Kitobni o'qish: «Внимаем пристально: Четыре применения памятования»

B. Alan Wallace

Minding closely

THE FOUR APPLICATIONS OF MINDFULNESS

New York 2011

Публикуется по соглашению с Shambhala Publications Inc. при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

Перевод с английского Вадима Матюшина

Редактор Шаши Мартынова

© B. Alan Wallace. 2011

© В.Матюшин. Перевод, 2020

© ООО ИД «Ганга». Издание, 2020

Пояснительная записка переводчика

При работе над переводом этой книги мы неизбежно столкнулись с трудностью, знакомой многим переводчикам буддийской литературы: у некоторых терминов и понятий на санскрите, пали и тибетском есть несколько вариантов перевода на европейские языки, в том числе и на русский. Сам лама Ален Уоллес – яркий буддийский наставник и самобытный переводчик. В его текстах переплетаются традиционная для переводов с восточных языков терминология, и присущие исключительно ему способы выражать традиционные буддийские понятия.

Ключевой термин для этой книги – «осознавание», так мы решили переводить английское слово «awareness», которое автор применяет для описания основополагающей способности постигать предметы (санскр. видья, тиб. rig pa). В других работах можно встретить варианты перевода этого термина как «осознанность» или «осознание».

Эта книга во многом посвящена исследованию того, как возникают, пребывают, взаимодействуют и исчезают разнообразные человеческие переживания. Для описания условных «единиц» нашего опыта автор использует английское слово «appearance», означающее «проявление, феномен, нечто возникающее, виде́ние». Наш выбор для перевода этого понятия – «субъективное проявление» или «видимость». По нашему мнению, так нам удалось хорошо передать мимолетность и бесплотность объектов нашего внутреннего опыта.

К сожалению, не существует окончательно устоявшейся традиции перевода на русский язык названий четырех безмерных состояний (санскр. апрамана, пал. аппаманна), другой вариант обозначения – «четыре обители Брахмы» (санскр. и пал. брахмавихара). Для перевода одного из этих безмерных состояний, именуемого на санскрите «майтри» (пал. метта) и означающего устремление к тому, чтобы другие воспринимающие существа были счастливы, в английском языке используется «loving-kindness»; мы выбрали русский эквивалент «доброжелательность». На наш взгляд, он буквально передает смысл исходного понятия: искреннее желание добра, блага, то есть подлинного счастья для себя и окружающих, и не содержит ненужных отсылок к эмоциям. В других переводах на русский язык встречаются также «любящая доброта», «благожелательность». Для санскритского понятия «упекша» (пал. упеккха) – равного отношения ко всем – мы выбрали перевод «беспристрастность»; в других работах также можно встретить «равностность», «непредвзятость».

В приведенных в книге направляемых медитациях Лама Ален часто использует английский глагол «settle» и его производные. В ранее опубликованных текстах этот термин переводился как «успокоить», «привести», «установить». После долгих раздумий и опираясь на общий контекст наставлений, мы решили предложить читателю свой вариант: «позволить пребывать». Выбирая этот вариант перевода, мы хотели особенно подчеркнуть, что это действие необходимо совершать мягко, ненапряженно, без усилий.

Описывая сложившуюся под влиянием биологии, гендера, культуры, воспитания неповторимую конфигурацию психических процессов, присущую каждому из нас, Лама Ален использует английский термин «psyche» – психика. Мы решили переводить это понятие как «индивидуальная психика», чтобы отличать это уникальное для каждого живого существа сочетание черт от психики в широком, собирательном биологическом смысле, то есть от способности субъективно отражать окружающий мир.

Любые ошибки и неточности перевода с готовностью беру на себя, а все заслуги, какие могут возникнуть от проделанной работы над этим изданием, с благодарностью к учителям посвящаю освобождению всех живых существ.

– Вадим Матюшин

Предисловие

Памятование, монахи, я называю во всем нужным ¹.

– Будда Шакьямуни, «Милиндапаньха»

Способность поддерживать непрерывное памятование – тренируемый навык, приносящий существенную пользу в любой ситуации. Эта книга объясняет теорию и применение практики, которую Будда назвал прямым путем к просветлению. Изложенные здесь простые, но невероятно мощные методы развития памятования позволят каждому – независимо от личных традиций и убеждений или их отсутствия – достичь подлинного счастья и свободы от страданий. Пристально внимая телу и дыханию, мы расслабляемся, заземляемся, физически присутствуя. Вплотную соприкасаясь со своими чувствами, мы удерживаем осознавание и не уходим в привычные реакции. Исследуя явления ума впрямую, оттачиваем восприятие, но не привязываемся. В конце концов мы видим все явления такими, какие они есть, и приближаемся к основе просветления.

Будда изложил четыре пристальные применения памятования как противоядия от четырех привычных заблуждений, в которых коренится наше повседневное страдание. Мы ошибочно принимаем собрание физических и психических явлений, называемых телом, за обитель нашего настоящего «я». Ошибочно принимаем чувства, возникающие в ответ на наблюдаемые явления, за подлинное счастье. Принимаем ум за настоящее «я». И, кроме того, мы ошибочно принимаем наблюдаемые явления за настоящие предметы ². Эти ошибки ведут к искаженным мыслям, восприятию и убеждениям, а те порождают умственные омрачения – чувственное желание и враждебность, создающие бесконечное необязательное страдание.

Мы участвуем в жизни, опираясь на эти фундаментальные заблуждения, и, сами того не ведая, подпитываем замкнутый круг страдания. Общепринятый мир, который мы населяем, известен в буддизме как царство желаний: основная движущая сила у всех живых существ – жажда приятных чувств в теле и уме и стремление избежать страданий и боли. Не познав подлинную природу нашего существования, мы цепляемся за мирские удовольствия, какие находим в вещах и переживаниях. Стоит нам обрести их, мы изо всех сил стараемся их удержать, но они никогда не остаются с нами надолго, и наши усилия только поддерживают страдание.

Напротив, применяя пристальное памятование к телу, чувствам, событиям в уме и ко всем явлениям, со всевозрастающей ясностью мы наблюдаем то, что эти вещи и переживания представляют собой на самом деле: они иллюзорны, нереальны, существуют лишь как обозначения в общепринятой речи. Видя, до чего распространено страдание в этом мире, мы прекращаем цепляться за тело как за подлинный источник существования. Созерцая, как из заблуждений возникают страдания, мы перестаем опираться на чувства как на подлинный источник счастья. Понимая, что страдание можно искоренить, мы разжимаем хватку и больше не цепляемся за умственные события как за подлинный источник нашего самоопределения. Видя истинную природу действительности, мы более не воспринимаем сущности, привычно приписываемые субъективным и объективным проявлениям, как истинный источник наших переживаний.

Будда утверждал, что умственные омрачения – в том числе вожделение, гнев и заблуждение – не врожденная часть нашей природы. Он сравнил их с кучей сора посреди перекрестка, символизирующего наши процессы восприятия и мышления. Четыре колесницы, въезжающие на этот перекресток с четырех сторон, представляют памятование, направленное на тело, чувства, состояния ума и все явления – и они полностью разметают этот сор ³. Когда умственные омрачения преодолены, наша истинная природа, все это время скрытая за привычными заблуждениями, начинает сиять вовне и приносить безграничную пользу и нам самим, и всем прочим существам.

Эта книга сложилась на основе материалов недельного ретрита, который я провел в 2008 году в Старой миссии в Санта-Барбаре, Калифорния. Скрывшись за стенами этой «жемчужины» тихоокеанских обителей, основанной отцом Хуниперо Серра ⁴, мы в полной мере ощущали благословение созерцательного уединения и вдохновлялись тихими садами монастыря, непрерывно действующего уже более двухсот лет.

Первое в моей жизни руководство по медитации, которое я прочел в далеком 1970 году, составил Ньянапоника Тхера (1901–1994) – урожденный немец, монах в традиции тхеравада, живший на Шри-Ланке. Я встретился с ним через много лет после того, как он написал классический текст «Сердце буддийской медитации» ⁵. Книга показалась мне безупречно ясной, и я сразу же почувствовал себя в своей стихии: первый год или около того я практиковал почти исключительно по этому руководству. В книге речь шла о четырех пристальных применениях памятования, переведенных как «четыре основы памятования» ⁶. Эти четыре магистральных направления медитации содержат в себе сердечную сущность методов Будды Шакьямуни, предназначенных для того, чтобы освободить нас от страдания и его внутренних причин.

Впитав «Сердце буддийской медитации», я купил билет в один конец в Индию и погрузился в изучение тибетской культуры, религии, языка и медицины. После долгого обучения я бегло заговорил на тибетском языке. В конце концов я принял монашеские обеты и остался в монастыре – Институте буддийской диалектики в Дхарамсале. Учебный план оказался очень требовательным: дебаты по пять часов в день, изучение буддийской философии, заучивание наизусть сотен страниц текстов.

Вскоре по приглашению близкой подруги, которая была мне за старшую сестру, в Дхарамсалу приехал знаменитый бирманский мастер медитации С. Н. Гоенка. Подруга настаивала, чтобы я поучился у Гоенки. Его Святейшество Далай-лама, надзиравший за учебой в нашей школе, предписал всем монахам монастыря пройти ретрит. Десятидневные ретриты Гоенки, направленные на развитие прозрения (санскр. випашьяна) ⁷, с тех пор стали классическими. Их и ныне организуют ежегодно по всему миру – для тысяч участников.

Десять чрезвычайно насыщенных дней мы медитировали по одиннадцать часов под руководством самого Гоенки: начинали в 4:30 утра – наблюдали за дыханием и пристально следили за ощущениями в теле. К тому времени у меня за плечами было уже четыре года довольно строгого обучения, чтения и изучения философии, аналитических занятий и дебатов. Но опыт пребывания один на один со своим умом одиннадцать часов подряд внезапно оказался для меня совершенно невыносимым.

Писательница Энн Ламотт как-то сказала: «Мой ум подобен неблагополучному кварталу. Стараюсь не забредать туда в одиночку». Находиться в одной комнате со своим умом день-деньской, вот так с места в карьер, без всякой анестезии – все равно что сидеть на свалке отравляющих отходов, кишащей ядовитыми змеями. Я изучал буддийские небесные дворцы, живя в вонючей хижине. К концу десятидневного курса я оказался не в силах это терпеть. Сразу после ретрита я помчался к резиденции Его Святейшества и выпалил: «Я тут нагляделся на свой ум. Это ужасное место!»

Я сообщил ему, что на время хочу оставить теоретические штудии: хотелось мне лишь одного – очистить свой ум и укоренить медитативную практику в опыте. Годом раньше, истощенный третьим приступом гепатита и похудев до ста тридцати пяти фунтов, я оказался на пороге смерти. Смерть с таким вот умом представлялась немыслимой. Я был полон решимости погрузиться в основанное на опыте изучение своих тела, ума и окружающего мира с помощью практики четырех пристальных применений памятования.

В силу моего огромного почтения к Его Святейшеству я был готов последовать любому его совету. К моему глубокому облегчению он сказал: «Хорошая мысль!» – и попросил своего второго наставника Лати Ринпоче (1922–2010) ⁸ направлять меня в практике. Из всего собрания учений Будды, записанных в тибетском каноне, Лати Ринпоче выбрал Сутру внимательного применения памятования, и я приступил к ее изучению.

Другой мой основной учитель Геше Рабтен (1920–1986) ⁹ передал мне бесценные наставления по этим практикам, когда я обучался под его началом. Примерно тогда же в Дхарамсале к нам присоединился монах из тхеравадинской традиции достопочтенный Китти Субхо, он познакомил меня со многими ключевыми учениями Будды, записанными в Палийском каноне. Он только-только приехал из Таиланда, где провел шесть лет, усиленно осваивая памятование по одиннадцать часов в день. Китти Субхо дал мне прикладные советы, и я погрузился в практику памятования. Умственное равновесие у меня постепенно улучшалось, и чуть позже я вернулся в Швейцарию, где провел еще пять лет в двух монастырях, впитывая теорию и практику медитации в традиции тибетского буддизма.

Осенью 1979 года я покинул швейцарский монастырь и со следующей весны удалился в пятимесячный ретрит по шаматхе в горах над Дхарамсалой – по приглашению Его Святейшества Далай-ламы и под его руководством. Со временем истек срок моей визы, и мне предстояло выехать из Индии. Когда я спросил об этом Его Святейшество, тогда направлявшего меня в практике, он посоветовал: «Почему бы тебе не отправиться в Непал? Там есть замечательные ламы, они помогут тебе в обучении». Прекрасно. Однако чуть погодя один монах рассказал мне, что превосходные учителя и прекрасные уединенные места, благоприятные для медитативной практики, есть на Шри-Ланке, и страна идеальна для буддийского монаха. Поскольку я уже ощутил изысканный вкус практик памятования в традиции тхеравады, предложение показалось крайне соблазнительным. Я попытался связаться с Его Святейшеством, чтобы спросить, не лучше ли мне отправиться на Шри-Ланку, нежели в Непал, но из-за чрезвычайно плотного графика Далай-ламы получить от него ответ не удалось. Тогда я попросил о встрече Кьябдже Триджанга Ринпоче (1900–1981) ¹⁰, высокопоставленного ламу, одного из наставников Его Святейшества, а также моего учителя. Когда я спросил его, можно ли отправиться практиковать на Шри-Ланку, он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Хорошо! Отправляйся на Шри-Ланку».

Около полугода я провел на Шри-Ланке, медитируя в основном под руководством Балангоды Ананды Майтреи (1896–1998) ¹¹, одного из самых уважаемых и всеми любимых учителей в стране. Хотя к тому времени уже удалился от дел, он тепло принял меня в своем маленьком храме. Там было не больше дюжины монахов, а потому мое обучение было глубоко личным. Он являл собой удивительное воплощение мудрости, доброты и безмятежности. Для меня Ананда Майтрея остается основным учителем в традиции тхеравады, и я был бы счастлив воплощать собой его человеческие качества. Несколько раз я получал учения по четырем пристальным применениям памятования, основанным на «Главе о мудрости» из классического текста «Путь бодхисаттв»¹², от Геше Нгаванга Даргье (1921–1995) ¹³ и Его Святейшества Далай-ламы.

Большинство источников этой книги – из Палийского канона и традиции тхеравады, приверженной строгой дисциплине в практике памятования. Я также включил в текст хорошо дополняющие воззрения моих тибетских учителей в традиции Великой колесницы (санскр. махаяна).

Я очень рад возможности поделиться с вами этими методами памятования и наставлениями. Наставления, изложенные в этой книге, – возвышенная линия передачи, и я глубоко чту всех моих учителей. Моя цель – верно передать вам благословения, какими богата линия этих учений, и при этом как можно меньше исказить их. Надеюсь, мне удастся донести проблеск той ясности и мудрости, какими щедро поделились со мной мои учителя.

1. Введение

Наставления по теории и практике памятования принадлежат к группе методов, применяемых для развития прозрения (санскр. випашьяна). Эта книга в общих чертах познакомит вас с обширной теоретической структурой и глубинной мотивацией этого созерцательного поиска, а также поможет познать на собственном опыте вкус его плодов. Я надеюсь, что вы уверенно и плодотворно освоитесь с целым спектром методов памятования. Если сочтете их полезными и значимыми, возможно, это вдохновит вас и дальше разносторонне применять в жизни эти преображающие практики – возможные блага поистине безграничны.

Равновесие теории и практики

Как и в ретрите 2008 года, мы начнем с развития способности заземляться и расслабляться – с процесса, уравновешивающего и проясняющего ум. Памятование – основа для всех остальных разновидностей созерцания. Практики, которые мы собираемся осваивать, не требуют придерживаться каких-либо религиозных верований: их можно применять и атеистам, и преданным последователям любой религии – проще говоря, любому желающему укрепить равновесие внимания. Вспомогательные методы включают в себя развитие повсеместно ценимых качеств сердца – доброжелательности ¹⁴, сострадания и эмпатии. Развить открытое сердца – достойная цель для любого человека независимо от вероисповедания или философских взглядов.

Приемы развития прозрения в действительную природу явлений опираются на развитую теорию, но прежде чем вы опробуете эти приемы в деле, клясться в верности теории нет нужды. Эти методы предполагают эмпирическое исследование: вам необходимо проверить теорию и на своем опыте убедиться, полезны ли ее результаты. Исследуя природу ума в глубинных состояниях сознания и в сновидении, в конце концов вы доберетесь до сути самого́ осознавания.

Смысл этих основополагающих учений доступен и ясен, а практическая польза быстро становится очевидной. Чтобы увидеть результаты, нет необходимости практиковать месяцы или годы напролет. Методы, описанные в этой книге, принесут практическую пользу в повседневной жизни, даже если оставить в стороне возможность выхода за пределы нашего обыденного существования. Все мои учителя, в том числе Его Святейшество Далай-лама, Ген Ламримпа ¹⁵, Геше Нгаванг Даргье, Геше Рабтен и Гьятрул Ринпоче ¹⁶, подчеркивали, как важно заложить прочные основы, – таково обязательное предварительное условие для более сложных методов.

Я попытался найти срединный путь между изощренной теоретической схемой, проясняющей буддийское понимание памятования, и практическим погружением в медитацию. У теоретического анализа есть много достоинств, но невозможно добиться полезных результатов, если не применить теорию на практике. Вместе с тем практика памятования обедняется, если ее не укоренить в бескрайнем и изобильном поле созерцательной мудрости, где эти методы разработаны и доведены до совершенства.

Жизненная сила этого срединного пути проявляется сама собой как объединение теории и практики. Опыт, полученный практически, оказывается созвучен отчетам мастеров прошлого и наполняет жизнью теоретические построения. В то же время теоретический анализ обеспечивает контекст, необходимый для понимания личного неповторимого опыта. Теория и практика мощно и динамично питают друг друга.

Матрица искусных средств

Практики памятования не существуют сами по себе – они укоренены в единой матрице методов, предназначенных для достижения различных целей в разнообразных начальных условиях. Эти методы можно объединить в пять основных категорий:

1) совершенствование качеств внимания,

2) достижение прозрения с помощью памятования,

3) воспитание доброжелательности,

4) исследование окончательной природы реальности,

5) постижение Великого Совершенства – вершины пути к просветлению.

Шаматха: Развитие медитативного покоя и самадхи

Категория, первая по порядку и исторически, и практически, – методы достижения медитативного покоя (санскр. шаматха), развиваемого тренировкой и совершенствованием внимания. Долгосрочная цель этой созерцательной технологии – достичь состояния высоко сосредоточенного и утонченного внимания (санскр. самадхи). Такой утонченный ум становится надежным инструментом для исследования природы действительности – подобно тому, как хорошо очищенный и настроенный телескоп позволяет производить предельно точные астрономические наблюдения.

Развитие внимания довели до совершенства в Древней Индии, где эти знания впервые в мировой истории систематизировали. Индийские йогины развивали приемы совершенствования самадхи за сотни лет до эпохи Будды. Созерцательные практики сложились в сложную и зрелую систему методов. Распространяясь по всей Азии, эти традиции разнообразно видоизменялись и развивались; они представляют собой один из величайших даров Индии миру в целом. Многие поколения искателей извлекли огромную пользу из этих методов самадхи и достигали всё более и более утонченных состояний. Начиная с истоков шаматхи, они стремились достичь все более совершенного сосредоточения, какое доступно в мире форм, где объект медитации имеет форму, а затем в еще более тонком бесформенном мире.

Шаматха, поддерживающая развитие и укрепление самадхи, служит основой, с которой начинается практика памятования. Методы развития медитативного покоя существуют не исключительно в буддийских традициях тхеравады, тибетской ваджраяны, китайского чань- и японского дзэн-буддизма. Эти методы также развиты в созерцательных традициях веданты, христианства, суфизма и даосизма. Более того, разновидности шаматхи в той или иной форме есть во всех крупных мировых созерцательных традициях. Практикующие давно осознали, что если есть желание посвятить себя медитации, неподготовленный ум станет препятствием. Обычный ум постоянно переключается между крайностями: то он необычайно деятелен, то вял и спит. В дневное время череда возбужденных состояний следует одна за другой, ночью мы полностью лишаемся чувств, а на следующее утро цикл повторяется. Обычные люди называют это жизнью. Созерцатели определили это как норму человеческого существования.

