Kitobni o'qish: «Леди-Кадавр и Порочный Маркиз: Морг, Балы и Некромантия»
Пролог
В которой патологоанатом Зайцева А. П. сталкивается с самым неудачным понедельником в своей жизни (и карьере)
Знаете, есть такое особое утро, когда ты просыпаешься, смотришь в потолок и понимаешь: сегодня что-то пойдёт не так. Не в глобальном смысле — не землетрясение и не налоговая проверка, а такое… мелкое, липкое, как забытый в раковине кусок мыла. Вот именно с этого ощущения начался мой понедельник. Хотя, если честно, в морге все понедельники немного с душком. В прямом и переносном смысле.
Я — Алевтина Павловна Зайцева, для друзей просто Аля, а для коллег — «эта, с пучком и вечным кофе». Мне двадцать девять, и последние семь лет я работаю судебно-медицинским экспертом в городском морге номер четыре славного города N-ска. Город у нас так себе: серый, дождливый, с вечными пробками на проспекте и голубями, которые выглядят так, будто они тоже прошли судмедэкспертизу и остались недовольны результатом. Но я его люблю. Привыкла.
Утро началось с того, что будильник на телефоне заорал ровно в шесть ноль-ноль, и я, не открывая глаз, шлёпнула по экрану ладонью. Попала. Маленькая победа. Потом ещё пять минут лежала, слушая, как за окном шумит дождь — он шумел всегда, кажется, с моего рождения, — и пыталась вспомнить, выключила ли я вчера утюг. Утюг был выключен, но тревога осталась. Понедельник.
В ванной я долго смотрела на своё отражение. Ну, как смотрела — пыталась понять, почему лицо выглядит так, будто я всю ночь разгружала вагоны с цементом. Мешки под глазами, бледность, волосы, собранные в пучок на затылке, который держится исключительно на честном слове и одной шпильке (вторая потерялась ещё в прошлом году, и я всё собираюсь купить новые, но руки не доходят). Я вздохнула, почистила зубы, умылась ледяной водой и решила, что для морга сойдёт. Мои «пациенты» всё равно не оценят мой макияж, а коллеги уже привыкли.
На кухне я сварила себе кофе. Растворимый, дешёвый, из банки с красной крышкой, которую я покупаю в супермаркете у дома. Кофе пах… ну, кофе. С нотками картона и лёгким отчаянием. Я сделала глоток, поморщилась и подумала, что, наверное, в аду варят именно такой. Потом натянула джинсы, свитер, любимую куртку с капюшоном, взяла сумку и вышла в подъезд, где пахло кошками и чьей-то подгоревшей яичницей.
На улице было серо, мокро и ветрено. Дождь моросил, мелкий, противный, забирался за шиворот. Я шла к остановке, обходя лужи, и думала о том, что в мире есть люди, которые живут у моря, едят свежие круассаны и смотрят на закат. А есть я — шлёпаю по грязи, чтобы потом весь день резать трупы и заполнять бланки. И ведь никто не заставлял! Сама выбрала. После школы пошла в медицинский, потому что хотела помогать людям. А потом поняла, что живые люди — они сложные, капризные, с ними надо разговаривать, улыбаться, а я не очень умею. Мёртвые проще. Они не жалуются, не хамят, не требуют скидку. Лежат себе и лежат. Идеальные клиенты.
В трамвае было душно и тесно. Какая-то бабка толкала меня сумкой на колёсиках и громко обсуждала с подругой по телефону свой огород. Я вставила наушники, включила плейлист — там у меня был Вертинский, немного джаза и пара аудиокниг по криминалистике. Да, я тот ещё зануда. Под «Танго Магнолия» я смотрела в запотевшее окно, как проплывают мимо серые дома, вывески «Продукты 24», лужи и редкие прохожие с зонтами. И думала: вот она, жизнь. Обычная, скучная, предсказуемая. И слава богу. Непредсказуемость — это когда в морг привозят тело с двадцатью ножевыми, а ты должен по крошечным царапинам восстановить картину убийства. Это интересно, но утомляет.
