Kitobni o'qish: «Освоение ума. Общая основа науки и духовности»

Перевод Вадима Матюшина

Редактор Шаши Мартынова

B. Alan Wallace and Brian Hodel

EMBRACING MIND

The common ground of science and spirituality

BOSTON & LONDON 2011

Публикуется по соглашению с Shambhala Publications Inc. при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

© by B. Alan Wallace and Brian Hodel, 2008

© В.Матюшин. Перевод, 2021

© ООО ИД «Ганга». Оформление, издание, 2021

Эта книга ясно и убедительно показывает, как буддизм и другие духовные традиции способны обогатить наше понимание ума и его роли в природе, не сводя его к функции материи или к деятельности мозга.

Е. С. Далай-лама

Любого серьезно относящегося к своему делу ученого эта книга заставит задуматься и покажется заслуживающей внимания. Уоллес и Ходел справедливо задаются вопросом: если ум – основной инструмент, позволяющий возникать научному знанию и теориям, не стоит ли для того, чтобы лучше оценить качество этого знания, сперва предпринять тщательное и полное изучение всех сторон ума? Эта провокационная и изящно написанная книга захватывает и стоит того, чтобы ее прочел каждый, кому интересно углубляться в природу вещей.

Элизабет Блэкберн,

лауреат премии Альберта Ласкера за фундаментальные медицинские исследования

На этих страницах Уоллес и Ходел охватывают весь спектр тем, связанных с буддизмом и наукой: от захватывающей истории жизни самого Алена до ложных выводов научного материализма и самой сути древней буддийской науки сознания и ее взаимосвязей с современной наукой об уме. Бесценное введение в историю науки и буддийского созерцательного поиска.

Филипп Клэйтон,

профессор Клермонтской школы теологии,

редактор «Оксфордского справочника по религии и науке»

Высший пилотаж.

Джон Кабат-Зинн,

Почетный профессор медицины, доктор наук,

Медицинская школа Университета Массачусетса,

автор «Coming to Our Senses» («Приходим в чувства»)

О книге

Что такое ум? На этот извечный вопрос мы по-прежнему ищем ответы. Б. Ален Уоллес и Брайан Ходел предлагают науку об уме, основывающуюся на созерцательной мудрости буддизма, индуизма, даосизма, христианства и ислама.

Авторы начинают с истории науки и показывают, как наука склонна пренебрегать умом, – невзирая на то, что ум и есть тот самый инструмент, посредством которого мы познаем мир природы. Затем они предлагают созерцательную науку ума, опирающуюся на изощренные приемы медитации, практиковавшиеся в великих духовных традициях не одну тысячу лет. В заключительном разделе представлены медитативные приемы, применимые для всех, от ученых до верующих любой конфессии, и позволяющие раскрывать новые измерения сознания и человеческого благополучия.

Книга «Освоение ума» выводит дискуссию за пределы ортодоксальных споров между верующими и атеистами по поводу Разумного замысла и неодарвинизма и возвращает нас к животрепещущей сути науки и духовности – глубокому переживанию действительности как целого.

Б. АЛЕН УОЛЛЕС написал, перевел, выступил соавтором и отредактировал более сорока книг, посвященных тибетскому буддизму, науке и культуре. Буддийский монах с четырнадцатилетним стажем, он также получил университетскую степень по физике и философии науки, а затем защитил докторскую диссертацию по религиоведению. Отработав много лет преподавателем на факультете религиоведения Калифорнийского университета Санта-Барбары, он основал в Санта-Барбаре Институт исследования сознания, где изучаются возможности объединения научных подходов и созерцательных методов.

Брайен Ходел,

журналист-фрилансер,

книжный редактор

Предисловие

Я один из многих счастливчиков, встретивших в раннем возрасте учителя, который вдохновил и задал им направление на всю оставшуюся жизнь. В моем случае это была Салли Вогел – преподаватель математики и основ естественных наук. Мне было тринадцать и я рос на юге Калифорнии. Салли повлияла на мои цели и устремления не на занятиях в школьном кабинете, а своей любовью к природе и заботой о ней. По выходным она звала учеников в пешие походы и в этих вылазках щедро делилась воодушевлением, возникающим, когда знакомишься с природой и понимаешь ее. Салли – страстная защитница окружающей среды, она вдохновила меня, в то время еще подростка, посвятить свою жизнь тем же идеалам.

Салли была естествоиспытательницей и гуманисткой и никаких религиозных убеждений не придерживалась, а вот мой дядя Дейв Нидэм был преданным христианином и питал такую же, как у Салли, любовь к дикой природе. Каждое лето он возглавлял группу подростков из прихожан церкви, где он служил пастором, и вел ребят в недельный поход по горам Сьерра-Невада. Каждый день мы проходили около десяти миль среди возвышающихся пиков и зелено-голубых озер величественного высокогорья Сьерры. По вечерам, сидя у костра, Дейв зачитывал отрывки из Нового Завета и затевал обсуждение их смысла для нашей жизни. Свою жизнь он посвятил поиску того, как подражать любви Христа и как ценить все сотворенное Богом.

В старших классах я нацеливался на профессиональную карьеру эколога и черпал вдохновение в текстах Генри Дэвида Торо. Один отрывок из «Уолдена» тронул меня особенно глубоко: «Я ушел в лес потому, что хотел жить разумно, иметь дело лишь с важнейшими фактами жизни и попробовать чему-то от нее научиться, чтобы не оказалось перед смертью, что я вовсе не жил»¹. Еще одним моим литературным кумиром был Джон Мьюр², он видел природу как единую взаимосвязанную систему, восходящую к тому же божественному источнику. Если бы эту идею восприняли должным образом, она смогла бы предложить спасение обществу, потерявшему контакт со своим божественным началом.

Моя юность прошла под двойственным влиянием: с одной стороны, я рос в религиозной семье, где отец был христианским богословом, а с другой – с ранних лет я мечтал посвятить свою жизнь науке. Однако чем больше я узнавал о христианском мировоззрении и взгляде на мир современной науки, тем больше разногласий обнаруживал между ними. Христианство предлагает систему возвышенных нравственных идеалов и образ Творения, проникнутый Божьим промыслом, в то время как наука преподносит массив знаний о Вселенной, управляемой случайностью и необходимостью. Первые два года обучения в Калифорнийском университете в Сан-Диего я стремился объединить глубокую духовность и строгую научность. Но я не нашел никого ни в церкви, ни на территории университетского кампуса, кто бы мне помог достичь этой цели.

Для меня конец 1960-х ознаменовался стремительно нарастающими разочарованием и неудовлетворенностью. Соединенные Штаты вели никому не нужную, трагическую войну во Вьетнаме. Как активный сторонник движения в защиту окружающей среды, я замечал, что при виде насилия, совершаемого над экосферой, меня все больше и больше охватывает негодование. Мой собственный ум впадал в крайность, воспринимая друзей-экологов как воинов добра и святости, а всех остальных – поборниками алчности и заблуждения. Понемногу я стал понимать, что моя позиция личной непогрешимости и враждебности – это часть той же проблемы, а не ее решения.

Пришло время что-то менять. После второго года учебы в университете я целое лето путешествовал автостопом по Европе, а потом целый год учился в Университете Гёттингена в Германии. Летом 1970 года, остановившись в хостеле в швейцарских Альпах, я наткнулся на книгу, которая изменила всю мою жизнь. Это был текст У. Й. Эванс-Вентца «Тибетская книга о Великом Освобождении. Метод обретения нирваны через познание ума»³, с предисловием Карла Юнга. Я впервые соприкоснулся с буддийским взглядом на действительность и методом ее эмпирического исследования, и они обещали удовлетворить мое страстное желание объединить научный и духовный способы взаимодействия с миром.

Лето напролет я понемногу читал эту книгу, пока не добрался до норвежского Бергена. И там я почувствовал, что мне срочно нужно найти (как я записал в своем дневнике) «мудрого старца», который мог бы направлять меня в исканиях. На следующее утро, после того как меня высадили на обочине долгой дороги до Осло в нескольких часах езды от города, меня подобрал невысокий, морщинистый старичок на черном «фольксвагене». Мы тут же разговорились, и к своему радостному удивлению я узнал, что мой новый знакомый – буддийский монах, проживший много лет с тибетцами в Непале. Я получил ровно тот совет, в каком нуждался, и продолжил свое путешествие с новообретенной уверенностью, что мир устремляется навстречу моим поискам осмысленной и целостной жизни.

Вернувшись в Гёттинген, я быстро сообразил, что в университете нет дисциплин, связанных с экологией, и предлагают довольно скучный набор курсов по философии. Впрочем, имелась неплохая кафедра индологии, на которой преподавал тибетский лама Дзонгце Ринпоче. Хотя в ту пору о тибетском буддизме мне почти ничего известно не было – тогда увидело свет не больше полудюжины низкопробных книг по этой теме, – я ощутил непреодолимое влечение к теме. Стало понятно, что если хочу посвятить свою жизнь ее изучению, мне необходимо освоить тибетский язык. Я бросил все другие предметы, на которые успел записаться, и стал единственным учеником Дзонгце Ринпоче, изучавшим язык.

Параллельно с этим я размышлял о разнообразии мировых религий. Не вызывало сомнений, что они различаются много в чем значимом, и многие религии настаивают на своей исключительной истинности и каждая утверждает, что именно она предлагает «единственный путь» к спасению или освобождению. Но нет ли основополагающего единства или по меньшей мере сходства в тех прозрениях, которые извлекали из своего опыта великие созерцатели за всю историю Востока и Запада? Месяц за месяцем я читал все, что мог найти о мировых созерцательных традициях и в конце концов наткнулся на выдающийся труд Олдоса Хаксли «Вечная философия»⁴. Его основная идея состоит в том, что мистические традиции мира смыкаются в единой действительности, превосходящей слова и мысли: это и есть окончательная основа бытия. Меня осенило, что если такое сходство действительно существует, то истины, раскрываемые созерцателями, должны быть самыми значимыми в жизни человека. Я хотел посвятить остаток жизни исследованию этих истин.

По мере того как учебный год в Гёттингене близился к концу, мне все яснее становилось куда двинуться дальше. Я решил отправиться в Азию, стать буддийским монахом и посвятить следующие десять лет изучению и практике тибетского буддизма. Однако Дзонгце Ринпоче предложил мне сначала провести лето в тибетском буддийском монастыре в Швейцарии. Тем летом 1971 года, пока я был в том швейцарском монастыре, пришло сообщение из индийской Дхарамсалы о том, что скоро откроется Библиотека тибетских трудов и архивов, а под руководством Далай-ламы начнутся учебные занятия для уроженцев Запада. Продав или раздарив все, что не влезло в рюкзак, я купил билет в один конец в Индию и на следующие четыре года полностью погрузился в тибетский язык, культуру и буддизм. Верный своему устремлению, я стал буддийским монахом, а в сан меня посвятил лично Далай-лама.

Хотя изначально я ставил целью объединить духовное и научное мировоззрения, за годы, проведенные среди тибетцев, к этому добавился третий элемент. Парадигма тибетского буддизма кардинально отличается от иудео-христианского и греко-римского наследий, сформировавших облик западной цивилизации, но при этом обладает собственной внутренней согласованностью. Так, в поиске объективной истины наука разделяет мир на объективную действительность, существующую независимо от переживаний, и субъективный мир психического опыта, который, как утверждается, возникает из физических процессов. Буддизм же стремится понять мир переживаний, не существующий вне сознания. Как следствие, на Западе научное исследование ума началось лишь через триста лет после Коперника, и исследования проводились через призму физических процессов, а именно – через поведение и нейронные функции. В отличие от этого в буддизме важнейшим всегда оставалось изучение ума и сознания, и фокус удерживался на самих умственных явлениях, а не только на их материальных причинах и следствиях.

После четырех лет в Дхарамсале Далай-лама посоветовал мне вернуться вслед за моим учителем Геше Рабтеном в монастырь в Швейцарии. Следующие пять лет я продолжал свое монашеское обучение под руководством Геше Рабтена и многих других тибетских лам, служа им переводчиком. Я начал преподавать буддийскую философию и медитацию, но чувствовал, как внутри растет потребность переварить все изученное за прошедшие годы, полностью посвятив себя медитации. Когда Далай-Лама предложил мне вернуться в Дхарамсалу и пообещал лично наставлять в медитации, я, зная о такой невероятной возможности, ухватился за нее и весной 1980 года вернулся в Индию. Приехав, я сразу же перебрался в простую хижину для медитации высоко в горах над Дхарамсалой и не прекращал упражняться, пока не истекла моя индийская виза, после чего мне пришлось выехать из страны. Три следующих года я продолжил устраивать себе одиночные затворы в Индии и Соединенных Штатах, пока не почувствовал, что готов приступить к долгому объединению всего, чему я научился за годы освоения и практики буддизма, со своим прежним научным и религиозным опытом.