Ум, с которым мы входим в практику медитации, необходимо совершенствовать, в этом и состоит назначение шаматхи. Чтобы применять эти предельно практические методы, не нужно укрываться в пещере. Они способны принести пользу в повседневной жизни, в личных взаимоотношениях, в профессиональных делах, поскольку превосходят любые ограничения религиозных традиций, идеологий или верований. Научный материалист, атеист или религиозный фундаменталист равно смогут воспользоваться ощутимыми преимуществами устойчивого, ясного и послушного ума. Такой ум можно эффективно применить к чему угодно. Кроме того, шаматха служит незаменимой основой для более сложных практик – например, для випашьяны.

Випашьяна: достижение прозрения посредством памятования

Исторически сам Будда начал с развития шаматхи, но затем двинулся в своем поиске дальше. Не стоит забывать, что мир, в котором он жил, населяли созерцатели. Многие были бродячими аскетами и часто противопоставляли себя преобладающей культуре: они довольствовались одним приемом пищи в день и преданно посвящали жизнь поиску истины. Как при такой конкуренции Будде Шакьямуни удалось выделиться среди своих современников? Разумеется, на то есть много причин, но как созерцатель он отличается тем, что отказывается считать достижение самадхи самоцелью.

Величайшее новаторство Будды состоит вот в чем: он обнаружил, что практика самадхи – однонаправленное сосредоточение с доведенным до совершенства вниманием, открывающее доступ к утонченным состояниям сознания, которые превосходят физические чувства и ведут к переживаниям беспристрастности ¹⁷ и блаженства, – устраняет омрачения ума (санскр. клеша) лишь временно. Будда же искал долговечной свободы. Стоя на плечах гигантов – созерцателей своей эпохи, – юный Сиддхартха Гаутама развил самадхи и довел его до совершенства, но затем целенаправленно применил этот устойчивый, точный и прекрасно сфокусированный инструмент в опытном исследовании. Тщательно изучая свое тело, свой ум, связи между телом, умом и окружающим миром, Гаутама изобрел особый вид медитации для развития прозрения – випашьяну.

Согласно формулировке самого Будды, практика прозрения опирается на прочную основу нравственности и благотворный образ жизни, не причиняющий вреда окружающим. На этой основе мы совершенствуем внимание до тех пор, пока оно не превратится в надежный инструмент для исследования, а затем применяем его, чтобы проникнуть в окончательную природу действительности – при этом сам ум находится в самой сердцевине опытно постигаемой действительности. Великое нововведение Будды – в объединении шаматхи и випашьяны. До этого открытия созерцательные поиски природы реальности никто не связывал с самадхи. Будда заявил, что слияние шаматхи и випашьяны дает ключ к освобождению – необратимому очищению и исцелению ума. Устойчивого счастья можно достичь, если безвозвратно избавиться от омрачающих склонностей ума и так подсечь корень страдания.

Этот поиск прозрения и мудрости ведется не ради самого́ знания, а чтобы углубить понимание, основанное на личном опыте. Жизнь коротка и полна трудностей. СМИ непрерывно напоминают о разрушительных страданиях. Нам нужно глубокое внутреннее и внешнее исцеление. Мы ищем знание, которое бы помогло людям жить в гармонии и процветать в равновесии с окружающей средой. Памятование – цель наших изысканий в этой книге – играет главную роль и в теории, и в практике традиций чань, дзэн и ваджраяны. Четыре пристальные применения памятования составляют основополагающие практики випашьяны во всех школах буддизма.

Доброе сердце: развитие Четырех безмерных

Третья категория включает в себя искусные средства, уравновешивающие методы развития мудрости и прозрения. Это равновесие символизируют ладони, сложенные в мудру медитативного равновесия, – этот элемент есть на многих буддийских изображениях. Будда и его великие последователи часто сидят в позе, где правая ладонь покоится поверх левой, а кончики больших пальцев касаются друг друга. Левая рука символизирует мудрость, а правая – искусные средства, суть которых – сострадание. Символ единства мудрости и сострадания – соприкасающиеся большие пальцы.

Развитие доброго сердца сосредоточено вокруг того, что на санскрите именуется Четырьмя высшими обителями (санскр. брахмавихары), – их часто называют Четырьмя безмерными: доброжелательность, сострадание, сопереживающая радость и беспристрастность. Традиция махаяны добавляет к этому списку всеобъемлющее намерение, присущее духу пробуждения (санскр. бодхичитта) – альтруистическое желание бодхисаттвы привести всех существ к просветлению. К этой же категории относятся методы тренировки ума, или лоджонг (тиб. blo sbyong) ¹⁸, позволяющие преобразовывать любые радости и невзгоды в опору для духовного роста.

Пустотность и зависимое возникновение: исследование окончательной природы реальности

Четвертый раздел посвящен более глубоким прозрениям с опорой на сутры Совершенства мудрости (санскр. праджняпарамита) махаянской традиции. Хотя санскритский термин «праджня» (prajña) обычно переводится как «мудрость», он скорее означает разумную способность различать, проистекающую из изучения, размышления и медитации ¹⁹. Совершенство (санскр. парамита) праджни достигает высшей точки, когда посредством прямого постижения природы реальности устраняются все заблуждения. В наставлениях великого Срединного пути (санскр. мадхьямака), провозглашенных Нагарджуной (150–250 н. э.) и другими мыслителями, содержатся основополагающие медитации для развития прозрения в пустотность (санскр. шуньята) и зависимое возникновение (санскр. пратитьясамутпада).

Одно из наиболее утонченных изложений випашьяны представлено в тексте выдающегося тибетского ученого и созерцателя XVII века Кармы Чагме (1613–1678) ²⁰. С этим текстом можно ознакомиться в книге «Просторный путь к свободе» ²¹, которую я перевел под руководством Гьятрула Ринпоче. Эти учения происходят из линии передачи тибетской махамудры ²² и с точки зрения философии полностью согласуются с воззрением Срединного пути. Всего на двадцати страницах главы, посвященной развитию прозрения, автор глубоко исследует основополагающую природу ума, проникая в самую сердцевину представлений о двойственности. Он задает онтологические вопросы: каковы взаимоотношения между умом и тем, что предстает перед умом? Какова истинная природа существования?

Эти подходы, практикуемые днем, можно дополнять чрезвычайно действенными методами осознанных сновидений. Будда утверждал, что все явления подобны сновидению. Для того чтобы стать осознанным в сновидении, нужно распознать, что вы спите, а не ошибочно принимать свои переживания за действительность, происходящую наяву. Древние буддийские практики йоги сновидений обогатились усилиями современных исследователей – таких как Стивен Лаберж из Стэндфордского Университета, например: он первым среди ученых продемонстрировал в лабораторных условиях реальность осознанных сновидений.

Великое Совершенство: достижение Природы Будды

Пятая категория посвящена природе будды – глубочайшему уровню нашего осознавания, также носящему имя «изначальное осознавание» (тиб. rig pa). Считается, что практики Великого совершенства, или дзогчен (тиб. rdzogs chen), представляют собой вершину, к которой ведут все методы более низкого уровня, а окончательный итог – общее для всех будд достижение: просветление.

Путь прозрения

Путешествие, в которое мы отправляемся, в основном относится ко второй категории – к випашьяне, или медитации прозрения. В большинстве случаев перечисленные пять видов методик лучше всего осваивать последовательно. Но и изучение любой из них отдельно тоже принесет пользу. Каждая личность неповторима и наделена своей особой психикой, разнообразием умений и склонностей. Некоторые люди с самого начала тяготеют к практике четырех безмерных – чтобы стать более любящими и сострадательными. Другие хотят преобразовать свою жизнь, но при этом сохранить работу, семью и прочие обязательства. Каждый человек пусть следует велениям своего сердца и выбирает для себя методы, наиболее насыщенные смыслами и благотворные.

Многообразие методов

В буддизме не существует единственно правильного способа развития прозрения. Основная беседа Будды, посвященная памятованию, начинается так: «Вот прямой путь…», – это иногда неверно переводят как «Вот единственный путь…» ²³. Будда учил множеству различных методов. Випашьяна – это прямой путь, но существует много уровней практики випашьяны, а также и разнообразные другие подходы. Как разные физические эксперименты не ведут к одному и тому же выводу, так и эти отличающиеся методы не приводят к одному и тому же результату. Практические методы, различающиеся по свойствам и утонченности, приведут к различным результатам.

Наш подход будет опираться на метафизический реализм ²⁴ одной из ранних буддийских школ, носящей название саутрантика, – санскритский термин, буквально означающий «те, кто опирается на сутры». Это философское воззрение утверждает, что реальные вещи обладают причинной действенностью ²⁵, в то время как воображаемая шелуха понятий, которой мы припорашиваем предметы и явления, такой действенностью не обладает. Это очень прагматичный взгляд на мир, в котором коренится наша практика, хотя в пределе и он не лишен некоторых тонких, но существенных противоречий.

Основа для практики випашьяны – четыре пристальные применения памятования: к телу, чувствам, умственным событиям и ко всем явлениям. В этих наставлениях по практике випашьяны вы нигде не найдете слов Будды: «А теперь анализируйте природу своего „я“». Такого там нет. Будда призывает нас внимательно применить памятование к телу и тщательно изучить его всеми доступными способами. Одна стратегия предполагает анализ четырех элементов, которые мы исследуем как прямым наблюдением, так и в воображении. Каждую часть тела нужно внимательно проверить: не отыщется ли в ней что-нибудь, похожее на личность или «я». Я ли вот эта рука, сердце, печень, почка, легкое, кровь, кость или костный мозг? Отдай я вам свой орган для пересадки, отдал бы я вам часть себя?

Для того чтобы ответить на эти вопросы, нужно напрямую созерцать явления, из которых складывается тело. Если применить рассудок и прозрение и с их помощью тщательно изучить свое тело и тела других людей, станет видно все, что доступно наблюдению в теле. В ходе такого анализа мы с неизбежностью придем к обнаженному восприятию всего того, что мы называем телом, – его части, деятельность его систем и так далее: это всего лишь непостоянные явления, а не источники подлинного счастья. Нигде из перечисленных мест, включая мозг, не удастся обнаружить «я», «самость» или «мое». Выходит, что мы не исследуем напрямую наши представления о самости, а просто изучаем явления, за которые обычно цепляемся как за «я» и «мое», и не видим, что́ в них присутствует на самом деле.

Легко угодить в ловушку рационализации: «Ну разумеется, я знаю, что я – не мой мозг», но при этом вести себя, как будто это так. Или можно утверждать: «Я мыслю, следовательно, я существую», «Я обладаю воображением и свободой воли» или «У меня есть душа, и после смерти я попаду на небеса». Но когда действительно наблюдаем с обнаженным вниманием за всем спектром безличных явлений, не накладывая на них умозрительное понятие тела, мы обнаруживаем: ничто не есть «я», самость или «мое».

Затем так же тщательно, точно и всесторонне исследуем, и внутреннее, и снаружи, как возникают, пребывают и растворяются чувства, – для того чтобы проверить, есть ли в их природе самость, «я» или «мое». Наблюдая чувства напрямую, мы видим, что они также всего лишь явления.

Далее направляем прожектор памятования на всю гамму умственных явлений, исследуя каждый из них от первого лица. Тщательно рассматривая объективные и субъективные явления, мы ищем любые свидетельства того, что они порождены некой самостью, принадлежат ей или составляют ее. И снова приходим к тому же выводу: нет, и они тоже – попросту явления.

Наконец применим памятование ко всем явлениям и исследуем взаимосвязанность тела и чувств, чувства же, в свою очередь, смешаны с мыслями, эмоциями и умственными процессами, и все это совокупно переплетается с подобными же проявлениями в других людях. Прямо сейчас процессы мышления у вас происходят в связи с моими словами, а слова эти явлены вам в зависимости от зрительного восприятия, словарного запаса и жизненного опыта, – так явления наших миров оказываются тесно взаимосвязаны.

Признавая, что и внешне, и внутренне все взаимоотношения между многочисленными гранями действительности – это лишь явления, мы окончательно убеждаемся, что нет никаких прямых свидетельств в пользу существования независимого «я». Более того, не удается найти даже косвенных доказательств его влияния на что бы то ни было. Все действует вполне естественно и без всякой самости. Это не интеллектуальный вывод – это прямое постижение.

Реально или нет

Для определения того, что же реально, философская школа саутрантики предлагает простой и практичный способ. К реально существующим относятся явления, способные вызывать следствия. Эта категория совпадает со многими другими – с составными, непостоянными, а также непосредственно воспринимаемыми явлениями. То, что мы просто вообразили, – не нечто реальное, однако то, что мы напрямую воспринимаем во сне, также реально, как и дневная действительность: оно обладает причинной действенностью.

Приведу пример: я отпиваю из чашки, которую напрямую воспринимаю с помощью зрения и осязания; чашка хорошо удерживает чай внутри, – это реальная чашка. Но как бы тщательно мы ее ни изучали, невозможно увидеть, что это «моя» чашка. Это лишь обозначение, оно не реально. Даже если написать на ней «Чашка Алена», она все равно может не принадлежать мне. Идея собственности – исключительно вопрос договоренностей, которые умозрительно накладываются на реальную чашку. В результате исследования напрямую переживаемых явлений мы видим, что все они пусты от самости, «я» или «моего».

Цель випашьяны состоит в первую очередь в постижении истиной природы эмпирического мира. Когда мы добираемся до воззрения Срединного пути, випашьяна становится нашим глубинным онтологическим зондом. Мы стремимся пережить на опыте, обладает ли хоть что-то собственной неотъемлемой природой. Такой поиск – не просто интеллектуальное упражнение и не то, что можно принять на веру или с чем согласиться. Мы напрямую исследуем, есть ли хоть что-то во Вселенной, включая элементарные частицы, существующее исключительно по собственной неотъемлемой природе. Для этого, разумеется, нужны разные виды випашьяны и разные стратегии.

Мне доводилось слышать, как некоторые религиоведы, сами не осваивавшие медитацию, утверждали, будто медитация – это промывка мозгов неким учением. Медитацию действительно можно применять и для этого. Вот почему поиск равновесия между верой и разумом – одна из ключевых тем в буддизме. Человек с разумом, но без веры, снова и снова сомневается во всем, не обретает уверенности и не может ничего добиться. Избыточный скептицизм мешает поиску понимания.

Вместе с тем всегда есть настоящая опасность впасть в слепую веру, удушающую разум. Те, кто, не задавая вопросов, верит во все, что б ни услышал, обнаружат догму, а не понимание. Будда не объявлял свои учения непреложными. Он призывал постигать на своем опыте: слушайте мои наставления, но проверяйте их, как проверяли бы золото ²⁶. В Древней Индии, чтобы удостовериться в чистоте золота и избежать обмана, покупатель плавил слиток, рубил, тер на точильном камне. Когда выбираем этот путь, ставки не менее высоки. Мы посвящаем драгоценные дни нашей жизни этому устремлению. Трагично, если неумелый учитель или искаженные учения заведут нас в тупик. Можно с уверенностью следовать за учителями и учениями после того, как тщательно проверили их. Нас не призывают принять на веру аксиому «Будда был прав! Нет никакой самости». Необходимо на своем опыте проверить это утверждение. Сначала нужно точно понять, существование какого «я» он опровергал сам и предлагал попробовать опровергнуть нам. Затем проверять предстоит нам самим.

Когда появится опыт отчетливого прозрения, можно использовать два различных критерия для оценки открытий: эпистемологический и прагматический. Эпистемологический критерий предполагает использование рассудка для проверки истинности или ложности выводов. Но с буддийской точки зрения наша жизнь слишком коротка, чтобы искать знание ради знания. А потому, пока мы ищем знание, совершенствуем внимание и навыки, подобные шаматхе, ни в коем случае нельзя забывать второй критерий – прагматическую ценность. Как это влияет на мою жизнь? Улучшается ли так или иначе осязаемо качество моего ума, поведение, ясность осознавания или открытость сердца? Как эпистемологическая, так и прагматическая оценка чрезвычайно важны.

Четыре благородные истины

Четыре благородные истины – фундамент всех буддийских наставлений и практик. Впервые я познакомился с этими основополагающими учениями, проходя годовой университетский курс, посвященный Индии, а преподавал его антрополог. Когда мы дошли до буддизма, я узнал, что Будда пессимист – Индия была жутким местом, кто ж его обвинит: он утверждал, что всё есть страдание. Не слишком-то вдохновила меня Первая благородная истина Будды!

Позднее я соприкасался с буддизмом через тех, кто его понимал, и это открыло для меня совершенно иной угол зрения. Первая благородная истина Будды на санскрите просто означает «неудовлетворенность» (санскр. духкха), но зачастую переводится как «страдание». Это утверждение истины освежающе честное и недвусмысленное. Если, слушая учения о природе неудовлетворенности, страдании и недовольстве, человек не в силах соотнести себя с ними, значит, возможно, буддизм не для него. Однако очень многие легко распознáют природу страданий в не желанных нам чувствах и переживаниях.

С биологической точки зрения боль нам жизненно необходима. Если не ощущать голод, умрешь от истощения. Если влезешь в огонь и не почувствуешь боли, вероятно, погибнешь от ожогов и не передашь потомкам свои гены. Боль для любого живого организма – мощный побудительный фактор, превосходящий любые поиски счастья. Любой из нас хочет меньше страдать и при этом питает надежду устремиться на поиски счастья, когда страданию будет положен конец. Многим людям, прямо сейчас живущим в бедности, трудно вообразить жизнь, в которой меньше страдания, не говоря уж о перспективе вести жизнь, наполненную смыслом и благополучием. Неисчерпаемый источник несчастий – события, угрожающие жизни. Жертвы природных катастроф в первую очередь озабочены поиском путей выживания. С эволюционной точки зрения страдание побуждает нас к действиям, предотвращающим исчезновение нашего вида с лица Земли.

Может ли быть какая-то польза от памятования с точки зрения эволюции? Вряд ли вы интересуетесь памятованием ради того, чтобы заработать больше денег, славы или возможностей оставить потомство. Даже если у вас навалом еды, достаточно имущества, уютный дом, хорошее здоровье, поддерживающая вас семья и наполненная смыслом работа, все равно остается подспудная неудовлетворенность, которую можно определить как страдание ума. Я остро ощутил его, учась в колледже, в свои двадцать лет. В моей жизни жаловаться было не на что: любящая семья, хорошее здоровье, новый автомобиль, прекрасные карьерные перспективы – жизнь, полная удобств и довольства, была буквально гарантирована. Впереди меня ждали женитьба, дети, всё более роскошные автомобили, работа всё лучше, а затем пенсия, болезни и смерть – и казалось оно мне совершенно бессмысленным. Я был чудовищно неудовлетворен.

Для царевича Гаутамы неудовлетворенность представляла изрядную дилемму. От рождения у него было все, что только можно пожелать, но он не был счастлив. Его отец отчаянно старался оградить юного царевича от свидетельств старости, болезни или смерти, но несмотря на это Гаутаме в конце концов довелось столкнуться с ними, и они произвели на него сильное впечатление. Он оставил богатство, дворцы, жену и сына ради жизни бездомного бродяги, подчиненной одной цели: он желал найти способ преодолеть страдания мира.

Почему нам неспокойно, даже когда все в порядке и полагается быть счастливыми? Всегда есть о чем тревожиться, потому что обстоятельства могут измениться – и неизбежно меняются. Вторая благородная истина – о причине возникновения (санскр. самудая) страдания – утверждает, что буквально всё в этом мире способно породить страдание в силу страстного желания и цепляния. В силах ли вы вообразить хоть какое-то явление в обществе, в жизни других биологических видов или в природной среде, которое ни при каких условиях не могло бы вызвать страдание? Я размышляю над этим вопросом уже много лет и мне ничего не приходит в голову. Даже если завтра настанет мир во всем мире, производители оружия окажутся безутешны.

