничной зоны, которые вынуждены часто пересекать государственную границу, – я охотно на это согласился. Мы выехали вместе, а офицер взял с собой также 15 казаков из иркештамского гарнизона.

Из Егина, находящегося в 18 км от Улугчата, где мы задержались на полчаса, в Улугчат сперва отправился чиновник, прикрепленный ко мне кашгарским даотаем. Он должен был предупредить о нашем приезде генерала Хуанга, организовать юрту для нашего ночлега, купить нам барана, фураж для лошадей и т. п.

Въехав в Улугчат, мы встретили этого чиновника, и он с негодованием рассказал, что генерал Хуанг отсутствует, а его заместитель заявил, что он, будучи военным, подчиняется командующему армией генералу Дунгу, а не кашгарскому дао-таю⁶⁵. Он оставил без внимания письменное распоряжение даотая о предоставлении нам ночлега и необходимых продуктов за плату и не только сам отказал нам в помощи, но и под страхом расправы запретил местным киргизам ставить для нас юрту и продавать что бы то ни было. Наш чиновник также сказал, что он, разумеется, уже сообщил кашгарскому даотаю о таком грубом обращении и что даотай накажет виновника.

У меня и моих казаков были собственные легкие палатки и необходимый запас провизии, но офицер и казаки из Иркештама абсолютно ничего с собой не взяли. День к тому же был очень жаркий, а это означало, что ночевать пришлось бы на мокрой от росы траве при температуре 2–3°С, да еще и на голодный желудок. Перспектива эта казалась не слишком радужной.

К тому же речь шла о поддержании нашего авторитета. Я решил действовать вежливо, но вместе с тем твердо. Итак, разузнав, что заместитель Хуанга на лето предпочел покинуть душную крепость и поселился в юрте, стоявшей на расстоянии одного километра от крепости, в небольшой тополиной роще, я отправился к нему. Соскочив с лошади, я вошел в юрту и, не обращая внимания на хозяина, который сидел в одном исподнем на диване и курил трубку, приказал вносить мой багаж внутрь.

Хозяин, видя вокруг себя вооруженных казаков, с минуту смотрел на нас с изумлением, затем бросился к сундуку, достал из него официальную шапочку с пером и надел на голову, оставаясь при этом в одной рубахе. Затем натянул на босые ноги официальные туфли на высоких 5-сантиметровых подошвах, облачился в форменную курму⁶⁶ и в таком наряде громко меня поприветствовал, опустившись при этом на одно колено, как того требует китайская традиция в случаях, когда младший по званию или должности приветствует старшего.

Затем через переводчика хозяин стал извиняться, говоря, что он болен и никак не мог знать, что я являюсь столь важной персоной; что его ввел в заблуждение китайский чиновник, и потому он просит не распаковывать багаж, ибо сию же секунду прикажет поставить для нас юрты и предоставить все необходимое, что только можно найти в этих скудных краях для комфортной ночевки.

Видя, что хозяин сильно перетрусил и собирается сбежать, я учтиво попросил его не утруждать себя, а необходимые распоряжения передать через переводчика; я также добавил, что, будучи гостем даотая, ни на секунду не сомневался в гостеприимстве китайских властей и потому приехал прямо к нему домой. Извинившись, я сказал, что в рубахе не признал в нем сразу чиновника великой Китайской державы, с которой вот уже 200 лет Россия имеет самые дружественные отношения. Затем мы сели; я предложил ему папиросы, он угостил меня трубкой, и завязалась беседа.

Тем временем собравшиеся в большом количестве киргизы со смехом наблюдали за комичной фигурой начальника, который босиком, в одной рубахе, но при этом в официальной шапке с пером на голове бегал по юрте, торопливо одеваясь. Повинуясь начальственному окрику, они бросились за провизией и юртами. В течение часа все было готово, и начальник, как того требовал китайский этикет, самолично отвел нас к приготовленным юртам и проверил, достаточно ли хороши баран и сено, после чего удалился, убедившись, что мы ни в чем не нуждаемся.

Когда еда для нас была готова, я послал за ним, приглашая на обед. Начальник сразу же явился, извиняясь, что это он должен был бы пригласить нас на обед, но его повар не умеет готовить по-европейски. Он принес мне граммов двести чая в герметично упакованной жестяной коробке и пояснил, что это великолепный чай, который ему прислали из провинции Кансу, и что он является чудодейственным средством против всевозможных желудочных заболеваний. Подарок я принял.

После обеда, когда мой гость уже собирался уходить, я выбрал среди имевшихся у меня с собой мелких сувениров фарфоровую трубку с изображением выходящей из морской пены Венеры и, набив ее, предложил ему отведать российского табаку. Я заметил, что мой гость с восхищением разглядывал фигурку Венеры, а потому попросил его оставить трубку себе на память. Он стал отказываться, но до такой степени не мог противостоять искушению, что, даже не погасив трубку, быстро спрятал ее в мешочек (у китайцев на одежде карманов нет, но на поясе они носят очень изящные мешочки, в которых держат трубки и разные мелочи), говоря, что с этим подарком не расстанется до конца жизни. Мы простились дружески. Начальник отправился к себе в сопровождении свиты, которая несла на палках огромные разноцветные фонари с инициалами и названием должности идущего чиновника.

На следующий день, 17 августа, я продолжил свое путешествие. До брода через Кызыл-су китайский начальник проводил меня со всеми почестями, в окружении беков и конвоя конной киргизской лянзы. При расставании он обратился ко мне с просьбой, чтобы я позволил казачьему офицеру остаться еще на один день в Улуг-чате, поскольку в связи с моим отъездом он не сможет отблагодарить меня за вчерашний прием и хотел бы пригласить на угощение офицера.

Одним из существенных изъянов китайской административной системы является обычай продавать должности, причем на такие высокие посты, как пост вице-короля Маньчжурии (дзянь-дзюнь⁶⁷), губернаторов различных провинций (шун-фу⁶⁸) или наместников окраинных провинций, назначаются люди, которые в состоянии заплатить определенные суммы тем, от кого зависит их назначение. Такие взятки иногда бывают столь огромны, что даже очень богатый человек в одиночку заплатить их не может. Поэтому кандидат на определенное место, получив гарантию того, что он его удостоится, распродает подведомственные ему должности чиновникам более низкого ранга, а те в свою очередь берут деньги от еще более мелких служащих и т. д.

Должности продаются на три года, причем очень часто чиновник, вследствие жалоб со стороны населения или уличения его в жестокой эксплуатации, увольняется ранее положенного срока, а вместе с ним лишаются своих постов все или почти все гражданские и военные чиновники, поскольку новый начальник назначает на эти должности множество своих людей. Вот почему в разговорах с китайскими служащими так часто можно услышать фразу: «Когда через три года я вернусь домой…» Крайняя несправедливость этой системы не вызывает никаких сомнений. Ведь каждый заплативший за свое место должен в течение трех лет не только собрать соответствующую сумму с населения ценой жестокой эксплуатации, а также хоть что-нибудь заработать, но при этом еще и удержаться на занимаемой должности.

Очень часто покинувшие свой пост наместники спустя три года вновь претендуют на прежнюю должность, ибо они, хорошо зная местные ресурсы, могут выжать из населения больше и, соответственно, повысить стоимость данной должности. Именно такой случай имел место во время моего путешествия по Кашгарии. Начальник Новой Линии⁶⁹, в руках которого была сосредоточена высшая военная и гражданская власть в крае, сановник Лю⁷⁰, отправлялся на место генерал-губернатора провинции Шаньси, а на его место должен был прибыть сановник Чжан Лоушай, которого три года назад и сменил сановник Лю.

Две мои следующие ночевки были в Уксалыре и Канджугане. В этих местностях сгруппированы юрты киргизов из рода Чум-Багыш, которыми управлял Розы-Хан-бий, человек очень почтенный, решительный сторонник сильной власти. Во время доверительной беседы он показывал мне письма генерала Абрамова⁷¹, из которых следовало, что Розы-Хан-бий бескорыстно сообщал российским властям всевозможные сведения политического характера в надежде, что жизнь его соплеменников в качестве российских верноподданных будет гораздо лучше, чем при сидящем на шатком троне Бадаулете.

В Канджугане шли приготовления для встречи начальника Кашгарского округа, который ехал на верховья р. Кургашин-Кани («свинцовые жилы») для осмотра предположительно имеющихся там залежей серебряно-свинцовой руды и каменного угля. С этим сановником мы встретились на дороге.

Он ехал в двухколесной крытой арбе, название которой по-китайски звучит как «мапа». Она была небольших размеров и покрыта красивым лаком, а изнутри выстлана мягкими подушками, обтянутыми материей василькового цвета. Голубые занавесочки в окошках и карманы придавали ей скорее вид прелестной игрушки, чем экипажа, способного преодолеть огромные расстояния во время путешествий из внутреннего Китая на окраины и обратно. Мапу тянули два мощных мула, запряженных цугом, которых вели пешие погонщики. Начальника округа сопровождали верхом около 40 человек – чиновники, солдаты, мусульманские беки и т. д., которые обычно входят в свиту высокого китайского сановника во время путешествий или официальных визитов.

При встрече мы обменялись взаимными приветствиями: я поклонился по-военному, а он потряс кулаками обеих рук, поднятых к лицу на уровне носа. В Китае, где все наоборот, это является самым радушным приветствием. Этим же объясняется и комический вид китайского начальника в Улугчате, который в рубахе и на босу ногу первым делом постарался надеть на себя круглую официальную шапку с торчащим сзади плюмажем из павлиньих перьев длиною тридцать сантиметров. Согласно китайскому этикету, в высшей степени неприлично принимать у себя гостей, не имея на голове шапки. Гость также должен войти в головном уборе и первое время не снимать его. Только потом, выпив полагающуюся чашку чая, после соблюдения всех церемоний, гость и хозяин могут снять официальную шапку с пером и заменить ее черной шелковой ермолкой с черным помпоном. Они снимают шапки одновременно и так же одновременно надевают ермолки, следя друг за другом исподлобья, чтобы не нанести оскорбление собеседнику, сняв шапку раньше его.

Глава VII

Каранглик. Дорога среди скал из песчаника. Искусственное орошение в Кашгарии и Средней Азии. Китайская таможня в Минг-юле. Конфликт с начальником таможни. Китайские солдаты. Безразличие китайцев к смерти. Экзекуция в Маньчжурии

На пути из Иркештама в Кашгар самым сложным был участок дороги от Уксалыра до Канджугана: на протяжении 22 км приходится ехать по ровной, безводной местности, что в жаркие дни очень тяжело сказывается на лошадях. Вдобавок местами дорога эта превращается в узкий, шириной в 3–4 шага, проход между стенами песчаника, размытого дождем и обветренного. Эти стены временами нависают над проходом, а иногда приобретают диковинные формы – например, бастионов. Не меньшую сложность представляют и два перевала – невысокие, но крутые и каменистые, дорога на которые ведет ступеньками по скользким песчаникам. Такова, к примеру, местность Тайгак-таш («скользкий камень»), где лошади с тяжелым грузом нередко падают и получают увечья.

В русле р. Кызыл-су и ее притоков попадается множество островков, на которых растут раскидистые тополя, тальник и кусты тамариска, боярышника, терновника и т. д. В этих местах начинают появляться возделываемые поля, засеянные ячменем и яровой пшеницей. В 12 км от Канджугана расположены шахты, где добывается в небольших объемах горный воск⁷².

После Каранглика исчезают киргизские зимовки; дорога идет преимущественно по каменистому грунту, и время от времени попадаются следы разрушенных арыков.

В этих краях, как и во всей Средней Азии, наличие воды означает присутствие жизни. Искусственное орошение полей находится на высоком уровне, особенно если принять во внимание полное отсутствие простейших нивелировочных инструментов. Часто испытываешь изумление при виде оросительных каналов – арыков, берущих воду в горных реках и достигающих ста и более километров в длину; вода из этих арыков используется для орошения степей с богатой, сказочно плодородной лессовой почвой. Следует также отдавать себе отчет в том, что арыки должны иметь постоянный уклон, и именно такой, при котором вода не текла бы по ним слишком быстро, так как это может привести к повреждению дна или образованию чрезмерных песчаных отложений, т. е. заиливанию арыков. Все эти работы ведутся всегда «на глаз», без использования технических приспособлений, которые в тамошних краях совершенно неизвестны. Способы проведения воды были выработаны многовековой культурой и условиями существования народов, которые вынуждены были проявлять изобретательность в этом отношении, поскольку в их странах с марта по октябрь не выпадает ни единой капли дождя, а солнце жарит с такой силой, что от прикосновения к нагревшейся под солнечными лучами железной ручке на пальцах вспухают пузыри, словно от прикосновения к раскаленному железу. Проведение воды, зачастую на очень большие расстояния, необходимо там не только для орошения полей, но и для питья.

Немалым стимулом, побуждающим людей искать и проводить воду, является мусульманское вероучение. Согласно Корану, безводная земля является ничейной (государственной), но всякий, кто ее «оживит», т. е. осуществит искусственное орошение, становится законным хозяином «оживленной» земли и человеком «приятным» (близким) для Бога. Ежегодное очищение оросительных каналов, укрепление их берегов, починка мостов, чтобы проезжающие не загрязняли арыков, переправляясь вброд, – все это входит в обязанности всех жителей общины, которые, в зависимости от количества принадлежащей им земли, обязаны предоставить работника и пропитание для него, балки, гвозди, солому и другие необходимые материалы. Работами руководят миробы (от «мир» – «хозяин», «об» – «вода»), которых выбирает община. Миробы постоянно наблюдают за состоянием каналов, не допуская перерасхода воды: ее количество, положенное каждому члену общины, указывается в особых документах, которые выдаются при строительстве каналов, в зависимости от степени участия в нем жителей. Миробы следят еще и за тем, чтобы от арыков не отводили новых ответвлений те, у кого нет на это права. Они также отвечают за рабочее состояние плотин, устроенных в истоках тех арыков, которые вытекают из крупных рек, и проверяют, пропускают ли шлюзы воду в том количестве, в каком она необходима населению, пользующемуся этими арыками. Находясь в постоянных разъездах, миробы не имеют возможности заниматься собственным хозяйством, и оно приходит в запустение. Поэтому мироб получает от общины определенную плату, но не в виде постоянной компенсации, а в виде процента от урожая; поскольку же урожайность зависит от количества воды в арыках, то и плата напрямую зависит от предусмотрительности мироба.

Строительством новых арыков руководит мироб-баша (глава миробов). Как правило, это старик, который всю жизнь выполнял обязанности мироба и заслужил всеобщее уважение среди всех общин в данной местности.

Исследуя определенную территорию, по которой предполагалось провести новый арык, и намечая его направление, мироб-баша снимал тюрбан и ложился навзничь головою в ту сторону, откуда должна была течь вода, а ногами – куда ей надлежало течь, и, уложив голову определенным образом, смотрел вверх. Если перед собой он видел поверхность земли, это означало, что местность повышается и вода в эту сторону не потечет; если земли совсем не было видно – значит, местность имеет чересчур большой уклон и не подходит для строительства арыка. Мироб-баша должен был увидеть землю на определенном расстоянии, обычно в несколько шагов, и тогда колышками обозначал направление нового канала. Затем снова ложился на землю, вертелся, менял положение и, обнаружив подходящее направление, намечал будущее русло арыка колышками; при этом он продвигался лишь на несколько шагов. Так он ложился вновь и вновь, прокладывая траекторию канала на протяжении многих километров. Легко себе представить, насколько это был титанический труд, в котором очень многое зависело от опыта и умений каждого конкретного мироб-баши.

В Ферганской долине есть арыки, например, Улугнар или Шарихан-сай, достигающие в длину 150–200 км и берущие свое начало на том участке Сыр-дарьи, где она вытекает из горных ущелий в долину. Эти ирригационные каналы несут жизнь миллионам гектаров полей и десяткам тысяч людей. По ним можно беспрепятственно передвигаться в большой лодке. Все арыки построены без участия инженеров (в европейском понимании этого слова), поскольку о существовании каких-либо приборов правители [Кокандского] ханства и не подозревали. Русские, после присоединения этих территорий, привлекли к работам своих инженеров, которые вследствие исключительно теоретического знакомства с устройством ирригационной системы и неумелого обращения с водой причинили огромный ущерб государству и местному населению, превратив множество цветущих селений в безводную пустыню. Эта катастрофа случилась в верховьях Кара-дарьи, вода в которой во времена ханского правления полностью расходилась по арыкам. Чтобы повысить уровень воды, были нужны плотины, которые устраивались самым примитивным способом из фашин и туров, набитых камнями. Во время паводков случались прорывы плотин, но, хотя в течение нескольких дней население оставалось без воды, все удавалось починить, и жизнь входила в нормальную колею. Русские решили построить там каменные плотины на бетоне, с железными шлюзами для приема излишков воды. Строительство это обошлось в баснословную сумму! И в конце концов это случилось одной очень теплой весной. Из-за бурного таяния снегов в горах вода поднялась так высоко, что река, сдерживаемая плотинами, устремилась в каналы и проложила себе новое русло. В результате сотни селений, окруженных прекрасными садами и засеянными полями, оказались на два десятка метров выше русла реки и остались без капли воды. Так как починить разрушенные каналы не удалось, жителям пришлось покинуть свои владения и перебраться в другие места, а большая площадь культурных земель превратилась в пустыню.

Последний наш ночлег на этом пути был в Минг-юле («тысяча дорог»), расположенном в 45 км от Кашгара. Здесь сходятся все дороги, ведущие в сторону Ферганы, Семиречья и других российских провинций. Тут также находится главная китайская таможня, контролирующая всех проезжающих и провозимые товары. О каждом прибывшем, о каждом торговом караване сообщается ежевечерне в канцелярию даотая. Таким образом, китайские власти всегда имеют полные сведения как о всех прибывших и выбывших из края, так и о перемещениях торговых караванов.

Я остановился на ночлег в равате (заезжем доме). Это большое строение с обширным внутренним двором, обнесенным высокой стеной. В равате имеются спальные комнаты для путешественников, склады для хранения товаров и конюшня для нескольких сотен лошадей. Здесь есть помещение для двух семейств кашгарцев, прислуживающих проезжающим. Недалеко от равата, в скалистых горах, окружающих долину, на вершине одной скалы виднеется овальное сквозное отверстие. Эти скалы, удивительная прихоть природы, носят название Тышик-таш («дырявый камень»).

Приставленный ко мне китайский чиновник попросил у меня разрешения отправиться дальше, в Кашгар, и доложить, что мне удалось успешно переправиться через горы и прибыть в Минг-юл. Я одарил его небольшими презентами и вручил письмо к российскому консулу, а также свою визитную карточку для даотая.

Сразу после отъезда чиновника ко мне явился начальник местного таможенного поста для проверки документов и потребовал вскрыть мой багаж для осмотра. Я знал, что багаж должностных лиц не подлежит проверке на китайских таможнях, и потому ответил, что из моих документов, которые он просмотрел, ему должно быть известно, что я являюсь представителем России, командированным для совместного с китайскими властями объезда государственной границы. Посему никаких товаров я не везу, а багаж мой составляют одни только личные вещи, необходимые для путешествия. Более того, я еду в Кашгар по специальному приглашению представителей верховной китайской власти, в качестве гостя даотая Хуанга, а потому полагаю, что досмотр моих вещей был бы для меня оскорбителен, особенно принимая во внимание тот факт, что большинство торговых караванов проходят через таможню без оного. Так что на осмотр моих вещей я согласиться никак не могу, а если же начальник полагает, что я не прав, я готов оставить свой багаж на таможне, и пусть сам даотай нас рассудит. Начальник долго объяснял мне, что он обязан досматривать вещи, так как, согласно договору с Россией, ввоз оружия и боевых припасов запрещен; что если иногда он и не вскрывает торговые караваны, то тем самым берет на себя серьезную ответственность, да и делает он это исключительно из сочувствия к российским подданным, не желая отнимать у них время и причинять неудобства, связанные с распарыванием вьюков. Я сразу понял, что он рассчитывает на взятку. Первоначально я предполагал послать ему небольшой подарок, если бы он на этом не настаивал. Но теперь я заартачился и решил ничего не давать. Простились мы с ним холодно.

На следующий день рано утром я велел разбудить его и сообщить, что я оставляю ему свои вещи на хранение, поскольку должен уехать. Он немедленно пришел в парадном мундире и заявил, что изменил свое решение: в самом деле, мой багаж не подлежит осмотру. Он оправдывался тем, что вчера был в возбужденном состоянии, поскольку курил опиум, и просил извинить его, если он нанес мне обиду, но главная его просьба – не сообщать о случившемся даотаю.

Я упоминаю здесь об этом незначительном происшествии только оттого, что подобные ему случались во время всего моего путешествия по Кашгарии. Любая встреча с представителями китайской администрации всегда оборачивалась конфликтом, в то время как местное население оказывало нам самый радушный прием.

После этого разговора с начальником таможни я тронулся в путь. От равата дорога идет к китайскому укреплению в Минг-юле, в котором размещается незначительный гарнизон. Перед укреплением, которое само по себе никакого стратегического значения не имеет, возвышается стена: она преграждает дорогу и спускается к самой реке, так что пройти можно только через ворота, охраняемые китайскими солдатами. Выглядят стражники презабавно: среднего или небольшого роста; с выбритыми, нередко рябыми лицами и пергаменно-желтого цвета кожей; головы солдат обриты наголо, а растущие у основания черепа длинные волосы заплетены в косичку, в которую вплетена также черная лента, доходящая до пят или замысловатым способом заткнутая за пояс; ходят солдаты в широких и коротких курмах голубого цвета, длиною до середины бедра, застегивающихся сбоку. На голове вместо круглых чиновничьих шапочек – платки разных цветов, причем всегда чудовищно грязные, завязанные сзади или на лбу на маленький узелок. На ногах – широкие штаны, завязанные в области щиколотки, или одни наго-ленники – т. е. короткие панталоны, которые от лодыжек поднимаются чуть выше коленей, а затем крепятся с помощью широкой ленты к поясу на животе; из-под ленты виднеются вечно грязные кальсоны, сшитые из маты – грубого хлопчатобумажного материала.

Эти вояки, обутые в черные ботинки, матерчатые, а не кожаные, на высоких 5-сантиметровых подошвах, похожи не на солдат, а на баб, и смотреть на них без снисходительной улыбки невозможно. Однако в действительности китайцы отличные солдаты, так как имеют железные нервы, совсем не ценят свою жизнь и идут на смерть так хладнокровно, как, пожалуй, ни один народ на свете. Я имел возможность убедиться в этом четырнадцать лет спустя, когда воевал с ними в Маньчжурии, во время восстания «больших кулаков»⁷³, а позднее в бытность мою военным комиссаром в Мукдене, где местный цзянцзюнь (вице-король), сановник Цин, приговаривал к смертной казни сотни схваченных хунхузов (мятежных солдат – участников разбойничьих банд). Приговоренных выводили на площадь обнаженными по пояс, со связанными сзади руками; они сами вставали на колени друг за другом на расстоянии пяти-шести шагов. Затем вперед выходил палач – высокий, широкоплечий, также раздетый до пояса, с обернутым несколько раз вокруг бедер поясом из красного материала и с коротким широким мечом в руках. Приговоренный склонял голову, палач хватал его за косу, которую наматывал себе на левую руку, и одним движением отрезал голову и отбрасывал ее в сторону. Тело падало, из него потоками лилась кровь. Потом палач подходил к следующему по очереди, и так до тех пор, пока все осужденные не были обезглавлены. Сами они стояли на коленях и смотрели абсолютно спокойно на казненных предшественников, покорно склоняя свои головы перед палачом. Никто из них не кричал, не пытался вырваться из рук палача, никто не проявлял отчаянного желания спасти свою жизнь! Подобное желание столь чуждо природе китайцев, что даже конвой, который доставляет осужденных на место казни, находится не при них, а отгораживает часть площади от собравшегося народа, чтобы предотвратить давку, которая может помешать экзекуции. Приговоренные сами выстраиваются на площади, опускаются на колени во время объявления приговора и так и остаются стоять, покорно склоняя головы для казни. Лишь руки у них связаны сзади на тот случай, если палачу не удастся обезглавить осужденного с первой попытки и он может инстинктивно закрыть шею от повторного удара.

На солдатских куртках – на груди и на спине – нашиты большие белые круги, на которых черной краской написано имя рядового, а также командира его части.

По обеим сторонам от ворот, на канах (террасах), построенных над дорогой, на войлоках сидели или лежали до двух десятков солдат. Одни из них играли в карты, другие курили трубки, не обращая на нас ни малейшего внимания.

Глава VIII

Дорога в Кашгар по долине р. Кызыл-су. Торговая делегация. Дастархан. Тополь «туграк». Прибытие в Кашгар. Первые впечатления от города. Визит к даотаю. Торжественный прием. Возвращение домой

В 12 км от Минг-юла горы расступаются, и Кызыл-су из ущелья вытекает на широкую каменистую равнину. Ирригационные работы ведутся здесь с большим размахом. На горизонте видны кашгарские селения, утопающие в зелени садов. Кызыл-су разветвляется на многочисленные рукава, а во время половодья заливает равнину.

Проехав от места нашей ночевки 25 км, мы приблизились к местности Андижан-кичу («андижанский брод»)⁷⁴. Здесь располагается очередной военный пост. Дорога пересекает огороженный двор с казармами, таможней, сараем для товаров, конюшнями и через другие ворота выходит на деревянный мост, перекинутый через основное русло Кызыл-су. За Андижан-кичу различимы сады большого селения Сарман, насчитывающего 350 домов и являющегося своего рода предместьем Кашгара.

