Kitobni o'qish: «Блумсберийская красавица»
(The finest Girl in Bloomsbury, by Augustus Mayhew.)
Глава I. Крайности сходятся
Из всех даровых зрелищ, которыми джентльмен, располагающий малою толикою свободного времени, может пользоваться в Лондон, самое, по моему, жестокое зрелище представляет дюжий, жирноволосый, обрызганный кровью мясник, влачащий за ногу обезумевшую от ужаса овцу и вталкивающий ее в бойню, увешенную свежеободранными овечьими трупами.
Упавшая среди улицы лошадь производит тягостное впечатление; точно также и загнанная собака, точно также и пьяная, едва держащаяся на ногах женщина, несущая ребенка головою вниз; но ничто не поражает меня так болезненно, как вид угнетенной овцы. Я, разумеется, имею пристрастие к нежной, хорошо-приготовленной баранине – зубы у меня великолепнейшие работники по этой части и желудок мой в отличнейшем порядке; но если я увижу, как бедная овечка дергает ногами, отстаивая драгоценную жизнь, и представлю себе, что через несколько часов она будет висеть в мясной лавке – меня искушает желание взять баранью сторону в борьбе, разогнать ленивых мальчишек, которые бесчувственно глазеют и смеются, и, схватив мясника, за его собственную ногу, заставить его немножко подрыгать.
И еще другое любопытное действие производит на меня вид бедного и краткого животного, а именно напоминает мне очень дорогого приятеля, Адольфуса Икля. Это был величайший из мучеников, которым только когда-либо я имел честь быть представленным; это была сама улыбающаяся невинность! и его как овечку роковая судьба оторвала от родимого пастбища живого предала на съедение!
У меня, леди и джентльмены, были свои тяжкие испытания в жизни и они смягчили меня, как толчея смягчает пеньку, и развили во мне искреннее сочувствие к злополучию ближнего. Теперь сердце мое способно чутко отзываться на чужое горе. Если человек, мучимый таким голодом, что может проглотить полбыка как пилюльку, бывал вынужден ограничивать свой обед чашкою кофе, то подобное испытание несколько обучает его быть человеколюбивым в отношении жалкого горемыки, признающегося, что он двое суток не пробовал никакой пищи. Когда около меня шелестят лохмотья и заплаты, бормоча о пенсах, необходимых для приобретение ночного приюта, я живо вспоминаю ту ночь, когда я был выброшен за дверь и должен был протрястись до рассвета на скамейке в парке, в одном фраке и в рубашке с вышитой грудью. Для внушения нам человеколюбивых чувств ничего нет лучше, как малая толика познанного страдание. Я знаю одного джентльмена, который чрезвычайно легко подает милостыню рябым нищим, потому что сам раз чуть не умер от оспы.
Но, Господи владыко! что значат мои мизерные злополучия по поводу истощенных финансов и утраченного кредита, что значат те долгие дни, когда мне нечем было существовать, некого любить и не с кем жить? Зуб, который так мучительно болел во время оно, давно выдернут, боль забыта и я снова могу щелкать орехи с любым веселым молодцом на ярмарке.
Мой короб бедствий и кручины навалился на меня не вдруг, не с разу, а малыми частицами и постепенно. Первая моя беда была самая легкая, из всех меня постигших. Но вообразите вы, коли можете, каково должно быть положение несчастного смертного, на которого внезапно обрушилось ужасное, непоправимое несчастье, который, прожив двадцать-пять восхитительно-безмятежных, блаженных лет, вдруг приходит к заключению, что лучше бы ему не родиться на свет; на чью горемычную беззащитную голову, бесчувственные оскорбления и жестокосердные преследования вдруг сыпанули сокрушающим градом и совершенно ошеломили, придавили и разбили его?
Такова была участь моего уважаемого приятеля, Адольфуса Икля. Он тоже попался в руки мясникам, которые быстро увлекли его в мясной ряд!
Добродушный, кроткий человек, с нежными, голубыми глазами и слабыми лодыжками, но с таким сердцем!
Скверная вещь – быть всегда счастливым. Это заставляет человека жиреть, делает его ленивым, расслабляет мозг. Кручина – великолепнейшее, капитальное средство для отрезвления всего существа и для возбуждение деятельности и бодрости.
Беда, к сожалению, не возвещает, как локомотив, своего приближения свистком и некогда соскочить с рельсов, чтоб вслед затем уснуть где-нибудь в стороне, на розовых листьях. Угрюмая ведьма крадется по следам и бросается на нас в ту минуту, когда мы беспечно идём, напевая песенку; она точно полисмен в партикулярном платье, с невинным зонтиком в руках, но с властительным жезлом и железными браслетами и кармане.
Укрепите себя рядом тихих постоянных бедствий; выдрессируйте себя так, чтобы когда начнется главная потасовка, вы могли принять оглушающие подзатыльники с любезною улыбкою и бодрым видом. Человеку, который вопил от мучительной подагры, стонал от ревматической боли, покажется приятным изменением страдание. Злополучный Адольфус Икль! Великое, сокрушительное бедствие постигло вас в ту самую минуту, как вы рассчитывали быть счастливейшим существом на земле. Злополучный молодой человек!
Я в первый раз был представлен Адольфусу, спустя двенадцать часов после его появления на свет. Он лежал, обернутый в теплую фланель, и сам теплый, как только что испеченная лепешка, и когда сиделка сказала мне, что я могу, если желаю, до него дотронуться, я копнул его как слепого котенка и проговорил: бедненький! Невинные времена, мой друг, блогословенные времена и чуждые всякого коварства и плутовства!
Наши родители были соседями; их поля соприкасались. Мой папаша каждое утро гулял по своему владению в четыреста акров, и на известной границе, у изгороди встречался с папашей Адольфуса, который гулял по своему владению в четыреста акров. Они жали друг другу руки через изгородь, осведомлялись друг у друга о здоровье жен, и затем с облегченным сердцем шли по домам завтракать. Мамаша Адольфуса и моя мамаша посылали друг другу в презент молодые овощи, свежие яйца и модные выкройки. Таким образом, с самой ранней юности я и мученик Адольфус были товарищами.
Между нами существовала та разница, что Адольфус был единственным детищем, а меня судьба наделила пятью братьями. Если Адольфусу не давали желе, то ему стоило только захотеть, и желе являлось, а если я осмеливался скорчить плаксивую мину, мои чувства усмиряли розгою. Все игрушки, в которые мы играли, были собственностью Адольфуса (исключая дрянного лопнувшего мячика, на который он никогда и не глянул), и как скоро ему прискучили игрушечные лошадки, родители приобрели для него настоящего живого пони. Адольфус был счастливейший малый, но он этого не понимал и следственно не мог ценить.
Меня воспитывали иначе, и я очень был рад, когда пришел конец этому воспитанию.
Отец мой был точный, аккуратный, упрямый человек, имевший неудобные для меня убеждения касательно воспитания детей. Он был, разумеется, совершенно прав, проводя свои убеждение в жизнь, но мне от этого приходилось больно, одиноко, – совсем плохо. Я пользуюсь прекрасным здоровьем, но во дни оны, если бы дело было предоставлено мне на выбор, я несомненно предпочел бы не укрепляющие тело, а веселящие дух обращение и содержание. Пятнадцать лет я питался за завтраком гороховой похлебкой, приправленной щепоткой соли, и никогда не лизнул другого пирога или пудинга, кроме мясного. Я полагаю, что мальчика, после шестичасовых упражнений латынью, не мешает поощрить какой-нибудь роскошью, и нахожу, что пуддинг из плодов в этом случае как нельзя более кстати.
То же касательно холодных ванн: оне чрезвычайно полезны, но замораживать в них ребенка до полусмерти, я считаю утрированием. То же относительно хлеба: я не говорю, что непременно надо кормить свежеиспеченным, но давать исключительно черствый, семидневный хлеб, который раскусывается, как пемза и крошится во рту как зола, я считаю тоже утрированием.
Воспитание Адольфуса не было похоже на мое воспитание. Счастливый малый! он обедал с обожавшими его родителями и его угощали, как принца Уэльского. Ему всегда предлагали тот именно кусок, к которому я всей душой тщетно стремился, и если он просил вторую порцию вишневого пирожного, его мамаша приходила в восторг, и восклицала: «милый крошка! какой у него аппетит!» Когда он являлся, разгоряченный беганьем, его так поливали одеколоном, что его приятно было понюхать; когда ночь была холодная, в его спальне разводили такой огонь, что он мог в одном белье танцевать пред камином. Иногда родители его находили, что Адольфусу полезно будет выпить полстакана портвейну и ломтики хлеба с маслом, равно как и поджаренные гренки, всегда были готовы к его услугам. Однако, сколько я знаю, здоровье его от этого ни мало не страдало. Я видал, правда, как он отпускает пояс после обеда, но он делал это не потому, что его схватывали судороги, а потому, что пояс становился немножко у́же и несколько теснил его.