Морг номер четыре располагался в подвале старого здания городской больницы. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься по лестнице, пахнущей хлоркой и старостью, пройти мимо вечно спящего охранника дяди Коли и открыть тяжёлую железную дверь с табличкой «СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА». Табличка была старая, с облупившейся краской, и буква «Е» в слове «экспертиза» вечно отваливалась, так что получалось «СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКАЯ ЭКСП РТИЗА». Я каждый раз мысленно добавляла: «…и немного магии».
Внутри пахло формалином. Это такой запах, к которому невозможно привыкнуть, но можно смириться. Он въедается в одежду, в волосы, в кожу. Иногда мне кажется, что я сама пахну формалином, даже когда выхожу из душа. Коллеги шутили, что если меня похитят инопланетяне, они сразу поймут, где я работаю. Ха-ха. Очень смешно.
Сегодня в морге было тихо. Это хорошо. Тишина означала, что ночью не привозили экстренных «гостей», и можно спокойно попить кофе, разобрать бумаги и заняться текущими делами. Я прошла в свой кабинет — небольшую комнатушку с окном под потолком, через которое был виден кусок серого неба и водосточная труба. В кабинете стоял старый стол, заваленный папками и бланками, микроскоп, который помнил ещё Брежнева, стул с продавленным сиденьем и шкаф с книгами. На стене висел календарь за прошлый год, потому что новый мне было лень вешать. На кружке красовалась надпись «Я люблю свою работу (нет)». Эту кружку мне подарила коллега на день рождения, и я её обожала.
Я включила чайник, насыпала в кружку кофе (да, я пью его литрами, это профессиональная деформация), достала из сумки бутерброд с колбасой и уселась за стол. Первым делом — проверить журнал учёта. Так, вчера поступило два тела: мужчина, скончавшийся от сердечного приступа в автобусе, и бабушка, которую нашли дома без признаков жизни. С бабушкой ещё предстояло разобраться — участковый просил исключить насильственную смерть. Ну, это стандартно. Я сделала пометку в ежедневнике и откусила бутерброд.
В дверь постучали. Это был санитар Вася — мужик лет пятидесяти, с вечно красным носом и руками-лопатами. Вася был хорошим работником, но имел одну неприятную привычку: он постоянно ставил ведро с водой для мытья полов прямо посреди прохода. И каждый раз, когда я ему говорила: «Вася, убери ведро, я же споткнусь», он отвечал: «Аль, не боись, я аккуратно». И каждый раз я обходила это ведро, как минное поле.
— Аль, там это… привезли деда, — сказал Вася, протирая руки грязной тряпкой. — С лестницы упал, говорят. Надо глянуть.
— Сейчас иду, — кивнула я, допивая кофе.
Я натянула халат, надела перчатки и вышла в прозекторскую. Это была большая светлая комната с кафельным полом и стенами, выложенными белой плиткой. Посередине стоял металлический стол для вскрытий, рядом — инструменты, весы, банки с растворами. Пахло здесь особенно сильно: формалин, смешанный с дешёвым освежителем воздуха «Морской бриз», который Вася щедро распылял каждое утро. Этот контраст я про себя называла «Аромат берега после кораблекрушения». Красиво звучит, да? А на деле — просто вонь.
На столе лежал дедушка. Маленький, сухонький, в стареньком свитере и тренировочных штанах. Лицо спокойное, даже умиротворённое. Я посмотрела на него и почему-то улыбнулась.
— Хороший дед, — сказала я вслух, ни к кому не обращаясь. — Повезло. Ушёл, как в кино: хлопнул попкорн и титры. Не то что некоторые — по три дня в реанимации мучаются.
Вася хмыкнул и начал готовить инструменты. Я же склонилась над телом, провела внешний осмотр. Переломов нет, следов борьбы нет. Действительно, похоже на несчастный случай. Но протокол есть протокол: нужно вскрытие, анализы, бумаги.
— Ладно, дедушка, давай знакомиться, — пробормотала я, беря скальпель. — Ты не бойся, я быстро. И аккуратно. У меня рука лёгкая.