Подобные размышления неизбежно перенаправляют внимание внутрь. Есть ли у нас внутренние ресурсы, позволяющие преодолеть неудовлетворительные внешние условия? Многие люди претерпевали несчастья, которые я не в силах вообразить. Однажды у меня состоялся долгий разговор с Палденом Гьяцо ²⁷, тибетским монахом, пережившим тридцать три года жестоких пыток в китайских тюрьмах и трудовых лагерях. Примечательно уже одно то, что он выжил, но еще невероятнее другое: он остался добрым, спокойным и сильным – и совершенно свободным от ненависти. В то же время я встречал очень состоятельных и успешных людей, страдающих от хронической депрессии. Палден Гьяцо – бедный монах, его здоровье подорвано пытками, но вместе с тем он выглядит вполне счастливым. Каковы же корни неудовлетворенности, несчастья и страдания? Если удастся определить их скрытые причины, существует ли возможность освободиться? Как мы обрели существование? Кто мы? Какова наша истинная природа? В какой мере мы способны познать мир?

Любому человеку, разочаровавшемуся в мирских удовольствиях, любому, кто захочет познать себя и подозревает, что в жизни есть кое-что помимо борьбы за выживание, придется иметь дело с этими экзистенциальными вопросами. В истории эволюции есть важные истины, но биология не может объяснить все аспекты человеческого бытия. На мой взгляд, вера в научный материализм также догматична, как и убеждение, что любой ответ можно найти в тех или иных писаниях, даже когда речь идет о самых утонченных буддийских текстах. Мне это попросту не годится.

Мы с вами копаем все глубже. Какова наша неотъемлемая природа? Создал ли нас Бог, природа, естественный отбор или случайные генетические мутации? Обречены ли мы на жизнь, исполненную страданий, без единого шанса на свободу? Встроены ли в нас намертво омрачения ума – заблуждение, ненависть и страстное желание? Обусловлены ли нашей биологической природой причины страдания, определяемые во Второй благородной истине? Зависит ли наше выживание от чувственной жажды, агрессии, страстей и ошибочного отъединения «я и мое» от всего остального?

Похоже, хомо сапиенс истребил неандертальцев: они исчезли, а мы пока еще здесь. Обусловлена ли генетически наша агрессивность? Эти вопросы слишком важны, чтобы оставлять их на откуп философам в академических заповедниках. Я с огромным уважением отношусь к философским исследованиям, но любые теории необходимо проверять в лаборатории опыта. Результат ли мы какого-то великого эксперимента и обречены страдать от привычных заблуждений, цепляния, страстей, враждебности, зависти и высокомерия? Неужели нет возможности избежать этих причин страдания?

Одна из самых выдающихся гипотез в истории, которой едва ли не целиком пренебрегают в современном мире, – Третья благородная истина Будды, утверждающая, что возможно прекращение (санскр. ниродха) цепляния и свобода от страданий. Будда утверждал, что наша природа омрачена не насквозь. Можно обнаружить измерение чистого осознавания и получить настоящую возможность обрести свободу от страданий. Даже если не известно безоговорочно, есть ли в нас этот потенциал освобождения, нам все же стоит каждый день делать на него ставку – решая, действовать или нет.

Если действительно возможно полностью освободиться от страдания, это первостепенный довод в пользу того, чтобы упорно стремиться к результату. Если же нет, попробовать не повредит. Этот философский вопрос имеет много общего с пари в пользу существования непознаваемого Бога ²⁸, предложенным французским философом и математиком Блезом Паскалем (1623–1662). Логичнее поставить свою жизнь на то, что беспредельная потенциально возможная награда освобождения перевесит блага, получаемые при опоре на внешние обстоятельства и удачу в поисках мирского счастья и в бегстве от страдания. Нам не подвластны ни наше здоровье, ни члены семьи, ни окружающая среда, ни экономика. Старея, мы утрачиваем власть даже над собственным телом. Можем ли мы повелевать своим умом? Можно ли найти счастье за пределами любой необходимости повелевать чем бы то ни было? Вот это было бы облегчение!

В Четвертой благородной истине Будда провозгласил существование древнего восьмеричного пути (санскр. марга) к освобождению, которым шли будды прошлого ²⁹. Этот путь описан блистательно разумно. Он начинается с этики: обращайся с другими по-доброму и изо всех сил старайся не причинять вреда. Традиционно это именуется правильной речью, правильными действиями и правильным образом жизни. На любой планете во Вселенной это имело бы смысл, верно? Обходясь с другими так, как хотели бы, чтобы обходились с нами, мы помогаем друг другу не только в благоприятные времена, но и в пору вражды, в старости, болезни, смерти и прочих превратностях жизни.

С опорой на нравственный образ жизни путь продолжается в правильном усилии, правильном памятовании и правильном сосредоточении. Настойчивыми усилиями мы оставляем пагубные мысли, слова и деяния и одновременно развиваем благотворные. Одновременно с этим мы совершенствуем четыре пристальные применения памятования и развиваем самадхи. В итоге ум становится уравновешенным и здоровым – источником счастья и полноты жизни.

Наконец, мы применяем этот уравновешенный и здоровый ум в исследовании действительности на путях правильного воззрения и правильного намерения. Будда настойчиво призывал к развитию исключительного умственного здоровья и равновесия, далеко выходящего за рамки простой свободы от расстройств. Если психиатр скажет, что вам больше не нужна психотерапия, – это прекрасно, но путь Дхармы ведет к умственному равновесию, психологической гибкости, выносливости и устойчивости олимпийского класса. На такой основе, по словам Будды, «ум, установившийся в равновесии, познает действительность такой, какая она есть» ³⁰.

Дополняющие точки зрения

Считается, что, следуя путем Будды, можно овладеть знанием всех познаваемых вещей, однако познание действительности – цель, присущая не исключительно буддизму. В силу вполне весомых причин основная парадигма для получения знаний в современном мире – это наука. Она заслужила свой статус благодаря ее опоре на высокие стандарты, интеллектуальную честность, блестящую стратегию, скептический эмпиризм и ясное рациональное мышление. За какие-то четыре сотни лет поколение за поколением прекрасно подготовленных ученых расширили наши знания и запустили технологические преобразования буквально во всех областях, а число новых отраслей науки росло экспоненциально. Скорость, частота и влияние на планету этих радикальных изменений не имеют аналогов в истории.

Далай-лама ясно видит роль науки и призывает других буддийских практикующих вступать в диалог с учеными. Он утверждает, что дальнейшую пользу всем существам буддисты смогут приносить, лишь понимая основы науки и осознавая сходства и различия воззрений. Хотя наука – главенствующий игрок в игре современного познания, ее непревзойденный успех чрезвычайно однобок. В значительной мере наука не признает свой самый серьезный изъян – зыбкий фундамент метафизического реализма и научного материализма, поддерживающие ее исполинское здание.

Взгляд вовне

Недвусмысленная цель пионеров научной революции, в том числе Коперника (1473–1543), Кеплера (1571–1630), Декарта (1596–1650), Галилея (1564–1642), Ньютона (1643–1727) и их последователей вплоть до XIX века, – увидеть действительность глазами Бога. Отцы-основатели науки были глубоко религиозными людьми, но не даосами, не буддистами и не индуистами. Все они были христианами. Для них поиск научного понимания природного мира – созданного Богом, – был способом познать разум Создателя.

Вселенная была уподоблена гигантскому часовому механизму – высшему технологическому достижению той эпохи. Наблюдая этот прекрасный, тонко настроенный механизм, поэты, философы и ученые открывали природу Бога, который сконструировал и создал его. Поскольку нельзя было изучать самого архитектора, они взялись изучать его творение. В их механистической картине мира часы должны были явить разум своего создателя.

На протяжении всей истории созерцатели в поисках Бога или абсолютной истины следовали мистическому побуждению смотреть вовнутрь, Галилей же и его коллеги взглянули вовне. В мозаике европейского Возрождения протестантская Реформация и научная революция неслучайно сложились одновременно. В глазах Мартина Лютера (1483–1546) человек был падшим грешником, разум которого не внушал доверия, а сам он полностью зависел от милости Господа, дарующего спасение после смерти. Для того чтобы понять мироздание с божественной точки зрения, нужно было превзойти низкую человеческую природу.

Чтобы обойти эту ущербность в своей природе, ученые обратились к идеалу математики, закрепленному Пифагором (570–495 до н. э.), и понятию о рациональном разуме, которое выдвинул Аристотель (384–322 до н. э.). Эти идеи послужили трамплином для прыжка за пределы человеческой перспективы к мысли самого Бога, тем самым удавалось достичь апофеоза – восхождения человеческого ума до ума Бога. Во времена Галилея математика уже называлась «языком Бога». Для того чтобы понять мысли Бога, те исследователи старались изолировать свой ненадежный разум от физической действительности всего тварного. Ради объективного знания, чистого от загрязнений субъективными мыслями, чувствами и мотивами, были разработаны технические приспособления – например, телескоп.

Завораживающий вопрос о том, что́ существует за пределами нашего человеческого восприятия, вдохновлял научный поиск более четырехсот лет. Что же на самом деле происходит, когда никто, кроме Бога, не смотрит? Теперь большинство ученых никакой религии не исповедует и мы больше не называем это «взглядом глазами Бога». Один философ науки именует это «взглядом из ниоткуда» ³¹. Как предстает мир перед никем, находящимся нигде? Первостепенная потребность в абсолютно объективной системе отсчета остается центральной в научных исследованиях.

Естествознание, основанное на метафизическом реализме, можно описать как изучение природы, существующей независимо от человеческого разума. Его предметное поле – общая для всех сфера интерсубъективной действительности, доступная для исследования от третьего лица. Например, большинство людей, сосчитав страницы в этой книге, получит одно и то же число. Мы все убеждены, что существует реальное количество страниц, не зависящее от того, кто считает, – и даже когда никто не смотрит. Ученых в основном интересуют явления, которые можно воспринять извне, объективно измерить и перепроверить независимо. Но такой подход не следует считать непреложным.

Взгляд внутрь

Буддийский взгляд, уходящий корнями в схожие созерцательные воззрения Древней Индии, считает внешний подход к пониманию действительности второстепенным. Как и христианские созерцатели, Будда в первую очередь занимался внутренними поисками прозрения, переживаемого на опыте. Именно поэтому он начал с совершенно иного вопроса: «Почему в мире так много страдания?» Идея страдания самого по себе, которое никто не претерпевает, даже не пришла бы ему в голову.

Мир, который интересовал сотни поколений буддийских созерцателей и философов, – мир, в котором мы живем, и этот же мир, переживаемый на опыте (санскр. лока, нем. Lebenswelt), – центральный предмет изучения в феноменологии, философском течении, основанном германскими философами Эдмундом Гуссерлем (1859–1938) и Мартином Хайдеггером (1889–1976). Мир переживаний заметно отличается от мира, независимого от человеческого опыта, каким он бы представал в глазах Бога. Задача – понять мир таким, каким мы его воспринимаем, а не пытаться представить, что́ существует, когда никто не смотрит.

В буддийской физике описан вариант древней атомистической теории, но атомы в этой теории несколько отличаются от того, как их изображает современная наука. Эти атомы не существуют отдельно от переживания. Они представляют собой совокупно совершенно иное пространство – структуру самого́ переживаемого опыта. Каждый атом переживания подобен молекуле с восемью элементами: четыре первоэлемента и качества зрительной формы, вкуса, запаха и осязаемых свойств – мы называем их субъективными свойствами, или квалиа. С этой точки зрения зрительные формы – то, что мы, собственно, видим, а не то, что движется в пространстве и относительно чего согласятся физики и нейрофизиологи. Зрительная кора действует не аналогично бейсбольной перчатке – она не ловит цвета, летящие в пространстве.

Цветовое зрение особенно интересно. В соответствии с представлениями современной физики цвет не существует объективно. Голубой предмет не создан из голубых молекул. Объект испускает фотоны с разной энергией, но голубых фотонов среди них нет. Фотоны достигают глаза, попадают на сетчатку и запускают сложный комплекс электрохимических событий, достигающих зрительной коры, но и там нет голубого участка. В конце концов, каким-то непонятным загадочным способом голубой цвет появляется в зрительном восприятии. Голубизна не присутствует в объекте, ее нет и в мозге или в промежутке между ними. Голубизна – базовая феноменологическая составляющая человеческого зрительного поля.

В первые три сотни лет истории науки на сам ум не обращали почти никакого внимания. Поскольку целью науки было познание абсолютно объективной действительности в том виде, в каком она существует с точки зрения Бога, ум или сознание человека представляли незначительный интерес. Ученые пытались описать действительность независимо от человеческого опыта и для этого человеческий ум – основной источник субъективных ошибок – оставляли за скобками. До конца ХХ века само сознание не было серьезным предметом научных исследований и до сих пор рассматривается как всего лишь эмерджентное ³² следствие деятельности сложных нейронных сетей.

В отличие от науки отправной точкой для буддизма выступает мир субъективного опыта. В основе такого подхода – абсолютно прагматический мотив: желание искоренить страдание и причины страдания на пути к освобождению. Для того, кто пытается понять мир переживаний, ум играет центральную роль. Благодаря уму возможно переживание опыта; без осознавания нет переживания.

Взгляд за пределы

После долгого изучения и практики самадхи и других методов, царевич Гаутама сел под дерево, с тех пор именуемое на санскрите деревом бодхи (пробуждения). Он поклялся не вставать с места, пока не достигнет цели своих поисков – освобождения. В ночь своего просветления он исследовал сущностную природу ума. Направив внимание за пределы своего ума – индивидуальной психики, обусловленной биологией, социальным окружением и личной историей, – он погрузился в более глубокое измерение сознания, лежащее в основе психики.

Затем он на тысячи жизней назад проследил этот континуум сознания, которое проявилось как личность царевича Гаутамы. Исследуя природу сознания, он сообщил, что напрямую наблюдал последовательность предыдущих жизней, и каждую – в ее особых обстоятельствах. Это был первый случай применения випашьяны – исследования за пределами обычного ума, проникновения в континуум лежащего в его основе более тонкого сознания, продолжающегося из жизни в жизнь.

Перед изяществом пути, предложенного Буддой, я благоговею до сих пор. Этот путь начинается вполне прагматично – с решительных шагов по дороге нравственной жизни. Проще простого воодушевленно погрузиться в абстрактные медитации, эзотерические книги или экзотические ритуалы, не потратив перед этим должного времени на пристальное исследование своего поведения в окружающем мире. Есть риск обзавестись возвышенными взглядами и мнением о себе и при этом пренебрегать своим воздействием на других людей и на окружающую среду.

Как с этической точки зрения мы обращаемся с другими людьми, народами и биологическими видами? Как нам не только не причинять им вреда, но и приносить благо? Как лучше всего быть им полезными? Мы погружаемся в медитацию из этой отправной точки – и постоянно возвращаемся к ней. Созерцательный поиск прозрения всегда укоренен в нашем образе жизни.

Пребывание³³ тела, речи и ума в их естественном состоянии

Практика медитации начинается с того, что мы позволяем телу, речи и уму пребывать в их естественном уравновешенном состоянии. Тело покоится удобно и расслабленно – неподвижно, как гора. Речь покоится в не требующем усилий молчании – беззвучно, как лютня с перерезанными струнами. Ум покоится в осознавании, свободном от умопостроений, – неподвижно, как пространство. Упражнение, которое мы сейчас выполним, в первую очередь направлено на расслабление тела и ума; прошу вас отыскать для него удобную позу сидя или лежа на спине. Каждый раз занятие следует начинать с этих шагов. В дальнейшем эти указания будут повторяться, но все более и более кратко.

Направляемая медитация

Пребывание тела, речи и ума в их естественном состоянии I

Уделите внимание пространству телесных ощущений – уравновешивайте расслабление, неподвижность и бдительность.

Действительность есть то, что происходит здесь и сейчас – для вас. В начале каждого занятия предлагаю вам зародить самое возвышенное намерение принести наибольшую пользу себе и другим.

Теперь привнесите осознавание в пространство тела. Внимательно присутствуйте в поле осязательных ощущений: в стопах, в ногах, в туловище, в шее и в голове. Перестаньте навязчиво вязнуть в мыслях – успокойте осознавание. Отпустите все мысли и позвольте осознаванию пребывать в пространстве тела.

Перейдите в режим свидетельствования с обнаженным вниманием, без анализа и комментариев. Просто присутствуйте при осязательных ощущениях твердости, тепла, холода и движения по мере того, как они появляются. Поддерживайте непрерывное осознавание этих меняющихся ощущений от мгновения к мгновению.

Для того чтобы позволить телу пребывать в его естественном состоянии, необходимо достичь равновесия трех качеств: расслабления, неподвижности и бдительности. Расслабление первостепенно важно. С каждым выдохом намеренно расслабляйтесь и умиротворяйте свое тело. Все больше и больше отпускайте напряжения – с каждым выдохом. Прочувствуйте приятное ощущение таяния, возникающее, когда вы отдаете все излишнее мышечное напряжение силе тяжести. Отпустите зажатость в плечах. Смягчите мускулы лица, челюстей и рта. Расправьте лоб, особенно между бровями. Расслабьте мышцы вокруг глаз.

По мере того как тело постепенно устанавливается в удобстве и покое, позвольте ему оставаться неподвижным. Пусть остаются лишь естественные движения вдоха и выдоха, в остальном же пребывайте предельно неподвижным. Непродолжительные занятия позволят сохранять неподвижность и не отвлекаться на всевозможные ощущения и позывы шевелиться.

Независимо от того, сидите вы или лежите, примите позу бдительного внимания. Если сидите, держите позвоночник прямым, грудину – слегка приподнятой, а мышцы живота – мягкими и расслабленными. Ощущайте, как живот расширяется при каждом вдохе и сокращается при каждом выдохе.

Продолжайте все глубже расслабляться с каждым выдохом. Поддерживайте неподвижное равновесие между расслаблением и бдительностью. В силу привычки непроизвольные мысли непременно возникнут. Не надо вязнуть в них или насильно пытаться остановить – просто отпускайте их с каждым выдохом. Словно со вздохом облегчения позволяйте им уйти.

Успокойте речь – включая «внутренний диалог» и болтовню ума – в ее естественном состоянии непринужденного безмолвия, без потребности в словах и без внутренних комментариев. Погрузите свое осознавание в безмолвную, свободную от умопостроений неподвижность тела. Пристально внимайте любым осязательным переживаниям, возникающим в этом поле, наблюдайте за ними обнаженно мгновение за мгновением, не размышляя, не осмысляя и не обдумывая. Каждый миг опыта уникален, свеж и неповторим.

Позволяя речи пребывать в ее естественном состоянии, оставьте дыхание в его естественном ритме, никак не управляйте им. Это довольно утонченный навык, которым нелегко овладеть в совершенстве: на дыхание так легко влиять и управлять им. Дышите беспрепятственно и непринужденно, по возможности без усилий. Внимательно осознавайте ощущения от дыхания, волнами расходящиеся по всему телу. Позвольте телу дышать самостоятельно, не под влиянием желаний, ожиданий и предпочтений.

Неважно, дышите вы глубоко или поверхностно, быстро или медленно, равномерно или прерывисто, – просто оставьте все как есть. Тихо и ненавязчиво наблюдайте за ощущениями при дыхании. С каждым выдохом отпускайте любые мысли, образы, воспоминания и фантазии и возвращайте осознавание к полю осязательных ощущений. Расслабляйтесь все глубже и глубже, но при этом поддерживайте ясность и светоносность осознавания в поле осязательных ощущений. Внимательно пребывайте в теле.

В конце занятия полностью отпустите любые устремления, зрительные образы, желания и предметы ума. Ненадолго позвольте своему осознаванию покоиться в его природе вне всяких понятий.

В завершении каждого занятия я призываю вас зарождать наполненное самым высоким смыслом устремление к своему процветанию и удовлетворению укорененным в ваших благопожеланиях миру вокруг. Вдохновленно пожелайте, чтобы время и силы, потраченные на изучение и упражнения, привели вас и всех остальных к воплощению самых значимых устремлений. Это называется посвящением заслуг.