Едва мне минуло шестнадцать лет, я был отправлен на все четыре стороны искать счастия, как лошадь, которую тотчас осёдлывают, как только она в состоянии сдержать седло. Меня всунули в вагон втораго класса, вместе с двумя парами платья и полудюжиною рубашек, и блогословили на битву с жизнью, предоставив мне стать на свои ноги, если смогу, или повалиться, если оплошаю. Находя, что у меня приятная, располагающая наружность, решили на этом основании сделать из меня доктора. Я начал свою докторскую карьеру тем, что покрал все лепешки от кашлю из даровой аптеки; мне в особенности пришлись по вкусу, помню, ромовые, душистые карамельки.
Я уже предавался более серьезным наукам – ходил по больницам и обкуривал новые трубки, изучал анатомию и совершенствовался по части питья пунша – когда мой старый товарищ, Адольфус Икль, прибыл в Лондон. Оба его родители умерли, завещав всё дорогому детищу, и обещав не упускать его из виду, и покровительствовать ему, и беречь его с того света.
Несмотря на это, он впал в совершеннейшее уныние и отчаяние. Мать умерла в его объятиях. Он, плача, говорил мне, что чувствует её последнее дыхание на своей щеке, и даже показал мне местечко, где именно. Никогда, кажется, не бывало такого согласного, друг друга любящаго семейства, и, проведя шесть лет в Лондоне, я с отрадным изумлением замечал подобную нежность и мягкость чувств.
Таким образом, Адольфус Икль, богатый нежными чувствами и звонкою монетой, был брошен в житейский водоворот. Добродетельный молодой человек, однако, не устоял на ногах. Я, со всеми своими испытаниями и неприятностями по части медицины и хирургии, я, который никогда не имел пенни до тех пор, пока случайно не поднял одного на Оксфордской улице – я в конце-концов гораздо успешнее и лучше справился с своими делами. Я могу теперь звонить в свой собственный колокольчик так громко, как мне угодно, могу давать щелчки и толчки своему рассыльному мальчику, когда нахожусь в дурном расположении духа, или куражиться над кухаркой, заставляя ее по нескольку раз в день отчищать медную дощечку на двери – медную дощечку, на которой вырезано изящнейшим образом: «Джон Тодд, лекарь. Прививание оспы бесплатно».
Но теперь не время распространяться о настоящем блогополучии, а надо возвратиться к эпохе голода, холода и всяких бедствий, к той эпохе, когда Адольфус впервые прибыл в Лондон.
Мне стоило несказанных трудов и изворотливости пропитаться, прикрыть кое-как грешное тело и заплатить за квартиру. В те дни я полагал, что невозможно быть несчастным, имея пятьдесят фунтов в неделю. В моих глазах, Адольфус был счастливейшим из смертных. Он жил в изобилии и роскоши, – я же был по уши в долгу, и моя хозяйка вечно следила, не несу ли я, выходя из дому, узелка; она даже бежала за мной вдогонку, если ей представлялось, что карманы у меня подозрительно оттопыривались.
Иногда зависть к другу-Долли доходила у меня чуть не до ненависти; а именно в один сырой день, когда подошва моего левого сапога совсем отказалась служить, и я увидал в его уборной, по крайней-мере, три десятка пар новёхонькой обуви. То же в тот день, когда я два часа провёл, замазывая чернилами побелевшие швы сюртука, а потом был свидетелем, как он отдал своему лакею пару платья, которая привела бы в восхищение весь Мидльсекс и прославила бы меня на веки.
Все за ним ухаживали, никому он не был должен, так что ж мудрёного, что я под час желал быть на месте этого счастливца, я, к которому ежедневно стучалась в дверь хозяйка, настойчиво спрашивая, когда мне угодно будет свести счеты?
Однажды я прихожу к нему (у него были четыре великолепнейшие комнаты, а я, увы! мостился на чердаке!) и застаю его за завтраком (паштет из дичи, ветчина, яйца и у него ни капли апетита, а я ничего не ел с утра, кроме мерзкого, грошового кусочка колбасы!)
– Что, Долли? Еще не завтракал? – крикнул я. – Я, пожалуй, составлю тебе компанию, – прибавил я, направляясь к паштету. – Был на танцевальном вечере? – спросил с полным ртом.
– Да, – ответил он. – Я приехал от леди Лобстервиль в пять часов утра. Не хотите ли шэрри?
Человек, который рад-радехонек пиву и позволяет себе вино только в самых торжественных случаях, как например, в день своего рожденья, всегда согласен выпить шерри.
– На этом вечере, я думаю, были прелестные женщины, Долли?
– Божественные, – ответил он, вздыхая: – на следующей неделе я приглашен на пикник.
Вот что значит иметь тысячу-двести фунтов годового доходу! Для бедных парней, перебивающихся фунтом в неделю, не затевают пикников!
Грум вошел с почтительным вопросом, когда подавать экипаж.
– Хотите, поедемте верхом в Ричмонд? – спросил Долли.
Я называю подобные вопросы оскорблением. Он должен был бы видеть, что на мне ветхие ботинки и мои колени должны были достаточно показать ему, что, если я только попытаюсь занести ногу в стремя, то панталоны мои лопнут и расползутся, как мокрая оберточная бумага. Грум (бесподобно одетый негодяй, розовый и пухлый, как принц) непременно оскалил бы зубы при моем ответе: «не могу, любезный друг; у меня есть спешное дело», если бы я не посмотрел на него многозначительным взглядом.
Затем, принесено было множество писем. Все они были надушены. В одном, леди Рюмблетон предлагала место в своей ложе, в другом сэр Ташер убедительно просил его на обед; третье письмо, я полагаю, было от молодой девицы, потому что он покраснел, распечатывая его, и потому, что из конверта выпала вышитая закладка для книги.
Да, все льстили ему, все преклонялись перед его богатством!
A ведь, собственно говоря, что такое деньги? Разве после того, как вы насытились простою бараниной, вы станете завидовать какому-нибудь жареному лебедю, приготовленному для богача? Заплатив всё золото Ломбард-Стрит, разве вы можете прибавить себе вершок росту? Всё богатство барона Ротшильда разве может преобразить курносый нос в греческий? Нет; и вот тут-то мы, высокие, рослые, стройные парни, превосходим вас, богатых, слабосильных карликов.
Маленький Долли Икль, как он ни вытягивался, имел, в двадцать-три года, всего четыре фута десять вершков. Это было его проклятием. Я столько раз замечал, как он взглядывал на мои великолепные ноги и вздыхал; потом печально подымал глаза на мою величественную грудь, и вздыхал опять; наконец, устремлял взоры на мой внушающий почтение нос, и думал, с какою радостью он отдал бы половину своего состояние за такие члены и черты!
Он был болезненный, захиревший человечек, и такой бледный и слабый, что любая девочка могла бы его опрокинуть. В его уборной, на камине, стояли склянки с лекарствами, на одном рецепте: «крепительное. Принимать каждое утро и вечер», на другом: «пилюли, для возбуждения аппетита; принимать по две перед едою». Он привез с собой предписание своего деревенского доктора, «который в совершенстве изучил его сложение», и осыпал золотом столичных докторов, которые знать не хотели его «сложения». Его мамаша перед кончиною вручила ему, что она называла, «альманах здоровья», изобретенный самою нежною родительницею на пользу любимого сына; в этом альманахе были проповеди о пользе фланели, рассуждения о вреде сырой погоды и т. д. Кроме того здесь встречались удивительные размышления о домашнем комфорте; помещены были медицинские рецепты, в роде следующего: «превосходный крапивный декокт для успокоения и очищения крови», или «любимые пилюли папаши».
Уморительно было видеть отчаянные усилия Долли казаться выше того, как он был на деле: он носил двухвершковые каблуки, верхушка его шляпы была длиннее водосточной трубы, а манерой держаться он затмил бы гордого Брута. Или он так выпрямлялся и так вытягивал ножки, что, казалось, того и гляди, у него где-нибудь лопнет.
У него была слабость всех маленьких людей: он обожал громадных женщин. Чуть, бывало, завидит какую-нибудь Бобелину1, и пропал: уставит глаза на гигантского ангела, и только бормочет: «что за роскошное создание! О, блогородная красота!»
Что может быть смешнее маленького человека, который таращит глава на шляпку прекрасного гиганта, откинув голову назад, как будто старается увидать, который час на церкви св. Петра?
Я предпочитаю склонять голову, любуясь милым личиком моей избранницы.
Разумеется, нельзя ожидать от этих крошечных людей такого здравого смысла, каким обладаем мы, рослые шестифутовые парни. Но зато они крайне чувствительны. Бедный Долли! Впрочем, теперь уже поздно голосить. Мне прискорбно, что я некоторым образом был отчасти причиною его погибели. Однако…
Но лучше рассказать всё по порядку.
В воскресные дни Адольфус всегда приглашал меня завтракать. Раз я прихожу к нему усталый и измученный долгой ходьбой, утешая себя тем, что подкреплю силы. Можете представить мое положение, когда я узнаю, что мистер Икль нездоров и завтракает в своей спальне!
Я, однако, овладеваю своими чувствами, вхожу в спальню, и вижу, что он лежит в постели и перед ним на столике только чашечка чаю! Подобная небрежность, подобный эгоизм возбудили мое негодование в такой степени, что когда этот карапуз поднял глава в потолку, и с вытянутой рожицей пробормотал жалобно: «я не спал всю ночь», я едва принудил себя быть учтивым. Голод превращал меня в людоеда; я чувствовал спазмы и колотье.