Торговые караваны не имеют права идти прямой дорогой из Андижан-кичу в Кашгар, а направляются севернее, на пост Зунг-караул («большой пост») в 16 км от Андижан-кичу, где находится главное таможенное управление, чтобы там предъявить детальную декларацию о привезенных товарах.

В 17 км от Кашгара меня встретил высокопоставленный чиновник из канцелярии даотая с переводчиком и, передав визитную карточку даотая, от его имени поприветствовал меня в качестве гостя китайского правительства. Одновременно с ним на встречу со мной приехал предводитель русского купечества в Кашгаре, а также делегация купцов, которые пригласили меня на дастархан, т. е. на угощение.

Уже издалека был виден высокий шелковый шатер, украшенный флагами российских цветов; в шатре большой стол был заставлен мисками с разнообразными кушаньями и подносами с фруктами и сладостями. По краям стола стояли две традиционные сахарные головы. Поскольку приготовленное угощение не уместилось на столе, то дастархан (скатерть) спускался на землю и покрывал большой кусок травы перед шатром и также был целиком заставлен подносами и мисками с едой.

Для казаков отдельно была поставлена шамиона (разновидность шатра на высоких шестах, который дает много тени и хорошо проветривается), а под ней на войлоках разложено обильное угощение.

Пригласив в шатер китайского чиновника вместе с переводчиком, а также купеческого старейшину и делегацию купцов, я с удовольствием спешился после тридцатикилометрового пути под палящим солнцем и с аппетитом принялся за импровизированный завтрак, беседуя с представителями делегации и чиновником. Последний всем своим видом демонстрировал возмущение тем обстоятельством, что, в нарушение китайского этикета, я позволил его переводчику и местным жителям есть за одним столом со мной, не оказывая никому предпочтения и рассматривая всех как равноправных гостей.

Передохнув полчаса, мы двинулись дальше в сторону Кашгара по дороге, идущей через оазис, мимо живописных полей, селений и садов. Я ненадолго остановился в Мазар-Туграка, где росли тополи особой разновидности – туграк. Нигде в Средней Азии мне не доводилось прежде встречать эти деревья. Листья у них такие маленькие и сухие, что крошатся от прикосновения руки или от ветра, и потому павшей листвы под этими деревьями никогда не бывает. Как следствие, в туграковых лесах нет обычного для дубовых или буковых лесов чернозема. Туграк прекрасно переносит засуху, и его часто можно встретить вблизи пустыни Такла-Макан.

Наконец мы приблизились к Кашгару со стороны ворот Кум-дарваза («ворота на песках») и, не въезжая в город, направились вдоль городской стены к российскому консульству, которое располагалось в саду Яр-баг («сад над оврагом»), на берегу Кызыл-су, недалеко от вторых городских ворот – Яр-баг-дарваза.

Русская колония в Кашгаре состояла тогда из консула Н. Ф. Петровского⁷⁵, секретаря консульства Я. Я. Лютша⁷⁶, а также полусотни сибирских казаков⁷⁷ при офицере. У консульства в то время еще не было собственного здания, и оно помещалось в туземных саклях, несколько переделанных на европейский лад. Консул не хотел жить в черте города, чтобы не подчиняться существующим в китайских городах порядкам. А они весьма строгие: за полчаса до заката солнца производится пушечный выстрел, по которому все ворота в городской стене притворяются наполовину; все городское население стремится попасть в город, а живущее вне города – наоборот, выбраться из него. В самый момент захода солнца раздается еще один выстрел, и все городские ворота запираются на цепи и запоры; более того, решетчатые ворота на каждой улице также закрываются на замки. Ключи от всех ворот доставляются в канцелярию даотая, так что жизнь в городе замирает и сообщение между улицами совершенно прекращается.

На рассвете пушечный выстрел сигнализирует жителям об открытии всех ворот, и город оживает.

Утром следующего дня, 21 августа, я послал даотаю уже новую, сделанную в консульстве, большую красную визитную карточку, сообщил о своем намерении посетить его и осведомился, в котором часу он сможет меня принять.

Час спустя приехал личный переводчик даотая по имени Фу Да Лое, маньчжур по происхождению, весьма хорошо говорящий по-русски. Он привез визитную карточку даотая и сообщил, что даотай будет счастлив, если я смогу быть у него в одиннадцать часов утра. Фу Да Лое оказался очень приятным человеком, он часто бывал в консульстве, и мы с интересом слушали его смелые речи, наполненные нескрываемым презрением, которое каждый маньчжур испытывает к китайцам. Мы стали готовиться к визиту, а поскольку консул, отчасти из любезности, отчасти из желания подчеркнуть важность моей миссии, пожелал лично представить меня даотаю, то кавалькада наша в итоге оказалась весьма внушительной.

Впереди бежал скороход, туземец, обвязанный широкой лентой, окрашенной в цвета российского флага, и выкрикивал: «Посторонитесь, едет консул великой Российской державы». За скороходом ехали трое казаков; ехавший в середине держал в руке консульское знамя. За ними, на расстоянии 20 шагов, ехали консул, секретарь посольства и я, все трое в парадных мундирах, увешанных орденами. Господа дипломаты садились на лошадей нечасто и поэтому держались в седле с большим трудом, неудобство их усугублялось треуголками на головах и тяжелыми шпагами по бокам, мешавшими конной езде. За нами ехали командир конвоя и тридцать вооруженных казаков.

Ямэнь (официальная резиденция) даотая располагался в центре Кашгара, в бывшей урде⁷⁸ Якуб-бека, переделанной на китайский лад.

Улицы в Кашгаре настолько узкие, что для колесного движения пригодны только главные из них. Ширина остальных улочек не более трех-четырех шагов, так что нам, передвигавшимся верхом, не везде удавалось проехать втроем. Только теперь стало очевидно, что без скорохода, бегущего впереди и освобождающего для нас дорогу, нам не обойтись. Был базарный день. Из окрестных селений на рассвете в город приехали толпы народа, в основном на ишаках, чтобы продать свои продукты и сделать необходимые закупки. Люди и животные заполонили улицы, так что двигаться можно было, в самом деле, лишь с большим трудом. Заслышав возгласы скорохода, прохожие прижимались к стене или отступали в боковые улочки, другие же слезали с ишаков и пытались затащить их в сени или калитки домов только для того, чтобы пропустить нашу процессию.

Дома здесь в большинстве двухэтажные, каркасные, стены выложены из необожженного кирпича, крыши плоские, залитые раствором глины. Душными летними ночами горожане устраивают на крышах временные палатки, в которых спят все вместе. На этих же крышах сушатся фрукты: абрикосы, инжир, виноград, а также выстиранное белье, да и вообще все, что требует сушки или проветривания. Внутренние дворы очень невелики из-за нехватки места, поскольку город окружен крепостными стенами и земли для строительства не хватает. Садов нет вообще, разве что иногда во дворах попадается шелковица или абрикосовое дерево, а у стен растет виноград, который обвивает высокие опоры и образует тенистые беседки, где женщины целыми днями занимаются готовкой, стиркой, шитьем и другими подобными делами. Вид улиц однообразен и производит гнетущее впечатление из-за серого цвета домов и отсутствия окон; впрочем, это свойственно всем мусульманским городам и селениям в Средней Азии, где женщины обязаны скрываться от посторонних, ведь будь в их жилищах окна, то они наверняка не могли бы удержаться и выглядывали на улицу.

В городе много базаров и гузаров. Базарами называются целые торговые кварталы или улицы с одними только лавками. На уровне крыш эти улицы покрыты настилом из ветвей для защиты от палящего солнца. Это затемняет улицу, но зато днем здесь царит прохлада, вдвойне приятная из-за того, что базарные улицы часто поливают водой. Гузар – это крохотный базар; он обязательно присутствует в каждом квартале и состоит из трех-четырех лавок, а именно: продовольственной и мясной лавок, а также чайханы (чайной), где подают чай, хлеб, овощи и кое-какую еду. Сюда кашгарцы приходят поболтать по-соседски и здесь же принимают гостя, если у того мало времени или если хозяин не хочет или не может устроить прием у себя дома.

В городе только мечети и медресе (высшие духовные училища), возведенные на пожертвования местных богачей, построены из жженого кирпича и производят впечатление капитальных строений, хотя и среди них преобладают каркасные постройки. Вода проведена в город с помощью арыков, которые, разветвляясь и образуя затейливую сеть, бегут по всему городу небольшими ручейками, не шире человеческой руки; вода обязательно есть в каждом дворе. Разумеется, от дома к дому вода в арыках становится все грязнее, и во время эпидемий зараза разносится с водой по всему городу. По этой причине зажиточные горожане в качестве питьевой используют воду из Кызыл-су, которую либо привозят в бочонках, прикрепленных к седлу ишака, либо приносят на спине в гупсарах, т. е. больших мешках из телячьей или бычьей кожи. При мечетях есть небольшие прудики, на берегах которых положен деревянный настил; по краям такого пруда встают мужчины для ежедневных пятикратных омовений, предписанных Кораном. Во время омовения мужчины снимают с головы чалму вместе с тюбетейкой, вокруг которой она намотана, а на бритую голову набрасывают снятую с себя верхнюю одежду.

На улицах – толпы людей в невзрачной одежде. Нигде не встретишь ярких нарядов из шелка, атласа или адраса⁷⁹ местного производства, столь характерных для улиц русского Туркестана или Бухары.

На лицах [горожан] заметна подавленность; каждый боится произвести впечатление состоятельного человека и тем самым привлечь к себе внимание местных властей, так как вслед за этим могут последовать всевозможные вымогательства. Нарядно одетых женщин можно встретить чуть чаще, однако число их также относительно невелико. Женский костюм составляют платье, как правило, из белой хлопчатобумажной ткани, и такого же материала брюки, завязанные на щиколотке. Пожилые женщины носят сорочки из дабы – голубой хлопчатобумажной материи, более практичной, так как она не столь маркая. На голове – тюбетейка (ермолка) ручной работы, искусно вышитая разноцветным шелком. Паранджу – длинный серый халат до самой земли, с длинными рукавами, надеваемый на голову и полностью скрывающий женскую фигуру, – здесь никто не носит. Вместо нее на голову накидывают белую прозрачную материю, и она покрывает фигуру до самых пят. Зимою вместо тюбетеек кашгарки носят на голове круглые шапки из парчи, подбитые бараньим мехом и с широкой оторочкой из выдры. Это единственное ценное украшение местных женщин. От туркестанских женщин они отличаются еще и тем, что на ногах носят не полусапожки с мягкой кожаной подошвой и калоши, а сапоги. Кашгарки не прячутся от посторонних так тщательно, как это делают женщины в других азиатских регионах; напротив, прижавшись к стене, они с интересом разглядывали наш кортеж, и лишь под пристальными взглядами, которыми одаривали их казаки, они словно бы нехотя закрывали лицо покрывалом или отворачивались к стене, прижимая к себе детей.

Протискиваясь всю дорогу сквозь разношерстную толпу, состоявшую из людей и вьючных животных, мы подъехали к ямэню, напротив ворот которого выстроена стена с нарисованным на ней драконом. Над входом – павильон в китайском стиле, а в нем – стража. В момент нашего въезда во двор стража произвела выстрел из тайфуры – переносного орудия, которое во время учений носят на широких кожаных ремнях четверо солдат.

Дипломаты знают об этих выстрелах, а поскольку китайцы пороху не жалеют и грохоту бывает много, то они предусмотрительно хватаются за лошадиные гривы, чтобы не вылететь из седла, а казаки-ординарцы держат лошадей за поводья и заводят на первый двор. Напротив въезда – большие главные ворота, дощатые, с двумя калитками по бокам. На воротах яркими красками изображены портреты древних богатырей, которые, должно быть, охраняют дом. Чтобы впустить нас, ворота широко открываются, и мы проходим на следующий двор, гораздо меньшего размера, выстланный кирпичом и окруженный флигелями, в которых размещаются стражники, переводчики и прислуга даотая. Конвой и знаменщики остаются на первом дворе, а мы верхом въезжаем на второй, спешиваемся и оставляем лошадей ординарцам.

Напротив ворот устроен павильон, обитый красным сукном, в котором восседает на стуле даотай во время разбора судебных дел. Позади на стене золотой краской нанесен китайский герб, изображающий двух драконов. По обеим сторонам павильона находятся большие двери, ведущие на третий двор.

Спешившись, мы медленно приближаемся к павильону. По левую руку от нас стоит шеренга почетного караула из китайских солдат, по правую – выстроилась в ряд парадно одетая прислуга. Чем выше пост, занимаемый китайским чиновником, тем больше у него прислуги. Мы минуем караул. Офицер отдает команду покитайски. Солдаты берут «на караул», становятся на одно колено и громко что-то выкрикивают, после чего сразу же встают. Мы подходим к павильону.

Внезапно задняя стена павильона раскрывается и на лестницу быстрыми шагами входит даотай. Согласно китайскому этикету, хозяин должен встретить гостя у павильона. Поэтому-то гостям и приходится медленно идти через двор, чтобы дать хозяину время подготовиться к встрече. Кашгарский даотай – мужчина лет 35, среднего роста, худой, с выбритым лицом пергаментной желтизны и нездоровым блеском в глазах, подстриженные брови над которыми разного цвета: одна седая, другая – совершенно черная. Он одет в голубой шелковый халат длиною до щиколоток, с широкими рукавами, застегивающийся сбоку; поверх халата – форменная шелковая курма темно-шоколадного цвета, также с широкими рукавами, застегивающаяся спереди на пять золотых пуговиц. Спереди на курме – золотом вышитый квадрат с изображением лебедя в центре, что, по всей вероятности, является каким-то высоким знаком отличия для гражданских чиновников⁸⁰, в то время как на форме военных вышиты изображения тигров или других хищных животных. Орден европейского образца – звезда с лентой – есть в Китае только один. Это «Звезда двух драконов» разных степеней, которой награждаются исключительно европейцы. На голове даотай носит круглую шапочку с тридцатисантиметровым павлиньим пером, торчащим сзади, и с коралловым шариком в середине, обозначающим генеральский чин. На ногах – белые полотняные носки, связанные на уровне щиколоток с брюками того же цвета, что и халат, а также изящные черные туфли с вышивкой на 5-сантиметровых белых подошвах без каблуков.

Даотай быстро проходит по павильону, спускается по ступенькам, подносит к лицу два кулака и потрясает ими в знак дружеского расположения; после этого он сходит с нижней ступеньки и обменивается с каждым из нас длительным рукопожатием, быстро переспрашивая раз по десять: «Хома? Хома?» (означает «Хорошо?»). На это принято отвечать: «Хау! Хо! Хо-де-чин!» («Хорошо! Очень хорошо!»).

Затем даотай с одной стороны берет под руку консула, а с другой – меня, и вместе мы поднимаемся по ступенькам павильона. Даотай просит нас идти вперед, а мы как бы возражаем и настаиваем, чтобы он, как хозяин, шел первый. Наконец мы втроем одновременно вступаем на третий двор, также выложенный кирпичом, но несколько меньших размеров, чем предыдущий. Двор этот обстроен флигелями, в которых живут приближенные к даотаю чиновники. Они выстроились в шеренгу в парадных мундирах; по мере нашего прохода перед шеренгой каждый из них по очереди быстро опускается на одно колено и затем сразу же присоединяется к нашему окружению.

Мы подходим к главному зданию, в котором находится просторный зал для приемов. Широкие двери зала (точнее говоря, ворота) раскрыты настежь. После минутной церемонии взаимного пропускания друг друга вперед мы входим в зал все трое одновременно. Комната эта длинная, свет в нее попадает через открытые двери и окна, заклеенные пропитанной жиром бумагой. Напротив дверей – высокие глиняные нары, покрытые ковром; на нарах лежат две четырехугольные ватные подушки, обтянутые красным сукном. Между подушек стоит лакированный чайный столик на низеньких ножках. По всей длине комнаты, от нар до входных дверей, стоят два ряда стульев с высокими спинками, образуя что-то наподобие широкого коридора, по которому мы втроем свободно передвигаемся. Между каждыми двумя стульями стоит высокий чайный столик. Мы подходим к нарам. Даотай вновь грозит каждому из нас кулаками, затем указывает место, где следует сесть, и тут же ставит на столик чашку чаю, которую ему подает прислуга. Чашки подаются без блюдец. Чай насыпают непосредственно в чашку, заваривают кипятком и накрывают специальной фарфоровой крышкой. Чай этот имеет соломенно-зеленоватый цвет и терпкий, с горчинкой вкус. Пьют его несладким. Когда заваривают чай самых хороших сортов, то в чашку иногда кладут буквально по одному листку. Наконец, когда все гости уже готовы занять указанные им места и перед каждым стоит чашка чаю, самый старший из них – в данном случае это консул – берет последнюю чашку и ставит рядом с местом даотая, который еще раз грозит нам кулаками, и все усаживаются. Чиновники, которые вошли в приемную вместе с нами, частью встают по обеим сторонам от нар, частью – за стульями гостей. Переводчики занимают места рядом с даотаем, консулом и со мной. Начинается беседа.

В своей продолжительной речи даотай упоминает о двухсотлетней дружбе двух великих держав; при этом он старается говорить красиво и нараспев. Затем он расспрашивает меня о дорожных впечатлениях, о том, как устроены быт и торговля в Ферганской долине. Мои ответы он выслушивает внимательно, вставляя короткие замечания, наподобие «Какой вы разумный человек» или «Как вы хорошо говорите!» и т. п. Естественно, в ответ я также говорю комплименты в адрес китайской администрации и ее отлаженной работы, упоминаю благоденствие киргизского населения и отмечаю, что в немалой мере это результат правления такого замечательного сановника, каким является наш уважаемый хозяин. Даотай слушает с удовольствием, слегка откидываясь назад и закрывая глаза, словно от восторга. После получасовой беседы мы пьем чай. Даотай своими непомерно длинными, почти четырехсантиметровыми, ногтями (такая длина ногтей свидетельствует о том, что их обладатель является работником умственного, а не физического труда и не занимается торговлей) достает разбухшие чаинки и, не прерывая беседы, жует их. Наконец, заметив, что мы не следуем его примеру, он вскакивает с места, снова грозит нам кулаками и с величайшей учтивостью приглашает нас на «скромную» закуску.

Мы поднимаемся и, соблюдая те же церемонии возле каждых дверей, выходим под руку с даотаем из комнаты для приемов во двор, затем сворачиваем и через проем в стене в форме звезды переходим на другой двор и приближаемся к зданию с большой террасой, которая служит столовой и является частью личных апартаментов даотая, куда он приглашает нас из-за сильной жары. Эта столовая представляет из себя большую комнату, с огромными, распахнутыми настежь дверьми, пропускающими много света и воздуха. Стены столовой, покрытые алебастром, – белые и блестящие; на стенах развешаны рисунки одной из жен даотая с изображением цветов и птиц, выполненные очень искусно тушью и красками на длинных свитках толстой бумаги. Посередине – большой круглый стол, вокруг которого стоят восемь стульев.

Из боковой комнаты выходят трое китайских чиновников, которых даотай пригласил на обед. Они по очереди подходят быстрыми шагами к даотаю, грозят друг другу кулаками и одновременно с ним опускаются на правое колено и здороваются за руку. Даотай представляет их нам, это высокопоставленные военные: начальник Кашгарского округа, комендант города и командир конной лянзы, стоящей гарнизоном в самом Кашгаре. Даотай подчеркивает, что пригласил военных специально для меня, чтобы я не скучал во время обеда. После того как все представлены, даотай указывает мне и консулу на места рядом с ним, а другим гостям – на места подальше. За столом нас восемь человек: четверо китайцев и четверо европейцев, так что мы сидим через одного. По окончанию церемонии указания мест мы садимся за стол. Рядом с нашими стульями встают переводчики, а позади – чиновники из свиты даотая, которые вместе с прислугой переменяют наши тарелки, подносят блюда и следят, чтобы порученный им гость ни на секунду не остался без опеки.

Я изучаю сервировку стола, покрытого красной скатертью. Он целиком заставлен холодными закусками, которых я насчитал до сорока блюдец. Были там: ветчина в различных видах; сваренные вкрутую яйца, почти черные, ибо, как утверждается, триста лет хранились в извести; разнообразные салаты из мяса и рыбы; обжаренные в сахаре пиявки и какие-то пирожные, очень ароматные и обостряющие аппетит. Кроме того, рядом с каждым прибором стоят блюдца с миндалем и арбузными семечками, поджаренными с солью, а также несколько видов острой сои. Подают китайскую водку, настоянную на ароматных травах и подогретую; ее наливают в рюмочки величиною с наперсток. А поскольку водку часто подливают, и каждый из китайцев, хотя и кричит «буссы», «буссы»⁸¹, тут же чокается с соседом, то нет ничего удивительного в том, что наперстков этих набирается порядочная порция. Закуски, и вообще любые мясные или рыбные кушанья, нарезаются тоненькими ломтиками. Для нас были положены вилки и ножи. Китайцы едят двумя палочками из слоновой кости, длиною 25 см. Одну палочку зажимают между указательным и средним пальцами, вторую – между средним и безымянным пальцами правой руки; китайцы едят этими палочками с большим артистизмом. Суп едят фарфоровыми ложками с короткими ручками.

После закусок даотай просит нас снять головные уборы и сам, сняв свою шапку, надевает на голову черную ермолку с красным помпоном. Шапки забирают чиновники и складывают их на столе у стены.

Снова перемена блюд. Сперва подают пять-шесть разновидностей супов: из ласточкиных гнезд, из сушеных черепах, из акульих жабер. Все они очень вкусные и насыщенные, их наливают в чашки размером с чайные, только широкие и толстостенные. После супов наступает очередь блюд из птицы и рыбы, а затем идет жареное мясо: свинина, баранина, мясо птицы; шкурка жирного поросенка, нарезанная на кусочки – хрустящие и необыкновенно вкусные. После подаются деликатесы: пельмени с собачьим мясом и большим количеством поджаренного репчатого лука; трепанги (крохотные морские животные, размером и цветом напоминающие сушеный инжир, тельце их покрыто большим количеством щупалец, которыми они прилепляются к рыбам и высасывают из них кровь⁸²) в соусе и маленькие котлетки из мяса китайских собак (с длинной шерстью и сломанным носом). Котлетки эти, размером с 20-копеечную монету, и в самом деле отличаются изысканным вкусом, а само мясо считается таким деликатесом, что на базарах Пекина или Мукдена с голов собак специально не снимают кожу, чтобы покупатели были уверены, что покупают мясо именно этих животных.

После очередной перемены блюд даотай предлагает нам снять сюртуки и сам скидывает курму с изображением лебедя и остается в одном шелковом халате, перехваченном поясом. Спереди из-за пояса торчат длинные изящные мешочки для денег и мелочей, заменяющие карманы; сзади за пояс затейливым способом заткнута лента длиною до пят, являющаяся продолжением косы. За столом идет оживленный разговор, каждый что-то рассказывает; собеседники громко смеются, но чиновники, стоящие вокруг стола, никакого участия в разговоре и веселье не принимают, отвечая на замечания, которые нехотя роняет даотай, односложным «Ша» («Слушаю»).

Между соседями по столу завязывается игра на рюмки ханшина (водки), состоящая в том, что один из гостей выпрямляет какое-то количество пальцев на своей руке, а другой должен одновременно угадать число выпрямленных пальцев. К примеру, если я быстро распрямлю из сжатого кулака два пальца, а мой сосед одновременно выкрикнет «лянго» («два»), это означает, что я проиграл и должен буду выпить две рюмки, если же мой сосед не угадает – рюмки выпивает он. В игре принимают участие все сидящие за столом. Если находится такой участник, которому все время не везет и на его долю выпадает изрядная порция рюмочек, то остальные потешаются над ним от всей души. Даотай – гладко выбритый, в шелковом халате, с длинными волосами и косичкой сзади, с непременным веером – напоминает немолодую тетку в неглиже. Остальные китайские чиновники также снимают верхнюю одежду. Мы по-настоящему завидуем им, ибо жара стоит адская, но избавиться от мундиров мы не можем, так как под ними только исподнее. Можно лишь расстегнуться, что мы охотно и делаем.

За деликатесами следует целая вереница овощных блюд: морская капуста, обжаренная в масле; отварные побеги молодого бамбука, подаваемые в сладком соусе (они напоминают нашу спаржу, но более нежные на вкус, поскольку весь корень мягкий, а не только кончик, как у спаржи); сладкая похлебка на отваре семян лотоса – цветка, который держит в руках Будда, и прочая и прочая.

Обед продолжается уже три часа. Гости встают, на секунду выходят и снова возвращаются.

Под конец подают крохотные булочки из теста, приготовленные на пару. Затем вносят еще подносы, на каждом из которых стоит по пять тарелок с какими-то кушаньями, но что это за блюда – неизвестно, так как китайские гости от них отказываются, ссылаясь на сытость, а нам особенно и не предлагают. По всей видимости, это были так называемые «декоративные» кушанья, «для комплекта»: считается неприличным угощать почетных гостей обедом менее чем из 120 блюд, включая закуски. Таких подносов было пять штук, и весь стол оказался заставлен тарелками. Наконец подали рис и отдельно белую воду, в которой он варился. Китайцы едят рис палочками необычайно ловко и в довольно больших количествах, запивая этой водой. И хотя я очень люблю рис, но запивать его несоленой водой было выше моих сил.

Вообще же, собираясь к даотаю, я знал, что нам будет предложен обед, и, поскольку был весьма наслышан о китайской кухне, решил ничем не брезговать и отведать всех блюд. Приступая к некоторым из них, например, к пиявкам в сахаре или пельменям из собачьего мяса, трепангам или котлеткам из бедных толстых собачек, я чувствовал себя не в своей тарелке, тем более что консул, поддразнивая меня, рассказывал вполголоса какие-то небылицы о каждом из блюд, однако я превозмог себя и все попробовал. При этом я говорил себе, что уж если я мог объедаться устрицами в Аркашоне или Остенде, улитками и лягушками – в Париже, а в Марселе⁸³ наслаждаться супом “bouillabesse⁸⁴”, то нет никаких причин, по которым я должен отказаться от возможности познакомиться с кухней народа, чья культура является древнейшей из ныне существующих.