О процессе освоения

Памятование включает в себя удержание в памяти не только настоящего мгновения, но и, ретроспективно, прошлого опыта. После каждого занятия отмечайте, насколько качественно вы удерживали объект внимания. Удавалось ли вам следовать указаниям? Как соотносились ваш опыт и ваши ожидания? Что вы сделаете по-другому в следующий раз? Упражняйте памятование, направленное в будущее: не забывайте свои решения, когда придет время. Основа практики – освоение посредством повторения. Повторяйте каждое упражнение до тех пор, пока не сможете уверенно его выполнить и не почувствуете результат на вкус.

Книга – превосходный способ узнать больше о теории и практике медитации, но она не заменит духовных друзей, поддерживающих вас на пути, или благословений, приходящих от личной связи с духовным наставником. Примите ответственность за свое благополучие, оценивайте прогресс критически, но не осуждайте себя. Чтобы преодолеть сомнения, неизбежно всплывающие в практике, изучайте обширную литературу, посвященную Дхарме, обращайтесь за разъяснениями к более опытным практикующим, установите связь с квалифицированным наставником.

Созерцательная наука

Теория и практика памятования играют ключевую роль для дисциплины, которую я называю созерцательной наукой ³⁴. Это настоящая наука, но она не занимается изучением внешних явлений посредством приборов. Ее основной метод наблюдения и эксперимента – исследование всей действительности, переживаемой на опыте, начиная с постижения самого ума. Этот простой факт может удивить: если нас интересуют явления ума, наблюдать их мы сможем только с помощью умственного восприятия.

Прямое наблюдение

Изучая планеты и галактики в познании внешней действительности, мы помогаем своему зрению посредством наилучших наличных телескопов. Через четыре столетия после сконструированного Галилеем телескопа, дающего тридцатикратное увеличение в видимом спектре света, мы применяем спутниковый телескоп Хаббла и ведем наблюдения во всем электромагнитном спектре. Исключительно чувствительные детекторы для обнаружения частиц следовых элементов намного превосходят чувствительность человеческих носа и языка. Зрение и слух, усиленные компьютерами, распознают изображения и звуки далеко за пределами возможностей физических органов. Спектроскопия позволяет узнать химический состав и движение тел во всей Вселенной. Эти приборы и методы проясняют наше понимание мира благодаря чрезвычайно точным данным наблюдений.

Но если нас интересует природа ума и сознания, единственный доступный инструмент – это сам ум. Американский психолог Уильям Джеймс (1842–1910) определил предметную область психологии как явления ума, переживаемые от первого лица, – мысли, сны, умозрительные представления, желания, страдание и радость. Бихевиористы наблюдают исключительно за физическими проявлениями живых существ. Нейрофизиологи изучают лишь нейронные корреляты умственных процессов. Ни один инструмент, сконструированный психологом или нейрофизиологом, не позволяет напрямую наблюдать события в уме, как телескоп позволяет наблюдать небесные явления.

Есть лишь один метод наблюдения, позволяющий пролить свет на природу событий, происходящих в уме, – умственное осознавание. На это не способно ни одно из пяти физических чувств. Можно посмотреть на другого человека, заметить, что он выглядит сердитым, грустным, радостным, скучающим или взволнованным, и сделать вывод о его состоянии ума и его внутренних процессах. Но напрямую сами явления ума можно наблюдать лишь с помощью сопровождающего их индивидуального умственного восприятия.

В тех учебниках по психологии, которые я прочел, понятие «умственное восприятие» отсутствует. Этот шестой вид восприятия, выходящий за рамки пяти физических чувств, позволяет нам наблюдать явления, состояния и процессы, протекающие в уме. События, происходящие в уме, – мысли, образы, сны – невидимы для любого технического прибора. Их нельзя обнаружить с помощью микроскопии, анализа крови, электроэнцефалографии (ЭЭГ) или функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ). Только умственное осознавание может напрямую пролить свет на природу умственных явлений.

Инструмент усовершенствования

Явления, происходящие в уме, несомненно можно наблюдать. Но когда мы пытаемся наблюдать за умом, наше внимание обычно колеблется между гиперактивным возбуждением и вялой притупленностью. Можно ли так усовершенствовать и сделать устойчивым умственное восприятие, чтобы оно превратилось в полноценный исследовательский инструмент, позволяющий получать надежные результаты наблюдений? Среди шести видов восприятия только умственное восприятие можно заметно и быстро улучшить – и у такого улучшения нет пределов.

Например, человеку, проведшему пять тысяч часов строгих исследований в медитативном ретрите, может открыться истина о природе ума и сознания, происхождении умственных явлений и связи между телом и умом. Кто-то, возможно, окажется способен повторить эти открытия и тем самым вдохновить других последовать примеру – и так может продолжаться сотни поколений подряд. Благодаря разработке полноценных методов исследования и общего языка описания, об этих открытиях можно сообщать, их можно воспроизводить, анализировать, уточнять и углублять. Можно выдвигать, проверять и оспаривать теоретические объяснения. В точности это и происходило в буддизме последние двадцать пять веков.

Интроспективный режим исследования – преобладающая задача методов памятования, поскольку это единственный способ наблюдать умственные явления. Когда речь заходит об изучении ума, иногда складывается впечатление, будто у всего мира синдром дефицита воображения. Наука достигла невероятных успехов в наращивании новых знаний, сил влияния и технологий, а вот философия такими достижениями похвастаться не может. Есть ли у философов XXI века согласие хоть в чем-то за вычетом того, что касается отсутствия такого согласия? Часто создается впечатление, будто мнений столько же, сколько самих философов, и каждый отстаивает превосходство собственных воззрений. Между наукой и философией отсутствует полемика, опирающаяся на полученные согласованные знания и их практические применения.

Теология остается на далеком третьем месте. Атеисты убеждены, что богословы изучают то, чего не существует. Даже в рамках одной религии – например, христианства, – существует бесчисленное множество конфессий и сект, и каждая настаивает на своем толковании. А если включить в список другие авраамические религии – ислам и иудаизм, не говоря о даосизме, индуизме и буддизме, то на какое согласие теологов можно рассчитывать? Сколько богословов продолжает верить в то, что именно их религия единственно верная, хотя фундаментальные догматы их веры были однозначно опровергнуты научными объяснениями?

Кажется, будто ученые выиграли четырехсотлетнее состязание за право описывать и объяснять действительность. За то же время богословы и философы не добились соизмеримых результатов. Для большинства людей знание там, где наука, – вот и все, чем мы богаты. Скептику религия кажется перегруженной суеверными догмами, многие из них неубедительны и противоречивы. Философы тем временем нескончаемо спорят между собой и никаких свежих открытий не совершают. Если тебе нужна истина – опирайся на науку; все остальное – пустая трата времени.

Но у невероятного успеха естественных наук есть обратная сторона: ученые смотрят только вовне. Даже ум изучается исключительно внешними методами: опросом испытуемых, сбором анкет, количественными оценками поведения и изучением нейрофизиологических коррелятов. Эти попытки научно понять природу ума, опираясь на измерения физических процессов, фундаментально ограничены своей методологией. Она гарантировано ведет к выводу, что ум есть побочный продукт физических явлений. Этот вывод заведомо предопределен.

Дополняющее понимание

Созерцательная наука не соперничает с методологиями, ориентированными вовне, а предлагает глубинно дополняющий подход к пониманию действительности. Научная точность, строгость и скептицизм применяются, когда мы всматриваемся внутрь и непосредственно наблюдаем интересующие нас предметы – умственные явления. При должной подготовке ум становится надежным и точным инструментом для интроспективного исследования природы самого же ума и тела во взаимоотношениях с окружающей средой и другими людьми. Созерцательная наука предоставляет действенные средства для открытия, проверки и передачи знания.

Наука невероятно преуспела в изучении физического мира и совершила захватывающие дух революционные открытия, но при этом она обременена тяжелым метафизическим багажом. В любой области знания фундаменталисты настаивают, что их путь – единственно верный. Если ограничивать себя лишь изучением физических явлений, мы неизбежно придем к выводу, что одни лишь физические явления и существуют. Дополняющий метод созерцательного исследования природы действительности позволяет изучать события, происходящие в уме, впрямую наблюдая за ними. Посредством тщательных наблюдений с хорошо настроенным инструментом полноценная наука об уме способна собирать точные данные и выдвигать проверяемые теории.

Созерцательная наука революционна – и это не религия. Сам я человек религиозный, люблю и философию, однако речь о науке! Она начинается с прямого наблюдения за предметами исследования, затем складывается гипотеза, и ее далее проверяют на опыте. Мы идем по стопам исполинов прошлого, глубоко изучивших эти вопросы и предложили свои выводы – как предположения, которые следует проверить. Есть ли более значимое и осмысленное начинание, чем открыть истину нашего собственного существования во взаимосвязи с нашими собратьями и со всем миром в целом?

Этот поиск начинается со взгляда внутрь. Существует ли иной способ познать мир таким, как мы его в действительности переживаем? Любые догматические допущения в этом вопросе в сути своей ненаучны. Необходимы честность, открытость ума, здоровый скептицизм, на какие только мы способны, – и особенно присущий Уильяму Джеймсу дух радикального эмпиризма: ум наблюдателя нельзя полностью отделить от наблюдаемого и добыть абсолютно объективный результат. Давайте исследуем природу опыта и познаем ее до конца, ведь жизнь коротка. Мой герой Генри Дэвид Торо (1817–1862) хорошо сказал об этом:

Я ушел в лес потому, что хотел жить разумно, иметь дело лишь с важнейшими фактами жизни и попробовать чему-то от нее научиться, чтобы не оказалось перед смертью, что я вовсе не жил. ³⁵

Направляемая медитация

Памятование I

Уделите внимание любым умственным и чувственным проявлениям – наблюдайте, не отвлекаясь, не цепляясь и ничего не отталкивая.

В начале каждого занятия позвольте телу, речи и уму пребывать в их естественном состояние равновесия. Направьте осознавание в пространство тела, осознанно присутствуйте всюду – от стоп до макушки головы. Покойтесь в режиме свидетельствования – нереагирующем, неразмышляющем и свободном от умопостроений, с осознаванием, предельно близким к обнаженному вниманию. Внимая ощущениям, возникающим во всем теле, вы, вероятно, заметите участки зажатости. Направьте дыхание в эти участки и, выдыхая, отпускайте напряжения. С каждым выдохом отпускайте любые напряжения в плечах, смягчайте и расслабляйте лицо, особенно вокруг глаз.

По мере того, как тело пребывает в позе умиротворения, оставайтесь неподвижными – за исключением движений, связанных с дыханием. Благодаря неподвижности тела поддерживается согласованность осознавания и памятования. Поддерживая расслабление и неподвижность, примите позу бдительности. Если сидите, держите грудину чуть приподнятой, а мышцам живота позвольте расслабиться.

Позвольте речи пребывать в непринужденной тишине, без нужды в словах или мыслях. Приведите дыхание к его естественному ритму, не навязанному и не управляемому ни волей, ни ожиданиями. Пусть живот остается мягким и расслабленным, пусть расширяется и сжимается естественно, проталкивать дыхание в живот не нужно. По мере того как дыхание углубляется, сначала расширяется живот, затем диафрагма и в итоге расширяется грудная клетка. Позвольте дыханию течь естественно и без усилий.

Теперь позвольте уму пребывать в осознавании, просто паря в настоящем мгновении, не направляя внимание ни к какому конкретному предмету и не ограничивая им внимание. Предмет памятования – что угодно, возникающее непосредственно в настоящем мгновении. Позвольте осознаванию не двигаться, не устремляйтесь за многочисленными образами и звуками, явленными пяти органам чувств. Слегка приоткрыв глаза, позвольте любым субъективным проявлениям и видимостям возникать в осознавании, не подавляя и не избегая мыслей, образов, воспоминаний, желаний, эмоций или ощущений.

Что бы ни проявилось в настоящем мгновении, пари́те в нем, просто замечая все, что проявляется. Отмечайте возникновение и исчезновение умственных явлений, тогда как осознавание остается неподвижным, свободным и нереагирующим. Мысли неизбежно возникнут; не блокируйте их и не отождествляйтесь с ними. Не позволяйте уму погружаться в отвлечения, навязчивое мышление, неудержимо цепляться за предметы мыслей или отталкивать их. Просто позволяйте мыслям возникать от мига к мигу, внимайте им и замечайте их как таковые.

По мере того, как мысли возникают в пространстве переживаний вместе со зрительными образами, звуками и осязательными ощущениями, позвольте своему осознаванию оставаться неподвижным на своем месте, не цепляйтесь ни за что и ничто не отталкивайте. Оставайтесь с каждым субъективным проявлением, будьте с ним от мига к мигу, не витая умом. Оставайтесь в покое в самом вихре субъективных видимостей, явленных уму и чувствам, как радушный хозяин среди буйных гостей.

Пусть эта медитация течет в духе непринужденности, вы же оставайтесь присутствовать, с каждым выдохом расслабляясь все глубже и отпуская всё. Что бы ни возникало в уме, отмечайте это, не отвлекаясь, без умозрительных наложений, не цепляясь и не отталкивая. Непрерывно и зорко присутствуйте, распознавая субъективные проявления, предстающие перед осознаванием.

Наконец отпустите всё и покойтесь в осознавании, свободном от умопостроений. Для завершения практики вспомните о своем самом значимом устремлении в отношении себя и других и посвятите накопленные заслуги, пользу и добродетель его осуществлению.

О позе сидя

Многим неудобно сидеть на полу. Спину начинает ломить, колени болят, невозможно сидеть неподвижно, не возясь и при этом не мешая кровообращению в ногах. Основной цели расслабления не достигнуть, если не суметь устроиться удобно. Это практический вопрос, и его следует решать путем экспериментов, а не обращением к догме. Хатха-йога предлагает целый набор методов, специально предназначенных для развития физиологической готовности к длительным занятиям и к самадхи. «Йога-сутра» Патанджали начинается с этики, а затем немедленно переходит к физическим позам (санскр. асана), дыханию и так далее ³⁶. Если регулярно выполнять медленные упражнения на растяжку подколенных сухожилий и тренировать мышцы спины и живота, со временем удастся сделать позу сидя более удобной.

Подушка для сидения в японском стиле – дзабутон – достаточно жесткая и не нарушает кровообращение в ногах. Я использую ее с довольно тонкой и твердой клиновидной опорой под копчиком. На такой крепкой опоре позвоночник можно удерживать в вертикальном положении без особых усилий. Мне нравится, когда ноги плоско лежат на полу. Хотя я перепробовал много разных поз, в том числе полный лотос и полулотос, с возрастом все больше предпочитаю, как говорится, удобную позу. Чтобы понять, что подходит именно вам, нужно пробовать.

Я жил с йогинами, находившимися в ретрите по двадцать-тридцать лет, настоящими профессионалами, на фоне которых я выглядел рядовым любителем. Эти йогины, медитировавшие по двенадцать-шестнадцать часов в день, подобные серьезные длительные медитации на коврике обычно не высиживали. Неважно, устроились ли они на кровати или на подушке, обычно за их спиной была надежная опора. Некоторые йогины даже не ложились спать. Мне известен один 79-летний лама, который медитирует, сидя на кровати, и спит не больше двух часов в сутки. Мы точно не знали, когда он спит, потому что ни у кого не хватало наглости прервать его.

В 1978 году я переводил для одного высокопоставленного ламы, ему тогда было лет семьдесят пять и он был известен своими необычайными способностями. Вместе с двумя друзьями мы попросили у него наставления. Он сказал: «Приходите поздно вечером». Мы явились в десять, учитель вовсю шутил и наслаждался обществом других лам. Это продолжалось до часу ночи. Затем он произнес: «Хорошо, вы трое, начнем». И в половине второго ночи он начал давать довольно длинное учение. И вдруг прямо посредине пояснения он остановился – и попросту отключился! У него была опора за спиной, поэтому он не упал. Через десять минут продолжил давать учение. Это был его ночной сон!

Когда ламы бежали из Тибета в 1959 году, многие из них присоединились к лагерю монахов в Восточной Бенгалии. Ранее британское правительство построило там форт Букса Дуар для содержания политических заключенных, в том числе Ганди. После обретения Индией независимости тысячи тибетских лам и монахов поселились в этой огромной тюрьме, пока индийское правительство решало, что с ними делать. Монахи рассудили: «Мы получили прекрасный здоровенный монастырь», и старшие ламы начали учить. Кое-кто из моих лам, включая Гьятрула Ринпоче, Геше Рабтена и Геше Нгаванга Даргье, находились в этом лагере. Один старший монах – Сонг Ринпоче (1905–1984) – был известен своим круглосуточным преподаванием. Когда видел, что никто в нем не нуждается, например, в два часа пополудни, он устраивал себе небольшую сиесту. А затем продолжал давать наставления.

Чтобы развить такую необычную способность, нужно посвятить этому определенное время, а потому попробуйте найти удобную и надежную опору для нижней части спины. Испытайте разнообразные положения для ног. Поэкспериментируйте с креслом. Один участник моего трехмесячного ретрита в 2007 году, страдавший от болей в спине и недостатка гибкости, провел все время, сидя в кресле нулевой гравитации. Оно избавляло его от телесного стресса и позволяло держать спину прямой. Даже на продолжительных занятиях он чувствовал себя чрезвычайно расслаблено и удобно. Использовать технические приспособления можно!

2. Приступаем к практике

Созерцательная экспедиция

Даже если вам недоступны такие идеальные для практики условия, как в Старой Миссии в Санта-Барбаре, я призываю вас найти самое подходящее в вашем случае окружение. Не спеша погружайтесь в медитативные упражнения, описанные на этих страницах, до тех пор, пока не привыкните ко вкусу их плодов. Только через свой опыт можно понять изощренные истины, на которые указывают эти простые, но глубокие методы. Всякий раз, когда будете возвращаться к этим занятиям, для вас будут открываться новые глубины.

Найти полностью уединенное место бывает непросто; попробуйте выделить время среди своих ежедневных обязательств, чтобы исследовать эти наставления в условном ретрите. Посвятите время чтению и занятиям, подальше от отвлечений и вмешательств, и как можно полнее храните безмолвие. Если необходимо взаимодействовать с другими людьми, постарайтесь действовать и говорить осмысленно.

В нашем многозадачном и гиперактивном мире возможность побыть в тишине редка. В условиях формального ретрита может быть чрезвычайно полезно полностью сохранять молчание. Выключение речи естественно способствует успокоению тела и ума, а это ведет к углублению медитативной практики. В условиях строгого ретрита стараются не встречаться даже взглядами.

Бывают времена, когда лучше всего уйти в затвор, дать себе передышку, восстановить силы. После этого мы обретем готовность отправиться в созерцательную экспедицию. Слово «экспедиция» этимологически отсылает к попытке извлечь ноги из колеи, в которой они застряли. Это возможность сломать старые привычки и исследовать свободу на новых просторах прозрений и открытий.

Практические вопросы

Если у вас уже сложилась регулярная практика медитации, вы можете легко дополнить ее этими методами. Вот несколько соображений, опирающихся на мой собственный опыт, которые могут помочь вам извлечь наибольшую пользу из практики памятования:

• Выделите себе один или несколько периодов в течение дня, которые полностью посвятите медитации. Традиционно отдают предпочтение ранним утренним часам: вы хорошо отдохнули и ниже вероятность, что вас прервут.

• Уединяйтесь в тихом, неярко освещенном месте, где свежий воздух и ничто не отвлекает. Используйте это место только для медитации, а не для работы, сна или развлечений – так вы создадите хорошую привычку.

• Устройте удобное место, чтобы сидеть или лежать на спине. Соорудите надежную опору из подушек, чтобы предельно устранить любые неудобства. Какая поза окажется наилучшей, зависит от ваших потребностей и самой практики.

• Занимайтесь понемногу. Заканчивайте, когда ваш ум еще свеж и готов продолжать. Понемногу увеличивайте длину и частоту сессий, но никогда не теряйте эту точку свежести.

• Наслаждайтесь своей медитацией! Заметив у себя улучшение качества памятования и сосредоточенности внимания, вы будете с нетерпением ждать следующего занятия и не поддадитесь искушению откладывать его под разными предлогами.