Я был уверен, что такое объединение возможно: хотя для многих людей по всему миру наука – преобладающая парадигма, буддизм – в равной мере традиция, опирающаяся на эмпирическое знание, а не просто на религиозную веру. Вместе с тем наука долгое время оставляла за скобками роль ума в природе, в то время как буддизм делал упор на том, как, опираясь на экспериментальный опыт, изучать и преобразовать разум. Я полагал, что сильная сторона науки – исследование объективных, материальных, исчислимых явлений, а физика – отрасль науки, лучше всех прочих являющая собой этот метод познания. Вот поэтому, через четырнадцать лет, проведенных вдали от Западной университетской среды, я возобновил обучение в Амхерстском колледже – взялся за физику, историю и философию науки, чтобы связать их с буддийской теорией и практикой.

В научные руководители мне удалось заполучить амхерстского физика Артура Зайонца. Роберт Турман преподавал санскрит, а другие талантливые ученые направляли мое изучение истории и метафизических основ современной физики. После первого семестра я получил статус независимого исследователя, что дало в буквальном смысле полную свободу в выборе предметов для изучения как в стенах колледжа, так и за его пределами. Посещая курсы по физике и математике, я сосредоточил свои исследования на так называемой нулевой энергии пустого пространства. В качестве предмета философских изысканий я выбрал работы великих отцов-основателей физики ХХ века – Альберта Эйнштейна, Нильса Бора, Вернера Гейзенберга, Эрвина Шредингера и Луи де Бройля.

По мере того как я продвигался в изучении этой революции в научном постижении природы, становилось все яснее, что физика – самая зрелая из естественных наук – подрывает общепринятое допущение, что наука описывает абсолютно объективную действительность, существующую независимо от человеческого опыта и понятийных представлений. Как утверждал Гейзенберг, «то, что мы наблюдаем, – это не сама природа, а природа, которая выступает в том виде, в каком она выявляется благодаря нашему способу постановки вопросов»⁵. Всё это вдохновило меня на сравнение философских оснований современной физики и буддийской философии Срединного пути (мадхьямаки), которая утверждает, что все объективные и субъективные явления возникают как взаимозависимые и связанные события – не существует абсолютных субъектов или объектов. По итогам этих изысканий я представил дипломную работу, которая потом частично была опубликована в виде книги «Выбор реальности: буддийский взгляд на физику и ум»⁶.

Как бы плодотворна ни была учеба в Амхерсте, я все больше чувствовал потребность вновь всецело погрузиться в медитацию. И потому сразу после выпускного я отправился в ретрит в пустыню на востоке от Сьерра-Невады – в места, исхоженные в юности. Здесь, живя в одиночестве на природе, я столкнулся со сложнейшим выбором в жизни. К тому времени я прожил монахом на Западе более пяти лет, без монастыря, настоятеля и собратьев. Я в значительной мере ощущал разрыв со своей родной цивилизацией, не слишком поддерживающей тех, кто выбрал монашеский образ жизни. Я задавался вопросом, какое направление выбрать в жизни сейчас. После долгих внутренних раздумий я решил окунуться с головой в современное общество и искать способы, как помочь восстановить гармонию и равновесие в мире, который казался еще более разобщенным и раздробленным, чем шестнадцать лет назад, когда я его оставил. Поскольку это решение виделось мне несовместимым с монашеским образом жизни, я формально вернул обеты весной 1987 года и завершил свое четырнадцатилетнее монашество.

В жизни, когда закрывается одна дверь, отворяется другая. Осенью того же года меня пригласили переводчиком на первую конференцию «Ум и жизнь», в ходе которой Далай-лама и группа избранных ученых встретились, чтобы обсудить природу ума в мире природы. Записи этой первой встречи были позднее опубликованы в работе «Наведение мостов: Разговоры с Далай-Ламой о науке об уме»⁷. С тех пор вместе с Туптеном Джинпой я работал переводчиком буквально на каждой из десятка конференций «Ум и жизнь». В разное время темы встреч варьировались от проблем взаимодействия тела и ума, сознания и эмоций до космологии, современной физики и природы материи и жизни. На каждой конференции ведущие ученые делились своими находками с Далай-ламой и другими буддийскими учеными-созерцателями и, в свою очередь, знакомились с буддийскими методами эмпирического и рационального изучения природы реальности.

Такие встречи вдохновили меня вернуться в академическую среду. Учась в аспирантуре по религиоведению в Стэнфорде, я в своих поисках обратился к когнитивной психологии, философии, физике, биологии и изучению разума, а также к сравнительному религиоведению. Особо занимала меня история взаимоотношений науки и религии на Западе, поскольку была напрямую связана с научным исследованием ума. Изучение этой темы вылилось в книгу «Табу субъективности. К новой науке сознания»⁸ и диссертацию, посвященную созерцательной тренировке внимания, в конечном счете опубликованную под заголовком «Уравновешивание ума. Тибетский буддийский подход к совершенствованию внимания»⁹.

Сразу после поступления в Стэнфорд мне улыбнулась удача: я стал учеником Гьятрула Ринпоче и следующие десять лет служил ему основным переводчиком. Он передал мне обширные наставления по учениям школ Ньингма и Кагью тибетского буддизма, с особым упором на традицию Великого совершенства (дзогчен). Благодаря близким отношениям с ним я смог встретиться со многими другими мастерами этой линии, включая Додрубчена Ринпоче, Кхенпо Джигме Пунцога и Янгтанга Ринпоче. Суть Великого Совершенства – естественное освобождение ума посредством недвойственного постижения основополагающей природы осознавания. Это, по моему мнению, величайшая наука о сознании.

После четырех лет преподавания в Университете Калифорнии в Санта-Барбаре осенью 2001 года я вернулся в пустыню на востоке от Сьерра-Невады и полгода практиковал в уединении. Этот период обернулся для меня временем беспримерного объединения всего накопленного опыта и знаний. Все, что я узнал за первые двадцать лет жизни в Америке и в Европе, а также моё научное, религиозное и философское обучение в течение следующих тридцати лет сплелось в единое полотно из древних и современных, западных и восточных нитей. Я смог увидеть путь, способный объединить три темы, составляющие осмысленную жизнь: поиск подлинного счастья, понимания и добродетели. Мое видение мира, практика медитации и образ жизни, наконец, слились в единое целое. Впервые в жизни я не ощущал противоречий между разными силами, сформировавшими меня как личность.

Готовясь к возвращению из уединения, я задавался вопросом: учитывая мой разнообразный опыт и те знания и мудрость, которыми замечательные ученые, мыслители и созерцатели решились со мной поделиться, как я мог бы лучше всего послужить миру? Это привело меня к идее Института Изучения Сознания в Санта-Барбаре. Один из ключевых проектов Института – объединить исследования «от первого лица»¹⁰, опирающиеся на созерцательные традиции мира, с объективными методами «от третьего лица», присущими современной науке. До настоящего времени ученые-когнитивисты пытаются разобраться в сознании, изучая ум в понятиях его нейронных основ и поведенческих проявлений. В силу ограничений такого подхода, рассматривающего состояния сознания только через призму физических коррелятов, исследователи склонны воспринимать ум с точки зрения материализма. Пришло время применить строгие методы и напрямую изучить самый широкий спектр умственных явлений, включая те, которые доступны лишь самым опытным созерцателям. Я убежден, что такой подход, сочетающий строгость как научного, так и созерцательного исследования, способен привести к подлинной революции в науках об уме. Благодаря этой революции мы сможем открыть глубокие истины о природе и происхождении сознания. Но кроме того, она позволит по-новому взглянуть на возможность исключительного психического здоровья и благополучия и, в конечном счете, на достижимость духовного пробуждения. Я убежден: если сейчас реализовать уникальную возможность и обнаружить скрытую гармонию науки и духовности, человечество окажется на пороге нового возрождения.

Б. Ален Уоллес

Благодарности

Написание этой книги было само по себе взаимозависимым начинанием, и мы хотели бы поблагодарить за сотрудничество Карла Чу, доктора Уильяма Л. Эймса и Дэниела Ходела, все они, познакомившись с первым черновиком этой работы, внесли ценные предложения. Также выражаем признательность доктору Фреду Куперу, выдающемуся физику, рецензировавшему более поздний вариант текста. Особая благодарность – редактору издательства «Шамбала» Мишель Мартин. Ее идеи и воодушевление помогли этой книге обрести окончательный вид.

Введение

Как мы вообще познаём? Как решить, истинно ли нечто? С момента своего появления четыреста лет назад наука пытается ответить на этот вопрос, сосредоточивая внимание на физических составляющих мироздания. Сегодня многие ученые уверены, что только физические явления реальны, и мы знаем, что это так, благодаря объективным научным исследованиям. Нам внушают, что: 1) Вселенная исключительно материальна, 2) это доказанный факт и 3) все самое важное о действительности мы узнаем с помощью науки. Точка.

Но в действительности все вышеприведенные утверждения – всего лишь миф. Они никогда не были выведены научным способом. Скорее наоборот: такое видение сложилось в результате автоматического отсева противоречивых свидетельств. В некоторых отраслях науки – в частности, в физике, – такой исключительно физикалистский взгляд на действительность был поставлен под сомнение еще сто лет назад. Несмотря на это, представление о том, что нематериальные явления реальны, и о вытекающих из этого следствиях лишает покоя многих ученых. В конце концов наука тем и отличается от религии, что отрицает нефизические объяснения явлений, наподобие чудес или демонов. И поэтому, пусть научные теории, опирающиеся на нематериальные объяснения, применяются в производстве техники, которой мы пользуемся каждый день, следствиями этих теорий, влияющих на понимание реальности, в общем и целом пренебрегают. Например, фотоэлементы и компьютерные микросхемы разработаны на основе теорий, которые не согласуются с чисто материальным взглядом на мир. Мы принимаем и применяем эти теории, но редко пытаемся разобраться в их научной подоплеке и следствиях.

Первая часть книги – «Что не так с этой картинкой?» – подробная деконструкция этого материалистического мифа. Наука родилась в христианском мире Европы в эпоху Возрождения. Поэтому неудивительно, что, пусть наука и отрицает большинство христианских верований, но в своей основе она неизбежно и вплотную связана с ключевыми догматами христианской теологии. Набирая силу и авторитет, наука сама приобрела черты религиозной догмы. Эти глубоко укоренившиеся убеждения обременяют науку, однако при этом она хранит верность экспериментальному методу, который время от времени приносил результаты, противоречившие материалистическому взгляду на мир. В результате наука развила в себе своего рода «раздвоение личности». С начала ХХ века, когда новая физика смешала все карты, такая шизофреническая позиция препятствовала науке в поиске всеобъемлющего понимания природы и происхождения Вселенной.

Исток этой неувязки – отношение науки к уму. Поскольку умственные явления – сознание, мысли, образы и эмоции – нефизические по своей природе, ум либо вообще никак не учитывали, либо рассматривали как свойство материи. Поскольку наука не могла принять нематериальные явления, их было невозможно изучать научно. В соответствии с тем же принципом ум не «существует», пока не сведен к чему-либо полностью физическому – к «серому веществу» мозга. Таким было очевидное решение. Однако уже в начале ХХ века физикам стало ясно, что некоторые свойства самой материи зависят от роли наблюдателя: ум и материя не обособлены друг от друга. К этому можно добавить, что современные попытки ученых-нейробиологов определять ум исключительно в физических терминах сталкиваются со множеством трудностей. Может ли оказаться, что и сознание, и материя реальны, и то и другое – части природы и тесно взаимосвязаны?

Во второй части, «Сознание: целостная картинка», рассказывается, как созерцательные духовные традиции издавна искали решение этой задачи и пришли к интригующим выводам. Принимая достоверность нематериальных явлений – в особенности ума, – они утверждают, что можно прийти к целостному и гармоничному взгляду на действительность. Наука глубоко изучила материальную природу явлений. Созерцатели исследовали ум, который наблюдает явления и познает их. Выводы обеих традиций указывают на общую основу – Вселенную взаимозависимости между умом и материей. Это позволяет предположить, что наука и духовные учения могли бы сотрудничать и дополнять друг друга в поисках более всеобъемлющего взгляда на мир.