После последней перемены блюд консул, как самый старший из присутствующих, попросил у даотая разрешения поблагодарить повара за великолепное пиршество. Даотай долго не соглашался, объясняя, что эта небольшая закуска не стоит благодарностей и что он лишь сегодня узнал о моем визите и при всем желании никак не мог угостить нас лучшим обедом. В действительности же даотай был очень доволен и приказал явиться повару, который от каждого гостя получил небольшое, заранее приготовленное вознаграждение и, вставая на одно колено, просил прощения за то, что так плохо нас накормил.

Визит был закончен. Мы надели головные уборы и, поблагодарив за любезный прием, стали прощаться. Было уже шесть часов пополудни. Гости-китайцы, попрощавшись, исчезли где-то в боковых помещениях, а наш хозяин, в окружении своей свиты, проводил нас до самых лошадей.

У каждых дверей снова повторялись церемониальные упрашивания: мы уговаривали хозяина не провожать нас, но он не соглашался и скрылся за стеной павильона только после того, как мы уже оседлали лошадей. Наших казаков мы нашли в прекрасном расположении духа благодаря тому, что даотай прислал им ведро водки и четыре окорока. При выезде из ворот на этот раз были даны три залпа из орудий в знак того, что мы не только нанесли служебный визит, но и были на пиру у даотая. Домой мы вернулись около семи часов вечера, смертельно уставшие, в пыльных и насквозь пропитанных по́том мундирах и… голодные: ведь хотя мы и съели бессчетное число блюд, но порции были очень малы, и к тому же обед растянулся на шесть часов, в результате чего желудки наши постоянно были заняты перевариванием пищи, тем более что мы выпили немало ханшина, настоянного на травах, и употребляли китайскую сою, которая также способствует пищеварению.

И поскольку риса, составляющего основу всего обеда, мы не ели, то, проехав несколько километров верхом, приняв ванну и переодевшись, мы снова сильно проголодались и с удовольствием сели ужинать.

Глава IX

Ответный визит даотая. Я посещаю командующего войсками. Обед из 240 блюд. Китайский театр. Ответный визит цзунтуна. Обмен любезностями и подарки

На следующий день даотай нанес мне визит, приехав в консульство. Мы оказали ему подобающий прием, встретив у входа в сад в парадных мундирах, а конвой взял ружья «на караул».

Выезд даотая за городские стены случается нечасто и сопровождается множеством церемоний. Впереди процессии бегут два скорохода с палками и выкрикивают: «Все на землю! Великий даотай едет!» За ними следуют верхом несколько чиновников, один из них держит гонг (медный инструмент, по форме напоминающий поднос или таз) и ударяет в него деревянной колотушкой. Услышав звук гонга, все падают ниц прямо там, где стояли, иногда утопая по колено в грязи, и остаются в этой позе до тех пор, пока не проедет дао-тай. Вслед за чиновником с гонгом едут еще несколько верховых, один из них держит большой красный зонтик, укрепленный на длинной палке. Этот зонтик является символом высшей административной власти и дает право вершить безапелляционный суд не только в учреждении, но и в любом месте, где он будет раскрыт. Затем появляется мапа, которую везут, в сопровождении погонщиков, два рослых коня, запряженных цугом. В мапе сидит даотай, чаще всего закрытый со всех сторон голубыми занавесками, подобно божеству. Мапа двигается в окружении пеших солдат, вооруженных древним китайским оружием, вышедшим ныне из употребления. Это насаженные на длинные палки трехзубые вилы и зазубренные, как пила, мечи. Сразу за мапой едут верхом 30–40 чиновников различных рангов. Вся эта орава вваливается вслед за даотаем в помещение, наполняя его специфическим запахом пота и чеснока, с интересом все оглядывает, а время от времени прикарманивает мелкие предметы⁸⁵. По этой причине из приемных покоев консульства перед визитом высокопоставленных представителей китайской власти прятались все небольшие вещицы, которые легко было унести с собой. Даотай провел в консульстве несколько часов. Ел он мало, но с удовольствием цедил по глоточку из маленьких рюмочек сладкий ликер. Постепенно щеки его зарумянились, он пришел в хорошее расположение духа и стал очень разговорчив, проявляя в беседе недюжинный ум и хорошую осведомленность о положении дел в стране и мире. Благодаря этой беседе мне удалось снискать расположение даотая, что впоследствии очень пригодилось в моем дальнейшем путешествии по Кашгарии.

На третий день пребывания в Кашгаре (23 августа) я нанес визит командующему войсками (зунгтун⁸⁶) провинции Нан-лю-бо-чин, сановнику Дунг Да Женю, который жил в крепости Янги-шаар («новый город») в 9 км от Кашгара.

Консул Н. Ф. Петровский на этот раз ко мне не присоединился, так как между ним и цзунтуном существовала взаимная неприязнь. Я отправился вместе с секретарем консульства Я. Я. Лютшем и казачьим офицером и, само собой разумеется, с соблюдением всех правил китайского этикета, т. е. в сопровождении большого конвоя, знаменосцев, скороходов, предупредив еще вечером предыдущего дня о запланированном визите.

Янги-шаар – это крупнейшая крепость в Кашгарии, достигающая полутора километров в диаметре и обнесенная массивным земляным валом. Высота вала равна восьми метрам, толщина у основания – двадцати, а в верхней части – девяти метрам. На валу возведена оборонительная стена полутораметровой высоты с бойницами. Стены окружены глубоким рвом с водой, через который перед всеми воротами перекинуты подъемные мосты. Крепость выглядела внушительно и с учетом тогдашнего уровня вооружения могла стать серьезным препятствием при осаде, а для туземцев и вовсе была неприступной. Неудивительно, что цзунтун очень гордился крепостью и, когда мы познакомились поближе, предложил мне осмотреть ее более основательно.

В крепости располагался дворец цзунтуна, тут же рядом – арсенал и пороховые склады, казармы для пехотной и конной лянз, составлявших гарнизон, военные и гражданские учреждения, а также два ряда китайских лавок, в которых местные китайцы могли найти все необходимое из еды и одежды.

Цзунтун Дунг Да Жень сразу же мне понравился. Он был высокого роста, полный, с черными усами, энергичный и чуждый притворной любезности и в целом производил впечатление прямого и искреннего человека, разве что несколько фамильярного в обращении.

После официальной чайной церемонии нас пригласили на завтрак, и здесь гостеприимство цзунтуна проявилось в полной мере. Огромный стол ломился от разнообразнейших холодных закусок. Мы сидели на открытой веранде, не за круглым, а за обычным столом, лицом к театральной сцене, на которой во время всего обеда придворная труппа цзунтуна разыгрывала какую-то бесконечно длинную трагедию о героическом прошлом Китая. Актеры были в масках и роскошных старинных костюмах из шелка и парчи, исполнители, игравшие роли национальных героев, выходили на сцену в воинских доспехах. Разговаривали они громко и нараспев, и переводчик, стоящий за моим стулом, переводил и переводил без устали, не обращая внимания на то, что одновременно через второго переводчика я вел оживленную беседу с цзунтуном.

Отличительной чертой китайского театра является то, что женские роли в нем исполняют мужчины, переодетые женщинами и разговаривающие писклявыми голосами. Я очень сокрушался, что у меня не было с собой аппарата, чтобы сфотографировать костюмы, которые и впрямь того заслуживали. Во время пиршества, которое продолжалось до наступления сумерек, цзунтун пил много, но в меру; с удовольствием играл со мной «в рюмки», но после нескольких проигрышей посадил рядом со мной с другой стороны какого-то ловкача, который жульничал так, что, к великой радости цзунтуна, мне пришлось выпить несколько порций лишних. Поняв, в чем дело, я поймал ловкача на жульничестве, что привело цзунтуна в совершенный восторг: он смеялся до слез, аплодировал, хлопал меня по плечу и все время поднимал большой палец правой руки вверх, что означает у китайцев высшую степень одобрения. Ловкач был отправлен восвояси, а его место занял один из гостей цзунтуна, обладатель высокого воинского звания. По мере того как все новые блюда появлялись на столе, цзунтун по частям снимал с себя парадное облачение, уговаривая меня при этом последовать его примеру и снять мундир. Увидев, что на цзунтуне, помимо курмы с вышитым на ней тигром или каким-то другим хищником, была также желтая шелковая курма, которая в Китае является высшим знаком отличия за личную боевую доблесть и дает право въезжать верхом или в паланкине на внутренний двор дворца богдыхана, я стал расспрашивать его о сражениях, в которых он участвовал. Оказалось, что в молодые годы он принимал участие в войне против англо-французской коалиции⁸⁷, затем участвовал в подавлении Тайпинского восстания⁸⁸, а в последнюю свою кампанию руководил китайскими войсками против дунган⁸⁹ (китайцев мусульманского вероисповедания), населяющих северо-западную часть Китая. В течение нескольких лет они вели активную повстанческую деятельность, направленную против правительства. Это восстание было подавлено с неслыханной жестокостью, причем цзунтун якобы приказал обезглавить 60 тыс. плененных дунган⁹⁰. Рассказывая о некоторых эпизодах этой чрезвычайно трудной войны, цзунтун расстегнул рубашку и продемонстрировал следы весьма серьезных ранений на груди и на боку, которые до сих пор давали о себе знать.

Пытаясь подсчитать количество поданных яств (их было такое множество, что я совершенно утратил способность оценить их качество), я дошел до головокружительного числа – 240 (включая холодные закуски). У меня сложилось впечатление, что это рекордное количество для китайского кулинарного искусства; во всяком случае, когда спустя более десяти лет, в бытность мою военным комиссаром всей Маньчжурии⁹¹, мне случалось бывать на приемах у вице-короля Печилийской провинции, известного в Европе сановника Ли Хунг Чана⁹², или у мукденского вице-короля, цзянцзюня Цзэн Ци, более 240 блюд на этих обедах не подавалось. Мне захотелось выяснить, каким образом можно успеть приготовить такое огромное количество блюд, и я попросил разрешения заглянуть на кухню, когда это будет возможно. Оказалось, что самовар, которым так гордятся русские, изобретен китайцами. В кухне стояло сразу несколько самоваров различной величины, но только без кранов. Китайские самовары внутри (там, где у нас кипяток) имеют десять-двенадцать перегородок, и во всех отделениях одновременно готовятся схожие блюда. За каждым самоваром следит повар, специализирующийся на определенном типе блюд. Таким образом, рыбные, овощные, мясные блюда или блюда из птицы, а также супы готовятся сразу же в десяти-двенадцати вариациях. Кулинарное мастерство состоит в том, чтобы придать каждому кушанью окончательный вкус, но прежде всего в том, чтобы придумать последовательность, в которой они подаются на стол. А поскольку в китайских пиршествах обычно принимают участие 8–10 человек и все блюда подаются в небольших салатницах, то названного количества отделений в самоварах оказывается вполне достаточно. Сложнее дело обстоит с жареными блюдами: они частично жарятся на решетке, а частично – в небольших духовых печах; доступ к таким печкам возможен с двух сторон, в них имеется несколько уровней с противнями, на которых в маленьких лотках или небольших сковородках жарятся и тушатся всевозможные мясные яства.

В сумерках по двору между верандой и открытой сценой растянулась процессия с разноцветными фонарями и китайскими фонарями самых разнообразных форм. В центре шествия несколько мальчиков шли гуськом и несли огромного дракона, сделанного из разноцветной бумаги и подсвеченного изнутри. Из его пасти, ноздрей, ушей, когтей и хвоста сыпались снопы разноцветных искр и взрывались с громкими хлопками. Мальчики шли быстро, поразительно похоже изображая, как, извиваясь по-змеиному, движется дракон. Вообще же зрелище это было очень ярким и интересным и наглядно демонстрировало, что искусство пиротехники в Китае весьма развито.

Мы отправились в обратный путь поздним вечером, в окружении целого легиона скороходов, которые несли на палках большие разноцветные фонари. Цзунтун проводил нас до лошадей, любезно погрозил нам кулаками напоследок и пообещал вернуть визит на следующий день. Прощаясь, он не смог сдержаться и с солдатской прямотой заявил, что впервые посещение русского консульства доставит ему удовольствие.

И действительно, на другой день цзунтун приехал в консульство. Его свита была под стать свите даотая, только более многочисленная и пышнее разряженная. Вместо красного зонтика, который несли перед даотаем в качестве символа высшей местной административной власти, один чиновник из свиты цзунтуна, одетый в красную курму и такого же цвета китайские ботинки, вез обнаженный широкий меч, символизирующий абсолютную власть над войсками. Цзунтуна несли в паланкине. Носильщиков было двенадцать человек, они передвигались плавно, но быстро, так что конная свита с трудом поспевала за ними мелкой рысью. Время от времени, по негромкому окрику старшего, носильщики поднимали паланкин вверх и через голову перекладывали его с одного плеча на другое. Шествие возглавлял отряд маньчжурских лучников, вооруженных широкими мечами, в руках у них были луки, а за спиной – колчаны, полные стрел. Такой же отряд лучников замыкал процессию. Только высокопоставленные чиновники маньчжурского происхождения имеют в своем распоряжении таких лучников, тогда как даже самые знатные чиновники-китайцы не имеют права использовать лучников-маньчжуров. Паланкин двигался в окружении всадников, державших большие разноцветные знамена, на каждом из которых белыми иероглифами было написано название соответствующей лянзы. Количество знамен, окружающих паланкин цзунтуна, соответствует количеству находящихся под его командованием лянз. Когда свита цзунтуна въехала на двор консульства, я насчитал знамен до 34 штук.

После официальной чайной церемонии цзунтун непременно захотел приватно посетить мою палатку, установленную в саду при консульстве. Это было столь любезно с его стороны, что отказаться я никак не мог. Палатка моя стояла на высоком берегу реки Кызыл-су, которая огибала сад. С реки веяло прохладой. Цзунтун вошел в палатку и, усевшись на походную кровать, с интересом стал разглядывать складной столик и стульчик, бинокль, ружье, ремень с револьвером и патронами, дотрагиваясь до всего рукой и все время повторяя: «Хо! Хау!» («Хорошо! Отлично!»).

Не предполагая, что цзунтун нанесет мне визит, я не успел заранее позаботиться даже о чае и поэтому предложил своему гостю рюмку водки, предупредив, что русский ханшин очень крепкий. Он сразу выпил изрядную порцию, закусил леденцом и, многозначительно подмигнув, сказал: «Это наша, армейская, – очень хороша!» Затем он заглянул к моим казакам, чья палатка стояла неподалеку, рядом с лошадьми. Цзунтун осмотрел их оружие и амуницию, седла, фуражные мешки и лошадей; узнав же, что мы за десять дней преодолели 1000 «ли» (500 км) по горной местности, он похвалил казаков за хорошую военную подготовку и позвал одного из своих чиновников, который сразу же подал ему кошель с серебром. Цзунтун вынул из него 10 лан серебром (25 руб.) и дал их старшему из моего конвоя со словами: «Повеселитесь!»

Вахмистр поблагодарил его, однако взял деньги, только получив мое разрешение, что также произвело на цзунтуна благоприятное впечатление. Воспользовавшись моментом, я объявил ему, что меня очень интересуют китайские войска и я хотел бы понаблюдать за их учениями. Цзунтун тотчас же позвал чиновника из своей свиты, который извлек из-за голенища пачку с бумагой для официальных документов, а из-за пояса – тушь и кисти, и без отлагательства написал удостоверение, дающее право на осмотр казарм и наблюдение за военными учениями. К удостоверению цзунтун приложил свою печать, которую он носил на мизинце, как перстень, так как сам был абсолютно неграмотен и не умел ни писать, ни читать.

Мы вернулись в мою палатку. Не зная, чем занять гостя, я достал складной стереоскоп, который захватил с собой среди прочих, столь необходимых в Китае мелких вещиц, и предложил ему посмотреть разнообразные фотографии, приличный запас которых был у меня с собой. Он заинтересовался фотографиями чрезвычайно, над самыми фривольными смеялся, как ребенок, восклицая: «Прекрасно! Замечательно!» и хлопая себя по коленям.

Когда же он собрался обратно в консульство, чтобы попрощаться с консулом, я попросил его принять в дар этот стереоскоп, ибо иного способа отблагодарить его за вчерашний грандиозный пир у меня, как у путешественника, не было. Он долго отказывался, не желая принять столь «великолепный» подарок, но в конце концов согласился.

У ворот в сад стоял отряд маньчжурских лучников. Поскольку я никогда с ними раньше не сталкивался, я стал с интересом разглядывать их боевое снаряжение. Заметив это, цзунтун тут же остановился, взял у солдата лук и стал объяснять мне, как им пользоваться. Лук этот, высотою около двух метров, был очень искусно склеен из тонких бамбуковых стеблей и легко гнулся. Тетива из толстой бычьей кишки звенела, как струна; стрела достигала в длину почти метра, а конец ее был увенчан стальным острием.

Мне представлялось невероятным, что эту игрушку можно использовать как оружие. Я попробовал натянуть тетиву: оказалось, что для этого нужно приложить большое усилие. Тем временем цзунтун приказал солдату отсчитать 200 шагов и повесить на дереве его курму с нашивкой на груди в форме диска. Он слегка натянул тетиву так, что лук изогнулся полукругом, и, почти не прицеливаясь, выпустил стрелу, которая полетела с громким стрекотом. Мы подошли к дереву: стрела пробила самую середину курмы, а стальное острие застряло в дереве до половины.

Я вытащил стрелу с большим трудом, отломив конец. Моему изумлению не было границ. Цзунтун со светской учтивостью преподнес мне в подарок лук и колчан со стрелами.

Выяснилось, что умение стрелять из лука и вращать палашом с такой скоростью, чтобы его движения были неразличимы для глаза, является необходимым для получения офицерского звания в маньчжурской армии; цзунтун весьма преуспел в этой науке.

Наконец, цзунтун уселся в паланкин, напоследок еще раз погрозив нам кулаками, и мы вздохнули с облегчением после четырех изнурительных дней взаимного обмена любезностями.

Следующие несколько дней, которые еще оставались в моем распоряжении до того, как я должен был в назначенный срок встретиться с китайским представителем на северной [китайской] границе с Ферганской областью, я употребил на то, чтобы получше изучить столицу провинции – Кашгар.

Глава X

Город Кашгар. Ворота. Городские кварталы. Местные жители. Торговля. Уличная жизнь. Браки и разводы

Город Кашгар, как я уже упоминал, окружен оборонительной стеной, весьма внушительной, однако содержится она плохо, а вокруг нее нет рвов с водой. В Кашгаре есть только трое ворот: с северо-западной стороны – Яр-баг-дарваза, ведущие на берег р. Кызыл-су, которая подступает к городу с северной и восточной сторон; с юго-западной стороны имеются ворота Кум-дарваза, ведущие в Янги-шаар, откуда идет главная дорога в Яркенд и далее в глубь страны; и с восточной стороны – Тышик-дарваза («дырявые ворота»), по дороге к гробнице особенно чтимого здесь святого Аппак-ходжи.

В Кашгаре около 160 кварталов, из коих каждый имеет свое особое название. Кварталы эти невелики и насчитывают приблизительно по 30–40 домов, плотно заселенных. Точное количество жителей города назвать трудно, поскольку туземцы, спасаясь от личных податей, которыми их облагают китайские власти, уклоняются от учета. Есть еще два обстоятельства, которые крайне затрудняют контроль за численностью кашгарцев: во-первых, мусульманская религия запрещает мужчинам входить в помещения, занимаемые женщинами, а во-вторых – ежевечернее закрытие всех уличных ворот на ночь вынудило жителей соорудить внутренние переходы между домами, чтобы в случае необходимости иметь возможность вернуться к себе домой или попасть на соседнюю улицу.

Примерное же количество домов в Кашгаре, вероятно, около 6 тыс., отсюда, полагая в среднем по 10 жителей на один дом, получаем численность населения около 60 тыс. человек.

Несмотря на то что весь Кашгар сам по себе город очень древний и упоминается в китайских хрониках под названием «Кашага-лю»⁹³, одна его часть считается старейшей и носит название Ичкаре-шаар («внутренний город»). Эта часть города состоит из нескольких кварталов, построенных на высокой горе и окруженных стеной, пришедшей ныне в негодность.

Торговля в Кашгаре весьма развита, именно на него приходится основной торговый оборот всей провинции. Оптовая торговля сосредоточивается в караван-сараях, принадлежащих в большинстве своем различным духовным учреждениям и благотворительным заведениям. Сараи эти были построены людьми состоятельными и богобоязненными, которые, желая оставить после себя добрую славу, передавали их в дар учебным заведениям или на благотворительные нужды.

Плата за отдельную комнату (худжра) – обычно достаточно просторную, чтобы служить и складом товаров, – составляла около 50 коп. в неделю. Лучше и богаче других были следующие караван-сараи: Кунак-Сарай, Худай-Бергана, Дурга-Бека, Ямын-Сарай, Махомед-Юсуп-Бая, Яркенд-Сарай, Ура-Тюбе-Сарай, Пчак-Сарай и Аксу-Сарай. Торговцы – русские подданные жили преимущественно в Кунак-Сарае («помещение для друзей»).

Розничная торговля процветает в лавках на базарах, которых в городе несколько; для каждой разновидности товара есть свой базар, например, разнообразные мануфактурные товары продаются на Ичкаре-шаар-базаре; рисовая крупа – на Грунч-базаре; мука и всевозможные виды зерна – на Кунак-базаре; бараны, дрова, солома, уголь – на базарах Хаит-Го и Урданы-Альды; лошади, бараны, рогатый скот, ослы и верблюды – в двух километрах за городом по дороге в Янги-шаар, на площади Ат-базар и т. д.

Мелочная торговля товарами повседневного пользования распространена на гузарах в каждом квартале. Помимо этого, весьма распространена торговля самым разным товаром с лотков на гузарах; на улицах также полно торговцев, которые разносят товары в корзинках и коробах за спиной или на голове и тем самым вносят свою лепту в уличную толкотню. А по базарным дням, когда в городе случается наплыв сельских жителей, приехавших на закупки, эти улицы превращаются в сущий муравейник, передвигаться по которому приходится с неимоверным трудом.

Вообще, уличная жизнь в Кашгаре развита значительно лучше, чем в городах [Русского] Туркестана. Здесь не принято, как в Туркестане или Бухаре, держать при чайхане миловидных молодых мальчиков, которые прислуживают посетителям, пьют с гостями чай, а по вечерам танцуют под бубен, что привлекает множество поклонников, часто устраивающих драки на ножах, стремясь добиться расположения молоденьких педерастов. Значительная свобода, которую отвоевали себе местные женщины, право появляться на рынках и вести торговлю, почти не прикрывая лица, – все это вернуло присущий мужчине от рождения культ красоты в привычное русло, и потому педерастия распространена здесь только среди китайцев, которые приезжают ненадолго и берут с собой жен только в исключительных случаях.

С другой стороны, общая бедность этого края, истощенного непрерывными войнами, дурное управление страной китайскими властями, а также упомянутое свободное положение женщин в сочетании с чрезвычайно простой процедурой развода у магометан повлияли на нравственность населения, которая сильно пала. В самом деле, получить развод в мусульманстве очень легко, но только для мужчин. Достаточно того, что разгневанный муж при свидетелях скажет жене: «Уч таляк куйдым» («Я развелся трижды»), чтобы дальнейшее сожительство с ней считалось уже гражданским браком и грехом. Бывает и так, что, остыв, муж начинает сожалеть о сказанном в порыве гнева и не хочет расставаться с женой. Тогда он вынужден соблюсти целую предсвадебную процедуру: отправить жену в дом к ее или своим родным; выждать 45 дней и убедиться, что она не беременна; выдать ее замуж за другого мужчину (для этого обычно договариваются за деньги с каким-нибудь восьмидесятилетним стариком), чтобы она провела с ним в его доме хотя бы одни сутки; дождаться от новоиспеченного мужа брошенных в гневе слов: «Уч таляк куйдым» и снова выждать 45 дней. Только после этого женщина может повторно выйти замуж за своего первого супруга.

Нередко старичок, плененный красотой молодой жены или же рассчитывая вытребовать более существенное вознаграждение, отказывается дать развод, и тогда первый муж начинает судиться у местного казия и требовать возвращения жены, причем судебный процесс, весьма забавный, растягивается надолго, и в результате вспыльчивый муж непременно превращается в посмешище.

Куда меньше хлопот доставляет восстановление семейных отношений в случае, если муж произнес «Быр таляк куйдым» («Я развелся один раз») или «Искзи таляк куйдым» («Я развелся дважды»). В первом случае сожительство может быть возобновлено после того, как супруги помирятся в присутствии двух почтенного возраста родственников или жителей того же квартала, а в другом – после ритуального омовения обоих супругов местным имамом, прочтения соответствующих молитв в присутствии по меньшей мере двух уважаемых свидетелей и вкушения трапезы, состоящей хотя бы из одного плова.

Значительно труднее получить развод, когда этого желает женщина, а муж не соглашается. В этом случае необходимо заручиться показаниями свидетелей, которые под присягой покажут, что дальнейшая совместная жизнь невозможна из-за того, что муж бьет жену и издевается над ней; в противном случае жена обязана полностью вернуть мужу заплаченный за нее калым. В таких случаях женщинам приходится прибегать к разнообразным уловкам. Например, они сами себя щиплют, а затем показывают появившиеся синяки казию как доказательство жестокого обращения мужа; или среди ночи забираются на крышу и пронзительно кричат, как будто их кто-то режет, чем будят всех соседей, и т. п. Если муж потеряет терпение и в самом деле хорошенько поколотит жену, то соседи под присягой покажут, что он прилюдно бил жену на крыше, и дело будет выиграно. Если же нет, то женщине приходится искать другие способы, как избавиться от постылого супруга.