Да, я разговариваю с «пациентами». Не потому что сумасшедшая, а потому что так легче. Они же тоже люди, просто уже не дышат. Им, наверное, приятно, что к ним обращаются по-человечески, а не как к «объекту номер такой-то». Хотя, конечно, им уже всё равно. Но мне — нет.
Работа шла своим чередом. Я делала разрезы, брала образцы, диктовала Васе заметки для протокола. В наушниках у меня играл Вертинский, и это создавало дикий диссонанс с происходящим: я копалась в человеческих внутренностях, а в ушах звучало: «В бананово-лимонном Сингапуре, в бурю, когда поёт и плачет океан…» Зато не скучно.
В какой-то момент я отвлеклась и посмотрела в окно под потолком. Дождь усилился, капли барабанили по стеклу, стекали мутными ручейками. Серое небо, серые стены, серые будни. Я подумала: а что, если бы моя жизнь сложилась иначе? Если бы я не пошла в медицинский, а, скажем, стала бы флористом? Или поваром? Или вообще уехала бы в тёплые страны и продавала кокосы на пляже? Наверное, я бы заскучала. В морге есть своя, особенная романтика. Ты каждый день видишь финал чьей-то истории и невольно задумываешься о своей.
Закончив с дедушкой, я стянула перчатки, вымыла руки и пошла в ординаторскую — пить ещё кофе и заполнять бланки. Бланков было много. Очень много. Казалось, что они размножаются почкованием, пока я не смотрю. Я села за стол, взяла ручку и принялась выводить аккуратные строчки: «Время смерти… причина смерти… особые приметы…» Скука смертная. В прямом смысле.
В обед заглянула коллега Ира — молоденькая медсестра, которая работала в морге всего полгода и ещё не потеряла способность удивляться. Она принесла пирожки из столовой и чай в пластиковых стаканчиках.
— Аль, как ты тут сидишь одна? — спросила она, с опаской поглядывая на дверь в прозекторскую. — Мне жутко.
— Привыкаешь, — пожала я плечами, откусывая пирожок с капустой. — Живые страшнее, поверь. Мёртвые хотя бы не кусаются. Обычно.
Ира побледнела и быстро перевела разговор на погоду. Я улыбнулась про себя. Молодёжь пошла пугливая. Хотя, помню, я сама в первый месяц шарахалась от каждого скрипа. А потом ничего, втянулась.
После обеда я вернулась к работе. Нужно было ещё осмотреть бабушку, которую привезли накануне. Я зашла в холодильную камеру — небольшую комнату с металлическими ячейками, где хранились тела. Там было холодно и тихо. Я нашла нужную ячейку, выдвинула каталку и… замерла.
Бабушка лежала с открытыми глазами. Это случалось иногда — мышцы расслабляются, веки приоткрываются. Но всё равно было неприятно. Я вздохнула, закрыла ей глаза пальцами и прошептала:
— Простите, бабуль. Сейчас посмотрим, что с вами случилось.
Внешний осмотр ничего подозрительного не выявил. Я уже собиралась везти тело в прозекторскую, как вдруг заметила на шее странную отметину — небольшое покраснение, почти незаметное. Пригляделась. Укус? Нет, похоже на след от инъекции. Хм. Надо будет взять анализы.
— Вася! — крикнула я. — Готовь стол, будем бабушку смотреть.
Вася появился через минуту, волоча за собой ведро с водой. Он поставил его прямо у входа в прозекторскую и начал протирать полы. Я закатила глаза.
— Вася, я же просила! Убери ведро, я сейчас с каталкой пойду.
— Да ладно, Аль, я быстро, — отмахнулся он.
Я покачала головой, но спорить не стала — бесполезно. Вместо этого я надела новые перчатки, включила настольную лампу и принялась за работу. Бабушка оказалась интересным случаем. След от укола, небольшие кровоизлияния под кожей, странный запах изо рта — не формалин, а что-то сладковатое, приторное. Я сделала пометку в блокноте: «Проверить на отравление». Возможно, криминал. Это добавляло работе остроты.