Но достаточно ли у ученых с их выверенной методологией найдется общих точек с созерцателями, чтобы успешно работать вместе? Нам предстоит убедиться, что многие духовные традиции – в частности, происходящие из Азии, – в вопросах исследования ума на самом деле придерживаются высоких стандартов объективности. Хотя на Западе об этом знают немногие, за тысячелетия медитация превратилась в чрезвычайно точный инструмент наблюдений. Цель созерцательной науки может быть духовной – освободиться от психологического страдания, достичь просветления, обрести внутренний покой и тому подобное, – но средства для достижения этих целей требуют ясного понимания всех явлений. В этих подходах человека воспринимают не как гостя в чуждой ему Вселенной, а как полноправного участника, тесно связанного со всем вокруг. Таким образом, для того чтобы достичь свободы, ему или ей потребуется глубоко понять целое. В третьей части картинка сделается еще подробнее: добавится описание одной такой науки о сознании – из индо-тибетского буддизма. Изложенный здесь взгляд на действительность способен прояснить даже некоторые самые захватывающие теории в современной физике, объясняющие возникновение Вселенной. Там, где опирающееся на доступную информацию воображение ученых способно лишь описать такие возможности, созерцатели утверждают, что в окончательной действительности, доступной в утонченных состояниях сознания, они напрямую переживают игру этих творческих сил.

Всегда существовала и существует поныне единая основа как науки, так и духовных учений. Эта общая основа – то, что делает нас людьми – и есть ум. Все бесчисленные явления предстают перед человеческим умом, это человеческий ум исследует природу, прозревает научные открытия и формулирует теории, чтобы проверить их. Но как духовность часто заходит слишком далеко и переполняет ум, душу или дух таинством, затуманивающим наше понимание, так и наука замахивается слишком широко и сводит ум к одной лишь механике мозга. Цель этой книги – помочь взвешенному пониманию ума. Для этого нужно показать, что ум действительно поразителен, а его необычайные качества можно понять, не принося в жертву разум.

Часть I
Что не так с этой картинкой?

Возможно, вам доводилось видеть рисунки, изображающие животных в дебрях леса или толпы людей на карнавале, – и подпись: «Что не так на этой картинке?» На первый взгляд кажется, что всё в порядке. Но стоит присмотреться – и тут же обнаруживаются странности. Вот человек с двумя головами, слон с тремя хоботами или жираф в ботинках.

Картина науки, какую рисуют в учебных аудиториях и в СМИ – что́ наука из себя представляет и как развивалась – также кажется на первый взгляд убедительной. В первой части книги мы познакомимся со странными созданиями, скрывающимися в листве, – поразительно ненаучными допущениями, которые маскируются под научное мышление и даже зачастую направляют его. И, что не менее важно: то, что мы ожидаем увидеть в науке, отчего-то остается за скобками.

1. Брак поневоле
Союз науки и христианства

«Чтобы уверовать, нужно увидеть!» – слышим мы то и дело. В привычном восприятии мира есть ли истина более очевидная? Нет сомнений, что предметы, попавшие в поле зрения, действительно находятся перед нами. Поэтому мы объясняем детям, что нужно посмотреть по сторонам, прежде чем переходить дорогу, и увертываемся, когда в нас летит снежок. В самых разных повседневных делах мы опираемся на зрительное подтверждение. В бизнесе мы следим – буквально – за графиками прибыли. Как доказательство истинности мы желаем, чтобы оно было «записано черным по белому». Приобретая машину или дом, как бы соблазнительно ни звучала реклама, никто не выпишет чек, не рассмотрев покупку тщательно.

Доказательство реальности объектов распространяется и на другие органы чувств. Мы не сомневаемся в том, что можно потрогать, особенно когда обжигаем палец, готовя еду, или стукаемся лбом о низкую ветку дерева. Что может быть реальнее запаха свежескошенной травы, голоса любимого человека по телефону или вкуса любимого десерта? Мы твердо убеждены, что все это существует, поэтому в общем и целом, чтобы убедиться, нужно почувствовать.

Шестое чувство

Помимо пяти органов чувств, мы воспринимаем вещи «в голове» – мысленным взором. Мы постоянно опираемся на мимолетные умственные образы, появляющиеся перед нами, как будто на экране личного, внутреннего видеомонитора. Более того, наши переживания выходят далеко за рамки зрения. Даже в сновидениях мы воображаем, что видим, осязаем, слышим, обоняем, пробуем на вкус и мыслим. Во сне мы не воспринимаем предметы с помощью органов чувств, но такое впечатление складывается у нас благодаря умственному восприятию. Эти внутренне воспринимаемые предметы переживаются как существующие в действительности. Во сне мы убеждены, что эти умственные явления реальны. Редко, если такое вообще случается, мы останавливаемся в разгар кошмара и говорим: «Я не верю, что это происходит на самом деле. Должно быть, я сплю».

В течение дня мы используем этот «театр ума», внутреннее пространство, чтобы организовать жизнь: например, определить, как добраться из пригорода в аэропорт или прикинуть, сколько сдачи ожидать от кассира. Вся наша внутренняя, или субъективная, жизнь разворачивается на этой сцене. Там рождаются, а порой и умирают надежды и мечты: «Любит ли он меня? Ответит ли она взаимностью?» Умственное восприятие можно назвать шестым чувством, ведь оно позволяет нам осознавать внутренний мир, полный мыслей, чувств, образов, фантазий и тому подобного.

Если поразмыслить, станет ясно, что умственное восприятие несколько отличается от прочих чувств. Воспринимаемые им внутренние объекты не обладают вещественной физической реальностью. Кажущаяся действительность сновидения растворяется при пробуждении, а в наших грёзах нет того неопосредованного переживания, когда мы случайно обжигаем палец, как нет и монеток, полученных на сдачу. Но умственное восприятие и воображение играют ключевую роль в другом способе постижения предметов – посредством рассуждений или умозаключений.

Если опираться только на чувства, далеко не продвинешься, верно? Нежась в полусне в гамаке, вы слышите визг, а затем удар. Должно быть случилась автомобильная авария. Вы не видели ничего, но признаки известны и сообразить, что к чему, несложно. Воображение для нас – своего рода умозрительная чертёжная доска, на которой можно проводить расчеты вероятностей и осмыслять варианты. Предметы, которыми мы манипулируем – образы, мысли, эмоции и тому подобное, – высвечиваются благодаря нашему умственному восприятию. Думая, припоминая, рассуждая, мы используем символы, извлеченные из опыта, чтобы расширить свои знания и, по возможности, обогатить жизнь.

Хороший пример этого процесса – наука. Сначала возникает вопрос – что-то загадочное и непонятное. Затем, опираясь на существующие представления, эксперименты и свободный поток научного воображения, ум ученого рождает теорию, связанную с возникшим вопросом. Сначала это может быть просто обоснованная догадка. Затем теорию можно переработать, чтобы согласовать ее с новыми данными, собранными экспериментально – скажем, посредством микроскопа или телескопа, приборов, расширяющих возможности наших органов чувств. Таким способом, например, была открыта планета Нептун. До того, как существование Нептуна подтвердили наблюдением в телескоп, его присутствие было теоретически предсказано на основе отклонений, выявленных в движении соседних планет. А затем спустя некоторое время, используя теорию как ориентир, существование в нашей солнечной системе планеты Нептун подтвердили зрительными наблюдениями.

Это ведет нас к третьему способу познания объектов – знанию, опирающемуся на авторитетный источник. Ни один человек не видел Нептун невооруженным глазом, и немногие видели его в телескоп. Тем не менее, мы принимаем авторитет ученых, утверждающих, что Нептун есть. Когда мы рассматриваем фотографии Нептуна, вряд ли кто-то скажет: «Я не верю, что Нептун действительно существует. Может, эти астрономы подсовывают отретушированное фото шарика для пинг-понга». Точно также мы верим, что человек по имени Наполеон Бонапарт когда-то управлял частью Европы, а вирусы вызывают простуду. Никто из нас не встречал Наполеона и лишь единицы изучали микроорганизмы в лабораториях. Но мы принимаем утверждения астрономов, историков, медиков и многих других авторитетных специалистов, поскольку полагаем, что у них есть специальные знания и компетенции, каких нет у нас. Принято считать их источником, заслуживающим доверия.

Можно суммировать все три способа познания окружающего мира вот так: глядя в окно на улицу, я вижу, как пешеход падает на землю и ему очень больно после того, как его задела проезжающая машина. Я звоню в «скорую помощь» и рассказываю оператору, что́ вижу. Пешеход переживает боль от произошедшего столкновения напрямую посредством своих органов чувств, в основном осязания. Своими глазами я наблюдаю выражение страдания на его лице и видел, как пешеход упал на землю, хватаясь за ногу. Я, возможно, слышал и его крик. Однако то, что пешехода травмировал автомобиль и что ему действительно больно – всего лишь мои умозаключения. Может быть, он притворяется и это просто розыгрыш, или вместе с водителем они придумали мошенничество, чтобы обмануть страховую компанию. Оператор «скорой помощи» принимает на веру мои утверждения и полагает, что я добропорядочный гражданин, у которого всё в порядке со всеми органами чувств. Пара уточняющих вопросов убедит его в том, что я надежный свидетель, а не шутник.

Приобретение знания можно также рассмотреть с точки зрения того, в какой мере объекты скрыты от нас и в какой мере мы способны понять их. Для жертвы несчастного случая предмет, вызывающий у нас сомнение, – его боль – очевиден, совершенно явен. Для меня, свидетеля, его боль несколько менее очевидна. Мне приходится выводить заключение из своего опыта – например, вспоминая выражение собственного лица, когда я переживал травму, или каково мне было бы, упади я с велосипеда. Для оператора «скорой помощи» боль пешехода оказывается очень неявной. У оператора нет ни прямого переживания, ни достаточных свидетельств, чтобы сделать вывод. Ему остается лишь поверить мне на слово.

Неявные истины

Эта последняя категория – очень неявное знание – охватывает самые таинственные и важные стороны жизни, ответы на фундаментальные вопросы, такие как происхождение вселенной, существование творца и судьбы, жизни после смерти и тому подобные. Каждый верит (или не верит) в то, что трудно доказать, опираясь на сведения, получаемые от органов чувств, или на рассуждения. Такие убеждения передаются в семье или в сообществе: мы приучаемся верить в то, во что верят другие. Мы окружены людьми, которые разделяют общие убеждения, и воспринимаем этих людей как авторитеты. Убеждения могут происходить из истины и мудрости учений тех или иных пророков и религиозных лидеров. Слова Мухаммада, Девы Марии, Иисуса, Лао Цзы, Махатмы Ганди, Будды или другого духовного учителя способны тронуть нас до глубины души. Их речи вдохновляют и отзываются эхом наших собственных мыслей о жизни, переживаний или прозрений. «Вот! – восклицаем мы. – Этот человек знает истину».

Такого человека мы, бывает, принимаем за высший авторитет в вопросах устройства действительности – вероятно, оттого что нам кажется, будто он «вдохновлен свыше», или неотделим от «единственного истинного Бога», или обладает «совершенной мудростью». Христиане способны верить в существование небесного рая, поскольку Иисус утверждал, что он есть. Буддисты и индуисты верят в перерождение, поскольку высшие авторитеты – индуистские святые и Будда – утверждали, что это правда. Кто-то, возможно, предполагает, что пророки и святые в силах напрямую постичь эти тайны – посредством чувств или тем или иным рассуждением. Но эти духовные истины для большинства из нас неявны. За редкими исключениями лишь самые праведные или одаренные утверждают, что способны воспринять их.

Что же касается обычных людей, большая часть научного знания также относится к категории сведений неявных. Как мы видели в случае с пострадавшим пешеходом, степень неявности знания зависит от воспринимающего. До XVII века существование Нептуна было чрезвычайно неявной истиной для всех, за исключением Галилея. В 1612 году, наблюдая в телескоп за ночным небом, он различил нечто неопределенное, что, как мы знаем сейчас, было Нептуном. В 1843 годы британский астроном Джон Кауч Адамс, опираясь на математические расчеты орбиты соседнего Урана, сделал вывод о существовании Нептуна. Истина существования Нептуна стала чуть более явной и превратилась в научную теорию, которую разделяли некоторые астрономы, опираясь на умозаключения. После 1846 года, когда Нептун был безошибочно распознан в телескоп, его существование как планеты Солнечной системы стало общепризнанным научным фактом для всех, за вычетом закоренелых скептиков.

Принять существование Нептуна было относительно легко. Многие из важнейших и основополагающих целей научного познания даже сегодня сокрыты от нас в той же мере, что и доказательства существования рая или перерождения. Вспомните историю Исаака Ньютона и яблока. До появления теории всемирного тяготения Ньютона, если яблоко отрывалось от ветки и двигалось к земле, утверждалось, что яблоко «падает». Любой, опираясь на органы чувств, мог сказать, что яблоко тяжелее пера или пылинки и поэтому скорее упадет, чем полетит по ветру. Яблоки, камни и пушечные ядра имели вес, поэтому они падали. Мало кого интересовал вопрос: «А что такое вес?» Одним из таких людей оказался Ньютон. Его вывод: вес возникает в результате действия силы притяжения. Яблоко не падает – оно притягивается к земле. Но почему?