Однако, я, как медик, обязан был дать ему совет. У него была легкая простуда, сопровождаемая сильною зубной болью. Я, смеясь, сказал ему, что хороший завтрак вылечит его лучше всех лекарств. Но он заупрямился.
«Хорошо, приятель!» подумал я. «Вы приглашаете голодного человека завтракать, и потом преспокойно об этом забываете! Дантист отмстит за меня!»
И прежде, чем я окончил бисквитик, я уверил Долли, что ему необходимо выдернуть зуб.
Он спросил, очень ли это больно. Я щелкнул пальцами и ответил, что это скорее приятное, чем болезненное ощущение.
У меня есть правило всегда помогать приятелем, но я стараюсь по возможности выбирать между ними тех, которые тоже могут оказать мне при случае какую-нибудь услугу. У меня был приятель Боб де-Кад (еще до сих пор у меня в белье его два фальшивых воротничка), сын дантиста.
Судя по его помещению, старый де-Кад отлично вел свои дела. У него был лакей в радужной ливрее, который встречал больной зуб и провожал его в приемную, и другой лакей, весь в черном, в белом галстухе, который объявлял больному зубу, когда придти для выдергиванья. Я знаю тоже, что старый Рафаэль де-Кад сколотил не одну тысячу своей металлическою пломбировкой, не говоря уже об ерихонском зубном порошке, о привилегированных челюстях и о начетах на всякий зуб, который попадался ему в щипцы.
Зуб Долли положит старику десять шиллингов в карман, и старик в блогодарность пригласит меня обедать или на вечер. Я велел ехать прямо на Блумсбери-сквер.
Но когда мы вышли из экипажа у полированной двери дантиста и я хотел позвонить, Долли объявил, что зубная боль у него совершенно прошла. Тщетно я увещевал его не ребячиться, быть мужчиною и войти. Он был бел, как алебастровая кукла и, к довершению его ужаса, старик де-Кад с засученными руками показался у окна, отчищая инструмент пытки.
Долл рванулся и побежал от меня, как дикая кошка. Я последовал за ним, зная, что такой моцион усилит кровообращение и воротит ему зубную боль. Вскоре я нашел приятеля на углу Оксфордской улицы; он сидел на ступеньке чьей-то лестницы, обхватив голову руками и мычал, как теленок.
Я утешил, ободрил его, и привел назад. Через несколько минут он уже сидел в жертвенном кресле, уцепившись за кресельные ручки, а старый де-Кад примащивался около него, пряча за спину роковое орудие. Я оставил их и отправился выкурить трубку в комнату Боба.
Прежде, чем я успел пустить шесть колечек дыму, мы услыхали вопль, пронзительный крик, как будто вдруг свистнули разом шесть дудок.
Мы вскочили и полетели на верх, как резвые антилопы. Мистрисс де-Кад появилась на пороге гостиной и спрашивала горничную, как она осмелилась «это сделать?» Мисс де-Кад сверху лестницы с испугом кричала лакею в ливрее, что взорвало газопроводы.
Но я узнал голос и поспешил в операционную комнату. Здесь, распростертая в жертвенном кресле, лежала нежная, слабая жертва, бесчувственная и бледная, а старик Рафаэль беззаботно отирал жестокое орудие и видимо был доволен совершившеюся пыткою.
– Коренной и здоровенный! – вот и все, что сказал в объяснение этот варвар.
Я завопил, требуя вина, водки, жженых перьев, уксуса и престонских солей, но бессердечный старый разбойник только усмехнулся, и сказал:
– Он сейчас очнется сам.
– Знаете ли, сэр, – вскричал я: – у него тысяча двести фунтов годового дохода?
– Создатель! я этого не воображал! – ответил он, бросая щипчики и устремляясь в двери.
Я понял, что он объявил во внутренних покоях о богатстве Долли; поскольку прежде чем я успел попробовать пульс пациента, в комнату ворвалась мистрисс де-Кад с бутылкой водки, а за нею влетела мисс Анастасия; она запыхалась, «искала престонские соли», по её словам, но я знал, в чем тут дело: когда я встретил ее на лестнице, на ней не было кружевного воротничка и её прелестная особа не была украшена брошкой с камеями; не было тогда на ней тоже золотой цепочки, ни узких перчаток.
Мисс Анастасия отнеслась к страданиям Долли с самим трогательным сочувствием и нежным состраданием; она настаивала на том, чтобы тотчас же послать за доктором Ле-Дерг, их приятелем, и с ужасом спрашивала, сжимая руки Долли в своих: «могу ли я, как медик, поручиться, что есть надежда спасти мистера Икля?»
Мать и дочь так суетились, что совсем истолкли меня: одна совала мне в руки стакан с вином, проливая вино мне в рукав и приказывала, чтобы я пропустил хоть капельку в уста бедняжки; другая дергала меня за фалды, патетически требуя от меня «надежды», как будто надежду я носил в кармане и не хотел уделить её ей.
Даже когда Долли открыл глаза и так сильно стал дышать, как при игре на флейте, мисс Анастасия еще не смела верить счастливому исходу дела.
Едва я намекнул, что Долли не худо бы успокоиться, мистрисс де-Кад стремглав кинулась в гостиную, в одно мгновение ока чехлы были сдернуты с розовой штофной мебели, и мисс Анастасия явилась с подушкой, взбила ее собственными руками и устроила на софе комфортабельное изголовье, Долли был положен отдыхать и все удалились, осторожно ступая.
Выкурив с Бобом десяток трубок, я пришел проведать пациента. Он не спал и тер щеку.
– Больно? – спросил я.
Он поднял глаза вверх и скромно ответил:
– Очень!
– Но все-таки лучше, чем зубная боль? – сказал я в утешение.
– О, хуже! – ответил он.
После краткого молчание, он проговорил:
– Как они добры – как добры и внимательны ко мне!
– Необыкновенно добры и внимательны! – ответил я.
– Какая у них прелестная дочь! – продолжал Долли. – Она, я полагаю, с меня ростом, а?
С него ростом! Девица Анастасия была ростом полных шесть футов, и стоя рядом, могла на него глядеть, как на садовую дорожку! Мы, мидльсекские, прозвали ее «блумсберийской красавицей», о чем я его и уведомил.
– Это совершенно справедливо! – ответил невинный Долли. – Великолепное создание!
Я объявил дамам, что пациент проснулся, и они тотчас же удостоили его визитом. Мисс Анастасия была еще пленительнее в легком, развевающемся, воздушном платье. Чувствительный Адольфус чуть не ахнул при её появлении. Кружева обертывали ее, словно облака и вились около нея, и трепетали как крылья, а сквозь этот прозрачный материал, сквозила вышитая шемизетка. Голова пораженного Адольфуса склонилась на сторону, рот слегка раскрылся: он был побежден!
Они вступили в разговор. Мисс Анастасия села около него на софе, распустив свои роскошные облака и скрыв ими Долли почти совершенно.
Она чрезвычайно мило и сочувственно относилась к его страданием, симпатично вздыхала, трогательно взглядывала. Иногда его речь так сильно ее потрясала, что она на мгновение закрывала лицо надушенным платком и испускала тихие восклицание.
– Что особенно заставило вас так страдать? – спросила она с глубоким интересом.
– Я полагаю, – отвечал очарованный Адольфус: – что инструмент был слишком велик для моего рта…
– А! ужасно! меня это бы убило! – пролепетала Анастасия. Но милой девице не угрожала вовсе опасность: её ротик, хотя и классический, был достаточно широк и вместителен.
Старый де-Кад пригласил меня и Долли остаться обедать. Адольфус, к моему великому огорчению, отказался, говоря что не может теперь ничего есть.
Но мистрисс де-Кад стала его уговаривать, а мисс де-Кад воскликнула:
– О, останьтесь!
И при этом так очаровательно вспыхнула, что Адольфус забыл свою рану и согласился.
Когда радужный лакей доложил, что кушать подано, Адольфус храбро предложил руку прелестной очаровательнице, и я заметил, что он ей как раз по пояс. Она приняла его руку с милейшею улыбкою и поплыла держась за него, как за дорогой ридикюль.
Как она была внимательна и добра, бесценная девушка!
– Не утомляет ли вас лестница? – нежно спросила она Долли, спускаясь в столовую. – Не отдохнете ли вы?
Бедный Долли, который подпрыгивал, стараясь идти на цыпочках, отвечал с невинностью младенца:
– О, я могу идти! Ноги у меня не болят, болит только во рту!..
Глава II. Голубки
Что может быть интереснее возникающей любви? Что может быть любопытнее постепенного прогресса нежного чувства? Блаженная страсть!
Я понимаю волнение влюбленного человека, но я тоже вхожу и в чувства спекулирующей матери и ценю блогородные страдания отца.
Обед в Блумсбери-сквере внушил мисс Анастасии некоторые мысли, затмил Долли последний рассудок и подал мистрисс де-Кад самыя лестные надежды.