Будда учил четырем позам для медитации: сидя, лежа, стоя и на ходу. Между формальными занятиями вы в любом случае будете стоять и ходить, а значит, будет много возможностей применять эти наставления и методы. В формальных практиках медитации я советую изучить две основные позы. Первая – позиция сидя на стуле или со скрещенными ногами на полу, в зависимости от того, в какой вам удобнее. Также стоит попробовать чрезвычайно практичную позицию для медитации лежа – положение на спине. Полезно и чередовать позы сидя и лежа на спине.

Для начала установите длительность занятия в двадцать четыре минуты. Для большинства практикующих это не слишком короткий и не слишком длинный промежуток. Он составляет одну шестидесятую долю от двадцати четырех часов и использовался в древней Индии для измерения времени (санскр. гхатика). Эту же продолжительность занятия рекомендовал для начинающих практиковать медитацию индийский буддийский созерцатель VIII века Камалашила. Лучше не маяться, высиживая длинные и утомительные занятия, а устраивать много коротких, с небольшими перерывами между ними.

В отличие от устных наставлений, которые получают в группе, вы можете использовать эту книгу на занятиях в удобном вам ритме. Ключевой аспект практики памятования – помнить наставления, и тогда вам не нужно будет постоянно обращаться к книге. Повторяйте каждое упражнение, пока не сможете уверенно выполнить его по памяти. Короткие напутствия, приведенные перед текстом упражнения, резюмируют ключевые и дополнительные наставления. Каждая следующая методика строится на освоении предыдущих, поэтому соблюдайте их последовательность. В некоторых случаях две методики прекрасно сочетаются друг с другом. Если вы чувствуете себя достаточно свежим, сделайте небольшой перерыв, потянитесь, выпейте воды и приступайте ко второму занятию.

Вопросы формы

Об учениях Будды утверждают, что они «хороши в начале, хороши в середине и хороши в конце» ³⁷; то же самое представляет собой три аспекта успешной практики. Истолковать это выражение в контексте практики можно несколькими разными способами, вот один из них: «хорошо в начале» относится к личной мотивации – начинайте каждое занятие, зародив высочайшее устремление для практики. «Хорошо в середине» относится к поддержанию непрерывного, сосредоточенного внимания – это сердце любой практики. «Хорошо в конце» – тут речь о посвящении заслуг от занятия достижению самых значимых устремлений и для себя, и для других.

Приглашаю вас в начале каждого занятия зародить в уме самые возвышенные устремления к благу, которое вы можете получить от выбранной практики. Как именно хотели бы вы обогатить и преобразовать свою жизнь, ум, взаимодействие с миром? Что бы вы хотели предложить миру? После того, как выполните разнообразные практики, связанные с наблюдением, исследованием и анализом, оставьте свое осознавание в его собственной свободной от умопостроений природе – в чистой светоносности и способности познавать. В завершении каждого занятия вспомните о своих самых значимых устремлениях и пожелайте их воплощения словами: «Силой заслуг от этого занятия пусть мои пожелания исполнятся для блага всех».

Направляемая медитация

Памятование II

Поддерживайте непоколебимое памятование обо всех субъективных проявлениях – наблюдайте за ними, не отвлекаясь, не цепляясь и не отвергая.

Начинайте каждое занятие с состояния непринужденности. Высвободите осознавание в пространство осязательных ощущений и позвольте ему охватить все тело, внимательно присутствуйте в настоящем мгновении. Позвольте телу пребывать в его естественном состоянии, исполненном расслабления, неподвижности и бдительности. Поза лежа на спине позволяет глубоко расслабиться, а если все удобно, оставаться неподвижным, не возясь, будет нетрудно. Если удается зародить психологическую установку бдительности, положение лежа на спине прекрасно подходит для медитации.

С готовностью обратитесь к сложной задаче: успокоить дыхание в естественном ритме. Для этого позвольте дыханию течь вольно, без вмешательства или представлений о «правильном» дыхании. Дайте дыханию возможность быть любым: коротким или длинным, глубоким или поверхностным, равномерным или прерывистым. Дышите без усилий, как будто находитесь в глубоком сне, но при этом продолжайте внимательно наблюдать за ощущениями дыхания, возникающими во всем теле.

Пусть глаза у вас будут приоткрыты, что позволит появляться зрительным видимостям, при этом позвольте своему осознаванию пари́ть без движений в настоящем мгновении. Какая бы мысль или чувственный образ ни появились в вашем восприятии, пристально наблюдайте за ними без предпочтений, желаний или отторжения. Просто пребывайте в осознавании, подобном пространству, не реагируя на появляющиеся видимости. Отпустите любые позывы к цеплянию и позвольте осознаванию оставаться на своем месте. Поддерживайте непрерывный поток памятования и внимайте всему, что проявляется в настоящем мгновении, не отвлекаясь, не цепляясь, не отвергая.

О позе лежа на спине

Я всегда отстаивал полезность позы лежа на спине, – в добавление к позиции сидя. В двух выдающихся комментариях традиции тхеравады можно найти рекомендации об использовании позы лежа. Во-первых, в классическом тексте I века Вимуттимагга («Путь свободы») ³⁸ Упатиссы позы для практики випашьяны рекомендуются в зависимости от особенностей личности. Буддийская типология личностей включает в себя две основные группы: личности, склонные к гневу, и личности, склонные к страстному желанию. Для гневных личностей текст рекомендует сидячие и лежачие позы; позы стоя и ходьба лучше подходят для натур, обуреваемых желаниями. Сгораете от тяги к чему-либо – отправляйтесь ходить; кипите от гнева – остыньте сидя или лежа!

В своей первой беседе о памятовании Будда ясно указал, что випашьяну можно и нужно практиковать во всех четырех позах. Современное движение Випассаны делает упор на медитацию при ходьбе в перерывах между сидячими занятиями, и это может принести большую пользу. Глубокое успокоение ума в практике шаматхи лучше достигается в более заземленных позициях – сидя и лежа.

Индийский ученый традиции тхеравада Буддагхоса, живший в V веке, в своем тексте Вишуддхимагга («Путь очищения») ³⁹ просто утверждает, что существует четыре позы: стоя, сидя, лежа и в ходьбе. Следует выбирать ту позу, которая способствует развитию сосредоточения. Будда обучал указанным четырем положениям тела, и каждое из них может быть эффективным. Тибетская традиция делает упор на позу лотоса и семь пунктов позы Вайрочаны ⁴⁰, у которой есть существенные преимущества. Для некоторых методов созерцания необходимо соблюдать особые требования к позе – например, точное положение рук или особые точки касания пальцев. Детальное выстраивание позиции становится неотъемлемой частью высших ступеней практики. Как бы там ни было, поза лотоса – не единственно возможная, и стоит соблюдать осторожность, чтобы не навредить себе, входя в эту позу с усилием.

Нам, живущим в современном мире, расслабление дается с бо́льшим трудом, чем представителям традиционных земледельческих или кочевых обществ. При том образе жизни, который считается у нас нормой, важность расслабления нельзя переоценить. Один из моих учителей Гьятрул Ринпоче призывал меня практиковать в положении лежа на спине. Он преподает в Соединенных Штатах с 1972 года и знает, что для нашей полной стрессов жизни важно это свойство положения на спине порождать глубокое расслабление. Просто расслабляя тело и ум, можно обнаружить, что непрерывность и устойчивость внимания возникают и усиливаются сами собою, без всяких усилий с нашей стороны. Это ценное открытие, даже если оставить в стороне пользу такой устойчивости для исследования явлений в практике випашьяны.

3. Колесо Дхармы

Наставления Будды начинаются не со слепой веры, устремленной на то, чтобы принять некую метафизическую истину или допущение, – они обращают наше внимание на то, что для нас и так очень важно: мы не хотим страдать. Нам не нужны религиозные убеждения, чтобы стремиться избегать страданий. Но Будда не избегает и не обеляет страдания – он призывает впрямую соприкоснуться с реальностью страданий. Это Первая благородная истина из четырех изложенных в первом же наставлении Будды, – оно также известно как первый поворот колеса Дхармы.

Каждая из Четырех благородных истин запечатлена в кратком изречении. Вот реальность страдания: пойми ее. Вот реальность происхождения страдания: отбрось ее. Вот реальность прекращения страдания: воплоти ее. Вот реальность пути к прекращению страдания: следуй ему. Эти четыре пункта составляют суть учений Будды, все остальное – лишь комментарии к ним.

Истина страдания

Будда направляет наше внимание на реальность страдания и дает нам совет: «Внимательно всмотритесь в страдание. Исследуйте его. Поймите его. Для вас эта тема уже очень важна». Буддийский анализ страдания (санскр. духкха) охватывает весь спектр от легкого недомогания до физических и психических мучений. Мы, чувствующие существа, хорошо знакомы с грубым уровнем страданий – переживания страданий и удовольствия определяют наш удел.

Явное страдание

Самый грубый аспект страдания называется явным страданием: нежелательные чувства, которых не избежать; боль и неудобство в теле; грусть, тревога и страх в уме. Явное страдание часто возникает в связи с субъективными проявлениями, возникающими в том или ином сенсорном поле, – мы что-то услышали, увидели или ощутили. Когда возникает такое проявление, рождается страдание, и мы переживаем отторжение к нему. Указывая на проявление, мы думаем: «Я хочу, чтобы этот человек, это место, этот предмет или эта ситуация прекратились, потому что они причиняют мне страдания».

Думая так, мы укрепляем связь между субъективными видимостями и страданием, которое мы желаем прекратить и сделать все возможное, чтобы оно больше не повторялось. «Не говори это мне! Перестань так вести себя! Я хочу погоду получше!» Мы пытаемся манипулировать миром, чтобы он соответствовал нашим желаниям и больше не заставлял нас страдать. Наша обычная реакция на субъективные проявления и связанные с ними эффекты состоит в том, что мы обращаем внимание только на внешние причины, а внутренние не исследуем никак. «Это случилось, и я из-за этого страдаю. Если вы будете вести себя хорошо, я больше не буду страдать». Мы всегда находим истоки страдания вне нас: «Со мной все хорошо, а вот с тобой что-то не так!»

Такое явное страдание буквально называют страданием страдания, и оно очевидно для каждого чувствующего существа. Тараканы – чувствующие существа, и они убегут, если зажечь спичку или плеснуть на них водой. Люди ничем не отличаются от тараканов, дождевых червей и всех других живых существ в том, как они распознают боль явного страдания и стремятся избежать ее.

Страдание перемен

Далее Будда предлагает нам всмотреться чуть пристальнее. Мы, человеческие существа, обладаем исключительными способностями для изучения более глубокого и менее очевидного уровня страданий, называемого «страдание перемен». Кроме субъективных проявлений, порождающих физические и психические неудобства, некоторые проявления сопряжены с переживанием удовольствия. Например, мы вкусно поели и думаем: «О, какая вкуснотища! Это бесподобно, возьму-ка я добавки – особенно десерта». Для тех, кто любит сладкое, один десерт – хорошо, два – еще лучше, а три – совсем прекрасно. Субъективные проявления, которые доставляют удовольствия, могут быть простыми, как десерт, или сложными, как проникнутые любовью семейные отношения, или нагруженные смыслом, как удовлетворение от работы. В них нет ничего плохого, но есть одна загвоздка. Когда субъективные проявления возникают совместно с переживанием удовольствия, удовлетворенности, безопасности или полноты жизни, возникает мысль: «Я достиг желаемого!». Вслед за этим, как осьминог щупальцами, ум вцепляется в происходящее: «Это ты делаешь меня счастливым. Никуда не уходи и дай мне еще – мне понравилось!»

Вцепляясь в удовольствия, мы удушающе вязнем в наших отношениях с вещами, семьей, работой. «Я наконец сумел победить систему – замкнутый круг существования (санскр. сансара). Я нашел, что́ делает меня счастливым, а потому схвачусь-ка я за это покрепче и понадеюсь, что оно никогда не изменится». Надежда на то, что все останется прежним, равносильно надежде, что завтра солнце не взойдет. Все изменится – это точно. Попытка овладеть сансарой – построить правильные отношения, карьеру, дом и тому подобное, а затем зафиксировать их, пока все хорошо, вцепиться в субъективные видимости, будто они и есть источник безопасности, полноты жизни и благополучия – изначально гиблое дело!

Мы безбоязненно хватаемся за предметы, будто они на самом деле источник нашего благополучия. Цепко удерживая их, мы думаем: «Я у руля, предмет, который я удерживаю, прочен, хватка моя крепка. Это мой билет в счастье». Будда смотрит на эту шахматную партию и видит, что нам мат через пару ходов. Эту игру мы проиграем, и поражение ждет нас неизбежно, как сама смерть. Проснитесь! Так не выйдет. Мы цепляемся за видимости, но настоящий источник счастья – не они. Видимости могут способствовать счастью, но сами проявления – люди, работа, ситуации, имущество, дома и деньги – не настоящий источник счастья. Нужно всмотреться глубже.

Эту игру неизбежно и разочарованно проигрывают, едва возникает привязанность и цепляние. Мы уже потерпели поражение, стоит только прийти в голову мысли: «Добуду-ка вот это, оно даст мне счастье». Шах и мат! Вся беда в цеплянии, – и когда мы мечтаем о том, чего нет, и когда стремимся удержать то, что имеем. Насекомым, птицам и другим животным этот более глубокий уровень страдания неочевиден – для этого нужно больше способности к прозрению. Но люди способны глубоко исследовать и проверять, сами ли видимости – настоящие источники неудовлетворенности, страдания, боли, безопасности, счастья и полноты жизни.

Страдания пяти совокупностей

Исследуя еще глубже, мы обнаружим третье и самое глубокое измерение страдания. Это страдание не выраженное, оно существует попросту из-за цепляния за «я» и «мое». У нас нет подходящего слова, чтобы описать эту разновидность страдания, которое, как сказано, всепроникающе – оно пропитывает каждое переживание счастья, вялости, эйфории, страдания и даже самые глубокие состояния самадхи, когда уже отброшены любые привязанности к субъективным видимостям. Все переживания в сансаре загрязнены цеплянием.

В этом и состояло замечательное прозрение Будды – возможно, беспримерное в истории. Он обнаружил, что даже если погрузиться в глубочайшее самадхи, отпустить любую привязанность и отвержение субъективных видимостей, глубоко успокоиться в природе осознавания, полностью растворив все чувства в светоносном, блаженном и безмолвном пространстве осознавания и отведя чувственное восприятие от внешнего мира, – удовлетворения не наступит. Это не явное страдание; находиться в самадхи – приятный опыт: отсутствует цепляние за субъективные видимости, потому что их нет. Вы покоитесь в состоянии, которое легко перепутать с природой будды, изначальным осознаванием, Атманом, Брахманом, окончательной реальностью или божественным сознанием. И тем не менее это всего лишь успокоенный ум, покоящийся в своем светоносном, безмолвном, наполненном блаженством относительном состоянии основы. Будде удалось распознать это тонкое измерение страдания, возникающее из-за нашего привычного цепляния за субъективные видимости.

Самое тонкое страдание носит название «страдание совокупностей». Совокупности (санскр. скандхи) – это составляющие нашего существования, в том числе тела и ума. Если кто-то спрашивает, где вы, вы ответите: «Вот он я». Я нахожусь там, где мое тело. Я не там, где вы. Мы тесно отождествляем себя с совокупностями, слагающими наше существование – тело, чувства, представления, составные умственные факторы и состояния сознания, – и называем их «я», «мне» и «мое» в отличие от «ты» и «твое». Мы цепко держимся за это собрание составляющих. О них часто говорят, как о пяти совокупностях – предметах цепляния.

Кажется, будто нечто по своей природе «мое» есть в моем теле, в моем уме, в моих осязательных ощущениях, в моей плоти, в моих костях, в моих восприятиях и в звуке моего голоса. Мои мысли и воспоминания определенно кажутся «моими». Я твердо уверен, что это не ваши воспоминания, поскольку вы не жили в Шотландии в свои четыре года. Это мои желания, фантазии и эмоции и я переживаю их. Любой из нас холит и лелеет эти составляющие и отождествляет себя с ними, чувствуя, что они вроде бы образуют самую суть нашего независимого, отдельного и неповторимого существования. Я вот он, здесь, и абсолютно уверен, что я – не вы и не кто угодно другой, поскольку вы и все остальные – не здесь, а вон там. Мы все инстинктивно думаем именно так.

Мы накрепко отождествляем себя с совокупностями, поскольку щупальца ума вцепляются в «я» и «мое» и держатся прочно. «Я в порядке. Я здесь, а не там». Эта крепкая хватка, с какой мы держимся за совокупности, – цепляние за «мои» тело, чувства и ум, – корень нашей глубоко присущей уязвимости к страданию на всех его уровнях. Сами совокупности – не беда: они просто тело и ум. Но крепко удерживая их, отождествляясь с ними, цепляясь за них и тем самым обособляя себя, мы создаем разрыв в самой ткани нашего существования.

Из всей матрицы взаимосвязанных событий – субъективных проявлений, возникающих взаимозависимо со всей Вселенной, – я выхватываю одну часть и сливаюсь с ней, заявляя: «Это я со своими мыслями, чувствами, восприятиями, телом и умом. Моя территория отделена от всех и всего остального. Мое тело, мои ощущения, ум, воспоминания и фантазии – все они только мои!»

Будда утверждал, что пока цепко держимся за эти совокупности, мы будем страдать. Это лишь вопрос времени. Можно погрузиться в самадхи на тысячу лет, но и этот период рано или поздно завершится. Пребывать в самадхи – как надувать воздушный шар: как бы ни была хороша резина, он все равно сдуется. Можно снова его накачать, но в конце концов вернешься к тому, с чего начал. Будда постиг, что самадхи – необходимый шаг на пути к просветлению, но его одного недостаточно. Развивать превосходное равновесие ума и искусно совершенствовать сосредоточенность внимания необходимо, однако не принимайте это за конечную цель. Применяйте этот инструмент, чтобы исследовать природу действительности.

Напомним, что в первом упражнении памятования мы не пытались погрузиться в какое-то глубинное измерения осознавания, а просто пребывали с тем, что проявляется. Наша цель состояла в том, чтобы оставаться открытыми, распахнутыми и полностью присутствующими в каждом мгновении. Эта практика памятования предполагает, что мы ничего не удерживаем, а просто присутствуем в настоящем мгновении со всем, что возникает. По мере того, как крепнет навык, события в теле и уме происходят одно за другим, но у них нет владельца, а осознавание остается открытым и неуязвимым, как пространство.

Безвредное цепляние

У цепляния есть много разновидностей. Оно может быть чрезвычайно грубым и болезненным – или тонким и безобидным. На грубом уровне собственничество бывает очень разрушительным: «Не трожь. Это мое!» Отторжение, ненависть и агрессия – отрицательные полюса цепляющегося ума. На тонком уровне даже просто распознать знакомого вам человека – это уже некая разновидность цепляния. Если нам задают вопрос, присутствует ли некто в комнате, просто признать этого человека в лицо – удобный способ общения. Но отделить человека от всех остальных, назвать его или ее по имени и вести себя так, будто он или она – независимо существующая данность, это уже цепляние.

Следуя наставлениям Будды о четырех пристальных применениях памятования и задавая вопросы о действительности, мы в этих поисках проявляем цепляние. Пусть мы тем самым и обособляем себя от других, это не значит, что мы действуем из заблуждения. Как временная стратегия для достижения более высокой цели випашьяна может быть очень полезна для преодоления явных омрачений. Если бы у нас не было столь сильных привычек замутненно воспринимать и искажать действительность, в нашем исследовании не было бы нужды. Но эти привычки укоренены глубоко.

Рассмотрим бредовую мысль: «Я – Наполеон». Если бы я действительно считал себя Наполеоном, я бы страдал, потому что никто не относился бы ко мне с должным уважением. Мой психотерапевт мог бы задать направленный вопрос: Parlez-vous français?¹ И если б я ответил: «Нет. Но я говорю по-английски с псевдофранцузским акцентом», это могло бы быть ключом к лечению! Или можно спросить: «Посмотрите в зеркало. Вы низенький, лысоватый мужчина?» Искусный психотерапевт, задавая вопросы о переживаемой действительности, способен подвести меня к открытию: «Я все-таки не Наполеон!» Как только удастся разглядеть сквозь завесу привычного иллюзорного убеждения, что я не Наполеон, мое страдание исчезнет. Тут же станет понятно, что это не тело Наполеона, я не говорю по-французски и ничего не смыслю в военной стратегии.