Согласно Ньютону, масса любого предмета представляет собой источник невидимой силы, называемой тяготением, и эта сила порождает гравитационное поле, притягивающее к исходному предмету другие объекты. Ньютон сформулировал свою теорию тяготения в математических понятиях. Поле тяготения не воспринять напрямую органами чувств, но его можно понять посредством умозаключений. После того как теория Ньютона оказалась подтверждена экспериментами и ее приняло ученое сообщество, она превратилась в научный закон, а широкая публика признала ее, опираясь на авторитет источника. Для тех, кто оказался не в силах подтвердить теорию экспериментами или понять математические формулы, гравитация оставалась чрезвычайно неявной истиной, принятой в силу доверия научному сообществу – с опорой на авторитет источника.

Вопрос о том, откуда мы знаем то, что знаем, и верим в то, во что верим, делается совсем уж головоломным, стоит обратиться к более свежей теории гравитации. В начале ХХ века Альберт Эйнштейн предложил теорию гравитации как искривления пространства-времени. Яблоко не притягивается к земле. Оно лишь следует по пути наименьшего сопротивления, и путь этот обусловлен структурой самого пространства. Массивные объекты, подобные Земле, создают определенные искривления пространства-времени, и эти искривления направляют предметы, такие как «падающие» яблоки, «вниз». Для физиков гравитация искривленного пространства – неявный объект знания, постигаемый посредством умозаключений. Некоторые представители широкой публики, ознакомившиеся с теорией искривленного пространства, готовы принять это объяснение, опираясь на доверие к авторитету Эйнштейна – самого известного гения ХХ века. «У него прекрасный послужной список, – рассудят они. – Наверное, его теориям, как бы странно они ни звучали, можно верить. Кроме того, многие другие ученые их тоже подтвердили». Некоторые из нас придерживаются классических ньютоновских взглядов, они всем хорошо известны уже не одно столетие. Но когда мы поскальзываемся в ду́ше, нам наплевать на Ньютона с Эйнштейном. Мы падаем. А глядя на то, как олимпийские тяжелоатлеты корчат гримасы и пыхтят под штангами, или когда мы сами пытаемся поднять что-то тяжелое, любой из нас, даже физик, чувствует тяжесть предмета, а не гравитационное поле. Такова сила привычки.

Итак, говоря о падающем яблоке, что мы назовем общепринятым мнением или здравым смыслом: точку зрения Ньютона, Эйнштейна илипривычные убеждения? Если бы научные теории не вели к новым возможностям и изобретениям, таким как полет человека на Луну, к теориям гравитации можно было бы относиться как к сказкам или досужим рассуждениям. Никто до сих пор не видел гравитацию, и она остается, подобно небесному раю или перерождению, скрытым объектом знания. Так же, как с раем или перерождением, может оказаться, что гравитация как таковая для нас непознаваема или же вовсе не существует.

Наука говорит религии: «Позвольте пригласить вас на танец?»

В эпоху Возрождения Западной цивилизации неявное знание можно было черпать из разных источников. Астрологи утверждали, что способны узнавать будущее по звездам. Древние обычаи указывали наилучшее время для посева злаков. Но Библия была основным текстом, к которому обращались в поиске скрытого знания – ответов на великие метафизические вопросы. В этом собрании историй, записанных или переданных со слов иудейских пророков, Иисуса и апостолов, которые утверждали, что вдохновлены Богом, предложено объяснение природы и происхождения Вселенной, а также места людей в ней. Для обычного христианина слово Бога обладало наивысшим авторитетом. Это убеждение было настолько сильным и широко распространенным, что те, кто сомневался в нем, могли предстать перед инквизицией, где их ожидали отлучение от церкви, тюрьма, пытки или казнь.

Однако с XV до середины XVII века свежие идеи, пришедшие с арабского Востока, и вновь открытые греческие воззрения шаг за шагом преобразовали все стороны европейской культуры, не исключая и религию. Философия и искусство устремились к новым, более светским горизонтам. Поскольку на смену монастырям как центрам обучения пришли университеты, образование также постепенно отделилось от церкви. Коммерция вытеснила феодализм, были открыты новые континенты, города-государства и нации обрели власть, в то время как средневековые теократии и монархии свое влияние утрачивали. Даже идеи, бросающие вызов Библии, стали понемногу проникать в умы. Но самым важным детищем европейского Возрождения оказалась наука.

Обычно мы представляем науку как упорядоченный процесс исследования, при котором теорию необходимо подтверждать экспериментом. Вдохновение важно, но, как сказал Томас Эдисон, гений – это 99 % пота. Наука – тяжкий труд по созданию новых приборов, проведению экспериментов и их математической обработке. Современное понятие науки воплощается в научном методе, который определяют как «принципы и приемы систематического поиска знаний, включая выявление и формулировку задач, сбор данных посредством наблюдения и эксперимента, а также выдвижение и проверку гипотез»¹¹.

В идеале после того, как теория предложена и собраны убедительные доказательства, сам инициатор или научная группа публикует свои выводы в научном журнале. Это запускает процесс взаимного рецензирования, когда другие ученые тщательно изучают и обсуждают исходную работу, пытаются воспроизвести ее результаты. После того, как все возможные проверки успешно пройдены, новая теория принимается, но лишь условно, ведь все время появляются еще более новые теории, бросающие вызов старым. Физик Ричард Фейнман описал идеальный процесс научного исследования: «Экспериментаторы усерднее всего ведут поиск там, где вероятнее всего найти опровержение наших теорий. Другими словами, мы стараемся как можно скорее опровергать самих себя, ибо это единственный путь прогресса»¹².

Но наука эпохи Возрождения не вышла из лона в своей зрелой форме и с руководством по научному методу в руке. Сегодня наука воспринимается как антитеза религии – факты, доказанные экспериментально, противопоставляются верованиям, слепо принятым со ссылкой на авторитет. Однако представить себе науку эпохи Возрождения, развивающуюся в полном отрыве от религии, невозможно. На самом деле наука – продукт глубоко религиозного общества. Пионеры науки – такие как Коперник, Декарт, Галилей и Ньютон – были верующими христианами. Многие из основополагающих идей науки можно обнаружить в трудах святого Фомы Аквинского (1225–1274), объединившего древнегреческую философию Аристотеля с христианской мыслью. Таким образом, в начале своего пути наука неизбежно развивалась в христианском ключе. Затем, по мере того как она набиралась сил и ее теории и эксперименты стали приносить надежные практические плоды, между учеными и церковными властями завязался диалог, зачастую политический по своей природе – осторожный танец взаимных уступок. Многое было поставлено на карту.

В ходе этих взаимодействий церкви постепенно пришлось смягчить свое противодействие науке – до такой степени, что к ХХ веку абсолютным авторитетом в вопросах устройства действительности для многих людей стала наука, а не религия. Но вместе с тем от идей, заимствованных из христианского богословия, научное мышление полностью не избавилось. Они оказались слишком глубоко укоренены. Как следствие, общепризнанный взгляд на науку на Западе основан на открытиях, сделанных научным методом, но пропитанных неявными христианскими воззрениями на природу. Эта точка зрения возникла из набора метафизических предположений, лежащих в основе науки, и в них сегодня верят многие ученые, – собирательно они называются научным материализмом.

Философия научного материализма в своей полноте сложилась только в XIX веке и представляет собой одно из возможных толкований науки. Она основана на пяти принципах. Говоря коротко, первый и самый главный – это объективизм, он утверждает, что единственная действительность, имеющая значение, существует «снаружи», за пределами нашего разума, это все объекты, которые мы воспринимаем как материальную Вселенную. Далее метафизический реализм – вера в то, что объективную Вселенную можно познать субъективным человеческим разумом. Объективизм и метафизический реализм дополнительно уточнил принцип замкнутости. Согласно ему только материальные воздействия способны повлиять на любой аспект природного мира, иное исключено. В-четвертых, принцип универсализма утверждает, что эти правила действуют повсюду – они одинаковы во всех уголках Вселенной, будь то ядро клетки или центр звезды. И, наконец, физический редукционизм сводит всю природу к материальным сущностям и взаимодействиям. Материалистический взгляд на действительность объединил эти пять принципов и появился на свет как случайное дитя христианства и науки.

В начале

Если помнить о христианских корнях науки, неудивительно, сколь сильно на нее повлияла Библия. Книга Бытия начинается словами: «В начале сотворил Бог небо и землю». В последующие дни Бог породил физический мир, затем населил его животными, и только на шестой, последний день работы над своим Творением Он создал род человеческий. И сотворил Бог людей «по образу и подобию Своему». Позже, когда Адам вкусил от древа познания, этот образ оказался запятнан – произошло отпадение людей от Божьей благодати. Это каноническая отправная точка для иудаизма и христианства, но науку тоже можно проследить до этого первоисточника.

Учитывая эти основополагающие представления о природе и происхождении Вселенной, пионеры науки, что совершенно естественно, ставили своей главной задачей применять человеческий разум (сотворенный по образу божественного), чтобы постичь реальный, объективный мир, созданный Богом небесным «извне». В частности, поскольку Бог еще и «управлял» Вселенной, ученые стремились понять «законы» природы, Им установленные. Это заложило основу для объективизма, утверждающего, что существует независимая, объективная действительность вне нашего ума, за пределами наших мыслей, и именно ее наука стремится понять. Цель в том, чтобы постичь мир материального, называемый Вселенной. Идет ли речь о химии клеток, силах субатомных частиц или далеких галактиках, все эти явления существуют «где-то там» за пределами наших внутренних, субъективных мыслей и чувств – точно так же, как астрономы эпохи Возрождения мыслили себе небеса. Объективизм – главный принцип научного материализма.

Это кажется таким естественным, правда? Будь то физика, химия или биология, чтобы понять, как устроена Вселенная, исследования проводятся на материальных объектах – атомах, химических соединениях или клетках. Представляя ученых в белых халатах, колдующих над своими приборами и погруженных в расчеты, мы предполагаем, что они без устали пытаются разгадать загадки физического бытия. Однако такое мировоззрение, такой образ мышления – мы называем его объективизмом – в действительности не более «естественен», чем предсказание будущего по чайным листьям. Он уходит корнями в Библию и кажется очевидным только потому, что взгляд этот глубоко укоренился в сознании. Если бы вместо этого считалось, что Вселенная представляет собой единое целое, как это было в древнем Китае, то чтение чайных листьев (или, скорее, истолкование узоров из палочек или монет, как это делалось в системе гадания И-Цзин) казалось бы совершенно естественным занятием. Просто окинув взглядом разнообразные культуры и системы верований, мы поймем, что естественность во многом зависит от убеждений и подкрепления традицией – то есть это сила привычки.

Но что если чайные листья скажут: «Не верь чайному листу»? К чему приведет поиск объективной истины о «царстве Божьем», если полученные экспериментальные результаты отличаются от верований, каких придерживаются «представители Бога» – религиозные авторитеты? Сложилось так, что в поисках понимания, близкого к божественному, ученые-первопроходцы пришли к выводам, которые противоречили бережно лелеемым и официально признанным воззрениям пап и кардиналов. Эти верования правили бал, и служители церкви были готовы на всё, чтобы защитить их. Выводы из научных экспериментов, спланированных, чтобы постичь ум Бога, могли быть истолкованы как ересь.

Главнейшей наукой стала астрономия, находившаяся под сильным влиянием библейской космологии, поскольку изначальная цель науки заключалась в том, чтобы понять Вселенную «снаружи». Первые астрономы изучали небеса. Они принялись исследовать движение звезд и планет, надеясь тем самым понять Творение Бога. Астрономы вознамерились взглянуть на Вселенную с точки зрения Бога и для этого использовали «бес- пристрастное» техническое средство – нечто независимое от грешного человеческого тела: телескоп.

До эпохи Возрождения в астрономии царила геоцентрическая модель Птолемея, полностью соответствующая Библии. Суть ее сводится к тому, что все планеты движутся по круговым орбитам вокруг Земли. Хитроумные и изощренные объяснения с использованием эпициклов (кругов в кругах) в большей или меньшей степени соответствовали наблюдаемым орбитам планет. (Если смотреть с Земли, которая, как известно, просто еще одна планета, вращающаяся вокруг Солнца, а не центр Солнечной системы, наблюдаемое движение других планет будет сложным и криволинейным, а не простым круговым.) Однако со временем попытки рассчитать движения планет по модели Птолемея делались все безнадежнее. Когда новые наблюдения отклонялись от теории, приходилось изобретать всё новые и новые усложненные эпициклы. Модель просто перестала работать.