Поведение маленького обожателя много обещало; два раза он попробовал сказать комплимент (которой совершенно бы пропал, если бы мистрисс де-Кад не поспешила его искусно выяснить); он не сводил с красавицы глаз и в то же время трепетал, боясь что она это заметит; он чувствовал нервную дрожь и улыбался; желая для контенансу2, положить себе молодого картофелю, он рассыпал его по полу; он метался до тех пор на своем кресле, пока не запутался в роскошных складках воздушного платья и, стараясь выпутаться, разорвал сверху до низу два полотнища.
Но все были светло и счастливо настроены, и Долли был успокоен прежде, чем краска смущение успела сбежать с его лица. Я сравнил молодой картофель с бильярдными шариками, а великолепная Анастасия, улыбаясь божественной улыбкою, сказала (я опасаюсь, не совсем чистосердечно), что она бесконечно рада погибели этого противного платья: она именно его терпеть не могла и обещалась отдать его горничной.
Я потом видел его самое платье на её младшей сестре, много обещающей в будущем девочке; она носила его по воскресеньям.
Возбужденное состояние Блумсбери-сквера достигло высшей степени, когда Долли на другой день снова явился, «показать свой рот», объяснил он; но опытную мать, как мистрисс де-Кад, не проведешь такими жалкими уловками.
Долли явился слишком рано, и потому его визит произвел большую суматоху; мисс Анастасия не успела еще облечься во всеоружие брани. Положение было критическое, но генерал не потерялся. Радужный лакей был отправлен к главе семейства с запиской смотреть Долли в рот, пока мисс Анастасия будет готова.
– С этого дня надо одеваться как можно раньше, моя милая, – говорила взволнованная мать. – Нельзя рисковать… Такой клад не скоро сыщешь! Теперь с утра надо надевать персиковое шелковое платье – оно очень эффектно…
Свидание Анастасии и Долли не удалось: не утешило нежных родителей и не развеселило красавицу. Войдя, Долли увидал божественное создание, глубоко погруженное в чтение книги (она держала ее вверх ногами); она вздрогнула при его неожиданном появлении и сказала, что это очень любезно с его стороны.
Радужному лакею было отдано приказание доложить мамаше, что пожаловал мистер Икль, но мамаша, слушавшая под дверями, сочла за лучшее не мешать разговору молодых людей. Она терпеливо ждала, и когда Долли уехал, кинулась к детищу, повторяя задыхающимся голосом:
– Что? Что? Что?
Анастасия была раздражена. Она презрительно ответила:
– У нас был преприятный разговор: мы, главным образом, толковали о его рте.
– Господь Бог мой! – воскликнула мамаша. – Что за умовредный человек! Но каков он был вообще?
– Он точно боялся меня и думал как бы сбежать. Я напрасно старалась переменить разговор: он всё сводил его к своему мизерному рту!
Она была так сердита, что не будь у Долли 1200 фунтов годового дохода, она отправила бы недогадливого простачка на все четыре стороны.
Но побежден окончательно Долли был при втором свидании. Я это понял, как только пришел к нему и взглянул на него. Он быть ласков донельзя, шерри явилось передо мною в мгновенье ока; я молча сидел и ждал его исповеди. Он не знал, как завести речь, и начал ходить взад и вперед по комнате, ступая по пестрому ковру так, чтобы нога непременно попадала только в голубую клетку. Нервные люди, когда чем-нибудь сильно взволнованы, всегда прибегают к каким-нибудь противоволнующим средствам. Один мой знакомый, говоря мне о болезни ребенка, съел весь ноготь большого пальца; другой знакомый, в случае сильного возбуждения чувств, таскает себя неистово за бакенбарды. Некоторые дергают себя жестоко за нос; другие кусают себе губы; у иных бывают конвульсии. Долли так старался попадать в голубые клетки, что ослабел от усилий и на лбу у него показались капли нота. Ножки его выделывали разные быстрые па, и скользили, как угри; его лицо было торжественно, как у мусульманина. Напрасно я, время от времени, говорил: «какова сегодня жара, Долли, а?» или спрашивал: «что нового, Долли?» Он, казалось, не слыхал меня и не замечал. К счастью он, наконец, сбился с голубой клетки и опомнился.
Тогда он покраснел и начал:
– Да, сегодня очень жарко; новостей нет; но я хочу попросить у вас совета, дорогой мой Джек. А вы, пожалуйста, надо мной не смейтесь!
Самое верное средство заставить человека смеяться – это попросить его не смеяться.
– Начинайте, дружище, – ответил я, совершенно готовый надорвать бока от хохоту.
Он начал.
– Как вы думаете, – сказал он, торжественным тоном – высокий рост имеет большую важность?
Я еще не успел выговорить: «никакой важности!» как он уже продолжал:
– Думаете вы, что девушка предпочтет высокого человека человеку среднего роста?
Я сказал:
– Что за чепуха!
– Но мы привыкли соединять величие души и твердость характера с блогородным построением тела. Я полагаю, люди маленького роста никуда не годны!
Злосчастный юноша! Как он себя ненавидел в эту минуту!
Чтобы его успокоить, я спросил, что у него лежит на душе.
Он поспешил высказаться.
– Предположим, что я желаю кому-нибудь посвятить всю свою жизнь. Ведь это блогородное желание, потому что очень рискованное; но как женщина, например, примет мои слова? Разве я могу ей говорить о каких-нибудь подвигах, о попранных врагах, и о побежденных опасностях, когда она видит, что я едва могу влезть на стул? Я всегда полагал, что женщины любят таких мужчин, которые обладают львиною силою и львиным мужеством.
– Вы неправы! – сказал я решительно.
(Я пил его шерри и считал своим долгом утешать).
– Я прав! – ответил он. – Я не осмелюсь сделать предложение женщине! Всякая глядит на меня с презрением!
– Есть очень маленькие женщины… – начал я.
– Я не люблю карлиц! – ответил он гневно. – Посмотрите на Анастасию де-Кад – вот женщина!
– А! – сказал я – из нее выйдет даже полторы!
Безумие шутить в таких случаях. Он пришел в негодование.
Я поскорее принялся превозносить несравненные прелести Блумсберийской Бобелины, и этот маневр спас меня от его гнева. Он смягчился.
– Мой злосчастный обморок уронил меня в её глазах, – меланхолически сказал он – но старик так рванул зуб…
Затем, вдруг просветлев, он прибавил:
– Как она была очаровательна в голубых полусапожках! Божественна!
– Долли, – начал я убедительно – вы по пустому себя мучите. Разве вы до сих пор не знаете, что высокие женщины без ума от малорослых мужчин?
– Не хотите ли еще шерри, Джек? Что ж вы совсем не пьете? Может, вы предпочитаете кларет? Я хочу попросить вас об одной услуге… Не можете вы как-нибудь узнать мысли Анастасии на этот счет? Только поскорее, Джек. Впрочем, это совершенно бесполезно! – прибавил он меланхолически. – Нечего себя тешить мечтами!
Он с томительной тоской поглядел на меня, ломая свои красивенькие, прозрачные пальцы.
– A как вы полагаете, дружище, много у неё обожателей с таким состоянием, как у вас, а? Большой доход лучше большого роста.
Бедный крошка привскочил на месте и вскрикнул:
– О, нет! нет! ни слова о деньгах, Джек! Я хочу чистой любви… я жажду… Лучше уверьте ее, что у меня ничего нет, что я без всяких средств… и что я буду для неё трудится… Это придает мне значение… Но к чему ласкать себя несбыточными надеждами? Разве этот бесподобный серафим обратит на меня внимание? что я перед ней?
– У вас очень интересный вид, Долли, – сказал я – и вы напрасно так отчаиваетесь.
Любовь Долли, медицина и домашние междоусобицы с хозяйкой совершенно поглотили всё мое время, и завалили меня по горло работой. Кроме того, постоянные обеды с Долли изнежили мой нрав; человек, подобный мне, не должен привыкать обедать; ежедневные обеды развивают в организме легкомыслие и безумную самонадеянность.
А между тем мой бедный крошка-Долли не мог обойтись без меня ни минуты. Вечною темою ваших разговоров была прекрасная Анастасия; меня уже начинало тошнить при её имени.
Невозможно себе представить ничего беспомощнее этого влюбленного карапузика! Раз я застал его в сокрушении; он испускал какие-то жалобные горловые звуки, похожие на болезненное воркованье, и промучившись над ним с час, я выпытал наконец, что его преследует мысль о разорванном платье красавицы.
– Что она должна думать обо мне? – стонал Долли. – Я не смею идти туда, не смею ей показаться на глаза! Господи! Если бы я мог послать ей какой-нибудь подарок, а?
– Отчего ж не послать, Долли?
– Вы думаете, это позволительно? – вскричал он, и лицо его просветлело. – Но я не знаю… я не умею покупать, ни выбирать, Джек…
– Я выберу и куплю за вас, хотите?
Он совершенно повеселел.
– О, как вы милы и добры, Джек! Я никогда, никогда не забуду этой услуги!
Подарок был куплен и отправлен при умном и любезном письме (моего сочинения) в Блумсбери-сквер.
Гогот гусиной стаи и смятенное маханье крыльями, когда собака врывается в среду гусиного стада, может дать слабое понятие о том шуме, который поднялся у де-Кадов при получении нашей посылки, Долли не был у них вот уж неделю. Они уже стали забывать о мелькнувшей было надежде. Мистрисс де-Кад назвала уже Долли карликом, старина Боб грозился его изувечить, а прекрасная мисс Анастасия выражала к нему полнейшее презрение.