Направленные вопросы, расшатывающие заблуждения, – безвредная разновидность цепляния, его можно использовать, чтобы разрушить более вредоносные формы цепляния. Когда заблуждение устранено, в вопросах больше нет нужны и можно полностью отказаться от цепляния. В этом случае цепляние используется как инструмент, чтобы превзойти цепляние, – так палец направлен на Луну ⁴¹. Палец – это цепляние, но Луна уже нет.

Четыре пристальные применения памятования

Краеугольный камень наставлений Будды, посвященных прозрению, или випашьяне, – четыре пристальные применения памятования (санскр. смритиупастхана, пал. сатипаттхана), в единстве с медитативным успокоением, или шаматхой, в уме, тонко заточенном посредством внимания и самадхи. Если говорить классически, речь идет о развитии умственной способности, называемой памятованием (санскр. смрити, пал. сати), и ее следствия – самонаблюдения (санскр. сампраджанья, пал. сампаджана).

Хотя наблюдать за дыханием может показаться скучным занятием, навыки внимания развивают не ради развлечения. Эти упражнения укрепляют внимание и улучшают его качество. Практика шаматхи – основной способ формирования, совершенствования и оттачивания памятования. В шаматхе развивают и памятование, и самонаблюдение, а затем используют – или с внимательностью прилагают – в четырех применениях памятования.

Памятование о теле

Первое применение памятования направлено на тело и непосредственное переживание физического окружения в «жизненном мире» (нем. Lebenswelt). Будда, говоря о применении памятования к телу, ведет речь о телесном воплощении. Какие осязательные ощущения, связанные с телесной жизнью, возникают прямо сейчас? Как чувствуется движение тела? Разумеется, тело не существует само по себе, а неразрывно взаимосвязано с окружающим физическим миром. Без толку пытаться наблюдать за телом, пренебрегая при этом окружающей средой. Тело вплетено в мир, дышит им, впускает его внутрь и выдает наружу.

Применения памятования к телу подразумевает памятование о полях восприятия пяти органов чувств: зрительном, слуховом, вкусовом, осязательном и обонятельном. Слыша свой голос и замечая, что звук неотторжим от поля слуховых переживаний, я уделяю внимание телу. Когда я смотрю на свое тело, его зримые проявления – часть более обширного сочетания субъективных проявлений. У меня нет отдельного поля, в котором я наблюдаю свое тело, и дополнительного, в котором я наблюдаю тела всех остальных людей. Это просто поле зрения, в котором появляются тела.

Когда я направляю внимание на осязательные проявления, пластиковая бутылка в руке ощущается прохладной, твердой и слегка сминающейся. В то же время я проприоцептивно осознаю свою руку. Осознавание своего тела укоренено в осознавании окружающей среды через органы чувств. Таково первое применение – памятование о теле, воплощенном в сферах пяти органов чувств.

Памятование о чувствах

Второе применение – это памятование о чувствах (санскр. ведана) в их самом фундаментальном смысле. У нас в языке слово «чувствовать» применяется очень широко. Оно появляется во фразах «Чувствую, пора съесть шоколадное мороженое» или «Ты задеваешь мои чувства». Понятие «ведана» не столь многозначно. Оно описывает лишь наши основополагающие переживания удовольствия, боли и безразличия: мне нравится, мне не нравится, мне все равно. Возникшее чувство – это не видимости, которые проявляются одновременно с ним, а беспримесное ощущение. Чувства возникают в двух пространствах: физическом и умственном.

Мы лакомимся чем-то, слушаем приятную музыку, вдыхаем изысканный аромат – при этом физически возникает чувство удовольствия, связанное с пятью физическими ощущениями в теле. Обретение таких переживаний кажется вполне возможным. Когда мы заказываем добротную трапезу, она наверняка доставит нам приятные осязательные, вкусовые и обонятельные ощущения. Не так давно меня угостили превосходным обедом из четырнадцати блюд в одном из лучших ресторанов Австралии. Это было целое событие, все началось в половине восьмого вечера и закончилось почти в полночь. Официанты представляли блюдо за блюдом так, будто признавались в любви. Каждый крохотный кусочек преподносился зрелищно и красиво. Я подумал: «Шеф-повар – настоящий художник, осмелюсь ли я вообще прикоснуться к этому?» Официант объявил сырное ассорти, подробно описал его состав и место происхождения во Франции, что навело меня на мысль: «Ух ты! Одного этого рассказа достаточно, чтоб захотелось туда съездить. Блюдо, судя по сказанному, великолепно!» Мой нос уловил тонкий аромат: «М-м-м. Пахнет превосходно!» Все смотрелось прекрасно, было прекрасно на слух и прекрасно пахло. А следом я положил в рот небольшой кусочек, и мне открылся восхитительный вкус, сочетающийся с разнообразной структурой, и тугой, и мягкой. Удовольствие возникло в каждом чувственном поле.

Все четырнадцать блюд были поданы в тщательно срежиссированной последовательности. В начале нам предложили полдюжины закусок, затем четыре основных блюда и четыре десерта. Сразу стало ясно, что наш шеф-повар лучший во всей Австралии: каждое блюдо несло удовольствие всем органам чувств. Кроме того, за этот ужин была уплачена немалая сумма, поэтому все решили: «Это непременно должно быть вкусно – цена-то какова!» Этот опыт взывал ко всем шести органам чувств. Последний десерт – после тринадцати блюд за четыре часа – состоял из крошечных шоколадных конфет. Их было всего три, но каждая – чистый восторг. Наш шеф-повар достиг своей цели, вызвав лавину приятных ощущений во всех органах чувств.

Нам всем знакомо что-то подобное – когда переживания попадают в самую точку. Конечно, может быть и так, что ум захвачен болью, а в то же самое время чувство удовольствия возникает в теле. Даже когда тело наслаждается изысканным блюдом, ум может переживать горькую обиду по поводу чьего-то оскорбительного замечания. «Как он мог сказать такую ужасную вещь. Ах, какое вкусное блюдо! Ух как я ненавижу этого человека». Боль и удовольствие могут возникать одновременно или чередоваться, как звуки барабанов бонго: физическое удовольствие, умственная боль, физическое удовольствие, умственная боль. А потом обед завершается, нужно оплачивать счет, и напольные весы в ванной лишь добавляют боли!

Почему вторым предметом или полем для этой практики выбраны чувства? Мы пристально применяем памятование к чувствам, поскольку они нам чрезвычайно небезразличны. Ради того, чтобы пережить одни чувства и избежать других, мы готовы претерпевать огромные тяготы. Именно потому, что нам совершенно не все равно, стоит применять к ним пристальное памятование, чтобы разобраться, как чувства возникают, пребывают, растворяются и как они взаимосвязаны с видимостями. Стоит нам только осознать свое тело в пространстве и времени, как тут же возникают чувства. Вот он я в физическом теле, и вслед за этим… «Ой! Больно!» Удовольствие и боль немедленно захватывают внимание, поэтому вполне естественно сосредоточиться на чувствах как втором предмете памятования, исследовать их и понять.

Памятование о событиях в уме

Третий предмет пристального памятования – все события, происходящие в уме, о которых не шла речь выше. Мы уже уделили внимание всему спектру чувств боли и разочарования, удовольствия и эйфории, скуки и безразличия. Теперь, словно фокусируя телескоп, мы нацеливаем внимание на другие явления ума и с памятованием следим за ними. Что происходит в пространстве ума?

Мы выбираем не уделять внимание пяти полям физических чувств, а полностью сосредоточиваемся на преобладающем – а, бывает, и безраздельно господствующем – пространстве субъективных проявлений, переживаемых исключительно умом. Внимательно и пытливо следите за явлениями в этой области действительности, недоступными ни для каких технических приборов: это идеи, мысли, образы, мечты, эмоции, желания и всевозможные страхи. Какова природа явления, которое мы называем умом, и кто населяет это пространство? Применить памятование к уму – это глубоко исследовать пространство ума, столь важное для нашей жизни.

Памятование о явлениях

Четвертый предмет пристального памятования на санскрите называется «дхармы», что в этом контексте переводится не как «наставления Будды», а просто как «все явления». Если тщательно пройти весь путь – внимательно применить памятование к телу, как оно представлено в полях пяти ощущений, исследовать чувства, а затем все пространство ума, что останется? Последний рубеж – это матрица взаимосвязей между этими областями, которая называется зависимым возникновением. Мы исследуем явления с широко раскрытым вниманием и различающей разумностью. Применение памятования ко всем явлениям похоже на яркую лампу, освещающую все вокруг, – в отличие от телескопа, направленного на тот или иной участок звездного неба. Мы уделяем внимание всем явлениям, как на первом же занятии, но теперь мы гораздо лучше осведомлены о происходящем.

Возникают ли проявления в шести пространствах осознавания попросту случайно? Наука основывается на наблюдении за повторяющимися событиями. Шары, брошенные во вторник и в среду, падают одинаково. Эти упорядоченные связи обычно называют законами, но буддизм говорит о сценариях повторяющихся событий и следствиях, порожденных причинами. В безумии проявлений есть смысл, хотя иногда кажется, что они возникают в случайном порядке. Тщательное изучение выявляет закономерности взаимоотношений. Поскольку возникло это, возникло и то; раз не возникло это, не возникло и то.

Всматриваться в закономерности причинных связей в четвертом пристальном применении памятования – буквально значит осмыслять мир. Именно это Будда совершил на третьем шаге своего бдения в ночь просветления. На первом шаге он выяснил природу своего ума, проникнув в бесконечную череду прошлых жизней. На втором шаге он понял природу ума всех чувствующих существ и их взаимосвязи в бесчисленных жизнях. На третьем шаге исследовал глубинные взаимосвязи зависимого возникновения и естественной причинной обусловленности и постиг, как устроен мир, как возникает сансара и как она исчерпывается.

Какова природа ежесекундно возникающих явлений? Можно ли рассматривать их как возникающие взаимозависимо, но без необходимости предполагать существование сверхъестественной самости? Это суть всей истории. Наблюдая за телом, укорененным в физической среде, за переплетенными чувствами в теле и уме, за умственными явлениями и за тем, как это все возникает во взаимосвязи с субъективными видимостями окружающего мира, других людей и тому подобного, Будда сделал великое открытие: именно так возникает естественно мир явлений. Поскольку возникло это, возникло и то. Это не возникло, следовательно, не возникнет и то. Ему нигде не удалось отыскать следов независимой самости, вмешивающейся в ткань зависимо возникающих явлений со словами: «Я починю здесь». Нигде нет никаких свидетельств вмешательства сверхъестественного существа.

Есть известная история о беседе французского математика и астронома Пьера-Симона Лапласа (1749–1827) с Наполеоном, состоявшейся примерно двести лет назад. Лаплас предложил свое понимание природы мироздания согласно физике и астрономии и показал, как звезды, планеты и прочие небесные тела движутся, подчиняясь классическим законам физики, – все очень разумно. Ознакомившись, Наполеон задал вопрос, почему в работе не упомянут Создатель, на что Лаплас ответил: «Я не нуждаюсь в этой гипотезе».

Ньютон полагал, что Бог создал машину, неспособную функционировать без постоянного присмотра, но Лаплас доказал, что Вселенную можно прекрасно понять и без представления о Боге, подталкивающем планеты на орбитах. Ученые, накапливая знания, все больше убеждались, что мир неплохо работает без всякого присмотра со стороны сверхъестественных сил. На уровне человека нет никаких свидетельств о существовании метафизической самости, сверхъестественного субъекта, души или «реального меня», управляющего телом и умом. Люди вполне справляются и без всякого контролера. То же и на уровне космоса: у нас нет свидетельств в пользу существования сверхъестественного существа, размещенного вне мира и оттуда вмешивающегося в сотворенное. Взаимозависимые связи – естественное объяснение всему в мире природы.

Тем не менее, есть огромная разница между тем, что имели в виду Будда и Лаплас. Наука за три сотни лет со времен Коперника, Кеплера, Галилея и их последователей была исключительно экстроспективным ⁴² начинанием, а уму не придавали буквально никакого значения. Предметом науки оставался мир природы, приравненный к тому, что можно наблюдать от третьего лица совместно с другими исследователями. Из-за внутренней ограниченности научной методологии ум остался на обочине мира природы: его нельзя наблюдать извне. Отсюда возник вывод, что ум в физической Вселенной никакой роли не играет.

По иронии судьбы, когда возникла современная психология – около 1875 года, – физики не сомневались, что едва ли не у всех вопросов об устройстве физического мира уже есть ответы. Шотландский физик и инженер Уильям Томсон, Лорд Кельвин (1824–1907), как утверждают, заявил, что физика обладает чуть ли не исчерпывающими знаниями об окружающем природном мире. Физики завершили свою работу прежде, чем психологи взялись за свою, ум остался на обочине, и значения это не имело, судя по всему, никакого! Не доступный извне, ум был признан непригодным предметом исследований. Кроме того, до той поры ум тесно связывали с душой, а душа – это из области теологии и философии, от них ученые предпочитали держаться подальше.

Четвертое применение памятования – совершенно необычайное: мы осмысляем этот мир, наблюдая его изнутри, а не снаружи, с некой воображаемой божественной точки зрения. Явления ума также реальны, как и все остальное. Они обладают причинной действенностью. Может ли кто-то усомниться, что желания, намерения, надежды и страхи имеют реальные последствия? Тем не менее, есть разумные люди, столь глубоко приверженные принципам научного материализма, что они полностью игнорируют или отвергают интроспекцию как ценный метод исследования ума. То, что нельзя увидеть и продемонстрировать другим вовне, для таких людей не существует. Поэтому они говорят: «Этого не существует – оно есть лишь у вас в уме». До нелепого догматично!

Причинная действенность

Важно не забывать, что действительность не определяет сама себя. Слово «действительный» или «реальный» было придумано людьми, а не природой, Богом или кем-то еще. Мне духовно близок радикальный эмпиризм и прагматизм Уильяма Джеймса. Согласно философии саутрантики, вот одно из возможных определений того, что реально: то, что обладает причинной действенностью и способно действовать. Действительное, реальное явление возникает в зависимости от причин и условий и служит причиной и условием для других явлений.

Если сосредоточиться на том, что по-настоящему важно для нас, это определение выглядит чрезвычайно прагматично. В нем есть терапевтическая направленность напрямую к корню нашего существования: почему мы страдаем? Как страдать меньше? Как отыскать больше полноты и смысла, духовного пробуждения и освобождения? В этом контексте все, что действительно, имеет значение для здоровья планеты, экосферы, нашего собственного и других видов. Идет ли речь о глобальной коммуникации или вирусной мутации, если это влияет на наше благополучие в лучшую или худшую сторону, мы относимся к этому серьезно. Действительные процессы, протекающие в уме, лежат в основе психического неблагополучия и конфликтов в обществе. Гораздо больше практического смысла уделять внимание тому, что действительно и не застревать в воображаемом. Все, что влияет на нашу жизнь, окружающую среду или межличностные отношения, – действительно.

Школа саутрантика различает действительные и воображаемые явления, основываясь на их причинной действенности, – это философское воззрение метафизического реализма, который утверждает, что вещи действительно существуют снаружи и внутри, независимо от понятийных обозначений. Существуют действительные физические и умственные события, действительные чувства и эмоции, обладающие причинной действенностью. Такое понятие действительности опирается на главный критерий: обладает ли исследуемый предмет причинной действенностью? По своей природе может ли он на что-то повлиять?

Это очень ясная и практичная философия. Вы можете назвать бутылкой воды все что угодно, и в действительности это не важно: она есть то, что она есть. Ваше словесное обозначение не более чем этикетка. Если плюхнуть бутылкой по ладони, останется след. Моя рука также действительна и оставляет следы на бутылке. Ощущая ее, я переживаю ощущение прохлады, в общем приятное, и оно действительно. Бутылка реальна несмотря на то, что это человек обозначил ее таковой. Мои мысли также действительны – как, например, то, что я считаю эту бутылку моей. Но то, что эта бутылка моя, – лишь умозрительное обозначение, вытекающее из человеческих договоренностей. В природе этой бутылки не найти ничего, что бы указывало на ее принадлежность мне или кому-то еще. Обозначение «моя» – воображаемое.

Если бутылка действительно моя и я ее не украл, то утверждение «моя бутылка» есть факт. Но факт, что она моя, не может быть обнаружен в самой бутылке; у факта принадлежности мне как такового, самого по себе, нет причинной действенности, хотя убеждение, что бутылка – моя, определенно влечет за собой следствия. Поскольку люди продолжают вести войны из-за воображаемых границ, как тут утверждать, что факт принадлежности не имеет причинной действенности? Воззрение саутрантики утверждает, что факт владения не имеет никакой причинной действенности, а вот убеждение, что это мое и цепляние за это несомненно обладают ею. Эти умственные процессы так же действительны, как пушечные ядра. Процессы, протекающие в уме, обладают причинной действенностью, бутылка обладает причинной действенностью, а вот факт того, что бутылка – моя, сам по себе не обладает причинной действенностью.

Идея собственности довольно эфемерна. Если бы кто-нибудь хотел пить, я бы отдал бутылку воды ему. В тот миг она бы перестала быть моей и сделалась его. Это происходит исключительно из-за сдвига понятийных рамок: мы договорились о смене собственника. Можно найти еще много примеров наложенных умозрительных обозначений, которые в каком-то смысле существуют благодаря условным соглашениям, но не обладают по своей природе причинной действенностью. Например, пограничные войны существуют лишь в силу нашего цепляния за понятие границы.

Воззрение ясного метафизического реализма хорошо сочетается со взглядами классической физики, основанной на схожей картине мира. Реалисты считают, что наши представления соответствуют реальному пространству, реальному времени, реальной массе, реальной энергии и реальным явлениям, возникающим из бесчисленных взаимодействий. Кроме того, до XIX века большинство физиков верили в ум, в Бога, в душу и причинную действенность молящегося разума. Около 40 % современных американских ученых верит, что молитва, адресованная трансцендентному Богу, может иметь причинную действенность, а Бог в ответ на молитвы вмешивается в природу ⁴³.

В отличие от научного материализма, саутрантика приписывает причинную действенность не только конфигурациям материи и энергии. Она признает причинную действенность процессов в уме, но исключает все пространство умозрительных обозначений, существующих только в силу соглашений. Можно объявить, что бутылка воды – это усиливающий способности эликсир, пресс-папье или роскошный образец промышленного дизайна, но наши обозначения никак не изменят само́й ее причинной действенности. Если бутылку бросить в окно, она разобьет стекло, как бы мы ее ни называли. Понятийно обозначенные договоренности существуют, но не имеют независимой причинной действенности.

Мое переживание чего бы то ни было как приятного реально и не зависит от того, согласны ли со мной другие. Например, я испек неплохую пиццу, и, с моей точки зрения, это лучшая пицца в Санта-Барбаре. Ни одна другая пицца в этом городе не сравнится с ней. Это истина – для одного человека. Никто не может отрицать, что я считаю свою пиццу самой вкусной в городе, невзирая на ограниченность собранных данных и возможную предвзятость. Моя оценка пиццы реальна и имеет причинную действенность: я съем свою пиццу, а не закажу в пиццерии. Моя жена согласна, что я и впрямь готовлю лучшие пиццы в городе, по этому вопросу у нас есть согласие, но однажды она может поменять точку зрения. Превосходство моей пиццы не имеет причинной действенности, поскольку это всего лишь предмет соглашения, которое вполне может измениться.

Мое формальное монашеское обучение началось в 1973 году в Институте буддийской диалектики в Дхарамсале. Нам сразу же стали преподавать базовую логику и воззрение саутрантики. Мы ломали голову над этой философией, пробовали себя в дебатах и размышляли над следующими категориями:

• Реальные предметы: все, что есть причина, следствие, составное и непостоянное;

• Причины: явления, имеющие причинную действенность;

• Следствия: все реальное, причинно действенное, непостоянное и составное;

• Непостоянное: все, что возникает и исчезает от мгновения к мгновению;

• Составное: все, что складывается в зависимости от причин и следствий.