Тяжелые условия местного быта приучили кашгарскую женщину смотреть на себя как на товар, ходко идущий в молодости. Посему я не знаю другой страны, где бы браки заключались, а затем и распадались так быстро, как в Кашгарии, причем трех-четырех рублей хватает на все расходы: на платьишко для жены из самой простой хлопчатобумажной ткани белого цвета, трапезу для двух-трех соседей жены с обязательным пловом и плату имаму за вычитывание молитв. Само собой разумеется, что брак с девушкой обойдется дороже, чем с разведенной женщиной; при этом если муж после свадьбы объявит себя обманутым и подаст жалобу, ссылаясь на свидетельства присутствовавших на свадьбе женщин, то мать невесты возвращает часть калыма и просит прощения за свою забывчивость, так как должна была предупредить, что ее дочь «Джума-ку-ны-тукульган-икиан» («Родилась в пятницу»). Дело в том, что, согласно поверьям кашгарцев, девочки, появляющиеся на свет в пятницу, рождаются сразу женщинами. Иногда муж решает начать процесс в суде казия и требует возвращения калыма и расходов, иногда же он вынужден мириться с фактом и помалкивать, опасаясь насмешек, и ограничивается лишь тем, что награждает тещу презрительным прозвищем люли, что значит «цыганка».

Таинство брака служит в Кашгарии прикрытием для проституции. Часто ранним утром на улицах города можно наблюдать такую сцену: на ишаке, бегущем мелкой рысцой, сидит мужчина, ноги его почти волочатся по земле; следом за ним бежит женщина и кричит: «Джаваб биринг» («Дай развод!»). Мужчина этот – новобрачный, женившийся вчера вечером, а сегодня утром он уже покидает жену, чтобы никогда к ней не вернуться, и то ли по рассеянности, то ли из-за дурного нрава до сих пор не произнес сакраментальных слов: «Уч таляк куйдым». Наконец кто-нибудь из сидящих на улице перед домом стариков кричит: «Джараб бирсен гиз чи!» («Дай же ты развод!») Тогда новоиспеченный супруг поворачивается к женщине, произносит необходимые слова, гладит ладонью бороду или то место, где она должна расти, пятками пришпоривает ишака и исчезает за поворотом. Мужчины, волею случая сидящие в этот момент перед домом, поглаживают ладонями свои бороды и говорят: «Амин». Что до женщины, то она кланяется в пояс вслед уезжающему мужу, затем поворачивается к сидящим мужчинам и кланяется им, стараясь при этом как можно более точно запомнить, кто был свидетелем этого события. На этом церемония закончена, и через 45 дней женщина может снова выйти замуж в этом квартале. Уточнение про квартал не случайно, ибо в любой другой части города, где люди не знают о том, что вчера эта женщина вступила в брак в присутствии имама, она может выйти замуж хоть тут же. Возможность так дешево жениться привлекает в Кашгарию множество мусульман – выходцев из России или Кашмира, которые сначала обзаводятся семьей, а после возвращаются на родину, бросая жену и прижитых детей на произвол судьбы. Это порождает нищету и способствует распространению проституции. Еще тяжелее судьба кашгарок, которые вышли замуж за китайцев и после их возвращения на родину остались одни, нередко еще и с детьми. На такой женщине ни один мусульманин не женится, поскольку она считается харам, т. е. нечистой, и получает презрительное прозвище «китайны иган» («китайский огрызок»). Хорошо еще, если женщине за время ее безбедного существования в браке с китайским чиновником или купцом (китайцы, как правило, жен своих из Китая не привозят) удается скопить какую-то сумму: это дает ей возможность переехать потом в другой город, купить участок земли и затеряться среди многочисленных тамошних жителей, не знающих подробностей ее судьбы. Чаще, однако, женщины переходят от одного китайца к другому и оканчивают свои дни в приютах при лянзах, организованных армейским руководством для того, чтобы солдаты не шатались и не шныряли по городу, поскольку это вызывает раздражение и возмущение среди туземного населения.

Матери выдают замуж своих дочерей здесь очень рано, по достижении ими 10–12 лет. Многие из них заболевают и умирают, но мне также часто доводилось наблюдать 12–13-летних девчушек, кормящих грудью уже своих собственных детей.

Глава XI

Архитектура Кашгара. Мавзолей Аппак-ходжи. Школы и мечети. Религиозные обряды. Обучение в школах. Образовательные учреждения. Гробница Аппак-ходжи

Архитектурное искусство в Кашгарии стоит на очень низкой ступени развития. Здесь не только нет памятников архитектуры наподобие великолепной мечети Биби-Ханым в Самарканде, построенной Тамерланом в арабо-мавританском стиле, с высокими куполами, но и более поздних дворцовых сооружений, вроде урды в Бухаре или урды в Коканде. В последней было 184 внутренних дворика различной величины, окруженных десятками комнат, в которых размещались 300 жен последнего кокандского хана – Худояра, а также его ближайшее окружение и личная охрана.

Должен отметить, что с этим замечательным памятником азиатской архитектуры русские обошлись варварским способом, обезобразив его переделками до такой степени, что от его изначальной структуры почти ничего не сохранилось. В довершение всего они уничтожили фасад урды, так что мне неизвестно, осталось ли от нее теперь хоть что-нибудь⁹⁴. Об этом можно лишь сожалеть, ибо, судя по дневниковым записям императора Бабура⁹⁵, который родился в Андижане, был ханом Ферганы, а впоследствии овладел всей Индией и основал там династию Бабуридов, правившую более 200 лет⁹⁶, замысел строительства урды в Коканде, прежнем месте резиденции Бабура, принадлежал ему самому, а ее возведение было начато при его непосредственном руководстве.

Мечети и медресе (высшие духовные училища) незначительны по размерам, а лучшие из них построены по инициативе пришельцев из Ферганы – ходжей – или Якуб-бека.

Одним из монументальных памятников местной архитектуры является комплекс построек над гробницей святого Хазрети-Аппак-ходжи⁹⁷, правителя Кашгарии и родоначальника претендентов на кашгарский престол. Этот святой пользуется особенным поклонением всего местного населения; гробницу его посещают десятки тысяч паломников из самых дальних уголков Кашгарии.

Гробница Аппак-ходжи находится в четырех километрах от города и соединена с ним широкою, хорошо содержащейся дорогою, по обеим сторонам которой непрерывно тянутся кладбища, своими размерами лучше всего свидетельствующие о древности Кашгара. Дорога эта ведет к большим воротам, за которыми на протяжении нескольких сот шагов по обеим сторонам улицы располагаются лавки с разнообразными товарами, чайханы, закусочные, да и вообще все, что только может понадобиться паломнику.

У вторых ворот спешиваются и через крытый проход входят на второй двор, посредине которого помещается пруд, обсаженный большими тенистыми тополями; каждая сторона этого пруда имеет в длину около восьмидесяти метров. Против пруда выстроено Якуб-беком медресе из жженого кирпича. Медресе это было прежде обильно наделено вакуфами⁹⁸, но китайские власти отобрали их в казну под тем предлогом, что Якуб-бек, выходец из Ташкента и авантюрист, личного имущества не имел, а делал пожертвования из государственной казны, куда они и должны быть возвращены.

В Кашгарии, как и в других среднеазиатских странах, существуют школы двух типов: мектеб-хана и медресе. Мектеб-хана – это начальная школа. Любой город или значительное селение состоят из махаллей (кварталов), которые объединяют от сорока до шестидесяти домов. В каждой махалле обязательно должна быть своя мечеть, а при ней – мулла и школа, где мулла учит чтению и письму. Мулла и школа содержатся на добровольные пожертвования жителей квартала. Помимо этого, мулла получает плату, также в виде добровольных пожертвований, за свадебные и похоронные обряды, обрезание и вычитывание молитв по самым разным поводам. При мечети есть также муэдзин, или азанчи, который пять раз на дню, в установленные часы, поднимается на башню и громким, мелодичным голосом созывает верующих в мечеть на молитву. Посему во всех мусульманских городах голоса муэдзинов доносятся одновременно изо всех мечетей, наподобие нашего колокольного звона во время молитвы «Ангел Господень»⁹⁹. Сигнал к началу созывания подает муэдзин главной мечети – джами (соборной мечети), самой большой в городе, построенной обычно рядом с гробницей какого-нибудь святого. Голос муэдзина джами подхватывают муэдзины всех остальных мечетей в городе или селении. В мечети джами, в отличие от квартальных мечетей, относящихся к определенному кварталу, по пятницам после полудня совершаются коллективные молитвы с участием имама. Отсюда происходит еще одно название таких мечетей – джума мачит ([пятничная мечеть], от джума – «пятница»). В мечетях нет никаких портретов и иных изображений людей, поскольку это считается проявлением идолопоклонства. Стены мечетей украшают лишь искусно выполненные надписи – изречения из Корана. В главной стене – в том месте, где в христианских храмах располагается главный алтарь, – есть полукруглая ниша с возвышением, с которого мулла зачитывает соответствующую суру (раздел, псалм) из Корана. Во время молитвы мусульмане поворачиваются лицом в сторону Мекки, где находится гробница Магомета¹⁰⁰. Пол в мечети устлан коврами или войлоками, в зависимости от финансовых возможностей жителей квартала. Нельзя входить в мечеть и приступать к молитвам без предварительного ритуального омовения. Посему в каждой мечети есть обязательно водоем с текучей водой. При входе в мечеть необходимо разуться. Мусульмане носят на голове чалму как знак их готовности в любой момент умереть и предстать перед лицом Всевышнего. На тело мусульманина после смерти не принято, как у нас, надевать одежду: его оборачивают в кусок белого тюля, который верующие носят на голове в виде чалмы. Тело кладут непосредственно в землю, без гроба, таким образом, чтобы умерший по звуку трубы архангела Джабраила мог сесть для Страшного суда. Поэтому тело нельзя плотно засыпать: над ним делается что-то вроде свода или деревянного настила, и уже на него насыпается земля. С течением времени своды эти обрушаются, дерево начинает гнить еще быстрее, и в могилах образуются щели, из-за чего кладбища принимают самый отталкивающий вид. Во время молитвы мусульманин вытягивает край материи, из которой свернута чалма, и покрывает им спину. Это означает, что молящийся полностью приготовился к немедленной кончине, ибо начал покрывать себя саваном, в который он будет завернут после смерти.

В мечеть на молитву приходят только мужчины, они встают в ряд и повторяют все движения муллы, молящегося в нише: одновременно с ним опускаются на колени, одновременно – плюют трижды через левое и правое плечи, отгоняя тем самым дьявола, чтобы тот не искушал их. Молитва длится около десяти минут, и только полуденные богослужения по пятницам продолжаются полчаса, поскольку в эти дни читаются нараспев фрагменты из Корана.

Женщинам доступ в мечеть запрещен, и только в мечетях джами есть специальные уголки, закрытые деревянной решеткой с маленькими ячейками, в которых молятся исключительно женщины.

Любые собрания, где обсуждаются проблемы данного квартала, проходят только во дворах мечетей, чаще всего сразу после джума-намаза (полуденной молитвы»¹⁰¹). Здесь также устраиваются обеды для бедных по случаю свадьбы, обрезания или выздоровления и т. п. кем-нибудь из состоятельных жителей квартала, причем львиная часть продовольствия, подготовленного для угощения, предназначена для муллы и муэдзина.

На дворе перед мечетью может остановиться и переночевать в крытой пристройке к мечети любой путешественник или бездомный, но не дольше, чем две-три ночи.

У каждого путешествующего мусульманина к седлу прикреплен чистый коврик, который он снимает, когда приходит время молитвы, раскладывает на земле и молится, повернувшись лицом в сторону Мекки. Предварительно нужно совершить ритуальное омовение; в отсутствие воды можно мыться песком.

Вернусь, однако, к начальным школам – мактаб-хана, существующих при мечетях. Теоретически обучение в этих школах должно быть для всех детей обязательным и бесплатным. В действительности же никто не следит за обязательным посещением школ, поскольку правящие власти как России, так и Китая поощряют школы, где обучение ведется на государственном языке, а общинные школы при мечетях вообще оставляют без внимания. Вот почему в таких школах учатся дети только тех родителей, которые сами в этом заинтересованы. Обучение здесь продолжается несколько лет. Все ученики сидят в одной комнате и учатся началам арифметики, а также чтению, автоматически выкрикивая при этом непонятные для них арабские названия букв. Школы эти давно бы уже исчезли, если бы не добрая воля и финансовая заинтересованность учителя-муллы, который получает от общины минимальную сумму на книги и письменные принадлежности. Есть школы, в которых авторитетному учителю удается собрать до 80–100 учеников, но есть и такие, где едва ли наберется десяток учащихся.

Высшим учебным заведением в Кашгарии являются медресе, основанные исключительно на пожертвования частных лиц. Существование медресе обеспечено вакуфом, доходы от которого делятся на три части. Одна из них идет на ремонт помещений; другая – на оплату мутавалиев (правлений) и мударисов (учителей); наконец, третья часть составляет стипендиальный фонд для учащихся, которые не только учатся и живут в медресе бесплатно, но и дважды в год получают материальную помощь в виде наличных денег и продовольствия. Делается это для того, чтобы они не тратили свое время на поиски средств к существованию, а целиком посвящали его обучению. От уровня финансовой обеспеченности медресе зависит количество мударисов и учеников.

В медресе молодые люди продолжают обучаться чтению, письму и счету, изучают Коран и географию исламских стран, а также книги ученых, толкущие Коран и объясняющие шариат. На деле обучение в этих якобы высших учебных заведениях сводится исключительно к урокам беглого чтения, письма и декламирования на память фрагментов из Корана, написанного по-арабски и потому представляющего трудность для всех народов, говорящих на иных языках. Количество студентов в каждом из медресе ограничено и зависит от числа комнат, в которых они проживают; как правило – по одному, в крайнем случае – вдвоем. Надзор за тем, как расходуется вакуф, осуществляют потомки основателя медресе, причем очень часто они сами являются мутавалиями, т. е. управляющими вакуфом. Также такой контроль находится в ведении членов управляющего комитета, в который входят, помимо мутавалиев, один учитель и один студент. Раз в году правление отчитывается о своей деятельности перед всеми учителями и студентами. В случае возникновения разногласий окончательное решение принимает местный казий, который имеет право отстранить недобросовестное правление и заменить его новым. Сколько лет будет длиться обучение в медресе, зависит только от степени одаренности и старательности студента.

Помимо описанных двух типов школ, существуют еще так называемые коре-хана, основанные и обеспеченные материально также частными лицами: в них студенты, окончившие медресе, заучивают весь Коран наизусть. Человек, окончивший медресе, называется домулла, а тем, кто знает наизусть Коран, к этому титулу добавляется коре.

Во время моего посещения гробницы Хазрети-Аппак-ходжи в тамошнем медресе, рассчитанном на несколько сотен студентов и нескольких учителей, были только 32 ученика и один мударис, получивший образование в медресе в Бухаре. В свободные комнаты охотно селили проезжих странников, прибывающих из разных уголков Кашгарии для поклонения святому.

Одну из комнат вот уже несколько месяцев занимал приехавший из Египта араб. В своих пламенных речах, обращенных к сотням слушавших его паломников, он проповедовал идеи махдизма¹⁰² и призывал собравшихся к восстанию против китайцев и войне с неверными, обещая поддержку Махди, который разбил англичан и со своим шестисоттысячным войском готов помочь кашгарцам¹⁰³. Поскольку дело происходило спустя несколько лет после смерти Махди¹⁰⁴, я, выслушав страстные речи араба, спросил его, зачем он обманывает и сбивает с толку народ, ведь Махди давно нет в живых и армии его больше не существует. Араба нисколько не смутило мое заявление, напротив, он обратился к своей аудитории с такими словами: «Этот человек, должно быть, сам неверный, хотя он и говорит на вашем языке и похож на руми (т. е. офицера армии турецкого султана), если он не знает, что Махди не может умереть. Он лишь исчез на время, превратив свои войска в сонмы ангелов, чтобы усыпить бдительность неверных и внезапно их уничтожить». Этот случай наглядно показывает, каково было отношение местного населения к китайцам, коль скоро в течение нескольких месяцев араб мог безнаказанно вести агитацию, не боясь быть преданным в руки китайцев и невзирая на то что его внимательно слушали иностранцы, то есть мы.

Рядом с медресе стоит мечеть, построенная из жженого кирпича, а напротив нее – пруд меньших, чем предыдущий, размеров. Прежде в этих прудах водилась рыба, которая выплывала на поверхность воды, услышав звук колокольчика, и ее кормили паломники. Теперь рыбы нет. Всю ее выловили китайские солдаты.

За мечетью расположен громадный сад, в котором и помещается гробница Аппак-ходжи. Это высокое здание из жженого кирпича с куполообразной крышей и четырьмя минаретами по углам. Купола и крыши минаретов покрыты цветной глазурью. Посредине восточной стены здания помещаются двери, ведущие внутрь гробницы, а над ними – надписи на дунганском языке. К сожалению, главный шейх, заведовавший гробницею, уехал в Кашгар и забрал с собой ключи, а потому мне не удалось побывать в самой гробнице. Но, насколько мне удалось рассмотреть сквозь притворенную дверь, внутренность ее разделена пополам шелковой занавеской, а сам склеп укрыт множеством знамен и бунчуков, завоеванных Якуб-беком в сражениях с китайцами.

Рядом с гробницею устроено небольшое помещение – каре-хана, в виде открытой галереи, в которой сидят чтецы Корана и читают те суры, которые им заказывают паломники.

К югу от здания гробницы находится целое кладбище сподвижников Якуб-бека, убитых в войне с китайцами. Надгробные камни украшены изречениями из Корана или разноцветными глазурованными надписями. Здесь же мне показали место, где было погребено тело Якуб-бека, которое китайцы, заняв Кашгар, вынули из могилы, обезглавили и сожгли, а прах развеяли.

По соседству с только что описанным садом выстроена огромная мечеть из жженого кирпича. Главное и боковые корпуса здания увенчаны куполами, покрытыми цветной глазурью. Внутри мечеть разделена арками и состоит из нескольких приделов со сводчатым потолком. В этих мечетях проходили пятничные, а также праздничные богослужения в присутствии Якуб-бека, который за свой счет привел в надлежащий вид гробницу и все остальные строения, проявив тем самым свою политическую дальновидность и снискав народную признательность.

Гробница Аппак-ходжи является самым крупным архитектурным памятником в Кашгаре.

Глава XII

Отъезд из Кашгара на пер. Суяк в Тянь-Шане. Прощальный дастархан. Тутовые шелкопряды и их разведение. Производство шелковых нитей. Дорога на пер. Суяк. Ночлег в горах. Встреча с китайским представителем. Объезд двенадцати тянь-шаньских перевалов. Влияние высокогорной атмосферы на человеческий организм. Флора и фауна тянь-шаньских склонов

Даотай 27 августа вновь посетил консульство и, после обмена любезностями, посреди разговора о малозначащих пустяках вскользь упомянул о том, что представитель Китая, чиновник IV ранга Ван Да Лое, спешно выехал из Урумчи и 2 сентября прибудет к подножию пер. Суяк («кости»)¹⁰⁵ на границе с Ферганской областью. Подсчитав в уме, что мне нужно будет преодолеть верхом 175 км от Кашгара до Суяка, да притом по горной тропе, я принял решение выехать на следующий день, о чем сразу же сообщил даотаю. Услышав это, Хуанг Да Жень сделал большие глаза, словно был искренне изумлен моим решением, и вскричал: «Возможно ли это? Так скоро? Нет, я вас не отпущу! Мне будет невыносимо без вашего драгоценного общества!» Несмотря на уверения с моей стороны, что мне никак нельзя дольше задерживаться, ибо в противном случае китайскому уполномоченному придется меня ждать, даотай продолжал протестовать, говоря: «Ничего страшного! Он – хозяин, а вы – гость. Хозяин всегда ждет гостя».

Поскольку я знал, что истинной причиной неожиданного визита даотая была именно необходимость срочно уведомить меня о прибытии китайского представителя на границу и что удивление и протесты даотая были лишь следствием обязательных для китайцев правил приличия, я решительно заявил, что никогда бы не простил себе, если бы китайский уполномоченный был вынужден ждать меня в горах, и что мне так же тяжело расставаться со столь гостеприимным хозяином; однако долг – превыше всего. «А потому, – продолжал я, – завтра на рассвете я уезжаю и прошу извинить меня, поскольку не только не смогу нанести прощальный визит, но даже и предупредить о своем отъезде цзунтуна, которому, впрочем, я пошлю свою визитную карточку». Во время этого непростого разговора – ибо в действительности мы оба кривили душой – даотай то закрывал глаза, то восклицал: «Как мудро! Как вы тактичны!» После этого мы продолжили прерванную беседу и расстались как лучшие друзья.

Утром следующего дня, торопясь добраться до Тянь-Шаня, я выехал по кашгарско-нарынскому караванному пути. Меня провожали: сотрудники русского консульства, чиновники даотая, делегация торговцев – русских подданных во главе со старейшиной, казачий конвой, а также конвой из китайских солдат. Вся эта огромная кавалькада, поднимая клубы пыли, миновала Яр-баг – предместье Каш-гара; частью по мосту, частью вброд переправилась через Кызыл-су и проследовала на высокий берег реки, откуда открывается вид на весь Кашгар. Миновав Зунг-караул, главный китайский таможенный пост, мы проехали несколько километров по степи, пока не въехали в с. Артыш, насчитывающее 2 тыс. домов.

Здесь в одном из садов были установлены палатки с дастарханом. Мы задержались на прощальный обед, который устраивали купцы – русские подданные. Во время обеда прискакал на взмыленной лошади один из чиновников добросердечного цзунтуна, ведя за собой еще одну лошадь, навьюченную подарками. Это были: окорок, горшок превосходного ханшина, горшок варенья из имбирного корня и жестяная банка чаю – деликатесы, привезенные из Кантона¹⁰⁶ по караванному пути через весь Китай, а также большой горшок с ханшином, три окорока местного изготовления и жестяная банка чаю для казаков. На визитной карточке – короткое письмо: цзунтун писал, что не прощается со мной, ибо сердце подсказывает ему, что мы еще увидимся, и просит принять эти скромные дары; особенно же он рекомендовал имбирное варенье в качестве средства, оказывающего возбуждающее действие и придающего сил и энергии во время изнурительного путешествия.

Я не знал, как поступить. Не принять подарки значило бы обидеть цзунтуна. Принять их я также не мог, так как вьюки мои пошли вперед, и мне не только нечем было отблагодарить цзунтуна, но и некуда сложить подарки. А взять в придачу еще и лошадь, как того хотел цзунтун, мне не позволяло самолюбие.

От колебаний меня избавил купеческий старейшина, который воспользовался своими знакомствами среди жителей Артыша и нанял для меня вьючную лошадь с погонщиком, и тот повез присланные съестные припасы.

Нечто необыкновенное являла собой упаковка окорока, привезенного из Кантона. Он пробыл в пути по меньшей мере год, подвергаясь при этом воздействию жары и морозов, однако остался таким свежим и сочным, как будто был только что куплен в лучшем магазине Вестфалии¹⁰⁷.

Я очень жалею, что не записал рецепта этой замечательной упаковки. Помню лишь, что окорок был обернут тонкой пергаментной бумагой и герметично покрыт полусантиметровым слоем какой-то серой мази, которая затвердела и отделялась от бумаги, как скорлупа от яйца. Сверху сверток был завернут в бумагу разных видов: слой толстой мягкой бумаги, наподобие промокательной, чередовался со слоем обычной китайской бумаги, все они были тщательно заклеены, и только на самом верху был указан адрес производителя и прилагалась его красная визитная карточка с пожеланием приятного аппетита. Горшки из толстого китайского фарфора с ханшином (крепкая водка, настоянная на ароматических травах), а также вареньем из имбиря не только были плотно закрыты фарфоровыми крышками, но и аккуратно зашиты в толстые бычьи пузыри, так что длительная транспортировка на верблюдах нисколько им не повредила.

После обеда и трогательного прощания мы расстались: я отправился в горы, а провожатые мои остались в Артыше, воспользовавшись возможностью провести этот прекрасный день за городом и вернуться в Кашгар только с наступлением вечерней прохлады.

Дорога по направлению к Семиречью и Ферганской области идет поначалу через местность, где хорошо развито сельское хозяйство; по обеим сторонам дороги тянутся поля риса и хлопка; всюду фруктовые сады и густые плантации тутовых деревьев, свежие веточки которых ежегодно обрезают, чтобы использовать их листья для разведения шелкопрядов.

Яйца тутового шелкопряда, черного цвета и размером с маковое зернышко, в марте складывают в узкие мешочки, которые женщины носят под грудью, согревая их теплом собственного тела. В начале апреля, одновременно с появлением первых листочков на новых ветках шелковиц, яйца набухают, и из них вылупляются крошечные желтые гусенички с черной головкой. Их выкладывают на свежие листья шелковицы, разложенные с промежутками на решете. Решето это помещается на открытой веранде, чтобы дать доступ свежему воздуху, но со всех сторон тщательно завешивается муслином или иной продуваемой тканью, которая, не препятствуя проникновению воздуха, обеспечивает защиту от муравьев и других насекомых, активно поедающих беззащитных гусеничек.