Но с моим появлением надежда засияла снова, и засияла куда более ярким светом.
На семейном совете решено было снабдить Боба деньгами и поручить ему пригласить меня на товарищеский обед в ресторане. Он должен был подпоить меня и выпытать у меня всю подноготную о Долли.
Я всё это тотчас же сообразил.
Я рассуждал так: эти люди хотят поймать Долли; и я могу им помешать; но с другой стороны Долли погибает от любви и готов согласится на все, лишь бы жениться на Блумсберийской красавице.
А красавица? Я не осуждаю её так, как осуждаю её родителей. 1,200 фунтов годового дохода – это такое искушение, против которого трудно устоять девушке, т. e. невольнице в родительском доме.
Она, разумеется, ни чуть не любит Долли; она и не помышляет о любви; все её мысли заняты его доходом. Но Долли – милейший, добрейший человек, и она не решится обижать и притеснять его. Разумеется, она будет вертеть им, как ей угодно, но он и сам будет рад ей во всем слепо повиноваться.
Я с аппетитом съел обед Боба и кроме того досыта натешился, наблюдая за его уловками вызвать меня на болтовню о Долли. Безобразный молодой человек! где ему было тягаться со мною! К концу обеда он совершенно опьянел и не был в состоянии связать двух слов. Я сам начал речь.
– Скажите мамаше, Боб, что мистер Икль окончательно пленен вашей сестрицей, и если мисс Анастасия согласна, то она может быть пристроена как нельзя лучше.
– Отлично! – пробормотал он. – Выпьем за их здоровье!
И он опорожнил бокал себе в жилет.
Услыхав радостное известие, нежная родительница упала на грудь дочери и осыпала ее поцелуями. Прелестная Анастасия вдруг, казалось, выросла еще на фут, – так божественно подняла она свой орлиный нос и таким победоносным взором окинула своих близких сердцу домочадцев.
Вся семья стала оказывать необыкновенное внимание Анастасии; все сознавали её огромное значение и ту несравненную услугу, которую она оказывала всей семье. Все были чрезвычайно веселы и одушевлены.
– Мой друг, – сказала мистрисс де-Кад своему супругу: – вы должны дать мне денег: Анастасии надобны некоторые вещи…
– Мое сокровище! – обратилась мамаша к своему детищу – нечего мешкать, а надо поскорей одеться: он может придти рано. Я дам вам свою кружевную пелеринку, только вы не надевайте ее прежде, чем услышите звонок.
– О, мамаша! – пролепетала интересная красавица.
– Делайте, что вам приказывает мать, Анастасия, – сказал папаша. – Я даю вам шесть фунтов.
– Зачешите волосы назад и пришпильте черные бархатные банты; и золотую стрелу воткните в косу, – продолжала мамаша деловым тоном.
– Хорошо, милая маменька.
– И придите возьмите мою алмазную брошку. Нет! погодите! Наденьте венок из махрового маку. Можно сказать, что собираетесь дать сеанс живописцу, готовите сюрпризом для отца свой портрет. Это дает очень хорошее понятие о вашем сердце и сразу завязывает интимный разговор.
– Но если он не придет? – возражает невинная дева.
– Не придет! – восклицает мамаша. – Я не даром прожила на свете, и знаю, что говорю. Не забудьте перчаток.
Мамаша не ошиблась; он пришел. Я сам довел его до дверей и оставил там в сильнейшем смятении. Увидев Анастасию в венке, он совершенно потерялся и у него явилась мысль бежать к первому же парикмахеру и велеть завить себе волосы.
Свидание прошло удовлетворительно. Анастасия (она обладала необычайным тактом) поместилась у окна и разговаривая, подстерегала первого прохожего высокого росту. Скоро показался высоченный джентльмен.
– О, мистер Икль! – шутливо вскрикнула очаровательница – поглядите на этого человека! Видали вы такое чудовище? О, какой ужасный!
Счастливый Долли взглянул и в душе пожелал быть таким чудовищем.
– Он очень высокого роста, – ответил он, и прибавил с волнением – разве вам не нравятся люди высокого роста, мисс де-Кад?
– Разве они могут нравиться, мистер Икль?
Она состроила очаровательную гримаску, выражающую отвращение и сказала:
– Я их ненавижу! Я называю их фонарными столбами! Ха! ха! ха! Они такие нескладные, не знают куда девать свои громадные руки! О, безобразные чудовища! Ха! ха! ха!
Долли тоже расхохотался и подумал, что Анастасия – умнейшая женщина на свете.
– И какие они неуклюжие, неотесанные всегда, наступают ножищами на платье, затоптывают, рвут… О, я их терпеть не могу!
Долли покраснел, как раз.
– Раз я был так несчастлив… пробормотал он – разорвал…
– О, я это вам давно простила! – поспешно перебила добрая красавица – я была виновата, а не вы; я – неловкое, неуклюжее создание!
И она лукаво и нежно на него поглядела.
Долли горел желанием сказать ей, что она была прелестнейшим созданием, но у него не хватило столько мужества: он только смотрел на нее с обожанием и сильно краснел.
– Он премилый крошка, – сказала красавица своей мамаше. – Надо его немножко помуштровать, и из него выйдет презабавное созданьице. Я полагаю, что привяжусь к нему.
– Разумеется, моя милая; это ваш долг, – ответила мамаша.
Дело пошло живо, к великому удовольствию всего племени де-Кадов. Зная мое влияние на Долли, они подкупили мое расположение всевозможными средствами: утонченною лестью, превосходными обедами, изъявлениями симпатии и проч., и проч.
Но Долли медлил с объяснением, а родители де-Кады были нетерпеливы. Замедление раздражало тоже Анастасию. Она достигла того, что он называл ее «Стэйси», сама называла его Долли, но хотя нерешительный крошка таял видимо от любви, он всё ещё не сделал настоящего предложения о вступлении в брак.
– Я не могу! не могу! – говорил мне Долли. – У меня язык не поворачивается! Господи! чем все это кончится!
Наконец, я сжалился над ним и взялся все устроить.
Я отправился с мистрисс де-Кад и переговорил с нею. Старая лицемерка начала с того, что всплеснула руками и ахнула; затем взволнованным голосом стала выражать свои опасение: это такой важный шаг в жизни женщины; так мало зная человека, выходить за него замуж страшно; можно после раскаяться в блогородной доверчивости и т. д., а кончила тем, что никогда не решится принуждать свое дорогое дитя и всё предоставит её сердцу.
Я показал, разумеется, вид, что всему этому свято верю и поручил ей молить мисс Анастасию сжалиться над бедным Долли.
– Мистер Икль может положиться на меня, – отвечала с чувством старая плутовка.
Разумеется, Анастасия «сжалилась», и радость Долли была до того велика, что я счел нужным употребить для его успокоения некоторые медицинские средства. Решено было, что молодые люди должны объясниться как можно скорее.
В назначенный час я привез Долли в Блумсбери-сквер. Едва он показался, как мистрисс де-Кад ринулась на него, называя своим драгоценным сыном и поймала его в свои объятия, между тем как старый Рафаэль простирал над ним руки, давая свое родительское блогословение и заклиная его постоянно любить и беречь вручаемое ему нежное сокровище. Я избавил бедного Долли от этой пытки, обратясь с поздравлением к чувствительному дантисту и вырвал задыхающегося крошку из объятий нежной тёщи, как пробку из закупоренной бутылки.
В гостиной, на малиновой штофной софе, сидела прелестная Анастасия, нюхая престонские соли. Одетая в непорочное белоснежное одеяние, оживленное двумя-тремя десятками аршин ярких розовых лент, она представляла собою олицетворение доверчивой невинности. В волосах у неё была роза, усыпанная стеклянными росинками.
Мы втолкнули Долли в гостиную и поспешно удалились, т.-е. удалился я; мистрисс де-Кад, дантист и молодой Боб только сделали вид, что уходят, а на деле вернулись снова к дверям и стали подслушивать.
Увидав своего будущего властелина, чувствительная Анастасия упала в обморок. Этот неожиданный пассаж так поразил Долли, что он схватил престонские соля и принялся совать ей в нос флакон, отчаянно вскрикивая:
– О, Анастасия! О, Господи! Я не виноват! Мне сказали, что вы согласны! О, великий Боже! О! Я уйду! Сейчас уйду! Где доктор? Очнитесь, я уйду!
Он в самом деле хотел бежать, и это заставило красавицу очнуться. Она с усилием открыла глаза, бросила кругом очаровательно-дикий взгляд и спросила, что с нею и где она. Затем, она узнала Долли, сладостно ему улыбнулась и дала поцеловать руку, а через две секунды собрала достаточно силы, чтобы выразить ему свою любовь несколькими милыми словами.
– Вы всегда будете добры ко мне, Адольфус? – пролепетало прелестное, слабое, беззащитное и невинное существо.
– О, всегда! О, вечно! – отвечал безумный крошка.
Боб бросился прочь от дверей и разразился хохотом в отдаленных покоях.