В начале XVII века Коперник в поисках более точного метода предложил идею гелиоцентрической системы: теперь не Земля, а Солнце оставалось в покое, а Вселенная двигалась вокруг него. Эта модель объясняла проще движение планет, их расположение в Солнечной системе и расстояние от светила. По сути, она вводила в науку взгляд на Вселенную «глазами Бога», хотя в этом случае это был скорее взгляд на Вселенную «глазами Солнца». Коперник рассудил, что, окажись вы на Солнце, воспринимали бы движение планет относительно друг друга вот так: Солнце, подобно Богу, находится в полной неподвижности, а мы на Земле вращаемся вокруг него. В конце концов, сам Бог смотрит на Вселенную с более объективной точки зрения – не с Земли, а с небес. Неожиданно, «богоподобная» объективность заместила самодовольное человеческое представление о своей важности – субъективную значимость. Вот так взгляды Коперника усилили идеал объективизма. Мало того, что ученый должен изучать исключительно объекты во Вселенной, но требовалось еще и устранить сами субъективные искажения, вытекающие из несовершенства и ограниченности человеческой природы.

И все же осталась неувязка. Земля, юдоль греха, войны и мора, оказалась на небесах – так можно истолковать гелиоцентрическую теорию. Такая версия противоречила буквальной трактовке Библии. Вплоть до своей смерти в 1543 году Коперник не обнародовал свою работу и избежал трений с церковью из-за того, что его теория могла быть трактована как еретическая. Как служитель церкви (с докторской степенью по церковному праву) Коперник определенно осознавал противоречия между его теорией и теологией. По этой причине он отложил публикацию на тридцать шесть лет. Галилей же, создавший первый телескоп для астрономических наблюдений, напротив, выступал страстным защитником гелиоцентрической модели и угодил в серьезные неприятности с властями.

В 1616 году Церковь объявила теорию Коперника ересью. Вслед за этим Галилей как наиболее ярый и красноречивый ее сторонник предстал перед инквизицией в Риме и был принужден отречься от веры в модель Коперника. Он публично признал объяснение церковного служителя – кардинала Беллармина о том, что гелиоцентрическая модель лишь упрощает астрономические вычисления, но не отражает действительность. Модель Коперника была официально низведена до полезного приема для расчета геометрии орбит, не более того. Это был тяжелый удар для Галилея. Понадобилось несколько лет, прежде чем он набрался смелости вновь вступить в публичные дебаты по астрономическим вопросам. История Галилея показывает способность католической церкви тех времен подстраивать под себя научные выводы – по крайней мере, в общественном поле. Самые важные сочинения Галилея по астрономии оставались в Индексе запрещенных книг до 1835 года (вместе с сочинениями Коперника и Кеплера, усовершенствовавшего гелиоцентрическую модель). С полным принятием объективизма пришлось повременить.

Мир в числах…

Галилей был величайшим научным гением своей эпохи. Как и Платон с Августином до него, он полагал, что Бог управляет миром посредством чисел. Математика была божественным языком. Вот как сам он изложил эту мысль:

Философия написана в величественной Книге (я имею в виду Вселенную), которая постоянно открыта нашему взору, но понять ее может лишь тот, кто сначала научится постигать ее язык и толковать знаки, которыми она начертана. Написана же она на языке математики, и знаки ее – треугольники, круги и другие геометрические фигуры, без которых человек не смог бы понять в ней ни единого слова…¹³

И вновь, поскольку человек был сотворен по образу Божьему, ученые, расшифровывая мир на языке самого Бога – на языке математики, – предположительно могли бы раскрыть божественное мышление, творящее мир. Такая вера в математические основания Вселенной стала краеугольным камнем науки. Это ключевой элемент метафизического реализма – еще одного принципа научного материализма, утверждающего, что Вселенной правят идеи (подобные математике), лежащие за пределами органов чувств (или же превосходящие чувственное восприятие). Согласно этой системе взглядов, идеи внутренне присущи самой природе реальности; это то, к чему на самом деле сводится Вселенная. Хорошо известно, что различные биологические виды воспринимают одинаковые предметы по-разному. Также есть различия в том, как разные люди воспринимают одни и те же явления – например, цвета или звуки. Но каковы эти объекты в действительности – объективно и независимо от точки зрения любого из Божьих созданий?

Как и в случае с гравитацией, реальность явлений, выходящую за пределы непосредственного опыта, приходится либо выводить путем рассуждений, либо принять на веру, положившись на авторитет источника. Научная теория – трансцендентальная идея, стремящаяся объяснить действительность как она есть независимо от человеческого опыта и понятий. Опять-таки, истоки такого подхода можно отыскать в писаниях – в «великой книге», формировавшей умы европейцев до и во время эпохи Возрождения. Как сам Господь превосходит Вселенную, так и его божественный язык (а научные теории в значительной степени опирались на математику) позволяет умам ученых превосходить чувства и подлинно постигать действительность. Во многих случаях, опираясь на эту точку зрения, можно свести действительность к математической формуле.

Метафизический реализм выглядит таким же естественным, как и объективизм. Каждый имеет представление о геометрии и ее законах. С карандашом и бумагой или умножая в уме, любой сможет вычислить площадь плитки, чтобы замостить пол в ванной. Нет нужды полагаться на собственные органы чувств и измерять плитку за плиткой. Мы также способны подсчитать, сколько миль на галлон топлива удалось выжать из автомобиля за последнюю поездку или темпы роста своего бизнеса. В этих ситуациях знание о вещах полностью абстрактно. Никто никогда не видел и не держал в руках «милю на галлон» или «однопроцентное годовое увеличение прибыли». Тем не менее, и то, и другое совершенно естественная часть нашей повседневной действительности.

Больше практичности

Разумеется, в эпоху Возрождения науку двигало не только любопытство светлых умов. Развивались торговые интересы, а это требовало усовершенствованных средств навигации, правительства же нуждались в улучшенной военной технике, чтобы защищать торговлю и расширять свои сферы влияния. По мере того как наука предоставляла такие возможности, доверие к ней росло и всё больше сдерживало церковь от осуждения науки, когда новая теория или открытие противоречили религиозному учению. На смену прежнему господству религии над научными идеями пришло хрупкое равновесие. Когда престиж науки вырос, к ней стали обращаться и сами богословы. Например, науку можно использовать, чтобы определить, было или не было некоторое событие чудом. Если какое-то явление не может быть объяснено научным законом, его можно объявить чудом. По мере того как научные знания расширялись, а роль Бога уменьшалась, о Творце вспоминали, лишь когда требовалось заполнить пробелы в научных знаниях, а с прогрессом науки их становилось все меньше и меньше.

На этом этапе развития, для того чтобы разрабатывать новые технологии и лучше разбираться в устройстве небес, требовалось точное знание законов движения. Капитану артиллерии нужно было рассчитать подходящий угол для своей пушки, чтобы уничтожить позиции противника. Допуская, что движение пушечных ядер и планет подчиняется одним и тем же законам, ведущие ученые, такие как Декарт, Лейбниц и Ньютон, сосредоточили свои усилия на поиске таких закономерностей. Чтобы двинуться вперед, нужно было выяснить, играют ли нефизические факторы какую-либо роль в движении объектов? Рене Декарт (1596–1650) был первым, кто сформулировал принцип замкнутости. Он утверждал, что в природе нет ничего, что нельзя было бы объяснить «чисто телесными причинами». Эта идея – еще один принцип научного материализма – отгораживала природу от любых нефизических влияний. Охваченные паникой солдаты не могли заставить ядра изменить свою траекторию, страстно этого желая или молясь. Да и демоны не способны ничего поджечь или сделать так, чтобы предметы летали по воздуху. Материю способна двигать только материя. Однако Декарт из осторожности допустил два исключения: библейские чудеса и человеческую душу, которая, по его мнению, способна воздействовать на тело. Но к тому времени влияние церкви уже заметно ослабло. Лейбниц, родившийся всего через четыре года после смерти Галилея (1642), уже смело рассуждал о том, что ум и душа никак не влияют на природу.

Отправить Бога на пенсию

Исаак Ньютон считал, что физическая Вселенная состоит исключительно из инертной материи, которая создана и приведена в движение Богом, предписавшим ей свои законы. Будучи глубоко религиозным человеком, он утверждал, что взгляды Лейбница, описавшего Вселенную как полностью замкнутую на себя и закрытую для влияний духа, приведут к материализму и атеизму. Но вышло так, что сам Ньютон заложил основу для полностью механистической модели мироздания: возможно, Бог и привел Вселенную в движение, но чтобы продолжить существовать, она в нем больше не нуждается. Ученые, пришедшие на смену Ньютону, добавили к этой механистической модели веру в принципы универсализма – убеждение, что законы природы одинаковы в любом месте и в любое время, – и физического редукционизма, понятие о том, что природу можно свести к физическим объектам и их функциям, где каждый объект полностью изолирован от других и не имеет никаких связей, кроме тех, что предписаны законами природы (которые предписал сам Бог). Теперь стало возможно свести всё к материи, ее законам и свойствам.

В своих «Началах» (1687), трактате, который считается фундаментом классической физики, Ньютон сформулировал три известных закона движения. Они посвящены перемещению тел, выраженному через инерцию (тенденция предметов оставаться в покое или в движении до тех пор, пока на них не воздействует внешняя сила), изменение скорости и результат контакта двух тел (равенство действия и противодействия). Законы движения вылились в теорию всемирного тяготения Ньютона, которая более чем на два столетия придала невиданный импульс развитию науки. Система научных законов, опирающихся на открытия Ньютона, получила название классической физики. С ее помощью можно сконструировать полезные устройства, такие как самолеты и управляемые ракеты, или улучшить свои навыки игры в гольф.

В наши дни законы классической физики кажутся интуитивно понятными независимо от того, изучали ли вы их или нет. Самая известная упрощенная иллюстрация – аналогия с бильярдными шарами. Шар А бьет по шару В под углом Х со скоростью Y, это приводит к тому, что шар В движется в направлении D со скоростью Z. Все предельно механистично. Несмотря на то, что современная физика ушла далеко вперед от этой упрощенной модели, такой стиль причинно-следственного мышления по-прежнему определяет наш взгляд на мир и кажется частью здравого смысла. Даже атомы обычно рисуют в виде разнообразных конфигураций из крошечных шариков, напоминающих планетарные системы. Но идет ли речь об атомах, структуре и функциях механизмов, динамике погоды или компьютерных логических элементах, в представлении широкой публики «действительность» по своей природе механистична. Чтобы понять действительность, нужно разбить ее на составные части и изучить, как эти части взаимодействуют между собой с точки зрения причин и следствий: бильярдный шар А ударяет по шару В… – и так открывается истина.

Как и следовало ожидать, многие законы классической физики, построенные на фундаменте, заложенном Ньютоном и его современниками, прекрасно согласуются с пятью принципами научного материализма. Хотя Ньютон и его ранние последователи никогда не слышали о «научном материализме», они следовали некоторым его догматам. Они искали объективный взгляд на объективную Вселенную. Они открыли и математически сформулировали законы, которые вроде бы описывали сущность материальной Вселенной (метафизический реализм). Хотя Ньютон до некоторой степени верил в чудеса христианства, позднее ученые шаг за шагом отказались от этих убеждений и приняли принцип замкнутости, теоретически обоснованный Декартом. Законы классической науки стали считаться универсальными, и Вселенную свели к физическим объектам и их взаимодействиям (универсализм и физический редукционизм).

Не у дел

Но пока наука и религия кружились и отвешивали поклоны в своей пляске за превосходство, кое-кто робко стоял в стороне, ожидая приглашения на танец. А как насчет человеческого ума – создателя научных теорий и основного научного инструмента? Пусть и был сотворен по образу и подобию Божию, он не стал частью объективной физической Вселенной. Почему к такой значимой сущности как ум с самого начала отнеслись как к не самой приметной гостье на балу – притом, что в научных изысканиях ум, очевидно, задействован?

А вот почему: ум, возможно, и желал бы постичь Царство Божие, но заметная часть его мыслей и эмоций были нечестивы. В конце концов, это всего лишь человеческий ум после грехопадения Адама. Природа человеческого ума или души – первородный грех. Начиная с эпохи Возрождения Европа только начала приходить в себя после двух столетий охоты на ведьм, и темное внутреннее святилище разума не внушало доверия. Именно субъективная сторона человека, особенно воображение, таила в себе зло, вдохновленное дьяволом. Подобные взгляды подтверждают труды знаменитых философов эпохи Возрождения. Фрэнсис Бэкон, ключевой философ науки, заявлял, что наука официально одобрена писаниями как инструмент, посредством которого люди смогут вернуть себе господство над природой, утраченное из-за грехопадения Адама. И потому, пока ум оставался «научным», обращенным вовне и исследовал объективную Вселенную, созданную Богом, все находилось в гармонии с христианскими верованиями. Но внутреннее, ускользающее, субъективное царство ума не было ни частью природы, ни тем, чему можно доверять или во что можно всерьез поверить. Уму не удалось снискать уважения со стороны науки. Как мы увидим ниже, это кардинально отличается от отношения к уму, сложившемуся в Азии, где зачастую он был темой, представлявшей наибольший интерес.