Через неделю длина гусеничек достигает уже 1,5–2 см и они быстро передвигаются. Одних только листьев им уже не хватает. Тогда на деревянные нары, которые также стоят на проветриваемой веранде, укладывают небольшие веточки тутового дерева, только что срезанные: гусенички переползают на них и объедают листья до основания так, что остаются лишь голые ветки. Регулярно, дважды в день, повторяется процедура подкладывания свежих веточек поверх старых, при этом стараются оставить доступ для воздуха между слоями, поскольку гусеницы очень уязвимы и подвержены различным заразным заболеваниям, приводящим к их массовой гибели. Как только сверху подкладывают свежие веточки, гусеницы сами переползают на верхний слой. Они чрезвычайно быстро растут, поедая все большее количество свежих листьев, так что слой объеденных веток увеличивается прямо на глазах. Гусениц продолжают кормить в течение 30 дней. За это время они приобретают длину тела до 5–6 см. Наступает период окукливания: гусеницы выпускают тоненькие нити и окутывают себя ими, создавая коконы размером со среднюю сливу, почти всегда более или менее продолговатые (хотя иногда попадаются и совершенно круглые), бледно-желтого или желтого цвета, изредка белые. Наступает самый сложный этап разведения шелкопряда. Нужно правильно выбрать момент, когда следует остановить развитие бабочки: если убить гусеницу слишком рано, то шелковая нить получится очень тонкой и будет рваться при разматывании; и наоборот, если опоздать на один-два дня – куколка превратится в бабочку с толстеньким тельцем и белыми или бледно-желтыми крыльями, проделает дырку в коконе (нарушив тем самым целостность нитей, отчего они утратят всю ценность) и улетит. Умерщвляют гусениц различными способами: либо оставляют их под лучами палящего солнца, которое в этих местах нагревает воздух до +75–85°С, либо бросают на несколько секунд в котел с кипящей водой. Для получения новых личинок в будущем году отбираются несколько десятков самых больших коконов, которым дают развиться до стадии бабочек. Отложенные бабочками яйца заворачивают в несколько тряпочек и оставляют под потолком или в каком-то другом затемненном месте до следующей весны. Разведением шелкопрядов занимаются только женщины, и полученные от продажи коконов деньги идут исключительно на их нужды. В середине мая на базарах в каждом селении разложены горы коконов, которые скупают перекупщики и свозят в крупные города, где находятся производства по разматыванию коконов. Это самая оживленная пора, предшествующая сбору нового урожая, особенно для местных женщин. Собранные коконы каждая женщина старается продать или обменять на ситец, кумач и подобные ткани как можно скорее, так как коконы быстро усыхают и теряют в весе. Чтобы выкормить шелкопрядов, выведенных из 1⅓ лота яиц, требуется зелень 10–12 тутовых деревьев. В летнее время последние представляют собой весьма печальное зрелище: лишенные листьев и веток, они торчат вокруг полей, словно столбы. Только в августе в кронах этих деревьев появляются новые веточки, быстро отрастая и покрываясь листвой; следующей весной их снова полностью обрезают. Местные жители выращивают шелковицы не только для разведения шелкопрядов, но и ради их плодов, приторно-сладких и водянистых, по вкусу немного похожих на ежевику. Огромные, раскидистые – эти деревья так обильно усыпаны плодами, что напоминают наши цветущие вишни или яблони. Плодами шелковицы охотно лакомятся дрозды и другие птицы. Местные жители также употребляют эти ягоды в пищу: в небольших количествах в сыром виде, а когда они полностью созревают, под деревьями расстилают полотнища и трясут их, как у нас яблони. Собранные плоды сушат на крышах, перемалывают в ручных жерновах, смешивают полученную муку с кукурузной или пшеничной и выпекают из этой смеси сладкий и весьма вкусный хлеб.

Разматыванием коконов занимается значительное число небольших мастерских, имеющихся в небольших и крупных городах. Для этой цели используется большое колесо, вращающееся вручную нанятым работником или кем-то из членов семьи. Колесо это, в свою очередь, заставляет вращаться несколько больших шпулек. В той же комнате вмурован котел, под которым непрерывно горит огонь, поддерживая воду в кипящем состоянии; в воде варятся коконы, плавая на поверхности. Под влиянием кипятка клей, склеивающий тонкие, как волоски, нити шелка, растворяется. Мастер – а это, как правило, человек опытный, – вылавливает пальцами отделяющиеся в кипятке ниточки и очень умело набрасывает их на вращающуюся шпульку. Таким способом крутящееся веретено наматывает нитку, тянущуюся из кокона, а тот дергается и вертится на воде. Естественно, ниточки часто рвутся; искусство мастера заключатся как раз в том, чтобы молниеносно схватить оборвавшийся конец нитки и ловко набросить его на веретено. Какие же нужно иметь пальцы, чтобы целыми днями вылавливать из кипящей воды порвавшиеся нитки!

В той же комнате с помощью передаточного ремня быстро крутятся веретена, скручивающие нитки с 3–4 шпулек в одну, и вот уже готов шелк, из которого можно ткать или окрашивать его в самые разнообразные цвета. В комнатах, где происходит разматывание коконов, стоит отвратительный запах из-за разложения находившихся в коконах гусениц.

Те коконы, в которых гусеницы были умерщвлены слишком рано, а потому нитки из них оказываются короткими, разматывают на специальных машинах; эти нити получаются толстыми и стоят существенно дешевле. Это так называемый сар-нак, из которого ткут местную недорогую ткань – шелковую, но с основой из хлопка, называемую адрас.

В Маньчжурии, где тутовые деревья не произрастают из-за сильных зимних морозов, шелкопрядов выращивают на листьях дуба, известного в ботанике под названием Quercus manchurica. Этот вид шелкопряда дает толстые нитки, из которых ткут известную у нас чесучу. Эту разновидность шелка производят в больших количествах фабрики в Ляояне, Хайчене и других городах Мукденской провинции.

За Артышем рисовые и хлопковые поля исчезают. Караванная тропа постепенно поднимается в гору в северо-западном направлении и пролегает преимущественно по руслу реки Туюн, берущей свое начало в тянь-шаньских горах. Два главных притока этой реки – Аксай («белая река») и Суяк – сливаются в 115 км от Кашгара, рядом с местностью под названием Кызыл-курган. В 50 км от Кашгара мы миновали китайское укрепление Тышик-таш, а за ним – небольшой островок, образованный речными наносами, под названием Тугай-баши («начало зарослей»), густо поросший тальником, колючкой, тамариском и большими деревьями горного тополя. Теперь нам предстояла самая трудная часть пути, равной которой по сложности не было на всем его протяжении от Кашгара до пер. Суяк в Тянь-Шаньском хребте.

Река течет по ущелью с отвесными скалами, местами не превышающему в ширину 50–60 шагов; дорога несколько раз переходит реку вброд с одного берега на другой, причем броды эти каменистые, а летом – глубокие. На обрывистом берегу возвышается якуб-бековское укрепление, не занятое китайцами, с барбетами¹⁰⁸ для орудий, откуда удобно вести обстрел. Ближайшие к укреплению горные вершины и склоны, обнесенные глиняными стенами с блокгаузами, защищают подступы к укреплению. Наш путь пролегает уже мимо зимовок киргизов, кочующих на китайских склонах тянь-шаньских гор.

За Кызыл-курганом дороги расходятся: на север, по руслу р. Аксай идет дорога в долину Ат-баши и далее через русское укрепление Нарын в Семиречье, а на северо-запад – по руслу р. Суяк на пер. Суяк, что в 62 км от Кызыл-кургана. Мы едем по дороге на Суяк и находимся уже на высоте свыше 3392 м, в зоне альпийских лугов. Пологие склоны гор покрыты великолепной травой. Здесь кочует множество киргизов, которые за лето спугнули со своих привычных мест больших диких баранов (Ovis argali), и последние ушли выше в горы. По дороге мы видим целые кладбища с белеющими издалека костями, в основном под отвесными скалами. Это следы кровавых стычек диких баранов с волками. Волки собираются в большие стаи и пытаются отбить нескольких молодых баранов от стада; когда им это удается, они гонят их по горам к заранее намеченному месту, в котором спуск оканчивается крутым обрывом. Не видя другого спасения, обезумевшие от страха бараны бросаются с кручи вниз и – израненные и пришибленные – становятся добычей для волков. Массы белых костей дали название реке и одноименному перевалу.

Наконец, мы без труда поднимаемся на пер. Суяк, абсолютная высота которого достигает 3972 м. Отсюда открывается прекрасный вид на долину р. Тар, по руслу которой идет дорога к с. Узгент в Ферганской долине. В глубине долины виднеются горные склоны, покрытые великолепными арчовыми лесами (Junipetrus). В нескольких километрах к северу различим еще один пер. Суяк в Александровском хребте¹⁰⁹, через который идет дорога в Семиречье; именно в этом месте от Тянь-Шаня, протянувшегося с севера на юг, ответвляется мощный горный хребет, уходящий в западном направлении и носящий название Александровского. Горы эти отделяют Ферганскую область от Семиреченской.

Весь путь от Кашгара (175 км) мы прошли в пять переходов, из которых последние три – под страшным дождем, продолжавшимся беспрерывно и днем и ночью. Дождь этот промочил насквозь не только нас, но и вьюки. У подножия перевала дождь перешел в густой снег, покрывший землю белым саваном в пол-локтя толщиною. Ночью подморозило, а ледяной горный ветер пронизывал до костей. Более всего на нас сказалось полное отсутствие дров. С большим трудом добытый из-под снега сухой навоз разжечь не удалось, а потому невозможно было не только высушить вещи и обсохнуть самому, но и хотя бы согреться чаем, так что ханшин и кантонский окорок цзунтуна были как нельзя кстати. И лишь русские киргизы, кочующие по другую сторону перевала, узнав по своей «башмачной почте», что я нахожусь у подножия перевала, и зная, что на китайской стороне нет древесины, самочинно доставили нам на рассвете достаточное количество топлива, так что мы смогли развести огромный костер, отогреться, обсушиться, да еще послать какое-то количество дров китайскому представителю, приехавшему к перевалу. Расположившись на соседнем холме, тот также насквозь промок и страдал от отсутствия топлива.

Утром я увидел лагерь моего будущего товарища по объезду пограничной линии. В сравнении с моим он выглядел грандиозно. В нем суетились около сорока человек. Для представителя своих властей киргизы поставили юрты и пригнали верблюдов для перевозки тяжестей¹¹⁰. Так что мой маленький лагерь, состоявший из шести человек и восьми лошадей, мог произвести впечатление только своей блестящей амуницией.

Познакомившись и обменявшись визитами, мы в тот же день начали объезд границы и проверку пограничных знаков, которые представляли собой высокие каменные столбы с надписями на двух языках – китайском и русском. Большинство знаков было в порядке. Но некоторые из них, вследствие использования при строительстве некачественных материалов, постепенно разрушились и требовали восстановления. Следов умышленных повреждений мы не обнаружили.

Объезд границы продолжался 12 дней, в течение которых мы обследовали 12 тянь-шаньских перевалов¹¹¹ и преодолели 672 км, что, согласно вычислениям моего китайского коллеги, составляло 1680 китайских ли. Все это время нам пришлось провести в местностях, абсолютная высота которых превышает 3600 м, а на перевалах мы поднимались до высот в 4300 м (для сравнения, высшая точка Монблана составляет 4811 м).

Впервые в жизни мне довелось беспрерывно в течение 12 дней и ночей находиться на такой высоте. Охотясь на диких баранов Ovis poli или родственных им Ovis argali, я часто настигал отдельных животных на горных вершинах высотою 4600–4900 м, однако спустя два-три часа я спускался. А ночевал я всегда на более низких высотах. Потому я с интересом наблюдал, как влияет разреженный воздух на мой организм и на самочувствие моих спутников. Что до меня, то я переносил путешествие относительно хорошо, особенно в первые дни пребывания на такой высоте. При этом днем я чувствовал себя лучше, чем ночью, поскольку в некоторые ночи начинал задыхаться: я вскакивал с походной кровати с сильным сердцебиением и ощущением, что не могу набрать в легкие достаточное количество воздуха. Четверо моих казаков чувствовали себя совсем хорошо, хотя при подъемах на перевалы они страдали от одышки, что, впрочем, случается со всеми, даже с коренными жителями этих мест. Пятый казак – молодой, полнокровный, крепкого телосложения – мог заменить собой анероид. До высоты в 3700 м он чувствовал себя превосходно; на уровне 4000 м у него открывалось носовое кровотечение, которое ничем нельзя было остановить. При подъеме еще выше казак терял сознание, взгляд его затуманивался, он не понимал, что ему говорили, и сам говорил с трудом и бессвязно, производя впечатление человека, находящегося в тяжелом бреду. Однако хуже всего приходилось моему китайскому спутнику. В красном ватном колпаке, из-под которого торчала длинная коса, с лицом, облепленным черными пластырями, которые должны были препятствовать притоку крови в мозг, тяжело дыша и испытывая чудовищную головную боль, Ван Да Лое действительно вызывал острое чувство жалости.

Примечателен тот факт, что далеко не все туземцы, даже родившиеся в этих краях, избавлены от приступов удушья (местное название этой болезни – тутек), которые иногда бывают настолько сильными, что для спасения жизни необходимо немедленно спуститься. Тутек чаще донимает людей пожилых и тучных. От удушья погибают даже животные, особенно молодые верблюды и жеребята; коровы на больших высотах часто разрешаются мертвыми телятами. Зато мне никогда не доводилось слышать, чтобы удушьем страдали бараны.

Проявления удушья очень мучительны: человек начинает задыхаться, пытается набрать в легкие воздух, но они пусты. Особенно тяжелые приступы случаются ночью, во время сна. Неожиданно человек чувствует, что задыхается, вскакивает с постели, смотрит вокруг безумным взглядом, а легкие при этом работают, словно кузнечные меха. Постепенно кошмар проходит, и можно снова ложиться спать. Лекарства от этих приступов нет. И все-таки накопленный опыт позволил выработать ряд правил, при соблюдении которых удается существенно ослабить приступы этой неприятной болезни. Итак, прежде всего – диета. Следует помнить, что на значительной высоте вода закипает уже при 75°С, а не при 100°С, как это происходит на уровне моря, а потому множество продуктов – такие, например, как рис или мясо – не могут свариться, сколько их ни готовь. Посему есть следует исключительно легко усваиваемые продукты, чтобы не нагружать желудок. Самой лучшей пищей является похлебка из обжаренной муки с добавлением сушеных абрикосов и, конечно, кумыс, если только удастся его раздобыть.

Кроме того, следует избегать любых резких движений, которые всегда вызывают приступы удушья. Когда человек встает с места, садится на лошадь, поднимает что-то с земли – все эти действия он должен выполнять медленно и спокойно. Постепенно человек привыкает даже к сильно разреженному воздуху. Так, например, спустя четыре года после описанных здесь событий я совершил путешествие через Памир, вдоль гималайских склонов, через пустынный бассейн р. Раскем в Северо-Западный Тибет и в течение десяти месяцев ни разу не спускался ниже уровня 4300–4600 м и даже поднимался на перевал высотою в 5800 м, и ни разу у меня не было тяжелых приступов удушья, правда, я нажил эмфизему легких, которая досаждает мне по сию пору.

После детального изучения перевалов в этой части тянь-шаньских гор выяснилось, что они могут быть поделены на четыре группы. Первую группу составляют пер. Суяк, Джитым-ашу и Кугарт. Все они принадлежат к системе р. Суяк (Туюн), по берегу которой мы приехали из Кашгара. Ко второй группе относятся Туш-ашу, Калмак-ашу, Талгый, Сийдам и Савоярдин, принадлежащие к системе р. Уч-таш, впадающей в р. Кызыл-су против китайского укрепления Улугчат, в 40 км от русского укрепления Иркештам. Склоны перечисленных семи перевалов очень мягки и покрыты великолепной травой, однако совершенно лишены лесов и даже древесных зарослей, при том, что западные склоны Тянь-Шаня, обращенные к Ферганской области, покрыты прекрасными лесами. В этом заключается трагическое положение киргизов – российских подданных, кочующих на западных склонах. Летом в их распоряжении великолепные пастбища среди лесов, однако в зимнее время лесные заросли не дают ветрам сдувать снег, который покрывает густым слоем землю и лишает скот возможности добывать себе пищу. Отсюда возникает необходимость перекочевывать на китайскую сторону Тянь-Шаня, где лесов нет и ветра сдувают снег, открывая доступ к пастбищам. Киргизские беки, назначенные китайскими властями, знают о критическом положении российских киргизов и за право выпаса берут себе одну двадцатую часть скота.

Во время моего проезда по этим местам киргизы предъявили мне много жалоб на поборы китайских беков. Я сообщил об этом Ван Да Лое и попросил его, чтобы он установил таксу за выпас. Тот для вида согласился и, продемонстрировав поистине азиатскую мстительность, приказал выдворить киргизов на российскую территорию, чтобы они своими жалобами не досаждали китайским властям.

Огромные пастбища на китайских склонах Тянь-Шаня действительно очень богаты растительностью, особенно на плоскогорье Уч-таш. Мы прибыли в эту местность в сентябре, спустя 10–12 дней после того, как ее покинули местные киргизы, которые пробыли здесь со своими стадами в течение всего лета и уже откочевали на зимовку к Улугчату. Несмотря на позднее время года, после нескольких дождей трава так быстро отросла, словно летом эти пастбища никто не использовал.

На плоскогорье Уч-таш, в местности Балыкны-уясы («гнездо рыб»), имеется довольно высокий водопад, в пучине которого водится масса форели. Они не боятся людей и играют на солнце, высоко выныривая из воды. Место это считается священным; местные киргизы ни за что не прельстятся этой вкусной рыбой, ибо, по преданию, каждый, кто съест форель, умрет в страшных мучениях. Наблюдая, как резвятся форели, я никак не мог придумать объяснение, откуда они взялись в этой местности, ибо рыбы эти неизвестны в Кашгарии и мне не доводилось их более нигде встречать¹¹².

Плоскогорье Уч-таш мы пересекли, как я уже упоминал, спустя несколько недель после того, как оттуда откочевали на зимовку местные киргизы, и оно было абсолютно пустынно. На место киргизов спустились с гор стада диких баранов (Ovis argali) и различные виды антилоп. На нашем пути встречались стада архаров в 150–200 голов, и мне стоило огромных усилий не бросить моего китайского коллегу, который из-за плохого самочувствия в горах очень торопился поскорее закончить объезд (в среднем мы проезжали 56 км в день), и не исчезнуть на несколько недель, посвятив их охоте.

Немногочисленные стада коз – по 16–20 голов, ведомые всегда бородатым рогачом, паслись в более скалистой части гор. По словам киргизов, водились здесь и олени, но мне они не попадались. Животных преследовали небольшие стаи из 5–6 волков. Мы также встречали разнообразных некрупных животных: лис, горностаев, но более всего сурков, норы которых попадаются на каждом шагу.

Медведя в течение двенадцати дней я видел лишь однажды, да и то удиравшего крупной рысью, поскольку его спугнул шум от нашего каравана. Это был большой экземпляр, темно-бурый, а не черный с белым мехом на шее – т. е. тибетский медведь, которого позднее я встречал на Памире. Даже без бинокля я прекрасно видел каждое его движение: он бежал рысью, пошатываясь и время от времени поворачивая голову в нашу сторону, словно пытался измерить разделявшее нас расстояние. И все же медвежьих следов я видел немало, и это доказывает, что их берлоги находятся в скалистой и покрытой лесом западной части Тянь-Шаня, а на восточную, безлесную сторону они переходят единственно в поисках пропитания, в том числе и для охоты на легкую добычу – сурков.

На перевале Талгый, почти на самой его вершине, есть озеро, которое в первых днях сентября уже было покрыто толстым слоем льда. Поскольку из Кашгара мы выехали в последние дни августа, при температуре +32°С, нет ничего удивительного в том, что мы чудовищно мерзли.

К третьей группе относятся пер. Тарт-кул, Кыз-дар, Карачал и Иттык (Кара-Биль), принадлежащие к системе р. Егин, впадающей в Кызыл-су в 20 км от Иркештама.

Со стороны Ферганской области дороги с первых десяти перевалов (от Суяка до Карачала) сходятся в местности Алай-ку, протянувшейся вдоль русла р. Тар, в которую впадают все реки в этой части тянь-шаньских гор. По этой причине долина Алай-ку, соединяющая в единый узел все дороги, ведущие из Ферганской области в Китай, служит также пунктом сбора для всех кочевников восточной части Ферганской области, которые лето проводят на западных склонах Тянь-Шаня, а зимою вынуждены перебираться на китайские пастбища.

Наконец, к четвертой группе относятся пер. Иттык и Кара-биль (Сасык-ункур), принадлежащие к системе р. Кок-су – одного из притоков кашгарской Кызыл-су. В этой местности государственная граница проходит восточнее Тянь-Шаня, тянется вдоль одного из его хребтов, разделяющего рр. Кок-су и Егин и выходит к укреплению Иркештам. Оба тянь-шаньских склона с пер. Терек и Биляули расположены уже на территории России.

Дорога на пер. Кара-биль на протяжении примерно 12 км идет по руслу реки, протекающей в узком ущелье со скалистыми, отвесными склонами. Ущелье это, носящее название Капчигай, местами не превышает в ширину 3–4 шагов и выглядит мрачно и устрашающе. Общее впечатление, которое сложилось у меня после объезда Тянь-Шаня, было весьма положительным. Великолепные пастбища в северной части хребта и несметное количество редких животных – все это способно удовлетворить даже самого привередливого охотника. В южной части Тянь-Шаня, с ее скалистыми склонами, поросшими густыми зарослями арчи, находят убежище медведи, кабаны и стада горных козлов. В ущельях, поросших облепихой, можжевельником, боярышником и колючкой, увитых вьющимися растениями (Clematis sp.) и потому превратившихся в непроходимые дебри, гнездятся птицы, в том числе азиатские фазаны, славящиеся красивым оперением, редко встречающиеся улары (разновидность дикого индюка), а также горные курочки (кеклик), по вкусу напоминающие рябчиков, но превосходящие их в полтора-два раза по размеру. Неудивительно, что этот чудесный край привлекал летом многих англичан и американцев, жаждавших утолить охотничий азарт¹¹³.

Глава XIII

Приезд в Иркештам. Спор о границе. Возвращение в Кашгар. Учения китайских войск. Происшествие на учебном плацу. Расследование происшествия и осуждение виновного. Мои хлопоты о путешествии в Южную Кашгарию. Антагонизм гражданских и военных властей. Экзамены. Даотай дает разрешение выехать в Хотан

Мы закончили объезд Тянь-Шаня 14 сентября и прибыли в Иркештам. Ван Да Лое остановился на китайском берегу реки, а я – на русском, вблизи недавно построенного укрепления, которое вызывало сильную обеспокоенность китайских властей.

Случилось так, что на официальной пограничной карте, утвержденной полномочными комиссарами обеих держав, р. Иркештам была ошибочно названа Мальтабар. Откуда взялось это название, да к тому же на официальной карте – неизвестно, поскольку тщательные поиски, проведенные нами обоими – Ван Да Лое и мной, – не привели к обнаружению речки с таким названием. Несмотря на то что место, где на карте обозначена р. Мальтабар, полностью соответствовало положению р. Иркештам, а также невзирая на то что первую из них Ван Да Лое не мог указать ни в каком другом месте, он усомнился в правильности расположения русского укрепления, утверждая, что оно построено на китайской территории, и под различными предлогами отказывался возобновить пограничный знак в прежнем месте. На споры и поиски Мальтабара у нас ушло пять дней. Видя, что Ван Да Лое чувствует себя в Иркештаме, на высоте 2700 м, весьма неплохо и затягивает переговоры, возможно, по приказу кашгарского даотая, я поторопился составить протокол об осмотре границы до Иркештама и заявил следующее: поскольку Ван Да Лое не хочет или не имеет полномочий согласиться с существующим положением вещей, дальнейшее обсуждение спорного пункта следует вести непосредственно с даотаем, а посему я вынужден вернуться обратно в Кашгар. Это известие я попросил довести до сведения даотая, а с китайской конной почтой переслать мое письмо русскому консулу.

19 сентября мы обменялись протоколами, касающимися проверки тех пограничных знаков, которые споров не вызывали, и я без промедления отправился в Кашгар. Ван Да Лое остался в Иркештаме и с помощью местных киргизов надеялся отыскать так необходимый ему Мальтабар где-нибудь в российских пределах и тем самым доказать, что укрепление Иркештам построено на китайской земле и потому подлежит упразднению.

На обратном пути в Кашгар я проделал, как и в первый раз, путь в 215 км за пять переходов и 23 сентября оказался уже в консульстве, которым в связи с отъездом в отпуск консула Петровского управлял секретарь Я. Я. Лютш. Предстояло вновь, с соблюдением всех церемоний, нанести визиты даотаю Хуангу и цзунтуну Дунгу. Оба сановника встретили меня чрезвычайно любезно и устроили роскошные приемы. Цзунтун был весьма обрадован, узнав о нашем приключении у пер. Суяк, когда после страшной кашгарской жары мы, одетые по-летнему, попали под трехдневный проливной дождь, перешедший в снежную вьюгу, и, промокнув до нитки, окоченев от ледяного ветра и не сумев раздобыть топлива, чтобы вскипятить чай, отогревались ханшином, который прислал цзунтун, и подкреплялись окороком, доставленным из далекого Кантона.