Время шло. Я так увлеклась, что не заметила, как за окном начало темнеть. В прозекторской горел яркий свет, и это создавало иллюзию дня. Я диктовала результаты на диктофон, когда в кармане завибрировал телефон. Сообщение от мамы: «Аля, ты когда в гости приедешь? Борщ сварила». Я улыбнулась, быстро набрала: «На выходных, мам. Целую». Мама у меня чудесная, но она до сих пор не может смириться с моей работой. Говорит: «Дочка, ну что это за профессия — с покойниками возиться? Шла бы лучше в школу биологию преподавать». Я отшучиваюсь: «Мам, мои ученики и так молчат — красота же».
Закончив с бабушкой, я решила сделать перерыв. Вышла в коридор, потянулась, размяла затёкшую спину. Вася уже закончил мыть полы и ушёл курить на задний двор. В морге стало совсем тихо, только гудел холодильник и где-то капала вода. Я заглянула в ординаторскую, налила себе очередную кружку кофе и подошла к окну. На улице уже горели фонари, их жёлтый свет отражался в лужах. Красиво, по-своему.
И тут я вспомнила про молоко. Дома, в холодильнике, стоял открытый пакет, который я купила ещё в пятницу. Если не выпить сегодня, прокиснет. Жалко. Надо будет пораньше уйти. Хотя кто меня отпустит? Начальство у нас строгое, но я уже все основные дела сделала. Может, получится.
Я вернулась в прозекторскую, чтобы убрать инструменты и выключить свет. В наушниках снова заиграл Вертинский — «Жёлтый ангел». Я тихонько подпевала, складывая скальпели в лоток. Пол блестел после мытья, отражая свет ламп. Вася постарался на совесть — чисто, аж скользко.
Я взяла лоток с инструментами и направилась к раковине, чтобы их помыть. Шла, глядя в телефон, потому что мама прислала ещё сообщение с рецептом какого-то нового салата. И в этот момент моя нога поехала по мокрому кафелю.
Всё произошло мгновенно, но в памяти отпечаталось, как в замедленной съёмке. Сначала я почувствовала, как подошва кроссовка теряет сцепление с полом. Потом — резкий рывок в сторону, неестественный наклон тела. Лоток выскользнул из рук, инструменты со звоном посыпались вниз. Я увидела, как скальпель, поблёскивая лезвием, летит в воздухе, вращаясь, словно в балете. Моё отражение мелькнуло в хромированной поверхности стола — искажённое, с вытаращенными глазами. Я попыталась схватиться за край стола, но пальцы соскользнули. Последняя связная мысль, которая успела промелькнуть в голове, была до смешного бытовой: «Блин, молоко дома прокиснет».
А потом — удар. Затылком о край кафельного стока. Боль вспыхнула ослепительной белой вспышкой, и мир погас.
…
Я открыла глаза (или мне показалось, что открыла) в полной темноте. Нет, не в темноте. Это был цвет. Цвет запёкшейся крови, смешанной с молоком — густой, липкий багрово-белый туман. Он обволакивал, давил на грудь, мешал дышать. Я попыталась пошевелиться и не смогла. Тело не слушалось, словно его вообще не было. Только сознание, подвешенное в этой вязкой субстанции.
Где я? Что случилось? Я умерла? Неужели всё вот так глупо — поскользнулась на мокром полу, как в дешёвой комедии? Мама ведь предупреждала: «Не бегай по мокрому, упадёшь». Эх, мама…
Страха не было. Было скорее раздражение и какая-то нелепая обида. Я не успела допить кофе. Не успела дочитать книгу. Не успела сказать Васе, что он дурак с его вечными вёдрами. И молоко… точно прокиснет.
Туман начал меняться. В нём появились звуки. Сначала далёкий, едва слышный звон колокольчика. Потом — шёпот на непонятном языке, похожий на шелест сухих листьев. И ещё чьё-то деликатное покашливание, совсем близко, прямо над ухом.
— Госпожа? — произнёс старческий, дребезжащий голос. — Госпожа, вы роняете достоинство рода прямо на ковёр. Примите вертикальное положение. У нас гости. Вернее, жених.
Я хотела ответить, но язык не слушался. Я хотела открыть глаза по-настоящему, но веки были словно свинцовые. Кто это? Какая госпожа? Какой жених? Я что, в бреду?