После протестантской Реформации в начале XVI века склонность европейцев не доверять области субъективного, воображаемого, психического только усилилась. Новые религиозные реформаторы отринули священническую волшбу Католической Церкви – таинство причастия и святые знамения – и предупреждали об опасностях дьявольского влияния на ум. Кроме того, протестантская этика направлена на то, чтобы люди улучшали свою участь в мире посредством упорного труда. Она не доверяет магии не только потому, что это внутреннее явление, но и потому, что это своего рода легкий путь – нечестный способ укоротить маршрут для достижения своих целей. Если можно разбогатеть с помощью заклинания, зачем тогда трудиться? Поэтому неудивительно, что должно было пройти целых три столетия, прежде чем на Западе появилась экспериментальная наука об уме – психология.

Недоверие – палка о двух концах. Вера в магию постепенно угасала, а вместе с этим росли сомнения в Боге-чудотворце. Возникла болезненная дилемма: если Бог способен вмешиваться по желанию и творить чудеса волшебством, значит, Вселенная последовательных законов природы, опирающаяся на принципы замкнутости, универсализма и физического редукционизма, нелогична. Вместе с тем, если механистическая модель Вселенной не нуждается в Боге, эта модель – ересь.

Несмотря на это, очень скоро наука избавила Вселенную от всего нематериального – духов и демонов, человеческого ума, да и самого Бога. Прошло немного времени, и астроном Пьер Лаплас (1749–1827) в ответ на вопрос о роли Бога в мире природы заявил: «Я не нуждаюсь в этой гипотезе».

Триумф материализма

К началу XIX века, когда путь науки относительно расчистился от философских и религиозных препятствий, классическая физика стала основой для ряда важных открытий. Они вдохновили ученых поверить в то, что можно объяснить всю Вселенную, опираясь на изощренную математику.

В физических науках Джоуль, Майер и Гельмгольц открыли принцип сохранения энергии. Он стал первым из трех законов термодинамики, сформулированных математически, и раскрыл взаимоотношения между теплотой и энергией. Работа Огюстена Жана Френеля привела к волновой теории света. Лорд Кельвин и Джеймс Клерк Максвелл дали точные математические описания магнетизма и электричества. Было высказано предположение, что магнитные явления, свет и электричество распространяются посредством электромагнитных волн. Были обнаружены радиоволны. Опираясь на предположение о субатомных структурах, лежащих в основе химических свойств, Дмитрий Иванович Менделеев разработал Периодическую таблицу химических элементов. Чарлз Лайель, исследуя горные породы, пытался проникнуть в геологическое прошлое Земли.

Затем классические принципы, заимствованные из основополагающей работы Ньютона и касавшиеся физических свойств материи и закономерностей их взаимодействия, применили к биологическим наукам. В 1838 году появилась клеточная теория; она раскрыла фундаментальное устройство жизни на микроскопическом уровне. Это открыло путь к изучению структуры клетки, где химические принципы, казалось, полностью управляли жизнедеятельностью клеток и, следовательно, любой живой ткани. Жак Лёб сделал еще один шаг вперед на этом редукционистском пути. Он утверждал, что инстинкты низших животных – не более чем просто физико- химические реакции. На макроскопическом уровне Чарльз Дарвин (1809–1892) предложил чисто механистическое объяснение эволюции видов животных и растений – естественный отбор. Природа, действуя путем случайных мутаций, бездумно отбирает для выживания те черты, которые успешнее всего адаптируют вид к непредсказуемо меняющимся физическим и биологическим условиям. Теория наследования Менделя ввела в науку гены, и это проложило путь для объединения идей естественного отбора и генетики, состоявшегося в ХХ веке.

Благодаря этим и многим другим научным открытиям XIX века многократно возросли практические знания и появились изобретения, стремительно преобразившие человеческую жизнь. Понимание роли бактерий в развитии болезней способствовало значительному прогрессу в медицине. За этим последовали технологии пастеризации и консервирования продуктов. Благодаря добытым химическим знаниям удалось создать двигатели внутреннего сгорания, а они привели в действие автомобили, а позднее и самолеты. Были разработаны пластмассы, искусственные волокна и химические удобрения. В результате успехов в металлургии вышли на линии паровозы и пароходы с металлическими корпусами. С изобретением патрона, револьвера, магазинной винтовки, пулемета и всевозможных новых взрывчатых веществ расцвели военные технологии. В результате исследований электричества возникли искусственное освещение, телеграф и телефон, электрические генераторы и трансформаторы, гидроэлектростанции, аккумуляторные батареи, современные фабрики, а также звукозапись и кино. Словно некий новый бог в белом халате объявил: «Да будет свет!» – и щелкнул выключателем.

Развод

Такой подъем науки должен был привести к значительным политическим и религиозным последствиям. На этом перепутье в середине XIX века некоторые ученые не пожелали оставаться лишь в стенах своих лабораторий и выступили в крестовый поход за политические и религиозные перемены, назревшие, как они считали, под влиянием научного знания. Эти ученые стали ораторами, писателями, просветителями – коммивояжерами от науки, восходящей к Ньютону.

Один из самых известных выразителей взглядов научного материализма в XIX веке был Людвиг Бюхнер. В своей книге «Сила и материя» (1855) он свел разум и сознание к физическим состояниям мозга, порожденным деятельной материей. Бюхнер отверг религию, Бога, творение и свободу воли, а в следующей работе полностью отрицал какие-либо различия между умом и материей. В том же ключе голландский физиолог и философ Якоб Молешотт теоретически обосновал, что мысли и эмоции опираются на физиологическую основу. Он вошел в историю фразой: «Без фосфора нет мысли».

Программа научного материализма достигла величайшего триумфа в Англии в основном благодаря деятельности «Икс-клуба». В эту неформальную группу из девять человек входили выдающийся биолог Томас Генри Гексли¹⁴, философ Герберт Спенсер, физик Джон Тиндаль и ботаник Джозеф Долтон Гукер – все без исключения крупные фигуры в своих отраслях науки. Особенно выделялся Гексли – человек недюжинного таланта и энергии, отдававший все силы тому, чтобы распространять и отстаивать теорию эволюции Дарвина. В своих научных исследования он пытался объяснить процессы в живой материи, опираясь на законы физиологической химии. В дебатах Гексли был блестящим и острым на язык оратором, продвигал науку в образовании и вкладывался во взращивание научной элиты. Он обучал школьных учителей естественным наукам, создавал учебники по основам естествознания, занимал важные посты в правительстве и был одним из основателей журнала «Нэйчер». Гексли утверждал, что наука может достичь «господства над всей областью интеллекта», и даже говорил о создании «церкви науки»¹⁵.

Философскую основу работы этой группы заложил Герберт Спенсер – еще один видный ученый в викторианской Англии. Он свел социальную философию к научным понятиям. Именно Спенсер отчеканил фразу «выживают наиболее приспособленные», которая с тех самых пор ассоциируется с дарвиновской теорией эволюции. Эти ученые, ставшие глашатаями, верили в естественный порядок во Вселенной, устанавливаемый причинами и следствиями. Временами этот порядок непостижим, но изучать его должна наука, а не религия. По их мнению, для развития интеллекта научное образование гораздо важнее старомодного классического (литература, латинский и греческий языки, риторика, история и этическая философия). Члены «Икс-Клуба» занимали значительные посты и это позволило им успешно лоббировать официальную поддержку науки и преподавания научных знаний на всех уровнях системы образования. Но что еще важнее, именно они объясняли науку широкой публике – публике, становившейся все более индустриализованной и светской.

К чему же сводились эти объяснения? К пяти принципам, изложенным выше: объективизму, метафизическому реализму, принципу замкнутости, универсализму и физическому редукционизму. Однако этот набор, «проданный» доверчивой публике, назывался просто – «наука». Поскольку научный материализм выкристаллизовался постепенно и незаметно в результате взаимного влияния науки и религии, вероятно, и сами «продавцы» не осознавали первопричин своих убеждений. К XIX веку эти догмы превратились в научное «евангелие». Хотя никто не произносил их вслух, все принимали на веру как совершенно очевидные истины. Несмотря на то, что корни многих из этих убеждений можно проследить до страниц Библии, их источник был забыт, вытеснен и изгнан в забвение. В лучшем случае Богу осталась доступна роль призрака, безвольно наблюдающего за машиной, сконструированной им самим с «разумным замыслом». «Объективная реальность» заменила «небеса» как предмет научного исследования. Математика, священный язык Бога, стала подразделом научного метода. Получившуюся в итоге Вселенную можно было уподобить огромным часам, которые идут сами по себе, без волшебства и нравственности, а в движение их приводит лишь сила законов природы. Люди, их мысли и эмоции – попросту шестеренки в этом механизме. Теперь ученые смотрели на себя и остальное человечество как на органических роботов.

Фундамент механистической философии был построен на камнях научного материализма. Его догматы сформировали грандиозную скрытую за кулисами метатеорию, из которой выводились научные законы. Эти убеждения сформировали образ мысли, породивший трактовку самой науки. Образы и объяснения, вытекающие из этих догматов, передались ученым и широкой публике и теперь уже казались естественными, интуитивно понятными и рациональными. Мысленный взор перемещался вдоль осей декартовых плоскостей, определял правильный угол для параллельной парковки, вычислял местоположение, скорость и вращение теннисного мяча – бац! Если Х привел к Y, а Y привел к Z, то X должен быть причиной Z! Как же иначе? Семена современного светского подхода попали в плодородную почву стремительно расширявшегося научного знания.

Что же тут научного?

Почему же сегодня мы так мало знаем о различиях между наукой и этими философскими взглядами? В чем важность этих различий? Научный материализм – академический термин, которым обозначают опирающуюся на науку догму, сложившуюся в Европе к середине XIX века благодаря усилиям немецких философов-материалистов (включая Карла Маркса) и их английских соратников – Т. Г. Гексли, «Икс-Клуба» и прочих. Не все они называли себя научными материалистами. Многие из их числа действительно выдающиеся ученые в своих областях. Как мы видели, эти сторонники науки были твердо убеждены, что религия как проводник к истине доказала свою несостоятельность, а физика содержит ответы на все важные вопросы. Их энтузиазм и вера во всеохватный научный взгляд на мир были так велики, что зачастую эти ученые позволяли своим чаяниям, фантазиям и убеждениям подменять факты.

Особенно сильное впечатление произвела на этих ученых дарвиновская теория естественного отбора. Согласно их собственной интерпретации, естественный отбор означал, что самый приспособленный к борьбе за скудные ресурсы организм выживает и передает выигрышные черты следующему поколению. Как здесь не вспомнить Спенсера с его «выживанием самого приспособленного». Так выглядел биологический аналог безличной Вселенной – часового механизма из классической физики. Тогдашние ученые видели закономерность этой жесткой и безжалостной борьбы за выживание во всех областях жизни. Под влиянием научного материализма обществоведы создали учение социального дарвинизма – теорию, согласно которой нации и индивиды борются за экономическое превосходство на арене, где только «избранные породы»¹⁶ или самые сильные особи могут достичь успеха. Мир не место для мягкости или идеализма, и, разумеется, такая философия во всяком случае молчаливо одобряла войны, империализм и расизм. Подобным же образом Карл Маркс свел все стороны культуры к экономике.

И все это было привязано к «науке». Маркс называл свою философию «научный социализм». Изучая историю «научным методом», он отбросил всякие утопические и романтические понятия вроде культуры и сознания и оставил лишь голый скелет экономической борьбы – капитал против труда. Точно так же социальный дарвинизм присвоил имя Дарвина и пристроился к славе великого ученого. Вместе с тем социальный дарвинизм удобно пренебрегал фактом, что сам Чарльз Дарвин придерживался более мягкой версии эволюционной теории. Она учитывала роль изменяющейся природной среды и другие факторы и «соперничество» среди «наиболее приспособленных» рассматривала не в первую очередь.

Итак, научные материалисты XIX века создали философию, основанную на наборе убеждений, которые сложились не научным путем, или, иначе говоря, эти убеждения опирались на методы исследования, сосредоточенные исключительно на материальных явлениях. Материалисты в своих размышлениях выходили за пределы научных доказательств и забирались в метафизику, а это традиционно область религии и философии. Не только широкая публика не понимала, что вся эта новая философия есть нечто большее, чем чистая наука, но и сторонники научного материализма, вероятно, не отдавали себе отчет в теологических истоках его основных принципов – объективизма, метафизического реализма, принципа замкнутости, универсализма и физического редукционизма. Как мы уже поняли, начиная с эпохи Возрождения эти элементы незаметно проникли в науку.