После того как были сделаны ответные визиты, начались утомительные заседания попеременно то в консульстве, то у даотая для решения вопроса о пограничном знаке в Иркештаме. Даотай твердо стоял на том, что коль скоро императорские уполномоченные со стороны Китая и России определили, что государственная граница в районе Тянь-Шаня проходит через р. Мальтабар по направлению к Памиру, то оставить Иркештам за Россией невозможно. Все наши доводы не принимались в расчет: и что слово Мальтабар попало в протоколы по ошибке, и что такой речки в действительности не существует¹¹⁴, и что положение р. Иркештам на карте, заверенной печатями императорских полномочных комиссаров, как раз соответствует положению Мальтабара, т. е. очевидным образом произошла ошибка. Что, наконец, комиссары выбрали именно это, а не какое-то другое место и установили на нем пограничный знак, и посему речь идет не о проведении новой границы, а лишь о фиксации в протоколе того факта, что пограничный знак, поставленный императорскими полномочными комиссарами, стоит на прежнем месте в отреставрированном состоянии.

Убедить даотая не удалось, и он предложил представить спорный вопрос для решения главному начальнику «Новой Линии» и провинции Нан-лю-бо-чин, сановнику Лю, резиденция которого находилась в Урумчи. При этом сановник Хуанг обещал, что ответ может прийти дней через тридцать, и просил меня задержаться на этот срок в Кашгаре в качестве его личного гостя. Предложение даотая было принято мной с большим энтузиазмом, ибо я рассчитывал за это время не только получше изучить малоизвестную для меня Кашгарию, ее торговлю и промышленность, но и побывать в южной ее части и добраться до Хотана. Этот край был для меня столь притягателен потому, что в это же время известнейший русский путешественник полковник Н. М. Пржевальский прибыл в Хотан из Тибета и, отдохнув, двинулся через пустыню Такла-Макан на север и через Зайсанский пост в Западной Сибири возвратился в Россию. Таким образом, если бы у меня получилось добраться до Хотана, то удалось бы объединить мою топографическую съемку [Восточного] Туркестана со съемкой Пржевальского и тем самым описать и картографировать огромное пространство малоизученной Центральной Азии.

Однако, словно под влиянием предчувствия, я обратился к даотаю с просьбой прислать приглашение в письменном виде, объяснив это тем, что мне нужно переслать его губернатору Ферганской области для доказательства того, что мое пребывание в Кашгаре затягивается не по моей вине. Даотай охотно согласился и на следующий день прислал необходимую мне бумагу.

С этого момента я начал посещать кашгарский базар и негласным образом собирать всякого рода информацию о китайских войсках, их вооружении и снабжении. Такой информацией, касающейся граничащих с Россией провинций Западного Китая, русское правительство не располагало. Вообще же ситуация со сведениями о китайских войсках выглядела следующим образом.

При русском посольстве в Пекине состоял военный агент, а его помощник проживал в Тяньцзине, т. е. на Дальнем Востоке, где располагалась та часть китайской армии, которая была вышколена европейскими инструкторами. Отсюда и возникли преувеличенные сведения о степени боеспособности и вооружении китайских частей, а также осторожная политика в отношении Китая, заключавшаяся в стремлении избегать любых с ним столкновений.

Однако упомянутые войска находились в портах Тихого океана, и вследствие отсутствия в Китае железнодорожного сообщения их переброска на западный фронт заняла бы три-четыре года. Те же армейские части, которые стояли на русской границе, могли представлять угрозу для шаек Якуб-бека, но никак не для армии европейского образца.

Для того чтобы представить [командованию] неопровержимые доводы плачевного состояния китайской армии, я использовал все доступные мне средства: старался самым внимательным образом наблюдать за учениями китайских войск в Кашгаре, исследовать оборудование и вооружение тамошних фортификационных построек, изучить виды боеприпасов и т. п.

Ближе всего к русскому консульству находились казармы китайских пехотной и конной лянз под общим командованием генерала Ван Джу Мина. Располагая письменным разрешением цзунтуна, выданным еще в прошлое мое пребывание в Кашгаре и дававшим мне право наблюдать за учениями китайских войск, я легально и совершенно открыто приезжал верхом, в сопровождении одного только конвойного казака, на учебный плац и, находясь в стороне, делал в своем блокноте заметки, касающиеся учений. А они были весьма любопытны. Прежде всего бросалось в глаза множество знамен. Знаменщики в пехотной лянзе составляли всю первую шеренгу, т. е. треть солдат, принимавших участие в учениях. Полк выстраивался в три шеренги. Первую шеренгу образовывали знамена разных цветов: красные, черные, белые и т. д., за исключением желтого цвета, который был закреплен, в качестве привилегии, только за маньчжурскими войсками, составлявшими личную охрану императорской семьи, которая происходила из маньчжурской династии.

Вторая полковая шеренга состояла из солдат, вооруженных винтовками производства различных фабрик, со штыками или же тесаками, прикрепленными к стволу; казнозарядных ружей не имелось. У вооруженных ружьями солдат с левой стороны через плечо была перекинута сума наподобие охотничьей, сшитая из голубой хлопковой материи, с гнездами для пороховых зарядов. Пули они носили в отдельных узких и длинных мешочках, надетых через левое плечо. В третьей шеренге стояли солдаты, вооруженные бамбуковыми пиками длиною 5,5 м, которые склеивают из бамбуковых стеблей, плотно обернутых хлопчатобумажной тесьмой и покрытых сверху лаком. Диаметр древка этих пик равнялся 4 см, и, несмотря на свою длину, они были легкими и очень крепкими. Один конец пики был увенчан стальным заостренным наконечником длиною 25 см, а другой – похожим наконечником для упора в землю. Место стыка острия и древка украшал небольшой бунчук из конского волоса, окрашенного в красный цвет; еще два таких же бунчука были прикреплены ниже на равном расстоянии от острия.

Командир лянзы находился в павильоне над въездными воротами казарм (им-паней¹¹⁵) в окружении офицеров и руководил учениями. Команды, которые он отдавал с помощью флагов, предназначались солдатам первой шеренги; те повторяли эти команды, после чего они выполнялись уже остальными шеренгами. После определенной команды, отданной с помощью флага, из второй шеренги выбегали солдаты по одному или по двое, вставали на колени перед знаменами, которыми в этот момент энергично размахивали солдаты из первой шеренги, открывали пальбу в том направлении, куда указывали знамена, отбегали назад за третью шеренгу и там заряжали ружья. После того как вся шеренга покончила со стрельбой, место перед знаменами занимала третья шеренга с пиками; солдаты втыкали пики одним концом в землю, направляя острия в сторону противника и создавая тем самым целый лес заостренных пик; одновременно позади них солдаты яростно размахивали знаменами, устрашая неприятеля вышитыми на них громадными драконами, великанами и рыцарями в железных доспехах.

В это же время на флангах выставлялись крупнокалиберные тайфуры – длинные одноствольные мушкеты, которые носили на кожаных ремнях четыре человека. Стрелял из тайфуры пятый – унтер-офицер (ши-джан) – опираясь на треножник, который в свою очередь носил на спине шестой солдат, также обслуживавший эту небольшую пушку. После выстрела тайфуру относили назад, за шеренги, и там снова заряжали.

Во время атаки солдаты со знаменами и пиками быстро бежали в направлении, указанном знаменщиками; на бегу они потрясали пиками и размахивали знаменами; это продолжалось до тех пор, пока их не останавливал сигнал флага из павильона командира. Глядя на толпу мечущихся, словно стая саранчи, солдат, я невольно думал о том, каких бед мог бы наделать здесь один-единственный пулемет¹¹⁶.

Офицеров в шеренгах не было: они стояли в стороне без оружия, держа в руках бамбуковые палки метровой длины; офицеры незамедлительно наносили удары по тем из солдат, которые неправильно понимали поданный командиром сигнал или плохо его выполняли. Разумеется, в результате неразбериха в рядах только усиливалась.

Куда лучше смотрелся полк кавалеристов, хотя и сидели они на небольших, тощих лошадях самых разных мастей. Кавалеристы были вооружены ружьями, висевшими через плечо дулом вниз, и широким мечом, привязанным к седлу у левого колена. Китайцы ездят на коротких стременах и на высоких калмыцких седлах, покрытых голубыми или красными ватными одеяльцами. Они крепко держатся в седле и атакуют очень смело. Благоприятное впечатление портит скверное обмундирование: широкие курмы и развевающиеся рубахи, но прежде всего голубые и красные платки на головах с торчащими из-под них длинными косами, концы которых привязаны к поясу. Из-за этого китайские кавалеристы напоминают сборище ведьм, несущихся на Лысую гору¹¹⁷.

Наибольший интерес, однако, представляли учения пехоты с бердышами и двумя саблями. Во время фехтования бердышами шеренги стоят на расстоянии 12–15 шагов; повернувшись лицом друг к другу, они то атакуют противника, совершая при этом огромный прыжок вверх и вперед и быстро размахивая бердышом, то обороняются, молниеносно припадая к земле и закрывая голову бердышом. Все движения пехотинцы выполняют согласованно и одновременно, словно клоуны в цирке, развлекающие публику необычными прыжками.

Во время упражнений с двумя саблями солдаты в шеренге стоят в 5–6 шагах друг от друга, вращая обеими саблями с такой скоростью, что их движения неразличимы для глаза. При этом вращающий саблями воин делает прыжки вбок или вверх, выпрямляется во весь рост или приседает к земле. Упражнение продолжается 12–15 минут без перерыва, и, должно быть, выполнять его весьма мучительно.

Как я уже упоминал, чаще всего я наблюдал за учениями лянз из ближайших к консульству казарм генерала Ван Джу Мина, известного в консульстве своей жестокостью и своеволием, а также презрительным отношением к европейцам, которых он всегда называл не иначе, как янгузи¹¹⁸ («рыжий заморский дьявол» – презрительное прозвище, которым китайцы награждают европейцев).

И вот однажды, заслышав барабанную дробь, я оседлал коня и в сопровождении казака отправился на учебный плац. Оружия я с собой не взял, а у казака имелся только палаш. Поскольку было уже холодно, поверх кожаной шведской куртки я надел осеннюю офицерскую шинель, а в руке я держал разновидность китайского стека (кнута) метровой длины, сделанного из бамбука, к концу которого приделан ремень длиною 25–30 см. Такой стек китайцы используют для того, чтобы подгонять лошадь во время верховой езды; носят его на ремешке на правой руке.

Приехав на учебный плац, я остановился, как всегда, в стороне, на небольшом возвышении и, сидя на лошади, следил за учениями, отмечая в блокноте наиболее интересные или ранее не виденные мною маневры. Нужно заметить, что русское консульство, во избежание каких бы то ни было недоразумений, поставило Ван Джу Мина в известность, что я буду наблюдать за учениями с позволения цзунтуна, и прислало ему копию выданного мне разрешения.

На плацу шли учения пехоты с использованием четырех тайфур. Ван Джу Мин лично командовал учениями, стоя в окружении свиты в павильоне над казарменными воротами.

Я простоял на пригорке уже с полчаса, когда неожиданно от общей массы солдат отделились двое пехотинцев с пиками и побежали в моем направлении. Один из них бежал с такой скоростью, что опередил своего товарища на 40–50 шагов. Я не обратил на них особенного внимания, рассудив, что в ходе учений им полагается занять определенную позицию, на которую затем переместится целая шеренга, как это не раз уже случалось ранее. И я продолжал спокойно сидеть на лошади, держа блокнот в левой руке и карандаш – в правой.

Внезапно первый солдат, поравнявшись со мной, совершил огромный прыжок и, молниеносно замахнувшись, нанес удар пикой. Передо мной промелькнуло острие пики. Совершенно непроизвольно я схватился за висевший на правой руке стек и бамбуком, как палашом, со всей силы ударил сверху по пике. Острие скользнуло по шинели, разрезав ее, как бритва, вспороло куртку, брюки и кожу на левом бедре, а затем пробило толстый войлочный потник и вонзилось в лошадиный бок. Удар был так силен, что солдат не мог выдернуть пику. Лошадь моя бросилась в сторону, взбрыкивая задними ногами и волоча за собой вырванную из рук солдата пику. Лишь после того, как мы промчались галопом несколько сот шагов и пика сама выпала из раны, мне удалось обуздать лошадь и остановить ее.

Я был совершенно один. Казак, крикнув «берегись!», галопом поскакал в консульство. Я спешился и оглядел плац. Солдаты возвращались в шеренгу; лянза стояла спокойно, учения были прерваны. Я осмотрел лошадь: рана в боку была огромной. Кровь лилась ручьем: должно быть, пика, постепенно вываливаясь из-за резких движений животного, привела к увеличению первоначальной раны, так как из нее торчали куски мяса и даже внутренности. Я пытался заткнуть рану платком, но он не держался. Забрызганный кровью, в разодранной одежде, я потащился в консульство, хромая и ведя за собой лошадь. Вдруг я увидел, что ко мне мчится вскачь казачья сотня консульского конвоя. Выяснилось, что мой казак ворвался на консульский двор с криком: «Помогите, китайцы поручика убивают!» Казаки побежали к лошадям и без седел, кто в чем был – некоторые босиком, другие в одном белье, – схватив ружья и патронташи, бросились мне на выручку. Поравнявшись со мной, они спрыгнули с лошадей, лихорадочно заряжая оружие. Казачий офицер бросился ко мне со словами: «Дайте-ка, сейчас мы покажем этим разбойникам!» Разумеется, я запретил открывать огонь. От китайских казарм нас отделяли каких-нибудь 1000–1200 шагов. Ван Джу Мин, видя, что казаки готовятся начать стрельбу, дал сигнал прервать учения, и солдаты укрылись в казармах, огороженных высокой стеной.

Глава XIV

Отъезд в Хотан. Агрокультура края. Кашгарские персики. Выращивание риса. Китайская почта. Заезжие дома (лянгары). Город Янги-Гиссар. Уличные зеваки. Меновая торговля. «Лекарь поневоле». Беседа с торговцами из Ферганы и ее последствия

Я выехал на рассвете; в моем распоряжении были пятеро казаков, сопровождавших меня на всем пути из Ферганской области, двое туземцев и две вьючные лошади. Взамен погибшей лошади я купил себе другую у подхорунжего консульской конвойной сотни: срок службы этого казака закончился и он возвращался на льготу в родную станицу, а потому охотно продал мне свою киргизскую лошадь, немного нескладную, с удлиненным туловищем, но с хорошим ходом и отлично выдрессированную по-казачьи.

В переводчике я не нуждался, ибо кашгарцы говорят на том же тюркском наречии, что и жители Ферганы, разве что речь их отличается гортанным выговором и подчас они не произносят тех или иных звуков – к примеру, яркендцы не выговаривают букву «р». Но поскольку тюркский и таджикский языки я знал превосходно, то к этим отличиям легко приспособился. От селения к селению нас сопровождали представители местной администрации, которые по распоряжению даотая указывали нам путь и осуществляли закупку необходимых на ночлегах съестных припасов. Мне приходилось мириться с нежелательным для меня присутствием этих людей, поскольку их знание местных обычаев избавляло меня от необходимости самому ходить по лавкам и покупать продукты, ибо ни один из казаков местным наречием не владел.

Когда мы проезжали через Янги-шаар, я послал цзунтуну свою визитную карточку. В Япчане, где мы остановились на первую ночевку, я получил его приказ, обращенный ко всем военным властям Южной Кашгарии, о необходимости оказания мне всякого рода помощи и обеспечения безопасности в пути. Я был, конечно же, благодарен ему за очередное проявление любезности, однако ни разу не воспользовался им в течение всего моего путешествия. Мы ехали по дороге, ведущей в город Янги-Гиссар, расположенный в 66 км от Кашгара, где находилась резиденция окружного начальника.

Китайцы, сознавая, какое значение имеют вода и искусственное орошение полей для местных жителей с экономической точки зрения, поделили Кашгарию на округа в зависимости от того, откуда население берет воду. В результате к Кашгарскому административному округу относятся все селения, получающие воду из р. Кызыл-су, которая на выходе с гор разветвляется на сотни больших арыков, а каждый из них в свою очередь делится еще на сотни арыков меньшего размера.

Граница между Кашгарским и Янги-гиссарским округами проходит по линии водораздела. В соответствии с этим, к Кашгарскому округу принадлежат все селения, получающие воду из Кызыл-су, а к Янги-гиссарскому – те, что берут воду из горных речек Упал, Янги-Гиссар и Игиз-яр.

Дорога почти все время идет среди селений; некоторые из них насчитывают по несколько сотен домов (хозяйств). Селения тянутся километрами и утопают в зелени садов. Повсюду множество фруктов, однако они не столь сочные и вкусные, как в Ферганской долине; это наверняка можно объяснить тем, что эта провинция расположена на высоте 1200 м, вследствие чего здесь не бывает такой сильной жары, как в Русском Туркестане.

Уже наступила осень. Повсюду в селениях на прилавках небольших базаров высились горы арбузов, дынь, винограда, абрикосов и персиков. Что касается последних – меня заинтересовал один сорт, не встречавшийся мне ранее в Средней Азии. Это были персики, размером и цветом напоминавшие средний апельсин, с мякотью того же цвета, но столь плотной и твердой, что лучше ее резать ножом; персики эти отличались большой косточкой, не отделявшейся от мякоти, и приятным кисловатым вкусом, с небольшой горчинкой, особенно в мякоти вокруг косточки. Я полагал, что они были завезены в Кашгарию из Китая, однако позднее, на протяжении всех моих многолетних странствий по разным китайским провинциям, я не встречал таких персиков ни на юге – в Гонконге, Кантоне или Фучжоу, ни на севере – в Пекине, Тяньцзине или Чифу.

Возделанных полей очень много, и обрабатываются они превосходно, хотя земля здесь не особенно плодородная: преобладают глиняные и солончаковые почвы, распространенные на территории между Аральским и Каспийским морями. Население выращивает пшеницу, ячмень, кукурузу, джугару (сорго), просо различных сортов, хлопок, марену (из которой производят красители). Овес и лен здесь неизвестны. Рис сажают везде, где только имеется в достаточном количестве вода. Обработка рисовых полей отличается особенной тщательностью. Поля эти, продолговатой формы, окружены валами высотою 30–40 см и расположены террасами одна над другой. Орошение начинается с самой верхней террасы. Как только вода покроет всю террасу целиком по самый край вала, излишки воды попадают на следующую террасу, расположенную на 30–40 см ниже первой, и так повторяется вплоть до уровня канала. Поле стоит, залитое водой, в течение 2–3 дней, до тех пор пока вода не впитается в землю. В результате образуется жидкая грязь, в которой под палящим солнцем буйно разрастаются всевозможные сорные растения. Они, естественно, заглушают рост риса. Тогда на полях появляются мужчины и женщины в больших шляпах, которые, передвигаясь в грязи выше коленей, осторожно ведут прополку, выдергивая при этом болотные травы, препятствующие росту риса. Поля прекращают заливать водой тогда, когда рис зацветает. Собранный урожай риса обмолачивают в примитивных жерновах (молотилках), которые имеют следующее устройство. Вода в арыке вращает колесо, зубья которого нажимают на две балки длиною 4–5 м; на толстых концах балок прикреплены два чурбана, выполняющие функцию молотов. При нажатии колесом на один конец балки другой ее конец с молотом поднимается вверх до тех пор, пока зубец не соскользнет с колеса; тогда тяжелый конец вместе с молотом падает на слой риса, обмолачивая его, очищая белое рисовое зерно от желтой шелухи. В конструкции таких молотилок нет ни обработанного камня, ни железных элементов, а потому они могут быть сооружены в каждом селении и используются повсеместно.

В любом хозяйстве помимо фруктового сада есть также огород, где выращивают овощи: лук, морковь, репу, огурцы, китайскую капусту (не кочанную, как у нас, а с распушенными листьями), баклажаны, горлянки всевозможных форм и размеров – большие, из мякоти которых варят кашу, или полые внутри, из которых изготавливают кувшины и ведра и которые используют для ношения воды и в качестве кальянов и чилимов в трубках. Овощи, фрукты, хлеб и рис – таковы основные продукты питания. Мяса кашгарцы едят очень мало, да и то его могут себе позволить только городские торговцы и зажиточные жители. Из-за недостаточного количества пастбищ в Кашгарии разводят очень мало скота, в основном держат лошадей. Сообщение между селами и завоз товаров на городские рынки осуществляется преимущественно с помощью ишаков, корма для которых нужно совсем немного, а при этом они способны перевозить 110 кг груза, тогда как лошадь, которую, помимо сена, требуется кормить еще и кукурузой или ячменем, может унести лишь 145 кг.

Поскольку поголовье домашнего скота невелико, ощущается нехватка навоза, которого едва хватает для удобрения огородов. Поля удобряют лессом, который местные жители нередко привозят издалека, с гор, и рассыпают тонким слоем на полях.

По дороге нам попадалось немало незасеянных полей, лежащих под паром. Дело в том, что во время последних политических междоусобиц погибло много народа, а многие бежали за границу или перебрались в другие места, так что возделывать эти поля стало некому, и они оказались заброшены.

Мы переночевали в 36 км от Кашгара в небольшом селении Япчан (около 350 домов), в новом заезжем доме, построенном китайцами. Он представлял собой несколько строений, обнесенных высокой стеной, с двумя дворами, в которых помещались конюшни. Комнаты для путешественников были большие и чистые. Здесь также проживали китайский почтовый чиновник и при нем 4–5 конных почтальонов. Заезжие дома, подобные этому, китайцы возвели почти в каждом селении на всем протяжении кашгарско-хотанского тракта, что весьма облегчило передвижение, ибо благодаря этому путешественники, передвигавшиеся зачастую с большим караваном лошадей и товаров, были обеспечены ночлегом и могли не тратить время на поиски пристанища.

Почты в том ее виде, как она устроена у нас – как совокупность учреждений, предназначенных для пересылки писем и посылок, а также для перевозки пассажиров, – в Кашгарии не существует. Однако конная почта, которая развозит распоряжения китайских властей, распространена по всей стране и соединяет самые отдаленные ее концы.

В устройстве почты в разных частях Кашгарии отсутствует какая-либо система. К примеру, на кашгарско-хотанском тракте расположено 15 почтовых станций. На каждой из них проживает чиновник-китаец, получающий содержания 12 сар¹²⁸ серебра в месяц и 40 кг муки; он обеспечен жильем и получает 110 кг древесного топлива. В распоряжении этого чиновника находятся 4–5 конных джигитов, получающих по 3 сара серебра и 110 кг муки ежемесячно; ездят они на казенных лошадях и получают на них определенное количество сена и кукурузы в тех селениях, где они квартируют. Получив почтовое отправление, чиновник отмечает на нем время прибытия почтового джигита, а затем и время отправки в дальнейший путь. Таким образом, чиновник, которому предназначается распоряжение, точно знает, с какой скоростью шла корреспонденция и где она задержалась. Обычная корреспонденция должна была идти со скоростью 8 км в час, а срочные почтовые отправления, к которым прилагалось перо, – со скоростью 15 км в час.

В горах, среди кочующих киргизов, обязанность пересылать почту лежит на киргизских беках, которые распоряжаются 4–5 джигитами на собственных лошадях и получают на них по 22 кг муки и 29 кг кукурузы. В горах, где стоят конные киргизские лянзы, например, в Улугчате (в 40 км от Иркештама), почтовую службу несут солдаты, не получая за это никакого вознаграждения.

Пересылка корреспонденции осуществляется днем и ночью без перебоев. Будучи в Хотане, в 500 км от Кашгара, я получал срочные письма уже на второй день после отправки, а обыкновенные – на четвертый.

Следующий наш ночлег был в столице округа – городе Янги-Гиссаре; мы вновь остановились в китайском заезжем доме, построенном на рыночной площади приблизительно таким же образом, что и в Япчане. Я задержался здесь на один день, чтобы изучить особенности местной торговли и промышленности, в связи с чем мне пришлось нанести визит начальнику округа.

Визит этот был необходим еще по одной причине. Мы стали объектом повышенного интереса со стороны городских зевак и китайской солдатни, бесцеремонно являвшихся в занимаемое нами помещение и отравлявших воздух омерзительным запахом местного чеснока (сарымсака), которым пропитываются одежда и все тело. Согласно представлениям китайской медицины, сарымсак является отличным обеззараживающим средством против любых инфекций и особенно против желудочных расстройств, и потому употребление его в пищу рекомендовано военным руководством. Тот, кто сам ест сарымсак, привыкает к этому запаху и не чувствует его от других. Но у любого чужестранца, и в особенности у меня, поскольку я не выношу запаха даже лука и никогда не употребляю его в пищу, запах сарымсака вызывает тошноту.

Проникнув в занимаемое нами жилье, непрошеные гости – солдаты и досужие горожане – с интересом разглядывали наши вещи, пытаясь при этом до всего дотронуться руками; они наблюдали за тем, как я пишу или наношу на планшет результаты топографических измерений, или хватали руками заряженное оружие. Все мои попытки выпроводить их были безрезультатны, а закрыть двери я не мог, так как в комнате окон не было и свет попадал в нее через большой и широкий дверной проем. Казачий караул, стоявший у дверей, мне пришлось снять, поскольку китайцы, используя свое численное превосходство, начинали с часовым ссору, которая легко могла перерасти в драку.

Конец этим неприятностям положил визит ко мне начальника округа, к которому я обратился с просьбой о защите. Он прибыл неожиданно для моих непрошеных гостей, приказал схватить тех, кого застал в комнате, вывести их за ворота лянгара и всыпать прямо на улице по сто палок каждому. Распоряжение было моментально выполнено. Не успел начальник округа допить традиционную чашку чая, как уже утихли крики провинившихся, которых подвергли экзекуции у ворот. Такой расправы я не ожидал и не смог ее предотвратить, мне она была совсем не по душе. Перед отъездом начальник выставил перед входом в лянгар двух часовых, державших в руках длинные дощечки, оклеенные красной бумагой, на которых было записано объявление, гласившее, что каждый, кто войдет в мою комнату или будет трогать мои вещи, подвергнется порке. Это распоряжение, весьма меня смущавшее, было тем не менее необходимо ввиду исключительной бесцеремонности китайских солдат.