С огромным усилием я разлепила веки. Свет ударил в глаза — тусклый, колеблющийся, словно от свечей. Я заморгала, пытаясь сфокусироваться. Надо мной нависал балдахин из тяжёлой, тёмно-красной ткани, расшитой серебряными нитями. Пахло старыми бабушкиными духами, пылью и ещё чем-то неуловимым — сладковатым и тревожным, как ладан.
Я лежала на чём-то мягком, но неудобном — слишком высокое изголовье, слишком жёсткий матрас. Попыталась пошевелить рукой и поняла, что на мне надето что-то длинное, кружевное, с узкими рукавами. Платье? Я никогда не носила платья. Тем более в морге.
Рядом послышалось всхлипывание. Я скосила глаза и увидела женщину. Она стояла у изножья кровати и плакала, утирая лицо полупрозрачным платком. Женщина была… странная. Сквозь неё просвечивал узор на шторе за спиной. На ней был старомодный чепец и передник, а в руках — вязание, похожее на саван. Она была призраком. Самым настоящим, классическим привидением.
Я снова закрыла глаза. «Спокойно, Аля, — сказала я себе. — Ты ударилась головой. У тебя галлюцинации. Сейчас придёт врач, сделает укол, и всё пройдёт». Но веки снова открылись сами собой, и призрачная женщина никуда не делась. Она заметила, что я смотрю, и всплеснула руками.
— Ой, госпожа очнулась! Гретель, иди скорее! Госпожа жива! Ну, почти!
Из соседней комнаты (или коридора?) выплыла вторая такая же полупрозрачная дама, только в чепце с оборками и с подносом в руках. На подносе стояла чашка, от которой поднимался пар.
— Свершилось! Пророчество! — запричитала она. — Я же говорила, надо было ей глаза пятаками придавить, так нет же, вечно ты со своими новомодными штучками! А она возьми и заморгай!
Я с трудом приподнялась на локтях. Голова закружилась, но я удержалась. Осмотрелась. Комната была огромной, с высокими потолками, уходящими в темноту. Стены обиты тёмными деревянными панелями, на которых висели портреты каких-то мрачных личностей в старинных одеждах. Мебель — массивная, резная, явно ручной работы и явно не из Икеи. Стиль… я бы назвала его «некроготика». На обоях, которые виднелись за портретами, были вышиты плакучие ивы, но если присмотреться, то становилось ясно: это не ивы, а скорбящие девы с глазами навыкат и растрёпанными волосами. Мило. Очень мило. Уровень моей тревожности стремительно поднимался до отметки «пора писать завещание».
— Где я? — прохрипела я. Голос был чужим, более высоким и мелодичным, чем мой обычный. — Что это за место?
Призрачные женщины переглянулись. Та, что с подносом (видимо, Гретель), сделала шаг вперёд и протянула мне чашку.
— Вы в своей фамильной опочивальне, госпожа Алаис, — сказала она. — В замке Тарди-Корвус. Вы немного… эм… перенервничали перед свадьбой и потеряли сознание. Но теперь всё хорошо! Маркиз уже здесь и ждёт.
Я уставилась на неё. Алаис? Замок? Маркиз? Свадьба? Мой мозг, привыкший к логике и фактам, отказывался принимать эту информацию. Я — Алевтина Зайцева, мне двадцать девять лет, я патологоанатом. Я не Алаис, не живу в замке и не собираюсь замуж. Тем более за какого-то маркиза.
— Простите, — прошептала я пересохшими губами, разглядывая кружево на манжете своего нового (явно не моего) платья. — А какой сейчас хотя бы век? И… у вас тут валерьянка есть? Или сразу отпевание?
Гретель и Грета (так, кажется, звали вторую) снова переглянулись, на этот раз с явным беспокойством. Грета отложила вязание и подошла ближе, вглядываясь в моё лицо.
— Век? — переспросила она. — Госпожа, на дворе 1248 год от Великого Упокоения. А что такое «валерьянка»? Это какой-то новый вид Тлена?
Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. 1248 год. От Великого Упокоения. Тлен. Всё ясно. Я либо сошла с ума, либо действительно попала в другой мир. Как в тех книжках, которые я иногда читала по ночам, чтобы отвлечься от работы. Только там героини обычно попадали в тела принцесс или могущественных магичек, а тут… судя по всему, в тело какой-то аристократки, которая должна выйти замуж за некроманта. И призраки-служанки. И замок. И ни намёка на нормальный кофе.
Я открыла глаза и села прямо, игнорируя головокружение.
— Ладно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Давайте по порядку. Я — Алаис? Ваша госпожа? И меня завтра выдают замуж за Маркиза де Мортейна?
— Именно так, госпожа! — радостно закивала Гретель. — И мы так рады, что вы наконец пришли в себя! Маркиз уже спрашивал о вас. Он очень… настойчивый.
— Понятно, — протянула я. — А теперь скажите мне, есть ли в этом замке что-нибудь, отдалённо напоминающее нормальную еду? И можно ли где-то раздобыть одежду, в которой можно ходить, не путаясь в юбках?
Грета и Гретель выглядели озадаченными. Похоже, их прежняя госпожа такими вопросами не задавалась.
— Мы принесём вам бульон из болотной вытяжки, — предложила Гретель. — Он очень питательный. И приступим к примерке свадебного савана. Маркиз велел передать, что цветовая гамма церемонии — «Пепел Розы и Тихая Скорбь», но вы вольны выбрать оттенок «Кровь Невесты», если будете сопротивляться.
Я смотрела на них и чувствовала, как где-то глубоко внутри зарождается истерический смех. Свадебный саван. Кровь Невесты. Бульон из болотной вытяжки. Это какой-то сюрреалистический театр абсурда. Но, как говорил мой преподаватель по судебной медицине, «в любой непонятной ситуации — сохраняй спокойствие и делай вид, что так и надо». Я сделала глубокий вдох и решила, что буду придерживаться этой стратегии. Пока не разберусь, что к чему, и не найду способ вернуться домой. Если он вообще существует.
Я встала с кровати, чуть не запутавшись в подоле длинного платья, и подошла к огромному мутному зеркалу из полированного обсидиана, которое висело на стене. Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Молодая, лет девятнадцати, с бледной, почти прозрачной кожей, большими серыми глазами и тёмными волосами, уложенными в сложную причёску. Черты лица тонкие, аристократичные. Красивая, но какая-то… застывшая. Как фарфоровая кукла.
Я подняла руку — отражение повторило жест. Это было моё тело. Чужое, но теперь моё. Я провела пальцами по щеке — кожа была прохладной, но не ледяной. Живая. Всё-таки живая.
И тут я заметила нечто странное. Над моим левым плечом, в глубине зеркала, колыхался смутный, размытый силуэт. Я резко обернулась — никого. Снова посмотрела в зеркало — силуэт стал чуть чётче. Это была девушка, очень похожая на меня, но с выражением немого укора на лице. Она едва заметно качала головой, и я услышала (или мне показалось?) тихий, как вздох, шёпот:
— Беги… пока можешь…
Я замерла. Сердце пропустило удар. Это была настоящая Алаис. Её душа, или призрак, или что-то ещё — она всё ещё была здесь. И она не была рада моему появлению.
Не успела я осмыслить увиденное, как в дверь громко постучали. Три удара. Тяжёлых. С паузой между каждым. И голос, похожий на шелест сухих листьев в склепе, произнёс с абсолютным спокойствием:
— Леди Алаис. Я знаю, что вы не спите. Я слышу, как колотится ваше сердце. Это… невежливо по отношению к жениху. Откройте. Мы составим наш первый совместный каталог имущества.
Грета и Гретель испуганно переглянулись и начали суетиться. Гретель уронила поднос, чашка разбилась, и по полу растеклась какая-то зеленоватая жидкость. Грета попыталась подхватить саван, который соскользнул с кресла, но запуталась в нём и с грохотом повалилась на пол, увлекая за собой стул. В дверном проёме, ведущем в коридор, показался высокий силуэт в доспехах — видимо, тот самый Сэр Кадавр, о котором они говорили. Он шагнул вперёд, но саван накрыл его шлем, и он замер, не в силах ничего видеть, издавая жалобный скрип.