Все эти категории возникают и сосуществуют одновременно: все, что ежемгновенно приходит и уходит, непостоянно по природе, оно составное, служит причиной, следствием и реально. Оперируя этими категориями, мы погружались в дебаты, осваивая метафизический реализм и пытаясь понять, насколько разумна эта теория. Метафизический реализм отличается от материализма, поскольку признает причинную действенность и за умственными состояниями, и за физическими. Ключевая мысль состоит в том, что связи ума и тела – не механистические.

Справедливо ли утверждать, что физические и умственные явления, и взаимосвязи между ними действительны, если всем им присуща причинная действенность? Многим людям такая позиция кажется разумной, но я не буду пытаться вас разубедить в ней. Честно говоря, различение не целиком убедительно – тут мы ступаем на зыбкую почву. Тем не менее, как и классическая физика – это очень разумный и прагматичный взгляд на мир, полезный во многих случаях.

Классическая механика – штука разумная. Атомы подобны биллиардным шарам с определенной массой и скоростью, они соударяются друг о друга в абсолютном пространстве и времени. Подобно этому тибетское буддийское введение в классическую науку об уме утверждает, что снаружи существует реальная материя, а внутри – реальные умственные процессы. Даже если того, за что мы цепляемся, совершенно не существует, само цепляние обладает причинной действенностью. Считая себя Наполеоном, я способен разъяриться, если вы не согласитесь со мной, пусть я и цепляюсь за несуществующую личность.

Воззрение саутрантики не окончательное, но способно вдохновить на дальнейший поиск. Возможно, вы найдете его в какой-то мере полезным. Цепляние обладает причинной действенностью, даже если сам предмет цепляния ею не обладает, как, например, определенная соглашением граница между Израилем и Палестиной. Такие условные договоренности вездесущи. Насколько черной должна быть кожа, чтобы признать человека чернокожим? Если бабушка была чернокожей, делает ли это вас чернокожим? Если один из восьми прадедов был хопи, принадлежите ли вы к этому племени? Это всё чистые условности, однако из-за того, что всерьез цепляемся за них, мы способны горько расстраиваться.

Освоив это воззрение, наш класс в Дхарамсале приступил к более глубокому монашескому обучению. Мы использовали меч философской системы мадхьямаки, чтобы проверить, выстоит ли метафизический реализм, если подвергнуть его скрупулезному анализу. В первую очередь нужно убедиться, что предмет исследования осмыслен, а затем можно проверять его на противоречия. И все становится довольно занимательным. Тибетские буддийские ученые сходились во мнении, что метафизический реализм рассыпается, как карточный домик. Классическая физика была достаточно логичной и триста лет выдерживала проверку таких блестящих умов, как Ньютон, Джеймс Клерк Максвелл (1831–1879) и многих других. И только когда пришлось столкнуться с вопросами вроде: «Как будет выглядеть вселенная, если оседлать фотон и полететь со скоростью света?» – здание метафизического реализма в классической физике начало рассыпаться. Квантовая механика нанесла окончательный удар.

В 1887 году появились первые намеки на аномалию. Ранее предполагалось, что все на свете может быть объяснено законами механики, и именно поэтому все со всем так гладко взаимодействует. Принцип сохранения энергии считался нерушимым. Все чуть ли не поголовно верили в существование светоносного эфира. Его колебаниями объясняли распространение световых волн. Но за тринадцать лет до появления квантовой механики и за восемнадцать – до специальной теории относительности эксперимент Майкельсона – Морли показал, что основанное на принципах механики распространение света невозможно и пространство не заполнено светоносным эфиром ⁴⁴. Это открытие ознаменовало конец эпохи исключительно механистического объяснения физической вселенной и открыло путь для блестящих выводов Альберта Эйнштейна (1879–1955) об относительной природе пространства и времени. Если бы свет можно было объяснить механическими волнами в эфире, не было бы предпосылок для специальной теории относительности.

Направляемая медитация

Памятование III

Поддерживайте неотрывное памятование обо всех субъективных видимостях – наблюдайте за всем, что возникает в настоящем мгновении.

Начинайте каждую сессию, позволяя телу, речи и уму пребывать в их естественном состоянии, проникнутом тремя качествами: расслаблением, неподвижностью и бдительностью. Можно завершить исходное успокоение тела тремя медленными глубокими циклами дыхания. Сначала вдохните животом, затем диафрагмой и в заключении – грудью. Вдыхайте почти до предела, а затем без усилий отпускайте дыхание. Внимательно замечайте ощущения, связанные с дыханием и возникающие во всем теле. Повторите это три раза.

А теперь отпустите любые предпочтения и прекратите управлять дыханием. Позвольте ему течь внутрь и наружу естественно и без усилий, как приливу и отливу, в его собственном ритме. Уделите пристальное внимание ощущениям от дыхания во всем теле, при этом отпускайте любое ощущение контроля или влияния.

Откройте все каналы чувств, оставьте глаза по меньшей мере слегка приоткрытыми и развивайте все большую непринужденность в теле. Позвольте осознаванию покоиться на своем собственном месте, в присущем ему покое, без цепляния и отторжения. Оставайтесь открытыми и внимательными к любым субъективным проявлениям в любом из шести полей восприятия. Если обнаружите, что отвлеклись, утратили памятование, может возникнуть естественное желание удвоить усилия, но вы, как ни парадоксально, расслабьтесь еще глубже и отпустите отвлекшее вас цепляние.

Осознавание по своей природе освещает видимости и познает. Поддерживайте осознавание и непрерывный поток непоколебимого памятования. Предмет памятования – все, что возникает в настоящем мгновении в шести полях восприятия. Уделяйте внимание этим субъективным проявлениям, не отвлекаясь и не цепляясь.

Умственные способности

Памятование и самонаблюдение традиционно описывают как способности ума. Если обратиться к словам мудрейших представителей буддийской традиции, можно получить ясное понимание смысла этих понятий. В этом вопросе нет никаких разногласий или сектантских противоречий; более того, сильно единство применения этих понятий в традициях и индийского, и тибетского буддизма, и в тхераваде, и в дзен.

Памятование

Термин «памятование» (санскр. смрити, пали сати) играет чрезвычайно важную роль в буддизме, его определения можно найти в словах Будды и многих великих комментаторов. Мы рассмотрим два классических определения из традиции тхеравады, в которой четыре применения памятования были превосходно изложены и повсеместно практиковались более двух тысяч лет. Первое определение принадлежит индийскому буддийскому монаху Нагасене, освобожденному существу, достигшему нирваны (санскр. архат) в соответствии с тем путем, которому учил Будда в ранних наставлениях, запечатленных в Палийском каноне.

С участием Нагасены во II веке до н. э. состоялся первый задокументированный диалог между Востоком и Западом. Его собеседником стал греческий царь, правивший одним из государств, возникших после недолгого захвата Индии Александром Македонским (356–323 до н. э.). Царь Менандр I, известный на языке пали как Милинда, прекрасно образованный гражданин греческого полиса, в конце концов принял буддизм. В тексте «Милиндапаньха», увековечившем их диалог, царь спрашивает у Нагасены о смысле понятия «памятование». Нагасена в ответ на многочисленные вопросы царя щедро делится своими познаниями и говорит, что памятование обладает двумя аспектами – «припоминания, удержания в памяти» и «развития»:

Когда возникает памятование, государь, оно упоминает все дхармы [наклонности] благие и неблагие, зазорные и незазорные, низкие и возвышенные, темные и светлые, противоположные друг другу…

Когда возникает памятование, государь, оно следит за ходом хороших и плохих дхарм: вот хорошие дхармы, вот плохие дхармы, вот пригодные дхармы, вот непригодные дхармы.

Тогда [практикующий йогу] плохие дхармы гонит, хорошие дхармы удерживает, непригодные дхармы гонит, пригодные дхармы удерживает ⁴⁵.

В этом отрывке фраза «противоположные друг другу» относится к сопутствующим умственным факторам, действующим одновременно с памятованием. «Практикующий йогу» – человек, который следует по духовному пути. Памятование предполагает различающий, нравственный интерес. Какие виды деятельности или процессы, возникающие в теле и в уме, ведут к благотворному результату? А какие приведут к нежелательным последствиям? Различать это необходимо, применяя памятование проницательно и дальновидно, поскольку мы печемся о себе. Процветаем ли мы или сеем зерна страдания и неудовлетворенности? По словам Нагасены, памятование означает пристально внимать происходящему в теле и уме.

Второе определение возьмем у Буддагосы, наиболее авторитетного комментатора традиции тхеравада. В своем монументальном труде «Путь очищения», который опирается на более чем девятьсот лет буддийской созерцательной практики, он говорит о памятовании:

Благодаря ему они [то есть сопутствующие или одновременные умственные процессы] помнят, или это помнит себя, или оно просто вспоминает, потому это называется памятованием.

Буддагоса передает смысл понятия: памятование само припоминает или помнит. Сам опыт припоминания – первый же акцент в его определении памятования, на это же указывал и Будда, объясняя этот термин. Мы бы назвали это памятью, потому что оно означает «удерживать что-то в уме». Что вы ели на завтрак? Где вы жили в свои шесть лет? Как зовут вашу маму? Сколько у вас пальцев? Памятование – это способность точно помнить, а также удерживать в памяти, припоминать и держать в уме то, что уже известно.

Однако памятование не ограничивается лишь минувшими событиями или тем более событиями далекого прошлого. Памятование, сосредоточенное на настоящем мгновении, сосредоточивается на том, что возникает сейчас, это непрерывное припоминание, превозмогающее энтропию ума. Сила энтропии создает беспорядок, дробит и разрушает памятование – ум делается рассеянным, возбуждается или отвлекается. Памятовать означает удерживать все вместе, но не цеплянием, а ежемгновенном присутствием, которое можно направить на непосредственный опыт или на прошедшие события.

Буддагоса продолжает свое определение памятования: «Ему свойственно не дрейфовать». Упражняя памятование, очень легко уплыть. Когда мы не хватаемся ни за что – ни за тело, ни за ум, ни за то, чем мы владеем или за любой другой предмет цепляния, – легко попросту витать, дрейфовать. Мы так привыкли навязчиво цепляться, сливаться и полностью отождествляться с мыслями, ошибочно принимая их за обозначаемое ими, что, когда удается отпустить цепляние и просто попытаться присутствовать в настоящем мгновении, мы нередко замечаем, что поплыли, – или уснули! Памятование означает не плавать, не забывать и не отключаться.

Буддагоса продолжает: «Свойство памятования – не терять; его проявление – удержание или состояния пребывания с предметом один на один». В этом цель нашей практики. Мы можем внимательно применить памятование к любому проявлению в любом из шести полей переживаний, мгновение за мгновением, вовлеченно и внимательно, словно наедине с кем-то. Памятование об осязательных ощущениях при дыхании означает каждую секунду оставаться один на один с дыханием. Мы не вспоминаем о прошлом вдохе, не теряемся и не уплываем, а остаемся непрерывно сосредоточенными на ощущениях дыхания, возникающих прямо сейчас.

Памятование также можно направить в будущее. Например, если у вас назначена встреча на три пополудни, вы помните о том, чтобы вовремя выехать. Удерживать в уме будущие события, не забывая о них, – это памятование о будущем. Это очень полезное умение и в наших занятиях, и в повседневной жизни.

Буддагоса развивает свое определение: «Основа памятования – настойчиво замечать или пристально применять памятование к телу и так далее». Это означает, что в основе памятования лежит деятельное, вовлеченное внимание, оно все замечает, не цепляясь и не удерживая. Далее в само́м определении Буддагоса указывает на практику, которую мы осваиваем. В конце он утверждает: «Памятование можно уподобить шесту, поскольку оно незыблемо установлено в предмете, или страже, поскольку охраняет врата глаз и так далее» ⁴⁶. Сосредоточенное на предмете памятование закреплено, как шест, или неотрывно бдит, как стражник.

Оба авторитетных представителей буддийской традиции очень ясное определяют памятование в его трех режимах: ретроспективном, сосредоточенном на настоящем и направленном в будущее. Наша практика состоит в том, чтобы приближаться к обнаженному вниманию, оставаясь в каждый миг сосредоточенными и внимательными, при этом не реагируя ни на что возникающее, – это не исчерпывающее, но основополагающее выражение памятования.

Самонаблюдение

Самонаблюдение (санскр. сампраджанья, пал. сампаджанья), часто переводимое как «ясное постижение», – второе ключевое понятие, появляющееся в наставлениях Будды, касающихся випашьяны, или практик прозрения. Еще один источник буддийской мудрости – великий бодхисаттва Шантидева (VII в. н. э.), представляющий традицию махаяны. Он очень сжато определял эту чрезвычайно важную для практики четырех применений памятования способность. «Без устали ты снова проверяй / Как поведение ума, так и поступки тела – / Одним лишь этим можно кратко описать, / Как бдительное самонаблюдение хранить» ⁴⁷.

Самонаблюдение – это способность к рефлексии. В то время как памятование можно направить на что угодно – на галактики, электроны, состояния ума или на стопы ног, – самонаблюдение предполагает, что мы направляем внимание на явления, возникающие в той части действительности, которую мы именуем «„я“ и „мое“». Я направляю внимание на свое тело, расположение рук, ощущения в животе, движения ума и звук своего голоса. Самонаблюдение состоит в рефлексивном направлении внимания на состояния и действия своих тела, речи и ума, укорененных в окружающем мире.

Самонаблюдение способно различать и поэтому представляет собой проявление разума (санскр. праджня). В тех или иных заданных обстоятельствах уместны или не уместны действия моего тела? Нужно ли сейчас жестикулировать и улыбаться? Не чересчур ли содержимое и тон моей речи грубы, мягки или как раз то что надо? Точно так же самонаблюдение отслеживает процессы, возникающие в уме, – внимает мыслям, желаниям, намерениям и так далее – и задает вопросы: полезны они или вредны? Уместны или неуместны? Пристальное внимание во время упражнения может быть направлено на ощущения, возникающие при дыхании, тогда как самонаблюдение отслеживает процессы само́й медитации. Практикую ли я как полагается? Поддерживаю ли поток памятования или отвлекся, перевозбудился, впал в сонливость или притупленность? Самонаблюдение – это контроль качества всего процесса, регулярная проверка состояния тела и ума практикующего.

Последователь махаяны Асанга (IV в. н. э.) обобщил оба термина «памятование» и «самонаблюдение», а Цонкапа (1357–1419), цитируя Асангу тысячу лет спустя, счел, что определения Асанги улучшать незачем. «Памятованию и самонаблюдению обучают, ибо первое не дает вниманию терять предмет медитации». Другими словами, памятование предполагает вовлеченность, непосредственную встречу, присутствие в настоящем моменте, без блуждания, отвлечений и потери объекта. Оно предотвращает блуждание внимания от предмета.

Асанга определяет самонаблюдение так: «Второе [самонаблюдение] распознает, когда внимание блуждает» ⁴⁸. Самонаблюдение отслеживает процесс медитации и распознает, когда внимание теряет равновесие – возникают ступор, вялость, сонливость, притупленность, беспокойность, возбужденность, отвлечение, волнение и так далее. Она предупреждает нас: «Непорядок! Восстанови равновесие!» Применяя разум и усилия воли, мы способны уравновесить внимание. Памятование не дает вниманию блуждать, а самонаблюдение замечает, когда внимание блуждает. Это две ключевые способности ума.

В своей практике мы пытаемся поддерживать непрерывный поток здравомыслия, то есть не терять ум, не влечься вслед за навязчивым мышлением и цеплянием и неотвязно не приравнивать то, что возникает в уме, к объективной действительности. Умозрительные представления могут быть полезными, но сама природа потока рассудочных идей о действительности запирает нас в построениях, обособленных от действительности. Такова природа наших мыслей.

Стоит мне только подумать о Джоне, как я вспоминаю какой-нибудь очень хороший его поступок. Пока я сосредоточиваюсь на этом, я забываю все остальное. Проигрывая в голове воспоминания о его действиях, я прихожу к выводу: «Джон такой хороший человек – такой щедрый». Я зацикливаюсь на этом приятном воспоминании и забываю о сложной ткани его реальной жизни. Мой воображаемый видеоклип становится Джоном. Какой он классный парень! Это называется умозрительным построением, и оно может быть очень захватывающим. Мы все часто этим пользуемся. Но эти умозрительные конструкции обособляют, замораживают и вырывают из контекста настоящего Джона, который продолжает развиваться, взаимосвязан со своей средой и не существует в виде нарисованной мной карикатуры.

В этом упражнении, вместо того чтобы застревать в умозрительных построениях, мы по возможности пытаемся поддерживать непрерывный поток здравомыслия. Мы упражняем цельность – в противовес разделению на части. Умопостроения ведут к дроблению и обособлению, намертво сцепляясь с мысленной конструкцией, отделенной от остальной действительности. Поддерживаемый поток здравомыслия открыт, внимателен и разумен, он не застревает ни на каком отдельном аспекте или фрагменте, извлеченном из целого. Мы остаемся открытыми ко всему, что появляется в каждый миг, и поддерживаем непрерывный поток цельности и здравомыслия.

Направляемая медитация

Памятование IV

Поддерживайте непоколебимое памятование обо всех субъективных проявлениях, – отслеживайте его, применяя самонаблюдение.

Как обычно, начните с того, чтобы позволить телу пребывать в его естественном состоянии, исполненном трех качеств: расслаблением, неподвижностью и бдительностью. Завершите эту часть, сделав три медленных и глубоких вдоха, а затем позвольте дыханию пребывать в его естественном ритме – самопроизвольном и непринужденном.

Оставьте глаза хотя бы немного приоткрытыми и позвольте уму пребывать в его естественном состоянии. Позвольте осознаванию покоиться в его собственном пространстве, пусть освещает все субъективные проявления во всех направлениях у шести врат восприятия. Позвольте этим проявлениям возникать и исчезать без принуждения, по своей собственной воле, не удерживайте их и не пытайтесь их истолковать. Просто воспринимайте их как есть, не отвлекаясь и не цепляясь.

Когда б ни уносили вас мысли, с помощью самонаблюдения отмечайте это. Откликаетесь на это в первую очередь еще бо́льшим расслаблением, отпуская любые цепляний. Если заметите, что витаете или делаетесь вялыми, вновь разожгите в себе интерес, освежите осознавание и сфокусируйте внимание. Следите за равновесием памятования посредством самонаблюдения. Поддерживайте непрерывный поток вовлеченной, но при этом нереагирующей внимательности к любым субъективным видимостям, возникающим ежемгновенно.

О сохранении здравомыслия

Практика памятования обманчиво проста, но выполнить ее как надо нелегко. Этот метод можно рассматривать как лекарство против широко распространенного вида нарушения умственного равновесия, который я называю обсессивно-компульсивным бредовым расстройством. Навязчивые мысли появляются непрерывно, как вода, капающая из неисправного крана. Мысли появляются, даже когда думать не о чем, а навязчивое цепляние лишь добавляет трудностей. Мысли поглощают нас, а мы считаем их по-настоящему действительными – в точности словно проваливаемся в неосознанное сновидение. Если бы это странное состояние не было столь привычным, мы бы взмолились о помощи!

Это простое занятие – поддерживать непрерывный поток здравомыслия – предполагает, что мы остаемся в настоящем мгновении в присутствии возникающих мыслей, образов, всего, что действительность преподносит шести органам чувств и так далее. Противоядие для обсессивно-компульсивного мыслетворчества – ясное и осознанное пребывание в настоящем мгновении в присутствии субъективных видимостей, без умозрительных наложений и слияния ума с мыслями. Пребывать с тем, что происходит в реальности – здоровая цель. Суть этой практики состоит в развитии способности разнообразно использовать ум, а не застревать в узкой системе умозрительных понятий.

Вместо того чтобы удерживать или отвергать мысли, почему бы не подружиться с ними? За исключением состояния самадхи, а также, возможно, глубокого сна и комы, весь наш опыт свидетельствует о том, что пока мы воплощены в теле, поток мыслей никогда не прекращается. Если тщательно исследовать основную причину наших страданий и горестей, легко обнаружить, что причина эта – лишь наши собственные мысли. Неприятные люди, соседи и рабочие задачи приходят и уходят. Чтобы покончить с неудовлетворенностью, супружеские пары расстаются. Мы в силах отстраняться от неприятных ситуаций, и только от мыслей мы не можем убежать, а они далеко не всегда приятны. Немудрено, что часто мы чувствуем, как нас изматывают наши же мысли – они мучают нас сильнее всего прочего.