Согласно этим крестоносцам XIX века научная весть человеческому обществу звучит так:

Нет другого бытия, кроме физического существования. Источник этой действительности – законы природы, безличные силы, никак не несвязанные с человеческим умом, ценностями или убеждениями. Эти законы действуют свободно от любого сверхъестественного, духовного влияния, и любое подобное влияние иллюзорно. Жизнь во Вселенной – результат случайности и плод механических взаимодействий сложных структур материи и энергии. Вся жизнь индивида – его личная история, надежды, мечты, чувства, желания – следствие физических сил, действующих внутри и вне тела. Смерть означает окончательное разрушение индивида и его или ее сознания. Таков же удел любой жизни во Вселенной – в конце концов исчезнуть без следа. Короче говоря, люди заключены в огромном, чуждом мире; Вселенная равнодушна к их стремлениям, не замечает побед, нема к страданиям. Лишь смело встретившись с этой действительностью и полностью ее приняв, люди могут жить рационально.

Если спросить: «Знакомы ли эти идеи и откуда они взялись?», – большинство людей в наши дни ответит: «Это то, что наука говорит нам о жизни и Вселенной». Такова философия современности, в которой, как лаконично констатировал философ-экзистенциалист Жан-Поль Сартр, «все сущее рождается беспричинно, продолжается по недостатку сил и умирает случайно»¹⁷. Эта философия сопровождает нас всю нашу жизнь – в школе, в СМИ, в словах врачей и решениях чиновников государственных органов, регулирующих вопросы здравоохранения, окружающей среды и повсюду в других областях жизни. В нас так долго вбивали эти догмы, что мы приняли их за здравый смысл. Нам внушают, что как раз их «неверующие» принимают как истину.

Только такой взгляд, согласно его сторонникам, предлагает истинную картину Вселенной. Любые отклонения от него считаются метафизическими (как ни парадоксально) праздными размышлениями или же всего лишь вымыслом. Вероятно, одна из причин сильного противостояния, существующего в наши дни между религией и светским мировоззрением, состоит в повсеместном сильном влиянии этого взгляда. В современном «научном» мире наш выбор небогат: принять либо научный материализм, либо религиозную веру (что с точки зрения научного материализма означает отвернуться от действительности). Для набожных последователей религии это «послание науки» столь сильно противоречит убеждениям и традициям, что порождает лишь гнев, усиление религиозного фундаментализма, войну за духовные ценности или джихад.

В брачном союзе с классической наукой научный материализм разделил с ней великий успех, авторитет и влияние, особенно в XIX веке. К 1900 году большинство физиков не сомневались, что до окончательного понимания Вселенной осталось самое большее пара десятилетий. Как выразился чрезвычайно самоуверенный лорд Кельвин, «в физике сейчас больше не обнаружить ничего нового…» Все великие открытия уже сделаны, и будущим поколениям ученых осталось лишь уточнить еще пару цифр после запятой.

Однако классическая физика уже стояла на пороге краха. За безудержный оптимизм конца XIX века наука заплатила духом открытости к новым идеям – тем самым философским подходом, который питал ее в предыдущие столетия (этот аспект мы рассмотрим далее). Вскоре самонадеянная и догматичная наука споткнулась о совершеннейшую мелочь – об атом.

2. Нежданно-негаданно
Подрыв материализма

Тест множественного выбора

Какое из следующих утверждений лучше всего описывает атом?

1. Мельчайшая составляющая материальной Вселенной.

2. Неделимая частица, созданная Богом, чтобы служить строительным элементом в сотворенной Им Вселенной.

3. Крохотная масса, подобная круглому пудингу. «Изюмины» в виде электронов располагаются по поверхности.

4. Ядро из протонов и нейтронов, вокруг которого вращаются электроны, как планеты вокруг Солнца.

5. Неясное, облакоподобное ядро, окруженное облаком электронов.

Короткий ответ: все – и ни одно из них. (1) Древние греки теоретически обосновали существование неких «мельчайших составных частей» материального мира. (2) Пионеры науки на Западе приписали эти греческие строительные элементы трудам своего христианского Бога. Ответы (3) – (5) описывают попытки науки начиная с XIX века согласовать растущий массив экспериментальных данных, накопленный в исследованиях субатомных частиц – «атомов», из которых сделаны атомы. И кстати, ответ (5) описывает не атом, состоящий из твердых элементов, а рассматривает его как комплекс вероятностей. Прошлые теории устройства атома согласовывались с культурными, религиозными и философскими взглядами своих эпох и, возможно, потому удовлетворяли своих создателей и казались «истинными». Но и современные физики в точности так же не могут сказать ничего однозначного о природе атома – если атом вообще существует, – как мы не чувствуем определенности относительно многого в сегодняшней жизни. Ниже мы подробнее рассмотрим, как эволюционировала история представлений об атоме. Это яркий пример зыбкости научных теорий, их зависимости от более широкого культурного контекста и уязвимости для непроверенных допущений.

В науке материя занимает место, подобное роли Бога в христианстве. Следуя по стопам своих древнегреческих предшественников, первые ученые стремились свести материю к ее основополагающим составным частям, простейшему общему знаменателю – атому. Если в духовном мире Бог – первоначало, источник высшего знания и предельная тайна мироздания, то в физической Вселенной всем этим требованиям отвечал атом. Более того, как у богословов были основания полагать, что человеческий разум способен постичь Бога, точно так же и ученые не теряли надежды, что люди в силах понять атом. Постепенно атом стал символом научного поиска и как Святой Грааль науки вытеснил с этого места астрономию – изучение небес. Таково же и нынешнее положение дел, несмотря на то что физика далеко ушла от своих ранних теорий строения атома. Изучение элементарных основ материи выпустило на свободу одну из самых разрушительных сил, известных человеку. Этот факт скорее трагически подтверждает центральную роль атома в науке.

Ответ первый: древняя идея

Век за веком человечество задавалось вопросом о существовании атома, пыталось его отыскать и гадало, как он мог бы выглядеть. Греческие философы в V в. до н. э. обдумывали идею атома, а сейчас мы знаем, что лет за сто-двести до этого представление об этом уже выдвинули в Индии. Первым это слово произнес Левкипп (atomos по-гречески означает «неделимый»), а его ученик Демокрит развил из этого целую философскую систему. В пустоте (беспредельном вакууме) движутся бесчисленные частицы, создавая всю физическую Вселенную. Эти атомы вечны, невидимы, неделимы, бесконечно малы и тверды. То, как мы ощущаем материю – ее температура, цвет, текстура и тому подобное, – определяется нашими органами чувств. Сами же атомы одинаковы и неизменны и лишь объединяются в различные конфигурации.

Ответ второй: обоснованное предположение

Любому наблюдателю бросается в глаза – большие предметы вполне естественно распадаются на меньшие. Если раскрошить ком сухой земли, раздробить камень или даже размолоть зерно, можно увидеть, что эти материалы сформированы из крохотных частиц. Не нужно семи пядей во лбу, чтобы предположить: основным элементом мироздания должны быть еще более мелкие частицы. Это разновидность физического редукционизма – одного из рассмотренных выше допущений научного материализма. По словам Ричарда Фейнмана: «В живых существах нет ничего, что не могло бы быть понято с той точки зрения, что они состоят из атомов, действующих по законам физики»¹⁸. Если мы верим, что Творец (например, Бог) создал всё на свете, то постигнув его строительный материал, мы лучше поймем разум Бога.

Такой точки зрения придерживался Ньютон. Он опирался в основном на свои духовные убеждения, но рядом с его изящными эмпирическими обоснованиями физических законов это видение казалось досужим домыслом. Законы Ньютона действуют в физической вселенной крупных масштабов – макро-вселенной, они описывают движение тел относительно крупных и медленных по сравнению с атомами. Но у Ньютона и его современников не хватало инструментов для проверки своей теории, и оставалось лишь обоснованно предполагать, что атомы действуют по тем же законам. В течение двух с половиной столетий – между эпохой Возрождения и 1900 годом – ученые соглашались с Ньютоном и считали, что его законы в равной мере применимы ко всем объектам, большим и малым, и смогли довести их точность до невероятного уровня.

Современник Ньютона Роберт Бойль, опираясь на свои исследования воздуха, выдвинул гипотезу существования атомов, которую можно было экспериментально подтвердить. Наблюдая за взаимосвязью между давлением и объемом газа, он логически обосновал, что атомы – чрезвычайно малые, нерасчленимые составные элементы материи – просто обязаны существовать. Но пока его выводы оставались в большей степени интуитивными. Для того чтобы связать эти простейшие наблюдения за газами с некими ненаблюдаемыми атомарными первопричинами, требовался огромный акт веры.

Убедительных доказательств существования атомов не удавалось получить вплоть до 1908 года, когда Жан Перрен взялся за изучение броуновского движения – беспорядочного перемещения молекул воды при нагревании. Сравнивая воздействие гравитации и броуновского движения на растворенные в воде минералы, Перрен смог вычислить связанную с весом массу частиц, вызывающих движение. Поскольку эта масса соотносилась с ожидаемой массой атомов – вуаля, атомы обрели реальность.

Вместе с тем давайте не забывать, что атом изначально появился как чисто теоретическая идея. Эта теория основывалась на наблюдении, что материя распадается на более мелкие составные части. Представление, что дела обстоят также на существенно более мелком, невидимом уровне – лишь допущение, согласующееся с убеждением ученых, что Вселенной управляют скрытые механизмы, недоступные нашему восприятию. Атом как раз был такой трансцендентной идеей. А затем, посредством разнообразных искусных умозаключений – то есть рассуждением, – ученые уверились в том, что атом существует.

Ответ третий: взгляд в зазеркалье

К 1908 году представление о том, что атом – мельчайшая вещь в мире, а неделимость – его основополагающее свойство, в буквальном смысле «разорвало на части». В 1897 году английский физик Д. Д. Томсон открыл крохотные, стремительно движущиеся частицы с отрицательным электрическим зарядом, которые назвал «электронами». Если они формируют атом, значит, он, «неразрушимый и неделимый», состоит из частей – субатомных частей. Поскольку атом, как его понимала наука, имеет нейтральный, а не отрицательный заряд, ученые пришли к выводу, что в атоме должно быть нечто, нейтрализующее отрицательный заряд электрона. Томсон попытался вообразить такой атом и предложил модель «пудинга с изюмом», опираясь на предшествующие представления лорда Кельвина. Электроны как изюминки были впечатаны в поверхность пока еще неизученного положительно заряженного «пудинга», который уравновешивал заряд электрона и делал атом электрически нейтральным.

Доказательство существования такого пудинга было получено в 1911 году, когда Эрнест Резерфорд направил луч микроскопических альфа-частиц (вид радиационного излучения) на тонкие листы золотой фольги. Эти частицы были настолько малы по сравнению с размером атомов, что почти все должны были беспрепятственно пройти сквозь фольгу. Однако Резерфорд обнаружил, что значительное количество частиц отклонилось от траектории на разные углы. По его собственным словам, «это было почти так же невероятно, как если бы вы выстрелили 15-дюймовым [артиллерийским] снарядом в листок папиросной бумаги, а он отлетел бы назад и угодил в вас»¹⁹. Нечто очень твердое в атомах золота – более твердое, чем рой легковесных электронов, – должно было стать на пути у некоторых из тех альфа-частиц. Резерфорд пришел к выводу, что это неизвестное не может быть ничем иным, кроме как ядром атома.

Наблюдая за устойчивыми и повторяющимися результатами в экспериментальных данных, Резерфорд и ученые, пришедшие ему на смену, шаг за шагом сформировали новую планетарную модель атома: плотное, компактное ядро, окруженное вращающимися по орбитам электронами. Все эти открытия были сделаны путем умозаключений из научных данных. Рассуждения основывались на принципах классической ньютоновской физики. Если эта картина правдива, добытые знания о мире, скрытом от органов чувств, поражали воображение.

Ответ четвертый: иллюзорные оболочки

Но тут возникло серьезное затруднение. Согласно классическим законам движения и электромагнетизма, если заряженные тела, подобные электронам, движутся по круговым орбитам, они должны испускать электромагнитное излучение. Вращаясь, они будут терять энергию и должны стремительно по спирали упасть на ядро. Но этого не происходило. Со всей очевидностью строительные блоки Вселенной выглядели гораздо устойчивее. Из таких хлипких и недолговечных атомов мир просто не смог бы возникнуть. В 1913 году физик Нильс Бор спас положение, выдвинув теорию, что электроны вращаются на фиксированных в пространстве орбитах. Они заперты на непосредственно ненаблюдаемых оболочках вокруг ядер, каждый согласно своему энергетическому уровню, подобно планетам на орбитах вокруг Солнца. Чтобы перейти с одной оболочки на другую, требуется определенное количество энергии. Электроны не могли просто растерять энергию и рухнуть на ядро, как метеориты падают на землю. Пока энергия электрона не изменится – например, в результате столкновения с другой частицей, – он обречен вращаться на своей конкретной орбите. Это объясняло, почему орбиты и сами атомы в целом могли оставаться устойчивыми.