Я стояла посреди всего этого хаоса, босая, в чужом платье, в чужом теле, в чужом мире, и смотрела на закрытую дверь, за которой ждал тот, кого называли Владыкой Тихого Часа. И единственное, что пришло мне в голову в этот момент, было:
«Ну, Аля. Похоже, твой понедельник только начинается. И он будет гораздо хуже, чем ты думала. Зато нескучно».
Я глубоко вздохнула, расправила плечи и, стараясь, чтобы голос звучал как можно более уверенно (хотя внутри всё дрожало), произнесла:
— Одну минуту, Маркиз. Я сейчас. Только найду туфли. И, если можно, без каталогов. У меня от них нервный тик.
За дверью повисла пауза. А потом раздался звук, от которого у меня по спине побежали мурашки — тихий, сухой смешок. Словно камни перекатывались в пустом склепе.
— Договорились, — ответил голос. — Туфли — это святое.
И я поняла: обратной дороги нет. Приключение началось. И, кажется, оно будет очень, очень странным. Но я — Алевтина Павловна Зайцева, я резала трупы и не такое видела. Справлюсь. Наверное. Если найду кофе.
Где-то в углу Гретель пыталась вытащить саван из-под Кадавра, а тот скрипел так, будто его смазали не маслом, а патокой. Я вздохнула и пошла искать туфли. В конце концов, если суждено встретиться с некромантом, то лучше это сделать в обуви.
Запись из личного дневника Маркиза Ксавье де Мортейна, сделанная не для чужих глаз (и уж тем более не для потомков — у них и так будет достаточно поводов меня осуждать)
Сегодня я понял, что привычный порядок вещей, который я выстраивал столетиями, дал трещину. И трещина эта имеет форму молодой женщины, которая, судя по всему, решила, что умирать от страха перед свадьбой — это недостаточно драматично, и потому она решила воскреснуть с совершенно иным характером. Но я забегаю вперёд.
Позвольте представиться тем, кто имеет сомнительное удовольствие читать эти строки. Я — Ксавье Аларик Мортейн, девятый маркиз в роду, хранитель равновесия между живыми и мёртвыми в Астивальской Империи, обладатель коллекции посмертных масок, которая насчитывает три тысячи семьсот сорок два экземпляра (включая маску моего собственного прадеда, который, к слову, был весьма посредственным правителем, но зато обладал великолепными скулами). Мой титул в официальных бумагах звучит как «Верховный Жнец», но за глаза меня называют по-разному: кто — «Могильным Маркизом», кто — «Хозяином Тихого Часа», а особо дерзкие (вроде лорда Визгли) — «Наш Дорогой Покойник». На последнее я не обижаюсь. В конце концов, в некотором смысле так и есть.
Моё утро началось, как и всегда, ровно в пять часов сорок семь минут по астивальскому времени. Я не пользуюсь будильниками — они вульгарны. Меня будит Тлен. Он, словно заботливый (хотя и несколько назойливый) слуга, начинает вибрировать в костях ровно тогда, когда звёзды на небе занимают нужное положение. Я открыл глаза, уставился в балдахин кровати — чёрный шёлк с серебряной вышивкой в виде увядающих лилий — и позволил себе ровно семь секунд на то, чтобы ощутить всю глубину своего экзистенциального отчаяния. Затем я сел, надел домашние туфли из кожи нетопыря и отправился в ванную комнату.
Ванная в замке Мортейн — это отдельный вид искусства. Стены выложены чёрным мрамором с прожилками, которые при определённом освещении складываются в лица скорбящих дев. Вода подаётся из подземного источника, насыщенного минералами и, по слухам, слезами утопленников. Я умылся, посмотрел на своё отражение в зеркале из полированного обсидиана и остался доволен. Бледность — идеальная. Круги под глазами — ровно той глубины, которая внушает уважение, но не вызывает жалости. Волосы — чёрные, прямые, уложенные так, словно их прилизал сам могильный ветер. Я провёл по ним щёткой из кости единорога (да, у нас тут и такие водятся, хотя уже лет двести как исключительно в виде скелетов) и приступил к утреннему ритуалу.