– Она просит его быть в ней добрым! – говорил молодой циник, хватаясь за бока. – Бедный карапуз! Дай Бог, чтобы у него осталась цела голова на плечах!
Глава III. Заря счастья
Долли ждал бракосочетания с лихорадочным нетерпением и всех торопил. Безмозглый молодой человек! Это было самое золотое время; он тогда вел именно ту жизнь, какая приличествовала такому слабому, добродушному и невинному смертному. Мамаша де-Кад перед ним блогоговела, папаша де-Кад подобострастно угождал ему, Боб перестал занимать у него деньги – словом, он царствовал в Блумсбери-сквере!
У него составилось убеждение, что величественная Анастасия, выходя за него замуж, приносит ему величайшую жертву, и он строил тысячу планов, как бы отличиться и не допустить ее до раскаяния; он думал о ней денно и нощно и шалел от избытка счастья; он каждый день таскал ей всевозможные подарки; подходя к дому, он начинал весь дрожать, как ананасное желе, а если в окне показывался божественный горбоносый серафим, если мелькал хоть локон черных как смоль роскошных волос, перевитых пунцовым бархатом, он спотыкался, глаза ему застилало туманом и он не попадал в двери, не стукнувшись обо что-нибудь лбом или затылком.
– О, как поздно, Долли, негодник, – говорила прелестная и нежная невеста. – Я ждала вас так долго-долго! О, если бы у вас не было этих милых глаз, как бы я вас разбранила! Но эти глаза! Я против них бессильна!
– О, Стэйси! Я опоздал, потому что хотел купить эти алмазные сережки… Я больше никогда не буду! Я прямо буду спешить сюда!
– Ах, какие чудные сережки, Долли! И как они кстати! О, милый, милый друг! О, простите мои слова! Меня так глубоко трогает ваше внимание, Долли, что я готова вас ждать сколько хотите! Не стесняйте себя никогда! – уговаривала добрая девушка. – О, чудные серёжки! Я войду покажу их маменьке!
Мамаше было немного завидно; она сама любила ценные вещи; но она затаила свои чувства и полюбовалась на подарок.
– По крайней мере десять фунтов дал, – сказала эта вульгарная матрона.
Раз Анастасия спросила Долли, не любил ли он прежде.
– Я любил очень мою кормилицу, – ответил Долли.
– Вы знаете, что я подразумеваю, Долли!
Он долго припоминал, наконец ответил:
– Была одна, мисс Мильс…
– Ах! Мисс Мильс!
– Она дала мне свой локон на память, но я не мог ее любить; она была такая ничтожная.
– О, я знаю, что есть еще кто-нибудь! Какая-нибудь ужасная женщина, которая вырвет вас из моих объятий и разобьет мое бедное сердце!
– Ах, вы говорите о переплетчице? Клянусь честью, между нами ничего нет!
– Я это предчувствовала! Я это предчувствовала! – взвизгнула мисс Анастасия. – Признавайтесь во всем, сэр! Во всем, если не хотите, чтобы и упала мертвая у ваших ног!
Я бы предоставил ей кататься по ковру сколько душе угодно и был бы безмятежен полагаясь на здоровое телосложение чувствительной и страстной женщины, но Долли пришел в ужас, бросился на колени, вопил, просил прощенья, клялся в любви и невинности; наконец, он подарил ей массивный золотой браслет с огромным изумрудом, и тогда только она поверила его чистоте и верности.
– А вы, Стэйси, никого не любили прежде? – спросил трепещущий Долли, когда мир был уже заключен.
– О, нет, – скромно ответила красавица. – Я не шла замуж, потому что никто не нравился. Я отказала лорду Маргету, как он ни молил меня…
– Лорду Маргету? Этому великолепному мужчине!
– Между нами не было симпатии, Долли, – просто объяснило неподкупное создание.
Воркованье длилось уже несколько недель и семья крайне нетерпеливо ждала свадьбы. Старые де-Кады ссорились, что так долго продолжаются экстренные расходы, а мисс Анастасия, отличавшаяся живым нравом, не совсем блогодушно выносила упреки мамаши за медленное ведение дела.
– Пожалуйста, не оправдывайтесь, Стаси! – восклицала мистрисс де-Кад. – Я очень хорошо знаю, что он все сделает, что вы пожелаете. Мне уже надоело ворчанье вашего отца! Что вы хотите уморить меня, что ли?
В одно прекрасное утро Долли получил от доктора Ле-Дерта, приятеля старого де-Када, приглашение на вечер. Я до сих пор подозреваю, что старый де-Кад поверил Ле-Дерту свое затруднительное положение и попросил его помощи.
Вечер мы проведи преприятно. Анастасия возбуждала восторг мужчин, но была неприступна для всех, как богиня; Долли сначала принялся ревновать, как Отелло, но нежная улыбка его успокоила и развеселила. Я заметил, что все гости как будто ожидали чего-то и что дамы подходили к Анастасии и пожимали ей руку, как бы желая сказать: «не робейте!»
Когда стали разносить шампанское, доктор Ле-Дерт поднял свой бокал и объявил, что предлагает тост.
– Пожелаем здоровья и счастья нареченным мистеру Адольфусу Икль и мисс Анастасии де-Кад!
Признательный дантист ответил блогодарственным спичем.
– Через несколько дней, – закончил коварный отец: – я расстаюсь с дочерью, я лишаюсь ее! Но зато я приобретаю сына!
Всеобщее сочувствие выразилось потоком поздравлений, и мистрисс де-Кад, не совладав с своими чувствами, удалилась из-за стола и в дамской уборной дала волю слезам.
На следующее утро радужному лакею дано было приказание просить мистера Икля, как только он появится, в комнату мистрисс де-Кад.
Она встретила Долли сладостною улыбкою и объявила ему, что после вчерашних поздравлений свадьбу не следует откладывать.
– Надо принудить Стэйси, – сказала она: – а то бедное дитя никогда не назначит решительного дня. Она со слезами молила меня отложить свадьбу еще хотя бы на год.
– На год! – вскрикнул испуганный Долли.
И они поспешно отправились к мисс Анастасии.
– О, мама! – время еще терпит, ответила красавица, опуская глаза.
– Вы огорчаете мистера Икля, дитя моё, – сказала мамаша.
– О, Долли! – вскрикнуло трепетное созданье, испуганное одной мыслью, что могло огорчить своего избранного.
– Свадьба будет через десять дней! – холодно и повелительно сказала мистрисс де-Кад.
Бедная девица поглядела кругом с изумлением и даже некоторым ужасом.
– Через десять дней! – воскликнула она. – О, мамаша! Я не могу! Дайте мне еще хоть один год, хоть один год!
– Через десять дней! – решительно сказала мистрисс де-Кад.
– О, через шесть месяцев! Через шесть месяцев! – молила трепещущая красавица.
– Через десять дней!
– Хоть месяц! хоть месяц дайте!
– Через десять дней!
Анастасия видела, что мольба бесполезна и опустила голову. Долли, желая ее ободрить, взял её за руку и прошептал:
– О, Стэйси! Я буду с вами – не бойтесь ничего!
– О, Долли! Долли! вскричала красавица, падая в нему на грудь. – Если вы когда-нибудь обманете меня, я погибну!
Мамаша, отирая слезы, побаловала бедное дитя и, взяв Долли за руку, увлекла его из комнаты.
– Мистер де-Кад желает переговорить с вами наедине, – пробормотала она, всхлипывая и пожимая от избытка волнение руку Долли.
Глава IV. Мисс Анастасия пристроена
Блумсберийский дантист был жирный, иронический, бесчувственный деловой человек. Огонь и мечты юности были в нем давно продушены говядиной и портвейном, все стремления и помышления его были обращены на звонкую монету.
Старый разбойник тщательно приготовился в свиданию с своей жертвой. Хотя свидание пришлось не в тот день, когда он переменял белье, он надел чистую рубашку, пригладил старательно волосы и сделал колечки на висках; он спрятал зубные инструменты и сел сам в кресло, обыкновенно занимаемое пациентами.
Он встретил Долли с такою сладкою и чувствительною улыбкою, которая заставила бы опытного человека немедленно обратиться в бегство.
Зять был введен тёщею, которая объявила тестю, что свадьба будет ровно через десять дней. Он выказал горестное удивление и чуть не зарыдал при мысли, что так скоро разлучится с милою дочерью.
– Может быть, все это к лучшему! – пробормотал он. – Я рад, я очень рад… Говоря правду, Адольфус, это убивало бедное дитя, Она никогда не отличалась сильным здоровьем… Правда, моя милая?
Мамаша покачала только головою и глубоко вздохнула. Адольфус был словно поражен громом.
– Постоянное волнение истомляло ее, – продолжал отец, мрачно сдвигая брови. – Она похожа на мать: сегодня на вид крепка и здорова, а нельзя поручаться, что завтра поутру она не будет лежать на столе!
Это неприятное замечание передернуло мистрисс де-Кад, хотя она и пользовалась превосходным здоровьем. Желая переменить предмет разговора, она поспешно сказала:
– Как трудно было уговорить Стаси!
– Я знал это, моя милая, – отвечал дантист. – Оставить дом, отца, мать – ведь это страшно волнует ее! Она необыкновенно чувствительная девушка, Адольфус! Добра, как ангел и любяща, как дитя!