Утром того же дня, еще до визита начальника округа, я отправился на рынок, чтобы обойти тамошние лавки, изучить продаваемый в них товар, выписать цены и тем самым выяснить, какие из этих товаров можно доставлять из Ферганской области. Следом за мной, от лавки к лавке, протискивалась толпа китайцев, ощупывавших мои одежду и оружие. Я старался не обращать на них внимания и сосредоточился на выписывании в записную книжку нужных мне сведений. В какой-то момент, делая записи в одной из лавок, я оперся ногою о стул и, не подозревая, что один из китайцев разглядывает мои шпоры и держит их пальцами, двинулся к другой лавке – и неожиданно, ибо меня крепко держали за шпоры, растянулся во весь рост на земле, больно ударившись о прилавок.

В городе Янги-Гиссаре насчитывается около 3 тыс. домов и 30 тыс. жителей. Янги-Гиссар – это центр торговли с кочевниками, населяющими горы Музтаг-ата, Памир, а также таджикские ханства Вахан, Рошан и Шугнан. Отсюда в горы ведут относительно удобные дороги, по которым торговцы везут свой товар: кустарные изделия, нитки, иголки, кольца, ножи, ножницы, кумганы, медные миски, железные изделия, фарфор, рис, муку и пр. вещи, необходимые кочевнику в повседневной жизни. Все это они обменивают на баранов, лошадей, верблюдов, войлоки, шкуры, меха разных животных или на ковры киргизской работы.

Торговля эта чрезвычайно выгодна. Кочевники денег не ценят, так как им негде и не на что их тратить. Но они охотно обменивают свой товар на необходимые им вещи или на приглянувшиеся безделушки.

Я убедился в этом позднее во время моего путешествия по Памиру. Однажды, то ли из-за того, что у меня не было времени поохотиться, то ли охота была неудачной, но случилось так, что я нуждался в мясе для себя и моих людей и платил по пять-шесть рублей за барана, которого мне продавали к тому же крайне неохотно. В то же время в обмен на безделицы, припасенные в качестве небольших подарков, – серебряные колечки, дешевые сережки, упаковки иголок разных размеров, цветные платки на голову, пару аршин кумача (красная хлопчатобумажная ткань по цене 15–20 коп. за аршин), мелкие новые серебряные монеты, которые киргизки любят вставлять в бусы, – мои люди с легкостью могли раздобыть баранов или войлоки. Масло, сметану и другие продукты, сделанные руками женщин, можно было выменять только на такие безделушки.

Таким образом, в Янги-Гиссаре процветает мелочная торговля, которая зависит от нужд кочевников. Помимо этого, в окрестных селах высевается значительное количество хлопка, из которого в местных мастерских изготавливают дабу – плотную белую ткань, пользующуюся большим спросом не только у кочевников, но и среди сельского населения. Эта ткань, окрашенная в синий или темно-коричневый цвета, идет на пошив верхней одежды и одеял. Множество мастерских занимается изготовлением обуви: из черной кожи – для мужчин, а из зеленой или красной – для женщин. Остальные товары составляют изделия и продукты, привозимые либо из России (набивной перкаль, сахар, изделия из железа и стекла и пр.), либо из Индии (ткани ярких расцветок, тонкий муслин для тюрбанов, парча для женских шапок и зеленый чай). Изделия местного производства, такие как шелк, атлас и адрас, последний в виде пошитых из него платьев и халатов, также имеют большой спрос у кочевников.

Вернувшись с рынка, я обнаружил во дворе заезжего дома множество больных, ожидавших медицинской помощи. Я пытался убедить их, что не являюсь врачом и не имею при себе лекарств, однако это не помогало. Туземцы привыкли в каждом иностранце видеть лекаря, посему они мне не верили и мой отказ истолковывали по-своему. Так, один китайский офицер из местной лянзы, больной глазами, явился ко мне с просьбой о помощи. Попытки объяснить ему, что я не умею лечить такого рода болезни и не располагаю нужными лекарствами, были тщетными. Офицер уселся на моей кровати и заявил, что не уйдет без лекарства, потому что глаза у него болят очень сильно; при этом он уверял меня, что в состоянии дорого заплатить за мои лекарства.

В моей походной аптечке был Liq. plumbum acetate¹²⁹. Будучи не в силах избавиться от назойливого посетителя и опасаясь, что он перепачкает мою постель или заразит меня глазной болезнью, я отлил некоторое количество жидкости в склянку и посоветовал ему разводить по 5–6 капель в миске с водой и делать ватные примочки.

При этом я предупредил его, что если через два дня улучшения не наступит, то компрессы следует прекратить; я боялся, что холодные примочки могут навредить ему, если имеется какое-то воспаление. К счастью, мои опасения не подтвердились. Вернувшись в Кашгар, я обнаружил благодарственное письмо и отрез шелка на курму вместе с просьбой выслать еще немного этого замечательного «эликсира». Шелк и лекарства я переправил больному офицеру через цзунтуна.

Не имея при себе никаких лекарств, других настырных больных я был вынужден лечить порошками соды, небольшой запас которых у меня был. Вид холодной воды, которая начинала бурлить, словно кипяток, производил на них столь сильное впечатление, что, выпив этого напитка, каждый чувствовал себя немного освеженным, и в результате успех этого «средства от всех болезней» был обеспечен. Я упоминаю здесь об этом для того, чтобы те, кто планирует путешествие по отсталым странам, не забывали о необходимости брать с собой определенный запас лекарств.

Город Янги-Гиссар стен не имеет и поэтому застраивается шире, чем другие кашгарские города. Крепость Янги-шаар примыкает непосредственно к городу с северо-востока. Она представляет собой четырехугольник около 500 м в ширину и длину, окруженный рвом с водой. Высота вала составляет около 5 м, толщина, насколько я смог определить, проезжая через ворота, около 10 м. В крепости трое ворот: с западной, восточной и южной сторон.

В крепости проживают начальник округа и приближенные ему чиновники. Там также размещаются одна конная лянза с командованием, продовольственный склад и более десятка китайских лавок с товарами, без которых китайцы не могут обойтись. Вообще же, все китайцы проживают именно здесь, так как в результате частых беспорядков они боятся жить вне стен крепости, которая на ночь наглухо закрывается.

Послеобеденное время я целиком посвятил беседе с купцами из Ферганы, торговавшими с кочевниками и бывавшими на Памире. Они сообщили мне массу любопытных сведений об этих краях, тогда еще совершенно не изученных¹³⁰. С двумя из них я засиделся до поздней ночи, забыв, что нахожусь под постоянным надзором полиции, которая сообщала обо всех, побывавших у меня. В результате сразу же после моего отъезда местный окружной начальник (амбань) вызвал к себе моих гостей и под каким-то предлогом велел всыпать каждому по сто ударов палками. Весть об этом, распространяемая самими китайцами, опережала меня по пути следования и отбила у туземцев всякую охоту к доверительным беседам. Разумеется, узнав об этом беззаконии, я немедленно сделал представление даотаю против амба-ня. Даотай наложил на него штраф, выплаченный избитым в качестве компенсации. Все это произошло уже после моего возвращения в Кашгар, между тем описанная экзекуция сильно затрудняла сбор нужных мне сведений.

Глава XV

Дорога в Яркенд. Вблизи пустыни Такла-Макан¹³¹. Заезжие дома. Растительность. Добыча соли. Яркенд. Караван-сараи и медресе. Деление Кашгарии на округа. Китайская администрация. Взяточничество. Переводчики. Суды. Пытки. Смертная казнь. Сравнение практики наказаний в Китае с аналогичной практикой в английских колониях

Из Янги-Гиссара мы отправились дальше в сторону Яркенда и за три дня преодолели расстояние в 126 км, разделяющее эти города.

Уже при подъезде к Янги-Гиссару стала сказываться близость пустыни Такла-Макан, которая в иных местах преграждала дорогу барханами¹³² сыпучих песков. После Янги-Гиссара пустыня напоминала о себе все чаще. Отсутствие осадков и сухие, горячие ветра из пустыни привели к уменьшению снегов на склонах гор, окружающих Кашгарию с западной стороны. Небольшие речки пересохли, а за неимением воды для искусственного орошения огромные угодья, пригодные для выращивания самых разных культур, превратились в абсолютную пустыню. Песчаные барханы, надвигающиеся со стороны пустыни, вносят свой вклад в разрушительный процесс, который происходит хотя и очень медленно, но неотвратимо, и можно не сомневаться, что со временем Юго-Западная Кашгария будет поглощена пустыней. Лишь на протяжении последних 10–12 км перед Яркендом дорога пролегает по культурной и густо населенной полосе, чему способствуют обильные воды Яркенд-дарьи. Эта река вбирает в себя воды с северных склонов Гималаев, пересекает очень высокий горный хребет Раскем и в разных местностях носит разные названия (Яркенд-дарья, Зеравшан, Раскем-дарья).

Большей частью дорога идет по каменистой степи, лишенной всяческой растительности; таков отрезок между селениями Кызыл и Кук-рават: на протяжении 40 км приходится ехать по безводной местности, где справа (на западе) виднеются горы Кизил-тау, а слева (на востоке) – до самого горизонта простираются бескрайние сыпучие пески. На протяжении всего этого перехода есть только два заезжих дома: Утекчи-лянгар¹³³ и Ак-рават. Первый из них был построен из развалин равата, возведенного еще во времена Абдуллы-хана¹³⁴, когда на этом месте находилось большое селение. Жженый кирпич, оставшийся от равата, был столь хорошего качества, что спустя несколько столетий по-прежнему оставался крепким, и китайцы использовали его для постройки новых раватов, а также дорожных знаков пу-тай¹³⁵, указывающих количество пройденных километров (пу-тай равен 10 ли или 4 км¹³⁶). Эти знаки стоят каждые десять ли на протяжении всего пути от Кашгара до Хотана. Рядом с раватом Утекчи-лянгар вырыт колодец глубиной 15 м, вода в нем хорошая, однако ее немного и едва хватает, чтобы напоить 30–40 лошадей. Рядом с Ак-раватом вырыто два колодца; один из них заброшен, а другой исправен, но количество горьковато-соленой, находящейся на глубине 43 м воды незначительно, так что летом и во время оживленного движения торговых караванов вода расходуется до последней капли, и порой караванам приходится ждать по несколько часов в очереди, чтобы напоить лошадей.

В Ак-равате размещаются китайский почтовый чиновник и пятеро подчиняющихся ему джигитов. Там имеются запасы сена и кукурузы, заменяющей в Кашгарии овес для лошадей. Эти запасы продают проезжающим по цене, указанной на воротах лянгара и подтвержденной подписью и печатью начальника округа. В целом китайские власти делают все от них зависящее для облегчения караванного движения: в пустынях они строят большие заезжие дома и роют при них глубокие колодцы, возводят мосты через реки, а рядом с Янги-Гиссаром, в невысокой горной гряде с отвесными склонами был проложен туннель, по которому прошла дорога. Между упомянутыми заезжими домами, в стороне от дороги, виднеются верхушки деревьев. Это солончаковые болота, поросшие лесом высоких туграковых деревьев. Я уже говорил, что листья туграка¹³⁷ высыхают прямо на дереве, крошатся и затем разносятся ветром; потому-то под деревьями не образуется перегной. Еще одной особенностью этого вида тополей является многообразие форм листьев, встречающееся на одном и том же дереве. Туграк хорошо растет на соленой почве, а поскольку под деревьями нет перегнойного слоя, то при передвижении по туграковому лесу поднимаются клубы соленой пыли, весьма вредной для глаз. На стволах, в местах изломов коры, видны отложения белого порошка натриевых солей.

В Кашгарии нет соляных шахт. Население добывает соль из имеющихся почти повсеместно солончаков. Для этого в солончаковой почве выкапываются квадратные ямы шириной 10–20 м и глубиной 1,5 м. Осенью эти ямы, как правило, наполняются дождевой водой, а при отсутствии атмосферных осадков воду проводят из небольших речек в количестве, зависящем от объема конкретной ямы.

Во время летней жары вода испаряется, а на поверхности ямы густым слоем оседает белая, блестящая соль, которая после очистки от песка вполне годится к употреблению и поступает в продажу. Добытая таким образом соль не отличается чистотой и имеет горьковатый вкус, но за неимением лучшей используется во всей Кашгарии.

Рядом с селением Кук-рават виднеются следы старого арыка, который, по преданию, выведен был из Яркенд-дарьи Абдулла-ханом. Сейчас арык этот заброшен и не используется. Согласно порядкам, заведенным китайскими властями, Кукрават относится уже к Яркендскому округу, поскольку получает воду из Яркенд-дарьи.

Река эта настолько многоводна, что туземное население имеет возможность, особенно в осеннее время, когда вода уже не требуется для полива, отводить ее излишки меж песчаных барханов. Там образуются небольшие озерца, заросшие высоким камышом, где гнездятся самые разнообразные пернатые. И поскольку китайцы не охотятся, а местным жителям, так же как и в русском Туркестане, запрещается иметь огнестрельное оружие, то птиц там разводится несметное количество. Туземцы охотятся с помощью силков, однако на численности птиц это почти не сказывается. Тростник, обильно растущий в этой местности, служит источником заработка для целого селения Сугучак, жители которого посевов не делают, а занимаются выделкой тонких тростниковых подстилок (буйра) под войлоки и ковры или толстых плетенок (барданов). Последними выстилают крыши, а затем покрывают глиняной штукатуркой. Глина, смешанная с рубленой соломой, высыхает и заменяет в этих краях листовое железо, гонт или черепицу.

В Сугучаке есть большой ручей с ключевой водой, не замерзающий зимой. На нем стоит мельница, не прекращающая свою работу и в зимнее время, а потому имеющая важное значение для окрестного населения на расстоянии десятка километров, поскольку в других мельницах вода замерзает и они простаивают. Ветряные и паровые мельницы, распространенные у нас, в Кашгарии неизвестны.

В 8 км от Яркенда дорога пересекает большой арык Упа-Устанг, выведенный из Яркенд-дарьи и превратившийся теперь в настоящую реку шириной около 200 м. Брода через него нет из-за большой глубины и болотистого дна, зато имеется деревянный мост на трех ряжах, выстроенный Шигаул-Датхою, хакимом Яркенда, еще во времена Якуб-бека. Мост этот держится без поправок до настоящего времени. За ним располагается китайский домик, где местные чиновники встречают приезжие власти. Здесь я был встречен делегацией торговцев – русских подданных, постоянно проживающих в Яркенде, во главе с их предводителем и, согласно обычаю, приглашен на хлеб-соль.

После небольшого отдыха мы продолжили наш путь в Яркенд, пролегавший среди садов. Мы миновали мазар Алтын, рядом с которым возвышался купол, покрытый разноцветной глазурью, и подъехали к воротам крепости Янги-шаар. Обойдя ее вокруг, через ворота Алтын мы вступили в Яркенд. Путь через крепость был бы короче, однако туземцы избегают его, поскольку китайские солдаты, занимающие караулы в воротах, часто бьют их без всякого повода.

Город Яркенд расположен на единственном караванном пути из Индии в Китай и ведет оживленную торговлю с этими странами, а также с Тибетом. Стены, окружающие город со всех сторон, препятствуют его расширению. Дома здесь построены чрезвычайно скученно, и только по двум или трем главным дорогам возможно колесное сообщение, а остальные настолько узки, что проехать верхом среди людской толчеи и скопления вьючных животных крайне трудно. В некоторых местах постройки возведены над улицами, отчего последние получают вид длинных и темных коридоров. В городе насчитывается около 12 тыс. домов и 120 тыс. жителей. Он состоит из 180 кварталов, каждый из которых имеет собственное название. Городских ворот пять: Алтын и Терек-Баг – выходят в сторону Кашгара; Ханак и Масхор – в сторону Хотана; через ворота Кабахат – к Марал-баши и Аксу. В Яркенде имеются 30 больших караван-сараев¹³⁸ и 40 медресе¹³⁹. Уровень обучения в этих мусульманских школах после завоевания Китаем Кашгарии существенно снизился из-за того, что прежде они содержались благодаря доходам от вакуфов – движимого или недвижимого имущества, пожертвованного основателями медресе. Во времена Якуб-бека вакуфом распоряжалось специальное правление, тщательно следившее за тем, чтобы доходы шли на содержание школы, как того желал ее основатель. Китайцы, по понятным причинам, упразднили управление вакуфами и наиболее доходные вакуфы передали в казну или в распоряжение государственных чиновников. Школы, оставшись без этих доходов, располагают весьма слабым преподавательским составом и из года в год приходят все в больший упадок.

В Яркенде я остановился в частном доме, принадлежавшем выходцу из Маргелана, сарту Хасан-Джан-баю. Дом находился в самом центре города, и это позволило мне побеседовать с людьми, хорошо знакомыми с положением дел в стране. Посему два дня, проведенные в Яркенде, помогли мне дополнить собранный мною богатый материал, касающийся экономического положения Кашгарии, а также взаимоотношений между властями и местным населением.

Захватив владения Якуб-бека, китайцы разделили Кашгарию на две области, состоящие в ведении двух даотаев. В северную область¹⁴⁰ входят города Аксу, Уч-Турфан, Кара-шаар и Куча, а резиденция даотая находится в первом из них. Южная область состоит из трех округов (Кашгарского, Яркендского и Хотанского), двух районов (Янги-Гиссарского и Марал-башинского) и трех отделов – Кашгарского, Каргалыкского и Керийского, подчиненных, соответственно, начальникам Кашгарского, Яркендского и Хотанского округов.

1.Перевод на русский язык осуществлен по второму польскому изданию мемуаров Б. Л. Громбчевского. См.: Grąbczewski B. Podrσże po Azji Środkowej. – Warszawa: Państwowe Wydawnictwo Naukowe, 1958. – 579 s.

2.В 2013 г. вышла в свет работа А. Ю. Рудницкого «Этот грозный Громбчевский», представляющая попытку биографического очерка Б. Л. Громбчевского. См.: Рудницкий А. Ю. Этот грозный Громбчевский…: большая игра на границах империи / А. Ю. Рудницкий. – СПб: Алетейя, 2013. – 247 с., [1] с. Работа во многом построена на мемуарах Громбчевского, изданных в Польше. К сожалению, ввиду некритического подхода к источнику в ней оказался ряд неточностей и спорных трактовок.

3.Басханов М. К., Колесников А. А., Матвеева М. Ф. Дервиш Гиндукуша: путевые дневники центральноазиатских экспедиций генерала Б. Л. Громбчевского / Русское географическое о-во; [сост.: М. К. Басханов, А. А. Колесников, М. Ф. Матвеева]. – СПб.: Нестор-История, 2015. – 374 с., [1] с.: ил., портр. В 2016 г. вышло 2-е изд. этой работы.

4.См.: Басханов М. К. К последнему перевалу: жизнь и странствия Бронислава Громбчевского // Басханов М. К., Колесников А. А., Матвеева М. Ф. Дервиш Гиндукуша: путевые дневники центральноазиатских экспедиций генерала Б. Л. Громбчевского / Русское географическое о-во; [сост.: М. К. Басханов, А. А. Колесников, М. Ф. Матвеева]. – СПб.: Нестор-История, 2015. – С. 7–76.

5.Попель-Махницки В., Плескачиньски А., Плескачиньска К. Неоткрытые путешествия. Дневник экспедиции Бронислава Громбчевского 1889–1890 гг. как свидетельство истории и элемент культурного наследия. Poznan: Wydawnictwo Naukowe Uniwersytetu Im. Adama Mickiewicza w Poznaniu, 2017. – lxvii, 601 c.

6.Громбчевский Б. Л. На службе российской: фрагменты воспоминаний / Бронислав Громбчевский; пер. с польск. М. Г. Леонов; лит. ред. пер. Е. Г. Королькова. – М.: Науч. мир, 2016. – 262 с., [1] л. ил.

7.Басханов М. К., Колесников А. А., Матвеева М. Ф. Памир, Хунза и Кашгария в экспедиционных фотографиях генерала Б. Л. Громбчевского (1888–1890). – М.: Пеликан, 2017. – 188 с., ил.

8.См.: Полукорд А. А. Бронислав Людвикович Громбчевский (1855–1926). Поляк на службе Российской империи. Выпускная квалификационная работа по направлению подготовки 46.04.01 – История. Образовательная программа магистратуры История, профиль: Историческое регионоведение и историко-культурный туризм. – СПб.: СПбГУ, 2017. – 133 c.

9.См.: Bronislav Liudvigovich Grombchevskii (1855–1926) // Andreyev A., Baskhanov M. and Yusupova T. The Quest for Forbidden Lands. Nikolai Przhevalskii and his Followers on Inner Asian Tracks. – Eurasian Studies Library. Volume 10. – Leiden: Brill, 2018. – P. 255–310.

10.Kashgarja. Kraj i Ludzie: Podrσz do Azji Środkowej. – Warszawa: Nakład Gebethnera i Wolffa, 1924. – xv, 246 s.

11.Przez Pamiry i Hindukusz do Żrσdeł Rzeki Indus. – Warszawa: Nakład Gebethnera i Wolffa, [1924]. – 226 s. Перевод нескольких фрагментов этой книги, посвященных пребыванию в Канджуте, был опубликован в русском издании книги «На службе российской».

12.W Pustyniach Raskemu i Tybetu. – Warszawa: Nakład Gebethnera i Wolffa, [1925]. – 240 s.

13.См.: К последнему перевалу: жизнь и странствия Бронислава Громбчевского. – С. 74.

14.Польские исследователи В. Попель-Махницки, А. Плескачиньски и К. Плескачиньска считают, что ими в фондах АВПРИ был обнаружен оригинальный экспедиционный дневник (точнее, фрагмент из 40 % текста) Б. Л. Громбчевского, относящийся к его 2-й Центральноазиатской экспедиции. См.: Попель-Махницки В., Плескачиньски А., Плескачиньска К. Неоткрытые путешествия. Дневник экспедиции Бронислава Громбчевского 1889–1890 гг. как свидетельство истории и элемент культурного наследия. – С. XXXVII–XXXIX. Между тем не вполне ясно, что именно обнаружили польские исследователи: фрагмент оригинального экспедиционного дневника Громбчевского или фрагмент одной из поздних авторских копий этого дневника. В вопросе о судьбе оригинальных дневников пока рано ставить точку.

15.Басханов М. К., Колесников А. А., Матвеева М. Ф. Дервиш Гиндукуша: путевые дневники центральноазиатских экспедиций генерала Б. Л. Громбчевского.

16.Басханов М. К., Колесников А. А., Матвеева М. Ф. Памир, Хунза и Кашгария в экспедиционных фотографиях генерала Б. Л. Громбчевского (1888–1890). – М.: Пеликан, 2017.

17.Автор с 1993 по 2009 г. был организатором, руководителем и участником самодеятельных альпинистско-туристских экспедиций на территории Синьцзяна и пограничных с ним районов СНГ. Участниками экспедиций были спортсмены из Москвы, Санкт-Петербурга, Киева. Особо хотелось бы выделить здесь москвичей Андрея Лебедева и Бориса Малахова.

18.Это был необычный вид вдоль осевой линии хребта, когда взору представлялись одновременно и северные, и южные крутые склоны этого гиганта.

19.Надо сказать, что сейчас название «мачинцы» применяется лишь к пастухам. Сами местные (напр., в селении Полу) называют себя таглыками (горцами).

20.Вулкан Ачик-Шань к югу от оз. Сегиз-Куль – крайней точки маршрута Б. Л. Громбчевского – извергался в мае 1951 г.

21.Мы в полной мере испытали это и на себе.

22.Лебедев А. А., Чхетиани О. Г. Загадка перевала Русский. Вот где загибалась экспедиция Громбчевского. URL: https://www.risk.ru/blog/14390 (дата обращения: 03.05.2019).

23.Перевал Атбель, высота 5140 м.

24.Большинство северных долин хребта представляют собой глубокие плохо проходимые каньоны, пробитые водой в вулканических породах. Нам удалось найти разумный и красивый переход на Тибетское нагорье в восточной части хребта. Ледовый перевал высотой 5800 м получил название «Русского Географического общества» в память о славных наших предшественниках, активно и широко исследовавших Центральную Азию на рубеже XIX и XX вв. С перевала мы любовались белыми вершинами хребта Русского, лежащего на севере, с красивейшей горой Царя-Освободителя (так назвал высшую точку этого хребта Н. М. Пржевальский) – снежным куполом с мощными белыми плечами.

25.Иванов Николай Александрович (26.01.1842–18.05.1904) – генерал-лейтенант, туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа (1901–1904). В описываемый период – военный губернатор Ферганской области.

26.Имеется в виду «Договор между Россией и Китаем об Илийском крае», заключенный в Санкт-Петербурге 12 февраля 1881 г. – Прим. сост.

27.Переводчика у меня не было. Переводчика, который знал бы китайский язык, в местной администрации не нашлось. Местными же наречиями – сартовским (узбекским) и таджикским – я сам владел в совершенстве. Незнание китайского языка и отсутствие квалифицированных переводчиков вынудили обе стороны использовать узбекский язык в качестве языка дипломатии. Ноты китайским властям русские писали по-русски, прилагая перевод на узбекском языке. Китайцы же писали ноты по-китайски, также прилагая перевод на узбекском. При личных контактах русские вели переговоры через переводчиков, знавших русский и узбекский языки, а переводчики китайской стороны владели китайским и узбекским. – Прим. авт.

28.Пещера Чиль-Устун, расположенная в 3,5 км от современного поселка Араван.