Ритуал этот неизменен уже триста сорок два года. Сначала — чашка отвара из корня мандрагоры, собранного при свете Мёртвой Луны. Горько, но бодрит. Затем — просмотр ночных донесений от Сэра Кадавра. Кадавр — мой фамильяр, доверенное лицо и, не побоюсь этого слова, единственное существо в этом мире, которому я доверяю полностью. Он не говорит, но его скрипы красноречивее иных речей. Сегодня он доложил, что в южном крыле замка объявился новый призрак — какой-то купец, который при жизни торговал гнилыми овощами, а теперь стенает и требует справедливости. Я сделал пометку в ежедневнике: «Разобраться с купцом. Вторник, после инвентаризации склепа №4».
Затем — работа с документами. Империя не стоит на месте, даже если кажется, что она уже давно лежит. Отчёты о состоянии Полей Успокоения, запросы от Налоговой на Прах, жалобы от аристократов на то, что их фамильные призраки слишком громко стонут по ночам. Скука смертная, в прямом смысле. Но я привык. Порядок — вот что держит этот мир от окончательного скатывания в Хаос Полураспада. И я — его главный страж.
Однако сегодняшнее утро отличалось от прочих одной досадной деталью. Сегодня я должен был встретиться со своей невестой. Впервые. Лично. До этого все переговоры велись через поверенных, тётушек и прочих посредников. Я видел портрет леди Алаис Тарди-Корвус — милое, бледное личико, большие испуганные глаза, тонкие черты. Типичная аристократка из проклятого рода. Ей девятнадцать лет (по документам), но её родословная насчитывает триста лет непрерывных попыток удержать своих покойников в могилах. Получалось не очень. Именно поэтому контракт с домом Мортейн был заключён ещё до её рождения. Я должен жениться на ней, чтобы стабилизировать Потоки Тлена в провинции и, возможно, получить наследника, способного слышать Шепот Богов. Романтики в этом не больше, чем в заполнении налоговой декларации. Но я давно уже не ищу романтики. Я ищу эффективности.
Вчера мне доложили, что леди Алаис, прибыв в замок, упала в обморок. Причину мне объяснили туманно: «перенервничала». Я не удивился. Молодые девицы, воспитанные на сказках о прекрасных принцах, часто падают в обморок при мысли о браке с тем, кого за глаза называют «Хозяином Могил». Что ж, её можно понять. Но контракт есть контракт.
Я закончил с бумагами к полудню и решил, что пора нанести визит вежливости. В конце концов, завтра свадьба, и будет странно, если жених и невеста впервые увидят друг друга только у алтаря. Я вызвал Сэра Кадавра, чтобы он сопровождал меня — для солидности и на случай, если невеста снова решит упасть в обморок (Кадавр хорошо ловит падающих, проверено).
Мы прошли по коридорам замка. Замок Мортейн — это не просто здание, это живой организм, пропитанный Тленом. Стены здесь дышат, тени шевелятся, а в некоторых комнатах время течёт иначе. Я люблю свой дом. Он мрачен, величественен и абсолютно предсказуем. В отличие от людей.
У дверей покоев леди Алаис я остановился. Прислушался. За дверью слышалась какая-то возня, приглушённые голоса, звон разбитой посуды и… скрип? Похоже, Кадавр уже каким-то образом оказался внутри и, как обычно, создавал хаос. Я вздохнул. Эти призрачные служанки, Грета и Гретель, вечно всё роняют и путаются в собственных саванах. А теперь ещё и невеста, которая, судя по всему, очнулась.
Я прислушался внимательнее. Мои чувства, обострённые веками взаимодействия с Тленом, позволяли мне слышать то, что недоступно обычным людям. Сердцебиение. Частое, взволнованное, но не паническое. Дыхание — глубокое, размеренное, словно человек пытается взять себя в руки. И голос. Женский, но не тот испуганный, дрожащий голосок, который я слышал в записях, сделанных поверенными. Этот голос был… другим. Более низким, уверенным, с нотками иронии.