– Ах, помните вы ту бедную женщину? – сказала мистрисс де-Кад. – Помните?
– A! несчастную негритянку, мой милая? Вообразите, Адольфус, вид этой отверженной так подействовал на Стаси, что она чуть не заболела; я должен был остановить ее силою, иначе она отдала бы всё, что у неё есть, этой несчастной женщине.
Это и другие доказательства мягкости нрава мисс Анастасии глубоко трогали Долли. Он повертывался всем корпусом то к папаше, то к мамаше, смотрел на них счастливыми глазами и только произносил: о! о! о!
Когда старый де-Кад нашел, что Долли достаточно растроган и следовательно расположен к великодушным и необдуманным поступкам, он вдруг вспомнил, что Анастасию все оставили на жертву собственным мыслям, и послал мать успокаивать неопытную красавицу.
Робкий Долли почувствовал смущение, оставшись наедине с дантистом.
«Что он хочет мне сказать?» – думал невинный человечек.
– Через десять дней! – проговорил дантист. – Боже мой! Трудно все устроить в такое короткое время!
– Неужели?
– Очень трудно. Надо спешить.
– Конечно, надо спешить! – с одушевлением заметил Долли.
– Мистрисс де-Кад говорила с вами относительно приданого дочери?
– Нет! – произнес он с изумлением, когда Долли в ответ покачал отрицательно головой. – Ах, женщины ничего не смыслят в серьёзных делах!
Долли улыбнулся, потому что де-Кад улыбался, – из учтивости, а не от веселья.
– Я, конечно, не считаю богатства непременным условием счастия, – продолжал дантист.
– О, разумеется! – с жаром воскликнул Долли.
– Это часто только лишняя обуза для любящих сердец.
– Несомненно, – отвечал Долли.
– Я даже в этом уверен! – сказал старый плут. – Впрочем, Адольфус, я вовсе не ханжа. Я не восстаю против пользование земными благами, против блогодетельного влияния богатства на окружающую нас среду. Это наполняет и украшает жизнь! Вы имеете намерение застраховать свою жизнь?
– Если Анастасия этого захочет… – отвечал несколько ошеломленный крошка.
– Это мы после обсудим вместе, – спокойно сказал дантист. – Вы, конечно, знаете, Адольфус, что моя дочь получит свою часть только после моей смерти?
Великодушный простофиля отвечал:
– Нет, я не знал этого, но это мне все равно; у нас будет чем жить.
– Благородно сказано! Благородно, прочувствовано! Я горжусь вами! – вскрикнул дантист с неподдельным энтузиазмом. – Вы вполне заслуживаете счастья, Адольфус. Но говоря о счастье, я вспоминаю, что все мы (глубокий вздох) игрушки рока. Вы намерены укрепить за Анастасией какой-нибудь капитал?
– Ей принадлежит все, что у меня есть, – ответил Долли.
– Подобные чувства возвышают вас еще более в моих глазах, Адольфус, но я полагаю, вы сами будете спокойнее, когда укрепите что-нибудь за Анастасией; вы будете уверены, что – сохрани Бог! – если случится какое-нибудь несчастье, ваша жена и дети будут обеспечены. И потом войдите в положение отца и матери: я не в состоянии буду сомкнуть глаз, думая о будущем дочери, предоставленном всем случайностям рока!
Сентиментальный маленький простофиля отвечал:
– Я рад сделать все, чтобы успокоить родителей моей Анастасии!
– Бог да блогословит вас, Адольфус! – воскликнул дантист, давая волю своим взволнованным чувствам. – Но теперь надо еще уломать Анастасию: она будет всеми силами этому противиться, я знаю!.. Вы назначите ей 600 фунтов в год, и я, пожалуй, буду одним из доверителей. Ну, идем же к ней!
Милая красавица видимо просияла при появлении своего избранного; она еще не оправилась после недавней сцены и в глазах её выражалась тихая печаль.
– Вы хотели видеть меня, Долли? – сказала она, взяв его руку и лаская своею так нежно, что он не мог ответить ей слова от волнения. Он только собрался с духом говорить, когда она оставила его руку.
Как предсказывал старый де-Кад, так и вышло. Едва только Долли произнес слова: «укрепить капитал», она закачала головою, сдвинула с негодованием брови и закричала:
– Нет! нет! нет! никогда! Довольно об этом! Я отказываю! Я несогласна!
– Но, милая, милая! подумайте о случайностях… мы все подвержены… – бормотал Долли, восхищенный её бескорыстием. – Может случиться несчастье, может придти бедность…
– Я буду делить с вами нищету! – воскликнул блогородный ангел, поднимая глаза вверх.
Он долго пробовал уговаривать, но она все отвечала: никогда!
– Для меня, для моего спокойствие, согласитесь.
– Кончим этот разговор! – сказала она, сурово сдвигая брови.
– Для успокоение ваших родителей, Анастасия! – сказал он, пробуя последнее средство.
Это ее поколебало. Она пролепетала: «милая, милая маменька!» и склонила молча голову. Это равнялось высказанному согласию.
Долли огорчился. Как! она делала для родителей то, чего ни за что не хотела сделать для него! Вместо того, чтобы осыпать ее восторженными поцелуями признательности, он, к изумлению красавицы, вдруг надулся, как мышь, и сказал обиженным голосом:
– Анастасия, я больше не буду настаивать.
– Милая, милая мамаша! – слабо пролепетал встревоженный ангел.
– Я более не скажу об этом ни слова!
– Добрый, любящий папаша! – вздохнул еще более встревоженный ангел.
– Довольно об этом, – сказал он решительно.
– О, как я неблогодарна! – вскрикнул ангел почти в ужасе.
– Ни слова более! – сказал он мрачно.
– Если вы думаете, Долли, что это необходимо… – вскрикнул ангел в отчаянии.
– Я ничего не думаю!
– Милый, великодушный друг, я сдаюсь! Закрепляйте за мной, что хотите, я на все согласна, я вам покоряюсь! – воскликнула самоотверженная душа.
– Это была не моя мысль, а здесь не при чем! – был сокрушающий ответ.
– Наши малютки станут, быть может, упрекать меня… – пролепетала стыдливая дева.
– Они не будут терпеть ни в чем нужды! – гордо отвечал мистер Икль.
– Я сделаю это для вас, Адольфус, воскликнуло преданное существо, закрывая лицо руками при таком признании и холодея от смертельного страха потерять 600 фунтов. – Милый, великодушный друг! я признаюсь, что вам я ни в чем не могу отказать!
Она схватила его руку и поцеловала ее в порыве страстной нежности.
Прежде, чем были готовы пригласительные свадебные билеты, интересная бумага, закрепляющая за любящею невестою 600 фунтов в год, была засвидетельствована где следует.
* * *
Накануне свадьбы Долли совсем меня замучил. То он боялся, что не принесут вовремя подарков, купленных для невесты, то приходил в отчаяние, что свадебные панталоны не поспеют к сроку.
– Господи! какое ужасное положение! – тихонько восклицал он, ходя в волнении по комнатам.
Он не дал мне ни на минуту сомкнуть глаз, опасаясь проспать и опоздать в церковь, и целую ночь только дремал и пронзительно вскрикивал.
* * *
Блумсберийская красавица была бесподобна в подвенечном уборе. Это было какое-то атласное божество: бела как заново выбеленный потолок, чиста, как сама невинность! Казалось, даже легкое прикосновение только что вымытого пальца запятнит ее изящные, волнующиеся одежды!
Жених был до того растерян, что старый де-Кад спросил меня, не пьян ли он.
Шесть подружек невесты дали волю своим чувствам и совершенно попортили себе завязки у шляпок; с мистрисс де-Кад едва не сделался припадок.
Возвращение домой и завтрак были торжественны, старый де-Кад заботился (под внушением гордости, вполне извинительной), чтобы свадьба произвела впечатление во всем приходе. Каждый сапожник на площади и на улицах знали, что дочь дантиста выходит замуж за очень богатого джентльмена. Это было недурно рассчитано на тот случай, чтоб соседи знали, куда нужно будет нести деньги, если у них заболят зубы, или нужно будет вставить новые.
Неудивительно, поэтому, что когда шесть экипажей подъехали к дверям, – каждое окно на площади было раскрыто, и наше возвращение приветствовали в этих окнах головы всякой величины и всякого возраста.
Украшением завтрака была, без сомнение, речь доктора Ле-Дерта. Лучшего проявления ораторских способностей я никогда не слыхал, даже в нашем клубе. Женщины до того растрогались, что желе было разбито на куски от рыданий тех особ, которые его брали. В то время, как он говорил о будущем счастии – господствовала тишина, такая тишина, что когда я украдкой разбил ложечкой яйцо, то звук прогремел как громовой удар! все с ужасом на меня оглянулись; утешения любящим родителям, которые он представлял, вызвали громкие вопли, и потоки слез быстро полились со всех сторон.