29.Якуб-бек, или Магомет Якуб-бек Бадаулет (ок. 1820–1877) – кокандский авантюрист, насильственно захвативший власть в Восточном Туркестане в период антицинского восстания (1864–1865). Установил в Восточном Туркестане авторитарное правление, расставив на ключевые посты в созданном им государстве выходцев из Кокандского ханства. Вел активную внешнюю политику, пытаясь играть на англо-русских противоречиях в Средней Азии. Стремился по отдельности заручиться поддержкой Великобритании, России и Османской империи в обеспечении безопасности своих владений от китайцев. В мае 1877 г. скончался при не вполне выясненных обстоятельствах. Вскоре после его смерти китайский экспедиционный корпус захватил Кашгар и восстановил китайский контроль над Восточным Туркестаном.

30.Кауфман Константин Петрович фон (19.02.1818–04.05.1882) – русский военный и административный деятель, генерал-губернатор Туркестанского края и командующий войсками Туркестанского военного округа.

31.Сайид Мухаммед Худояр-хан (1829–1886) – правитель Кокандского ханства в 1845–1851, 1851–1858, 1862 (дважды с небольшими перерывами), 1865 (июль) – 22.07.1875.

32.Здесь имеется неточность. Худояр-хан был сослан в Оренбург.

33.Это не совсем так. К описываемым событиям в Восточном Туркестане побывали немецкий путешественник А. Шлагинтвейт (убит в Кашгаре в 1857 г.); русские исследователи – поручик Чокан Валиханов (1858), капитан П. Я. Рейнталь (1868, 1875), Генерального штаба капитан А. В. Каульбарс (1872); британские – Р. Шоу (1868, 1869), Дж. Хейуард (1869), Т. Д. Форсайт (1869), британская дипломатическая и военно-научная миссия Т. Д. Форсайта (1873–1874). Последней принадлежит и первенство в создании первой научной карты Восточного Туркестана. В этот список не входят русские купцы, а также британские туземцы-разведчики (пандиты).

34.На момент описываемых событий А. Н. Куропаткин имел чин капитана Генерального штаба.

35.Куропаткин Нил Николаевич (25.05.1851–1881) – капитан артиллерии, родной брат А. Н. Куропаткина. По воспоминаниям В. П. Наливкина, «это был в высокой степени симпатичный и далеко недюжинный человек. Красивый и мощный физически, с умным открытым лицом, с вечно приветливой улыбкой. Всегда веселый, добродушный и остроумный, не пьяница, но и не дурак выпить в подходящей компании, беззаветно отважный…». См.: Наливкин В. П. Мои воспоминания о Скобелеве // Русский Туркестан. – 1906. – № 119.

36.Это не соответствует действительности. Громбчевский никогда не имел чин корнета и на момент описываемых событий находился в чине прапорщика. О составе посольства см.: Куропаткин А. Н. Кашгария: Историко. – геогр. очерк страны, ея военныя силы, промышленность и торговля: Труд А. Н. Куропаткина, полк. Ген. штаба, д. чл. Имп. Рус. геогр. о-ва. – СПб.: Имп. Рус. геогр. о-во, 1879. – С. 2.

37.Старцев Никита Петрович (1845 – 11.08.1883) – майор, топограф Туркестанского Военно-топографического отдела, участник нескольких экспедиций и рекогносцировок по Туркестану, дважды посетил Кашгар (1872, 1876), совместно с Генерального штаба капитаном А. Н. Куропаткиным составил первую в России научную карту Восточного Туркестана. См.: Карта северной части Восточного Туркестана по сведениям капитана Куропаткина и маршрутной съемке штабс-капитана Старцева в 1876 г. Картографическое заведение ВТО Главного штаба, 1879. Масштаб: 40 верст в дюйме, 87×48,5 см, в цвете, рельеф тушевской. Карта приложена к отчету А. Н. Куропаткина: – Кашгария: Историко. – геогр. очерк страны, ея военныя силы, промышленность и торговля: Труд А. Н. Куропаткина, полк. Ген. штаба, д. чл. Имп. Рус. геогр. о-ва. – СПб.: Имп. Рус. геогр. о-во, 1879. – iii, 435 c.

38.Сунаргулов А. М. (? – 1892) – капитан на службе по линии военно-народного управления Туркестанского генерал-губернаторства.

39.Батовать – татар. «батынг», вязать – способ ставить в поле верховых лошадей, связывая вместе так, чтобы они стояли смирно.

40.Этот факт не соответствует действительности. В период Алайского похода Громбчевский состоял ординарцем у начальника Гульчинской колонны флигель-адъютанта полковника князя Ф. К. Витгенштейна, что зафиксировано в послужном списке Громбчевского.

41.Это не совсем точно. Громбчевский вернулся из Алайского похода 27 сентября 1876 г., тогда как Куропаткин выступил в Кашгар 7 октября.

42.Сосновский Юлиан Адамович (20.05.1842–1897) – Генерального штаба полковник. В 1874–1875 гг. возглавил Учено-торговую экспедицию в Китай, кроме научных работ провел переговоры с генерал-губернатором китайской провинции Ганьсу-Шэньси и начальником китайских экспедиционных войск в Западном Китае Цзо Цзунтаном о поставках русского продовольствия китайским войскам. Упоминаемых Громбчевским поставок верблюдов не осуществлялось. Китайский экспедиционный корпус двигался вдоль старой караванной дороги из Урумчи в Кашгар, которая огибала пустыню Такла-Макан и проходила по оазисным районам.

43.Более правильное название – нань-лу-ба-чэн – кит. 南路八城 букв. «восемь городов по южной дороге», под этим названием понималась Западная Кашгария. Это название было известно со времен цинского завоевания по числу главных городов, в ней расположенных, – Карашар, Куча, Аксу, Учтурфан, Кашгар, Янги-Гиссар, Яркенд и Хотан. Громбчевский ошибается, когда говорит, что китайцы переименовали «Семиградье» в «Южное восьмиградье», поскольку название нань-лу-ба-чэн использовалось китайской администрацией Западного края и до мусульманского восстания 1864–1877 гг. В 1884 г. на территории прежних владений Якуб-бека в Кашгарии, а также Джунгарии была образована новая китайская провинция, получившая название Синьцзян («Новая граница»).

44.Громбчевский искажает истинные цели российской политики в отношении государственного образования Якуб-бека. Русское правительство всегда считало Якуб-бека враждебным по отношению к России и стремилось устранить угрозу у своих туркестанских границ без военного вмешательства, поощряя к этому законное китайское правительство. Русские посольства к Якуб-беку являлись вынужденной мерой с целью не допустить усиления британского влияния в Кашгаре и предотвратить нежелательный военный конфликт с Якуб-беком и не преследовали целей «укрепления авторитета» последнего. Наследник кашгарского престола Бек-Кули-бек и его семья, как и несколько тысяч беженцев из Кашгара, были приняты в русских пределах по гуманитарным соображениям с целью воспрепятствовать расправе над ними со стороны китайцев. Определенные политические виды на Бек-Кули-бека возникли только в связи с усилением напряженности в русско-китайских отношениях в период «илийского кризиса» (1880–1881).

45.1511 м. – Прим. авт.

46.Восемью годами позже (в 1893 г.) я получил распоряжение проложить на месте этой тропы колесную дорогу. Поскольку тогдашние отношения с Китаем были весьма напряженными и со дня на день ожидали вооруженного конфликта, имелась необходимость как можно скорее проложить на месте горной тропы, по которой проходили только вьючные лошади, несущие на себе максимально 130 кг груза, колесную дорогу для движения двухколесных арб, запряженных одной лошадью и способных перевозить грузы весом до 500 кг. Работы были выполнены в течение 4 месяцев. Помогал мне в этом «сизифовом» предприятии поручик Зарако-Зараковский с отрядом саперов. Дорога пролегла через пер. Талдык (3589 м) в Алайском хребте и обошлась российскому правительству в 60 тыс. руб., включая расходы на постройку нескольких деревянных мостов через р. Гульча. – Прим. авт. Зарако-Зараковский Ричард Иванович (08.04.1862 —?) – подполковник, военный инженер. В описываемый период младший офицер Туркестанского саперного полубатальона.

47.Пер. Терек-даван (Терек) исторически являлся частью Великого Шелкового пути и служил основным горным проходом, связывающим Западный Туркестан с Кашгарией (бассейном Тарима).

48.В отчете о поездке в Кашгарию Громбчевский пишет: «Путь от Оша до Иркештама через Гульчу и перевал Терек (175 верст) мы прошли в 4 перехода». См.: Громбчевский Б. Л. Отчет о поездке в Кашгар и Южную Кашгарию в 1885 году старшего чиновника особых поручений при военном губернаторе Ферганской области, поручика Б. Л. Громбчевского. – Н. Маргелан: Тип. Ферган. обл. правл., 1887. – С. 2.

49.Высота – 7134 м, с 1928 по 2006 г. носил название пик Ленина, с 2006 г. – пик имени Абу али ибн Сины.

50.Вода в этой реке имеет абсолютно красный цвет из-за огромного количества песка, нанесенного с окрестных ледников. – Прим. авт.

51.Имеется в виду киргизский род Чон Багыш, проживавший на юге Ферганской области и в соседней Кашгарии.

52.Очевидно, мейманкана – кирг. комната для гостей.

53.Түндүк – кирг. верхний деревянный круг остова юрты.

54.Палоо аш – южн. – кирг. плов.

55.Боорсок – кирг. баурсаки, печенье в виде жаренных в жире кусочков теста.

56.Той – кирг. пир, празднество.

57.Таш – кирг. ист. мера длины, примерно равная восьми километрам.

58.В этом месте Громбчевский допускает неточность. Худояр-хан скончался в 1886 г. близ Герата в Афганистане.

59.Неточность – в среднем взрослые сурки имеют максимальный вес 8–10 кг.

60.Река Кызыл-су (кашгарская) носит то же название, что и река, протекающая в долине Большого Алая, но, в отличие от последней, течет на восток, а не на запад. – Прим. авт.

61.Блокгауз – фортификационное сооружение, приспособленное для ведения кругового ружейного и артиллерийского огня и для проживания гарнизона.

62.Лянза – кит. 连字, рота, военный лагерь – боевая и хозяйственная единица сухопутных войск в цинском Китае. Общее название как для пехотного батальона (ин), так и кавалерийского эскадрона (ци). В описываемый период пехотная лянза насчитывала примерно 500 чел., конная – 250 чел.

63.Даотай – кит. 道台 губернатор округа, в данном случае – Кашгарского округа, в который входила вся Западная Кашгария с городами Кашгаром, Яркендом, Хотаном и др. Кашгарский округ входил в состав Синьцзянской провинции.

64.Перевалы, ведущие к р. Егин: Иттик, Карабиль, Карачал, Кук-арт и Тарткуль. К р. Улуг-чат: Савоярдин, Сийдам, Талгый, Туз-Ашу и Калмак-Ашу. – Прим. авт.

65.Административная и военная власть в Кашгаре были разделены, даотай отвечал за общее административное управление и пограничные сношения, военное управление находилось в ведении цзунтуна, командующего войсками (цзунтун – кит. 总统).

66.Курма – (искаж. маньчжур. курумэ) – широкая куртка, надеваемая поверх прямого халата, неотъемлемый атрибут одежды чиновников и военных в цинском Китае.

67.Точнее, цзянцзюнь – кит. 将军, генерал-губернатор, военный губернатор. Далее по тексту название будет использовано в уточненном варианте.

68.Точнее, сюньфу – кит. 巡撫, губернатор провинции.

69.Новая Линия – русскоязычный вариант названия провинции Синьцзян («Новая граница»).

70.Полный титул его следующий: Великого Дайцинского государства, командированный по Высочайшему повелению вице-президент Военного министерства, имеющий чин храброго богатыря, сановник Лю. – Прим. авт.

71.Абрамов Александр Константинович (28.08.1836–21.10.1886) – генерал-лейтенант, участник завоевания Средней Азии, военный губернатор Ферганской области (1877–1883). На период его деятельности в Фергане пришелся разгром режима Якуб-бека в соседней Кашгарии и ее занятие китайцами.

72.Озокерит – воскообразное минеральное вещество (от греч. «озо» – «издаю запах» и «керос» – «воск») – разновидность природных битумов.

73.Боксерского восстания. – Прим. авт.

74.Андижан – уездный город, торговый и промышленный центр в Ферганской области, имевший широкие торговые связи с Кашгаром. Отсюда местные жители, русские подданные, зовутся андижанцами. – Прим. авт.

75.Петровский Николай Федорович (30.11.1837–19.11.1908) – русский дипломат, востоковед, собиратель древностей, консул (1882), генеральный консул (1895) в Кашгаре.

76.Лютш Яков Яковлевич (19.05.1853 – после 1921) – русский дипломат, востоковед. В описываемый период секретарь российского императорского консульства в Кашгаре.

77.В описываемый период конвой консульства состоял из казаков 1-го Семиреченского казачьего полка.

78.Здесь и далее имеется в виду дворцовый комплекс.

79.Адрас – двухсторонняя декоративная ткань с хлопковым утком и шелковой основой.

80.Имеется в виду нагрудный квадрат «буцзы» – кит. 補子, – на котором был изображен дикий гусь – символ, соответствовавший 4-му рангу у цинских чиновников.

81.Искаженное «бу сюй» – кит. 不许, нельзя, не следует.

82.Здесь имеется неточность – трепанги не являются кровососущими.

83.Не вполне ясно, когда Громбчевский успел побывать в Бельгии и Франции до поездки в Кашгар в 1885 г. Его послужной список не содержит сведений о предоставлении ему отпуска с правом выезда за границу.

84.Буйабе́с, буйабесс, марсельская уха – блюдо французской кухни, рыбный суп.

85.Должен признать, что и некоторые высокопоставленные российские чиновники позволяли себе нечто подобное. После того как в 1901 г. Пекин был занят коалиционными войсками, императорский дворец находился под охраной российских солдат из корпуса генерала Линевича, позднее – главнокомандующего всей российской армией во время русско-японской войны, и генерала Стесселя, впоследствии коменданта Порт-Артура. Адмирал Алексеев, тогдашний главный начальник и командующий сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке, с огромной свитой посетил дворец императрицы Цыси, которая бежала незадолго до захвата дворца, оставив в нем все. Повсюду на столах и столиках были расставлены драгоценные безделушки, предметы из бронзы, кораллов, слоновой кости и золота. И я был свидетелем того, как многие из окружения адмирала рассматривали эти шедевры, восторгались ими – а затем прятали себе в карман, «на память». Многие из этих «сувениров» были проданы впоследствии в Порт-Артуре китайцам. По ходатайству английского консула я получил от купца Тифонтая купленные им за 10 тыс. руб. регалии ордена Подвязки, усыпанные бриллиантами, – подарок королевы Виктории богдыхану. – Прим. авт.

86.Цзунтун – кит. 总统, командующий войсками. Далее по тексту название будет использовано в уточненном варианте.

87.Имеется в виду Вторая опиумная война (1856–1860).

88.Тайпинское восстание (1850–1864).

89.Дунганское восстание в Китае (1862–1877).

90.Число значительно преувеличено. Факты массовых казней участников восстания, в которых число казненных исчислялось бы десятками тысяч, не упоминаются в надежных исторических источниках. Известно, что на заключительном этапе подавления дунганского восстания Цзо Цзунтан в 1873 г. отдал приказ о казни 7 тыс. дунганских повстанцев.

91.Здесь имеется неточность, в период похода русской армии в Китай (1900–1901) Громбчевский исполнял должность военного комиссара при Мукденском цзянцзюне. Аналогичные должности военных комиссаров существовали и в других провинциях Маньчжурии – Цицикарской и Гиринской.

92.Ли Хунчжан (15.02.1823–07.11.1901) – один из влиятельнейших цинских сановников, руководил подавлением восстания тайпинов, административный и военный реформатор, в последние годы жизни фактически руководил внешней политикой Китая. Далее по тексту имя будет использовано в уточненном варианте.

93.Со времен династии Хань (206 до н. э. – 220 н. э.) известен как Шулэ – кит. 疏勒城, в описываемый период и по настоящее время как Каши – кит. 喀什市или Кашигаэр – кит. 喀什噶尔.

94.Громбчевский здесь преувеличивает масштаб постройки и явно несправедлив к русской туркестанской администрации. Дворец кокандского хана, возведенный незадолго до падения ханства и сильно пострадавший в период внутренних кокандских смут, до наших дней сохранился не полностью (из 7 внутренних дворов и 119 комнат имеются только 2 двора и 19 комнат), декоративный фасад дворца находится в хорошей сохранности.

95.Захир-ад-дин Бабур (ум. в 1531) – основатель династии Великих Моголов в Индии. – Эти дневники, написанные великолепным азербайджанским (сартским) языком, были переведены на русский язык на факультете восточных языков Казанского университета. Точного года издания я не помню. – Прим. авт.

96.Здесь допущена неточность. Династия Бабуридов или Великих Моголов правила более трехсот лет (1526–1857).

97.Аппак (Афак) Ходжа (1626–1694) – религиозный и политический деятель Восточного Туркестана, принадлежал к клану ходжей-белогорцев, проповедовал суфизм накшбандийского толка. Имя Аппак Ходжи чрезвычайно популярно среди мусульман современного Синьцзяна.

98.Вакуф – это земельный участок, караван-сарай или какое-то иное имущество, доходы от которого идут на содержание учебного заведения, плату преподавателям и материальную помощь студентам. – Прим. авт.

99.Католическая молитва (лат. Angelus Domini), читается, как правило, несколько раз в день; в XIX в. в Польше чтению молитвы в костелах всегда предшествовал колокольный звон.

100.Здесь допущена неточность. Могила пророка Мухаммеда находится в мечети Аль-Масджид ан-Набави в Медине.

101.Джума-намаз – обязательная коллективная молитва мусульман. Совершается в пятницу во время полуденной молитвы в мечетях.

102.Махдизм – учение в исламе о новой миссии – Махди (араб. يدهم, букв. «ведомый»), эсхатологическом спасителе ислама, который придет на землю перед Судным днем (Йаум ал-кийама), очистит мир от дьявола и восстановит на нем справедливость.

103.Имеется в виду Мухаммад Ахмад (12.08.1844–22.06.1885), суданский суфийский шейх ордена Сулеманийя, объявивший себя Махди (1881) и возглавивший борьбу племен Судана против англо-египетских войск. В ночь с 25 на 26 января 1885 г. войсками Мухаммада Ахмада был захвачен г. Хартум, удерживавшийся англо-египетским гарнизоном в течение 10-месячной осады. Защитники Хартума были полностью уничтожены, в бою пал и командующий британским экспедиционным корпусом генерал Чарльз Гордон.

104.Громбчевский допускает неточность, Мухаммад Ахмад скончался 22 июня 1885 г., т. е. за два месяца до приезда Громбчевского в Кашгар (20 августа 1885 г.).

105.От кирг. сөөк – кость.

106.Кантон – устаревшее европейское название г. Гуанчжоу на юге Китая.

107.Вестфалия – историческая область на северо-западе Германии, известная своими отменными и высокоценимыми свиными окороками.

108.Барбет – защитное сооружение вокруг артиллерийского орудия.

109.Киргизский хребет.

110.Это, однако, не избавило их от наказания за то, что они не доставили дров, а прислали только навоз, который отсырел из-за дождя и никак не хотел разгораться. – Прим. авт.

111.Суяк, Кугарт («зеленый перевал»), Джитым-Ашу, Туш-Ашу, Калмак-Ашу, Талгый, Сийдам, Кыз-дар, Тарт-Куль, Карачал, Иттык (Кара-Биль) и Кара-Биль (Сасык-Ункур). – Прим. авт.

112.Несколькими годами позже я наблюдал форелей на склонах Гималаев, в местности Балыкчи, между укреп. Шахидулла-ходжа и Каракорумским пер., на высоте 4900 м. – Прим. авт.

113.Это утверждение сильно преувеличено, количество европейских и американских путешественников в этих местах, как это известно из географической литературы, не превышало и десятка, охотников среди них было еще меньше. Ко времени посещения Громбчевским китайской части Тянь-Шаня там побывали только члены британской миссии Т. Д. Форсайта к Якуб-беку (1873–1874) – капитан Г. Троттер (Henry Trotter) и доктор Ф. Столичка (Ferdinand Stoliczka) в январе 1874 г.

114.Примечательно, что р. Мальтабар, как и одноименная гора, показаны на карте путешествий Громбчевского, изданной Туркестанским ВТО в 1895 г. на основе маршрутных съемок самого Громбчевского.

115.Инпань – кит. 营盘, военный лагерь. В русской исторической литературе чаще использовался искаженный вариант произношения этого слова – «импань». Импань представлял собой группу жилых и хозяйственных построек, назначаемых для китайских войск и обнесенных глинобитной стеной или земляным валом, как правило, по квадрату.

116.По всей видимости, речь здесь идет о митральезе (картечнице), поскольку в 1885 г. пулеметы еще не были приняты на вооружение в русской армии, и Громбчевский не мог знать эффекта от их боевого применения.

117.Лысая гора – образ в восточнославянском фольклоре, связанный с колдовством и сверхъестественными силами.

118.Точнее, янгуйцзы – кит. 洋鬼子 букв. «заморские дьяволы».

128.Сар или лян – серебряная денежная единица в цинском Китае весом примерно 37 г.

129.Водный раствор ацетата свинца, так называемая «свинцовая вода» или «свинцовая примочка», используемая ранее в качестве наружного противовоспалительного и вяжущего средства.

130.Это утверждение не соответствует действительности. К 1885 г. на Памире побывали: британский лейтенант Дж. Вуд (John Wood), который исследовал оз. Зор-куль (Виктория) в 1838 г., рекогносцировочная группа британской миссии Т. Д. Форсайта – подполковник Т. Гордон (Thomas Gordon), капитан Дж. Биддалф (John Biddulph) и доктор Столичка (1874); русские Ферганско-Памирская экспедиция Н. А. Северцова (1877–1878) и Большая Памирская экспедиция Генерального штаба капитана Д. В. Путяты (1883). В период пребывания Громбчевского в Кашгаре на Памире вел сбор сведений и картографические работы британский политический агент Н. Элайас (Ney Elias).

131.В польском издании Громбчевский повсеместно ошибочно употребляет название Гоби, относящееся к другому региону. Здесь и далее заменено на Такла-Макан.

132.Барханы – короткие дюны в форме полумесяца; пологие склоны бархана расположены на выпуклой стороне полумесяца, крутые – на вогнутой, а концы бархана вытянуты по направлению ветра. – Прим. авт.

133.Лянгар и рават (рабат) – названия гостиниц. – Прим. авт.

134.Абдаллах-хан (? – 30.10.1675) – хан Яркендского ханства, образовавшегося в результате распада государства Могулистан.

135.Путай – кит. 铺台, указатель расстояний между почтовыми станциями.

136.Здесь Громбчевский допускает неточность. В период поздней династии Цин 10 ли составляли примерно 6,5 км.

137.Туграк – разновидность тополя, встречающаяся только в Кашгарии. – Прим. авт. Здесь автор допускает неточность. Тополь разнолистный (Populus diversifolia) или туранга евфратская, распространен на широком ареале – от Северной Африки, Ближнего Востока, Средней Азии и Синьцзяна до Монголии.

138.Торговые сараи: 1. Андижан; 2. Сугат; 3. Янчик; 4. Шигаул-Датхи; 5. Хешим-Ходжи; 6. Янги; 7. и 8. Нияз-Ахуна; 9. Пир-Бача; 10. Сыпырги; 11. Шайтан-Кул-Баши; 12. и 13. Кавак-Дарваза; 14. Джамал-Хана; 15. Хаким-Бек; 16. Тымир-Кул-Баши; 17. Янги-Махал; 18. Халит-Коре; 19. Карим-Ахуна; 20. Мир-Саур-Бия; 21. Махомед-Нияз-Ахуна; 22. Махомед-Собыра; 23. Ногара-Хана; 24. Пахта-Сарай; 25. Суны-Нияза; 26. Хаким-Бек; 27. Махомед-Тохта-Сарай; 28. Кунак-Сарай; 29. Ошлик-Сарай; 30. Номан-Казы. – Прим. авт.

139.Медресе: 1. Таджи-Хаим-Бека; 2. Махомед-Нияз; 3. Утун-Базар; 4. Алтын-Гузар; 5. Куня-Медресе; 6. Алтын-Ахуна; 7. и 8. Гумбаз; 9. Кочкар-Ата; 10. Босмачи-Куль; 11. Шигаул-Датха; 12. Ак-Медресе; 13. Юнас-Ванга; 14. Утур-Халыра; 15. Яшиль-Медресе; 16. Аваз-Бек; 17. Ша-Сеид-Бек; 18. Хошим; 19. Атур-Хальфа; 20. Мулла-Хальфа; 21. Нурулла-Бека; 22. Пинадзы-Медресе; 23. Чарсы-Медресе; 24. Урда-Куль-Баши; 25. Кучак-Ходжи; 26. Ашур-Ходжа-Кул; 27. Чарсы-Кул; 28. и 29. Кашмир-Куча; 30 Ногарачи; 31. Буз-Базар; 32. Кук-Сарай; 33. Туграк-Теле; 34. Гурбаз; 35. Рават-Урда; 36. Урда-Куль; 37. Ибрагим-Хазрет; 38. Мир-Нияз-Ишана; 39. Хазрет-Туга; 40. Уч-Кушляр. – Прим. авт.

140.Существует описание Северной Кашгарии на русском языке, выполненное А. Н. Куропаткиным. См.: Куропаткин А. Н. Кашгария. Историко-географический очерк страны, ее военные силы, промышленность и торговля. – СПб.: ИРГО, 1879. – Прим. авт.

Bepul matn qismi tugad.