Существуют две основные стратегии взаимодействия с мыслями. Первая – подобно герою боевика выслеживать их и уничтожать. Как только выскакивает мысль, пристрелите ее из дробовика самадхи. Если удастся победить в бою с навязчивым мышлением, сможете далее выбирать по своему желанию, когда вам думать, а когда нет. Такова возможная стратегия, и есть свидетельства в пользу того, что она действенна. Разумеется, как только самадхи ослабнет, мысли снова поползут, как тараканы.

Вторая стратегия – внимательно пребывать с мыслями, не застревая в них и не уносясь вместе с ними. Это тоже разновидность самадхи, то есть памятование и самадхи не противостоят друг другу – это совсем не так. Что же делает наши мысли зачастую такими болезненными, беспокоящими или тревожащими? Почему мы переживаем неудовлетворенность и низкую самооценку? Как наши мысли становятся ядовитыми? Достаточно ли такой мысли просто возникнуть, чтобы сделать нас несчастными? Все мы знаем из своего опыта, что чье-нибудь недоброжелательное замечание отравляет, только если схватиться за него и отождествиться с ним. Мысль становится особенно ядовитой, если уцепиться за ее предмет и утвердиться в том, что эта мысль отражает действительность. Все равно что держать гадюку у собственного горла.

Ядовитые мысли могут испортить день или целую жизнь, но только если за них крепко держаться. В той мере, в какой мы развиваем способность просто пребывать в пространстве осознавания – не цепляясь и не отталкивая – с любой возникающей мыслью, мысли утрачивают ядовитость. Внимайте мыслям, словно находитесь в осознанном сновидении. Если вам удалось постигнуть природу сновидения прямо во сне, даже самый страшный кошмар не сможет побеспокоить вас. Само ваше присутствие во сне – воображаемая видимость, ей не нанести никакого вреда, а любые переживания – всего лишь события в уме. Невозможно причинить вред телу из сна, воспринимающему проявления сна. Мысли – не умственные омрачения, поскольку не способны омрачать.

До появления Будды многие созерцатели рассматривали самадхи не как поддерживающий метод, а как основную цель. Развив глубокое самадхи, они так тщательно успокаивали ум, что удавалось превзойти мышление. Когда практикующий пребывает в мире без форм ⁴⁹, все мысли исчезают, включая понятие времени. Некоторые знатоки ошибочно считали это состоянием освобождения (санскр. мокша). Будда обнаружил, что это состояние исчезает со временем, если его не поддержать мудростью. Его открытие состояло в том, что самадхи представляет собой лишь тактику, дающую отсрочку. Мысли ненадолго впадают в спячку, но затем обязательно возвращаются и снова, как и ранее, сеют разрушения. Однако если вы сумеете оставаться в присутствии мыслей, не цепляясь и не отвергая, и примените прозрение, чтобы исследовать саму природу осознавания, результат будет совсем иным. Когда возникнет мысль, вы подумаете: «О, мысль, где твое жало?»

Созерцательное исследование

На всем протяжении этого текста я снова и снова буду обращаться к учению Будды, посвященному системе методов четырех применений памятования. В часто цитируемом пассаже из Сатипаттхана-сутты он знакомит слушателей с випашьяной, или практикой прозрения:

Монахи, это прямой путь к очищению существ, к преодолению печалей и стенаний, к уничтожению страдания и неудовлетворенности, к обретению истинного метода, к реализации (достижению) ниббаны, а именно, это четыре сатипаттханы [пристальные применения памятования] ⁵⁰.

Четыре пристальные применения памятования занимают центральное место в основных учениях Будды, посвященных прозрению. Будда называет это путь прямым, поскольку он напрямую ведет к освобождению, то есть полному и необратимому исцелению от всех умственных омрачений. Здесь нет боковых маршрутов для развития, например, психических сверхспособностей. Распознав реальность страдания и его причин, ставим цель необратимо устранить эти причины.

Это прямой путь к очищению от умственных омрачений – внутренних причин неудовлетворенности, страдания и боли. Будда, иногда именуемый Великим Врачевателем, преподносит свое учение как лекарство, а Четыре благородные истины – как терапевтическое вмешательство. Этот метод достижения полного исцеления включает в себя оценку симптомов, понимание лежащих в их основе причин, принятие прогноза излечения и, наконец, терапию. Так можно преодолеть печали и сожаления, боль и горе и достичь подлинного пути.

Достижение подлинного пути – ключевая задача, и определение «подлинный» здесь неслучайно. Добродетель в нашем мире практикуют и поддерживают люди разных склонностей, и у религии нет монопольных прав. Помимо даосских, католических или иудейских добродетелей есть светские – и даже добродетели, исповедуемые людьми с сильной неприязнью к религии. Буддизм также предлагает развивать множество добродетелей. Но Будда предложил нечто большее: путь, состоящий из последовательности методов, ведущий к полному и необратимому исцелению всех умственных омрачений, в которых коренится страдание. Этот подробно изложенный путь духовного развития, завершающийся постижением нирваны, совершенно необычаен.

Умственные омрачения часто уподобляют языкам пламени. В Адитта-парияя сутте ⁵¹ (Сутре огня) Будда утверждал: «Мир охвачен пламенем» заблуждения, страстного желания, ненависти, вожделения и гнева – мы пылаем. Термин «нирвана» несет смысловой оттенок охлаждения и тушения этого огня, достижения равновесия – вне пламени. Практика четырех пристальных применений памятования ведет прямым путем к нирване.

Важность расслабления

Понятие «памятование» [ «осознанность» ⁵² – примеч. перев.] сегодня широко используется в клинической практике – отчасти благодаря революционной работе Джона Кабат-Зинна. В 1979 году он начал применять базовые методы осознанности в Клинике снижения стресса при медицинской школе Университета Массачусетса, которую сам же и основал. Он показал с научной точки зрения – и его выводы были далее подтверждены, – что практики осознанности могут быть чрезвычайно эффективны в преодолении стресса, освобождении от напряжения и таким образом потенциально способны облегчать симптомы широкого спектра заболеваний.

Я впервые услышал рассказ Джона в 1990 году, когда он представлял Далай-ламе свою Программу снижения стресса на основе осознанности (MBSR), а мы с геше Тубтеном Джинпой выступили переводчиками. Джон подчеркивал, что стресс усугубляет симптомы любых физических и психических заболеваний. Даже обычная простуда у человека в стрессе становится более изнуряющей, что уж говорить о более серьезных расстройствах. Если стресс способен обострять симптомы болезней, разумно предположить, что снижение стресса и поддержание расслабленного состояния ослабит симптомы широкого круга болезней.

Эти выводы были хорошо обоснованы и породили быстрый рост интереса у психологов и психотерапевтов во всем мире. Помимо стресса, применение памятования способно решать и другие задачи в жизни человека. Эти методы помогают справляться с клинической депрессией – если их осваивать не в острой фазе. Они предотвращают появление или облегчают протекание болезней кожи и сердечно-сосудистой системы. Многообещающие исследования нейрофизиологов Антуана Лутца и Ричарда Дэвидсона показали, что базовые методики памятования способны улучшать навыки внимания ⁵³. Однако научные подтверждения – не единственное доказательство разнообразной пользы этих практик. Упражняясь, можно убедиться в этом на собственном опыте.

Путь созерцательного поиска в контексте четырех применений памятования строг и требователен к практикующему, поскольку цель Будды намного масштабнее, чем простое снижение стресса. Хотя качественное расслабление на этом маршруте тоже возникает, в первую очередь это прямая дорога к постижению нирваны. Люди, задавленные стрессом, не достигают нирваны: стресс необходимо оставить на том же пути. Когда полностью освоите четыре пристальные применения памятования в союзе с шаматхой и доведенными до совершенства навыками внимания, вам удастся облегчить симптомы разнообразных психологических и физических расстройств. Более того, вы сможете исцелить свой ум до самых основ – такова наша цель.

Этот основополагающий подход к развитию прозрения – безупречная парадигма для созерцательной науки: его открыто сформулированная цель – получение особого знания, основанного на личном опыте переживания. Мы не просто исследуем действительность в целом. Движутся планеты по круговой или эллиптической орбите – вопросы интересные, но не для этой практики. Мы ставим конкретные вопросы о действительности и в ответ надеемся на своем опыте добыть прозрение и знание.

Три характеристики бытия

Исследуя явление, мы должны задать три базовых вопроса. Ответы на эти простые, но глубокие вопросы пронизывают всю систему методик памятования и известны как три характеристики, или признака бытия. Относительно каждого аспекта действительности, проявляющейся перед нами в непрерывном потоке переживаний, включая наше участвующее присутствие в мире, первый вопрос таков: «Оно постоянно или непостоянно?» Есть ли что-то стойкое и неизменное? Есть ли что-то однажды рожденное и не подверженное распаду? Есть ли что-то однажды обретенное и не утрачиваемое? Есть ли что-то вознесшееся, что никогда не упадет? Если происходит встреча, не следует ли за нею неизбежное расставание? Пребывают ли явления постоянно все время или существуют лишь мимолетно, теряют свою самость и растворяются?

На первый взгляд может показаться, что беспредельная грусть нисходит на нас мертвым грузом. Но действительно ли чувства постоянны и неизменны подолгу – или они мимолетны и изменчивы? Они устойчивы или переменчивы? Плотны или призрачны? Созерцая изменчивость явлений, на уровне концепций эти ответы легко понять как буддийское учение о непостоянстве. Но умозрительные понятия слабо влияют на нашу жизнь. Вместе с тем, если, опираясь на мощь самадхи, на своем опыте проникнуть в реальность непостоянства, такое прямое переживание способно глубоко изменить жизнь. Постижение непостоянной природы всего, с чем мы сталкиваемся на опыте, кардинально меняет наш взгляд на действительность.

Второй вопрос совершенно поразителен: «Это подлинное счастье или неудовлетворительное?» Каковы подлинные источники счастья и страдания? Определяя то или иное явление как источник счастья, будь то человек, ситуация, организация, профессия, система убеждений, духовные писания или любую видимость, возникшую в уме, мы думаем так: «У меня есть этот источник счастья, и мне хорошо. Если держаться за него покрепче, мне и дальше будет хорошо». Действительно ли этот предмет по своей природе настоящий источник счастья, безопасности и удовлетворенности – или нет? Точно так же, определяя тот или иной предмет или субъективное проявление в уме как источник своей неудовлетворенности, мы думаем: «Эта ситуация невыносима! Вот бы источник моего расстройства исчез – тогда я был бы счастлив». Всмотритесь получше. Действительно ли это источник несчастья? Какова суть духкхи?

Для исследования природы духкхи очень важно точно перевести это понятие. Его очень легко неправильно понять – я, например, услышал на университетском курсе по буддизму, что Будда был пессимистом и считал все на свете страданием. Чтобы разобраться в этом, требуется некоторая утонченность. На самом деле Будда утверждал, что пока наши умы находятся под властью умственных омрачений – действуют как носители болезнетворного вируса, распространяя заблуждения, страстные желания и враждебность, а также бесчисленные вторичные омрачения, такие как зависть и высокомерие, искажающие любое переживание, – ничто не сможет нас удовлетворить. Поэтому я бы определил понятие «духкха» как «неудовлетворенность».

Нам всем знакомы разнообразные удовольствия, возникающие благодаря чувственным или умственным стимулам. Если возникает такое чувство, пристально исследуйте его: с интересом изучите природу этого чувства, но не кормите его. Поддерживайте высокий уровень внимательности, оставайтесь сосредоточенным, но не накладывайте свои оценки или предпочтения. По своей ли неотъемлемой природе это чувство приятно? Сохраняет ли оно свою целостность, остается ли ярким по мере того, как мы его исследуем, или начинает растворяться при внимательном изучении?

Отыскав человека, место или вещь, которые по-настоящему удовлетворяют, можно подумать: «В яблочко! Я нащупал неиссякаемый источник подлинного счастья». Если это так, то в соответствии с буддийским анализом всякий раз, когда вы обращаетесь к этому источнику, он должен удовлетворять вас. Если некий предмет – настоящий источник счастья, он должен неизменно выдавать счастье пятнадцать раз на дню или круглосуточно. Можете ли вы вообразить хоть какое-нибудь явление, человека, предмет или занятие, которые бы неизменно порождали такое счастье, – подлинный источник счастья? Не случается ли так, что отрицательные качества предмета всегда со временем проступают на поверхность? Обед из четырнадцати блюд в Австралии был превосходен, но пятнадцатого я не захотел. Изучение источников неудовлетворенности и удовлетворенности представляет собой эмпирическое исследование.

И, наконец, заключительный вопрос: «Самость или несамость». К чему относятся слова «я» и «мое»? Среди всех субъективных проявлений в уме найдется ли то, что по своей природе есть моя «самость»? Может, некий аспект ума и есть «реальный вы» – скажем, ваша воля, или само осознавание? Может, какая-то мозговая структура – префронтальная кора, гиппокамп, амигдала или шишковидная железа – на самом деле есть вы? Соотносится ли слово «я» напрямую с каким-то элементом матрицы вашего тела и ума? Если ли хоть что-то в вашем теле, мыслях, эмоциях и сознании, что делало бы их по самой их природе определенно вашими?

Есть ли хоть что-то в вашем восприятии или в ваших чувствах, указывающее на то, что они вам присущи и связаны с вами в каком-то онтологическом смысле? Например, субъективная видимость цвета в вашем зрительном поле исключительно присуща лишь вам, потому что ни у кого больше нет точно такого же ракурса. Ваш ли это цвет лишь потому, что он проявился в вашем зрительном поле? Большинство из нас согласится, что цвета нам не принадлежат – как и звуки, которые мы слышим. События, возникающие в поле нашего ума, наши собственные в большей степени, нежели события, возникающие в зрительном, слуховом или осязательном полях?

Я могу подумать: «Моя ДНК уникальна и принадлежит только мне». Но моя ДНК – это просто определенная последовательность молекул. Может, она и уникальна, однако на ней нет обозначения «Ален Уоллес». Уникальная ДНК подобна неповторимой снежинке, но из этого не следует, что ДНК или снежинка – мои. Даже уникальный отпечаток пальца остается всего лишь узором до тех пор, пока мы не наложим на него идею «моего». Из чего же в действительности состоят «я» и «мое»? Отсылают ли слова «я» и «мое» к чему-нибудь как таковому реальному, или разговоры о моем «я» – всего лишь удобная условность?

Почему из всех бесчисленных аспектов действительности мы здесь сосредоточиваемся лишь на этих трех вопросах? Вообще-то у нас имеется естественная склонность давать неправильный ответ на все три вопроса. Мы инстинктивно хватаемся за непостоянное как за постоянное, надежное и неизменное. Мы цепляемся за предметы, которые по своей природе не подлинные источники счастья, полагая, что они как раз таковы. И, наконец, мы держимся за то, что по своей природе не есть «я» и «мое», считая, что это «я» и «мое».

В силу этих трех фундаментально ошибочных представлений о действительности мы переживаем страстное желание, враждебность и бесконечное бессмысленное страдание. Мир природы всегда был опасным местом: вода и огонь пожирают наши дома, циклоны стирают с лица земли целые города, а землетрясения хоронят десятки тысяч жизней. Стихийные бедствия неизбежны, а когда лидеры государств усугубляют эти беды, разрушения становятся поистине трагическими. Если бы мы научились относиться друг к другу сочувственно, это бы сильно приблизило уменьшение страданий. Тем не менее, согласно основополагающим учениям буддизма, окончательное освобождение – это прямое постижение трех конкретных аспектов действительности: непостоянства, неудовлетворенности и отсутствия самости. Такое постижение подсекает корень омрачающих склонностей ума и страдания. В этом цель нашего поиска.

Прямое знание

Что поразительно: наш подход к знанию не зависит от догмата: «Все обусловленные явления непостоянны. Все явления, загрязненные умственными омрачениями, не способны принести удовлетворение. Все явления лишены «я» и «мое». Можно выучить наизусть и уверовать в эти слова, но будем ли мы страдать меньше, лишь повторяя кредо? Просто утверждая: «Я верующий; я буддист; я часть этой группы, это моя вера», – станем ли мы страдать меньше? Вероятно, нужно нечто большее, чем просто вера.

С точки зрения буддизма истинного пути можно достигнуть лишь с помощью прямого знания – вот что приносит уму освобождение. И это разумно, поскольку в понимании буддизма корни нашего страдания не связаны с ложными верованиями или отсутствием всякой веры. Основной корень страдания – неведение, и это не просто отсутствие знания, а ошибочное понимание действительности и вытекающие из этого несообразные действия.

Допустим, если б я был уверен, что я Наполеон, мое заблуждение породило бы немало страданий и расстройства, поскольку люди не выказывают мне должного почтения. Но даже до глубины души веря, что я Наполеон, я мог бы упражняться в шаматхе и отключать умозрительное мышление, непрерывно подпитывающее мое самоопределение как Наполеона. Возможно, пока я остаюсь в медитации, все ложное цепляние в таком бредовом варианте за эту самость растворилось бы. Я мог бы сосредоточиться на дыхании или на обнаженном осознавании и погрузиться в очень глубокое самадхи или отключить умозрительное мышление, однонаправленно сосредоточиваясь на каком-нибудь предмете. Однако, стоит мне только выйти из самадхи и вновь соединиться с понятийным умом, бред Наполеона восстанет, как медведь из спячки, рыча свое Je suis Napoleon! ² Медитация шаматхи на время погружает умственные омрачения в спячку, но не способна оказать на них никакого долговременного воздействия.

Для долговременных изменений потребуется слияние покоя и прозрения. Випашьяна не усыпляет умственные омрачения. Как познание природы действительности, прозрение становится противоядием от заблуждения. Например, вы убедили бы меня, что сейчас XXI век, и я бы тогда осознал: «Ага! Я не могу быть Наполеоном, поскольку он умер в 1821 году». Уразумев, что я не Наполеон, я свободен от этой мысли – и в самадхи, и в повседневной жизни. Я распознал свое заблуждение.

Буддизм утверждает, что мы, обычные чувствующие существа, не достигшие подлинного пути, непрерывно цепляемся за непостоянное как за постоянное и неимоверно страдаем, приписывая преувеличенную долговечность себе, своему здоровью, нашим отношениям и имуществу. Мы цепляемся за вещи как за настоящие источники счастья, словно они таковы, и бежим от других явлений как от источников несчастий, хотя они не таковы. Мы принимаем «я» и «мое» за нечто обособленное и помещаем на другой полюс «вы» и «ваше», а затем потакаем своему навязчивому цеплянию, пытаясь с яростной жестокостью отстоять свои владения. Какое открытие во Вселенной может сравниться с прямым знанием действительности, которое полностью преобразует и освобождает ум?

Наивысшая цель

Я очень рад, что мне не приходится выбирать между достижениями мирской технологии и созерцательным поиском: это взаимодополняющие подходы к знанию. На буддийском пути наука и технологии вполне уместны. Несмотря на это, есть существенные различия между этими способами познания, и ключевое – в само́й цели исследования. Будда открыто утверждает, что цель эмпирического поиска знаний – освобождение от горя, боли и печали посредством исцеления ума. Нам нужно знание, которое приведет к состоянию благополучия, или подлинного счастья, укорененного в действительности, а не основанного на цеплянии и зависимости. Такое знание еще и приведет нас к нирване.

Для того чтобы успешно способствовать радикальному преображению, практика випашьяны должна быть неразрывно объединена с шаматхой – в ясном и уравновешенном уме. Любая попытка практиковать випашьяну с неуравновешенным умом, попеременно то возбужденном, то вялом, обречена на провал – инструмент не соответствует задаче. Для эффективного созерцательного поиска нужен чрезвычайно здоровый, нравственный образ жизни и здравый, хорошо уравновешенный ум с тонко отточенным вниманием.