Идея Бора об оболочках с фиксированными энергетическими уровнями пришла из новой науки – квантовой физики, которую едва ли не случайно создал в 1900 году немецкий физик Макс Планк. Он пытался найти принцип, согласно которому материалы испускают световое излучение при нагревании. Согласно законам классической физики, на всех частотах должно излучаться равное количество световой энергии. Но если это так, поскольку количество возможных частот бесконечно, то и количество световой энергии, излучаемой любым нагретым объектом, должно быть бесконечным. Эту гипотезу нельзя принять, поскольку маловероятно, что какой-либо материал содержит бесконечное количество энергии. Планк обнаружил, что, если подкорректировать пару общепризнанных теорий, можно вывести математическую формулу, соответствующую экспериментальным данным.

Новым объяснительным принципом стал квант (от лат. quantum – «сколько»). Энергия света излучается квантами – порциями энергии с конкретной частотой и неизменной интенсивностью. Представьте лестницу, где каждая ступенька – квант энергии. Чтобы подняться или спуститься на следующий энергетический уровень, нужно сделать один шаг, а не двигаться постепенно, как по наклонному пандусу. Это устранило неувязку: появилась теория, которая ограничила до реалистичных пределов количество световой энергии, выделяемой нагретыми телами. Кванты Планка дали Бору все необходимое, чтобы построить модель атома со строго определенными энергетическими оболочками для электронов.

Вот незадача!

Эта модель сделала атом понятнее, но в деле изучения атомного и субатомного мира свела на нет достижения Ньютона и его последователей. Представьте, насколько болезненным был этот удар для классической физики: законы, на открытие которых ученые потратили несколько веков, должны были позволить целиком понять «причину причин», а вместо этого показали свою полную несостоятельность. Выяснилось, что мир крохотных, но основополагающих кирпичиков мироздания, похоже, подчиняется совершенно иным законам.

Физики с воодушевлением приняли вызов. Три десятилетия с 1900 до 1930 года оказались одними из самых плодотворных и насыщенных за всю историю физики. Желание разобраться в головокружительных выводах квантовой физики (и теории относительности, которую мы рассмотрим позже) объединило самые светлые ученые умы на планете. Одна из наиболее загадочных особенностей, о которой не следует забывать, состоит в том, что квантовая физика поразительно преуспела в предсказании результатов экспериментов. Кроме того, как и ранее классическая физика, квантовая теория породила множество практически важных изобретений, в том числе лазеры, транзисторы, компьютерные микросхемы и фотоэлементы, не говоря уже о неоднозначных последствиях открытия радиоактивности – атомных часах, атомных электростанциях, радиологической медицине, радиоуглеродном анализе и ядерном оружии.

Но почему такой успех сбивает с толку? Потому что квантовая физика не может объяснить – в обычном смысле этого слова, – как происходят физические события. Она не дает привычной нам наглядной картины или логичного описания. Законы квантовой физики, опираясь на математические расчеты, дают отличные результаты. Они последовательно и точно совпадают с лабораторными экспериментами на атомном уровне и предсказывают их исходы. Многие ученые считают квантовую физику самой успешной теорией современной науки. Квантовая же физика подразумевает по меньшей мере, что ясное и независимое от процедуры измерений знание о физических процессах, происходящих в природе, получить невозможно. Это нанесло серьезный удар по метафизическому реализму: даже если существуют основополагающие, трансцендентные механизмы, управляющие материей и энергией, мы, согласно квантовой физике, не можем узнать их с какой бы то ни было точностью.

Берясь за краткий обзор квантового мира, мы вынуждены отложить в сторону многие обыденные представления о действительности. Нам потребуется открытость и любопытство Алисы из сказки Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье», которая сказала перед зеркалом: «Давай играть, будто мы туда можем пройти! Вдруг стекло станет тонким, как паутинка, и мы шагнем сквозь него!»²⁰ Алиса обнаружила, что на другой стороне все читается наоборот, и нас ждет нечто подобное.

Ответ пятый: по ту сторону

В 1905 году Альберт Эйнштейн совершил ключевое открытие: он обнаружил, как свет излучается и поглощается согласно квантовым принципам. В его статье о фотоэлектрическом эффекте (которая принесла ему Нобелевскую премию) показано, как под воздействием рентгеновских лучей металлическая поверхность испускает электроны. Рентгеновские лучи традиционно описывают как волны, но в этом процессе они ведут себя как частицы. Эйнштейн показал, что этот эффект можно объяснить, опираясь на понятие кванта, предложенное Планком: атом металла способен поглотить один фотон (частицу света), но не меньше. Это значило, что существовал наименьший предел, ниже которого свет не может воздействовать на металл. Однако, стоило достичь этого предела, металл мгновенно испускал электрон, как будто щелкнули включателем. (Как в автоматах с напитками, где для покупки требуется три монеты по 25 центов, и только после того, как упадет третья монета, появляется банка с газировкой.) Этот квант и был минимальным «платежом» в фотонах, необходимым, чтобы металл испустил электрон. Так возникало еще одно противоречие классической физике, которая рассматривала свет как волны с плавным изменением интенсивности – на манер регулятора яркости. (Добавьте 1 цент, 5 центов или 10 центов – и получите пару капель газировки. Добавьте другую монету, и вот вам еще немного.)

Вот так, бросив вызов распространенному в конце XIX века убеждению, что свет – волновое явление, квантовая физика показала: свет проявляет свойства частиц. Но на этом все не закончилось. Вскоре обнаружили, что эти частицы – фотоны света – сами способны вести себя как волны. Важно помнить, что волны и частицы в классической физике рассматриваются как противоположные явления. Считалось, что световые или электромагнитные волны подчиняются тем же законам, что и схожие явления – например, водоемы. Волны в оптической физике отражаются от поверхностей подобно волнам на воде, ударяющимся о борт бассейна. Волны накладываются друг на друга, образуя характерные рисунки, которые можно увидеть, бросив два камня в тихий пруд. Такова физика, которая стоит за всеобщими закономерностями. Идет ли речь о волнах жидкости, света и электромагнитных волнах, в классической физике мы используем одну и ту же математику.

При этом частицы действуют как отдельные объекты. Вместо общей картины расходящихся плавных кривых они проявляются как самостоятельные, отдельные события. Бильярдные шары не двигаются, как волны, колеблющиеся на поверхности стола, они ударяются один о другой. Однако квантовые физики теоретически обосновали, а позже экспериментально доказали, что на атомном уровне частицы – фотоны, электроны, нейтроны, протоны и другие субатомные единицы – также способны вести себя как волны: создавать картины отражения, дифракции (огибания препятствия) и интерференции (наложения). И это у них получалось не только взаимодействием с другими частицами, но и взаимодействием с самими собой. Только представьте себе это! Отдельная частица интерферирует сама с собой, будто волна.

Эти удивительные результаты заставили физиков предположить, что субатомные явления нельзя классифицировать как частицы или как волны. По крайней мере на атомарном уровне объекты, похоже, обладали и теми и другими характеристиками. Более того, эти две стороны загадочно дополняли друг друга. Это явление получило название корпускулярно-волнового дуализма. Рассматриваемый принцип называется дополнительностью. По словам Нильса Бора, придумавшего этот термин, два дополнительных аспекта не противоречат друг другу, а «лишь вместе предлагают естественное обобщение классического способа описания»²¹. Иначе говоря, понять, что к чему, можно лишь одним способом: объединив два противоположных процесса – волну и частицу.

Но и на этом не всё…

Если для вас это звучит странно, значит, вы ухватили суть дела. Корпускулярно-волновой дуализм невозможно вообразить, используя наше обычное, классическое воззрение на мир. Но эти странности не исчерпались. По мере того как физики продвигались в своих исследованиях квантовых явлений, они обнаружили, что некоторые пары свойств, необходимые для точного описания физической реальности, на атомном уровне невозможно измерить одновременно.

При игре в бейсбол подающий на горке в центре площадки отправляет мяч по прямой линии на определенное расстояние к основной базе. Если отбивающий делает «хоум ран»²² к центральному полю, мы можем точно описать, что происходит с бейсбольным мячом за те две или три секунды, которые он летит от подающего к отбивающему и далее к центральным трибунам. Можно измерить массу и скорость мяча и посчитать, сколько времени ему потребуется, чтобы достичь биты, и как долго он будет лететь до трибун. После этого несложно высчитать скорость и местоположение мяча в любой точке этого пути и получить траекторию полета. Благодаря ньютоновским законам движения мы можем получить полную картину происходящего.

Квантовая же теория предсказывает, а эксперименты подтверждают, что на атомном уровне импульс (произведение массы на скорость) и расположение частицы (такой как, например, электрон, вращающийся вокруг ядра) одновременно измерить невозможно. Если вам удастся достоверно измерить импульс электрона, то невозможно получить точные данные о его пространственных координатах. И наоборот: если вы точно определили положение, никак не узнать величину импульса. Отсюда вывод: вычислить траекторию движения электрона невозможно. Нельзя получить полное, научное в классическом (или даже в общепринятом) смысле описание его движения. То же справедливо для прочих субатомных частиц и для других пар свойств: определения свойств волны/частицы, энергии системы относительно времени изменений в этой системе, а также траектории и интерференционной картины движущихся тел. Все это придает физической реальности неуютную расплывчатость. Возникает вопрос: если невозможно измерить характеристики, которые традиционно объясняют реальность явления, действительно ли это явление существует – в привычном для нас смысле? Или «это» может быть чем-то пока нам неизвестным? Во второй части книги мы увидим, что для таких вопросов бытия и небытия некоторые восточные системы философии разработали изощренные объяснения и описания.

Вы уверены? Теория неопределенности

Эти вопросы приводят нас к еще одному столпу квантовой физики – неопределенности. Согласно этому принципу, положение и импульс частицы – например, электрона, вращающегося вокруг атомного ядра, – существуют лишь как вероятности. Эти вероятности можно вычислить математически, но они не более чем предположения. Это соответствует пятому пункту в нашем тесте множественного выбора. Электроны, вращающиеся вокруг ядра, а также протоны и нейтроны, которые его формируют, можно представить в виде облаков их возможных местоположений. Это потрясает до основания наши общепринятые представления о твердой материи. До квантовой революции науке было известно, что атом – этот строительный кирпичик физической Вселенной – по большей части состоит из пустого пространства, поскольку электроны вращаются на орбитах, изрядно удаленных от крохотного ядра. Но с приходом квантовой физики даже эта рыхлая модель растворилась в призрачном тумане неопределенности.

Однако теория неопределенности – не какая-то туманная философская абстракция. Впервые сформулированная нобелевским лауреатом Вернером Гейзенбергом, она имеет конкретное математическое выражение, позволяющее успешно предсказывать результаты лабораторных экспериментов. Вместе с тем она наносит удар в самое сердце научного материализма и реализма традиционной науки, опрокидывает общепринятый взгляд на действительность. Классическая физика опирается на предположение, что если можно измерить начальные условия любой физической системы, то, обнаружив силы, действующие на эту систему, и применив классические законы физики, можно точно узнать поведение этой системы. Квантовая неопределенность утверждает, что на атомном уровне начальные условия, если они вообще существуют, нельзя узнать точно. Нам не с чего даже начать.

Еще один удивительный факт из мира атомов обнаружился благодаря квантовой физике и связан он с самой процедурой измерения. Предположим, мы хотим напрямую что-то измерить в атоме. В классической физике измерение – абсолютно пассивное действие. Считается, что изучаемый предмет обладает существующими в действительности свойствами, а нам необходимо лишь исследовать или измерить объект, чтобы обнаружить эти свойства. Разумеется, чтобы измерить какое-то свойство атома, инструмент должен с ним взаимодействовать. Можно использовать свет, как в микроскопе, или альфа-частицы, которые Резерфорд применил, чтобы предсказать существование атомного ядра. В классической физике возмущения со стороны прибора можно уменьшить до приемлемого уровня, постепенно снижая интенсивность воздействия измерительного устройства или компенсируя его влияние. Но квантовая физика показала, что, когда мы применяем тот или иной прибор для измерения объекта на атомном уровне, сам прибор заметно и непредсказуемо изменяет состояние измеряемого объекта. Если буквально пролить свет на атом, его тут же «перекособочит». Фотоны (или волны) света нанесут относительно мощный удар по атому и тут же вызовут непредсказуемую реакцию. Более того, поскольку нельзя постепенно регулировать свет, добиваясь подходящей низкой частоты или интенсивности (потому что, как мы видели ранее, он излучается ступенчато, квантовыми порциями энергии), нет и способа «объективно» измерить объект. Все равно что пытаться перебрать бисер струей из брандспойта. Эту проблему продемонстрировали и математически, и на практике. И наконец, если влияние измерения непредсказуемо, как можно его компенсировать?