Наконец, наступила та страшная минута, когда безумно любящее сердце матери должно было облиться кровью, – и когда должен был пострадать карман обожаемого отца, если отец обладает какой-нибудь долей душевного величия. Забывая о новом чепце, мамаша скрывает свое лицо в шляпке чада и целует милые щечки, теперь принадлежащие другому, – щечки, которыми она так страстно любовалась. Тут же невдалеке стоит и папаша, ожидая когда эти милые щечки освободятся, чтоб и самому запечатлеть сердечный поцелуй на их атласной поверхности. Взгляните, в его руке сверток, и когда любимое дитя поворачивает личико к милому папа́, он кладет скрытое сокровище в её ожидающую ручку. «Спрячь в карман», шепчет он и отвертывается в другую сторону.
Когда Анастасия взглянула в таинственный сверток, она была неприятно поражена, увидев, что чек был только в пять фунтов.
Мы смотрели, как новобрачные блогополучно уехали; джентльмены смотрели им вслед, стоя в дверях и помахивая салфетками, – дамы, красиво сгруппировавшись на балконе, неистово посылали руками поцелуи. Мистрисс Икль в дорожном наряде была восхитительна; а мистер Икль произвел на всех впечатление своим шотландским костюмом. Уличный кэб, нагруженный снаружи и изнутри багажом, следовал за новобрачными. Разумеется, на счастье вслед на новобрачными, брошен был старый башмак, который, попав на огромную, как барабан, коробку, имел честь сопровождать счастливую чету до самой станции железной дороги.
Я потом узнал, что по пути чрез город новобрачные не дозволили себе отвести душу в разговорных излияниях. Они были совершенно поглощены созерцанием своего счастья и друг друга. Они сидели рука об руку, не сводя один с другого восторженных взоров, – разве только для того, чтоб мигнуть.
Когда Долли испускал слабое стенание, Анастасия отвечала ему сдержанным вздохом; она знала, что это стенание значит «я тебя обожаю», а он переводил её вздох словами: «о, радость моя!»
Только когда экипаж достиг Чипсайда, шум и суматоха грубой черни заставили влюбленных очнуться от небесных восторгов и напомнили им, что они все-таки смертные. Беспрестанные остановки и постоянная толчея низвели их с вершины блаженства на землю.
Бегая по платформе вокзала, мистер Икль уже не был прежним застенчивым Долли, но гордым, повелительным, крикливым джентльменом, который распоряжался носильщиками, точно будто бы они были у него на жалованье, и вызывающим взором смотрел на каждого встречного. «Куда вы положили ящики моей жены?» кричал он, «смотрите! Эй! осторожнее с картонками моей жены!» гремел он. «Уложен ли багаж моей жены?» гневно спрашивал он.
Он решился дать знать всем и каждому, что он женат, и совершенно преуспел в этом; едва они сели в экипаж, как носильщик, просунув голову в окно, заявил ему, что «желал бы выпить за здоровье новобрачной, ваша милость».
Вслед за тем караульный пришел посмотреть их билеты и пожелал новобрачному счастья на всю жизнь, «а также и прекрасной леди». Еще три носильщика сильно желали осушить кубок в честь прекрасной Анастасии, но это прелестное создание так гневно вскричало: «как вы смеете; мужики! прочь» что бесстыдные парни удалились в смущении.
Не бывало другого путешествие более сантиментального, чем путешествие этих двух существ, спешивших в Дувр. Как только Анастасия делала движение, Адольф с тревогой вскакивал с места; если ему случалось чихать, она уже была подле и поддерживала его. Когда утреннее возбуждение улеглось, Анастасия почувствовала сильное желание сомкнуть глаза.
– Засните, дорогая, – умолял нежный супруг.
– Засните, – шептала прекрасная супруга. – Если вы этого желаете, мой ангел, то я попытаюсь заснуть, но только для того, чтоб видеть вас во сне.
Потом он спросил:
– Отчего этот свисток так пронзительно свистит?
На это последовал восхитительный ответ:
– Я его не слышала, мой Адольфус; мои мысли были с милым сердцу.
– Будем всегда, моя дорогая, – сказал Адольфус, которому, в темноте тоннеля, внезапно пришла на ум светлая мысль – будем всю жизнь избегать ссор и несогласия.
– О, да! да! будем жить для счастия друг друга, – отвечала она серьёзно.
– Знаю, жизнь моя, – продолжал добрый Долли, бледнея от волнения – что мой нрав временами жесток и суров, и боюсь, что вам это может показаться тяжелым!
– Как это странно! – возразила она. – Я вот никогда не бываю сердитою, никогда!
– Иногда, – продолжал маленький человечек – а сам себя ненавижу за то, что поддаюсь ужасному гневу. Это так дурно.
– Это замечательно! – ответила она. – Я не помню, чтоб когда-нибудь во всю жизнь увлеклась гневом!
– Добрая девушка! – воскликнул Долли. – Я научусь у вас обуздывать себя. Когда нахмурюсь…
– Я буду улыбаться! – прервало милое существо.
– Когда я стану дуться… – прибавил он.
– Я вас буду ласкать! – заключила она.
Они приехали в Дувр в неблогоприятное время. По причине прекрасной погоды город был переполнен посетителями, так что задние фасады верхних этажей домов сравнялись по цене с лицевыми изящными квартирами. Не видно было ни одного окошка с приятною надписью об отдаче комнат в наймы.
В довершение досады, все гостиницы были переполнены народом. Герцог Саксен-Горнбургский, посетив Англию на счет своего народа, Занял, с своею многочисленною свитою, один из отелей; герцог Саксен-Вольбергский, также с огромной свитой, завладел другим отелем; каждая из остальных гостиниц в городе была осаждена многочисленной свитой принца Скратченберга: все это были приглашенные гости нашего богатого королевства.
Что было делать? Пока новобрачная чета хлопотала о том, как бы устроиться, пароход отплыл в улыбающимся берегам Франции; ближайший рейс в Лондон был не ранее полуночи. Анастасия умирала от усталости, а между тем, вероятность отдыха казалась очень отдаленною.
Я убежден, что ни одна леди во всей Англии, кроме Анастасии, не добилась бы ничего. О деньгах тут не могло бить речи. Очаровательная ловкость и божественное умение вести дела – вот всё, на что можно было рассчитывать.
Войдя в хорошо известную своими удобствами гостиницу «Июньская Роза», Анастасия отвела в угол полногрудую хозяйку, и рассказала ей свою плачевную историю. Только сегодня утром обвенчалась; только несколько часов тому назад оставила великолепное городское жилище своего отца, и вот очутилась вместе с супругом (который тоже привык к удобствам) без пристанища и крова. Не грустно ли, что любой уличный бедняк был теперь счастливее их, людей богатых и привыкших вращаться в высшем кругу общества?
Сердце трактирщицы забилось сочувствием: она вспомнила тот день, когда сама была также невестой, полною надежд на будущее, и – поправив чепчик, бросилась в помещение жильцов-немцев.
Ей удалось уладить дело. Нашелся добрый человек, герр Грунтц, или, лучше сказать, ангел в образе человека, – который с первого же слова уступил свою комнату в распоряжение сокрушавшейся невесты. Он посоветовался с товарищами, и они согласились пожертвовать собою, и легли спать втроем на одной постели.
– Все люди прекрасные; они в свите принца Скратченберга, – объяснила хозяйка гостиницы.
– Как они добры! как великодушны! – восклицала блогодарная Анастасия. – Утром, милый Адольфус, вы должны пойти поблогодарить этого джентльмена.
Не воображал бедный Долли, ставя за дверь свои маленькие сапожки, что этому самому господину Грунтцу, которому он был так блогодарен за уступку постели, суждено сделаться несчастьем всей его жизни!
Долли, быть может, изо всех людей на свете, был человек самый робкий, наименее ищущий известности или одобрения толпы. Он любил свободу, уединение и спокойствие какого-нибудь тенистого лесного уюта. Нельзя сказать, чтоб он совершенно не любил общества себе подобных; но он был человек нервный, и не желал служить предметом чьего бы то ни было созерцания.
Можно себе представить его смущение, когда на следующее утро он очутился героем «Июньской Розы». Куда бы он ни пошел, за ним следовали улыбавшиеся слуги. Если он позволял себе побродить взад и вперед пред домом для возбуждение аппетита пред завтраком, посвистывая какой-нибудь незатейливый мотив, немедленно за его движениями наблюдали головы в шляпах и чепцах, гладко выстриженные или завитые в букли. Он принужден был удалиться в свою комнату и ждать, чтоб Анастасия защитила его.
Это любящее создание услышало его шаги.
– Долли, милый, – крикнула она из спальни – что вы желаете, чтоб я надела, а?
Он подумал с минутку, а потом сказал:
– Наденьте, милочка, кружевную пелеринку! Вы в ней восхитительны!
– Глупый вы барашек! – возразила она: – ведь это была мамашина пелеринка.
Минуту спустя, милый голос опять крикнул:
– Долли, милый я не могу найдти брошку!
– Не беспокойтесь, мы поищем ее после завтрака, – возразил он. – Наденьте алмазную.
– Какой же вы безумец, милочка! – отвечало блогородное создание: – ведь вы знаете, что алмазная тоже принадлежит мамаше.
«Господи, подумал Долли: она все носила вещи матери!»
Тот же сладкий голос еще раз сказал:
– Ведь хорошо будет надеть браслеты; да, душа моя?
Долли любил видеть ее в браслетах.
– О, дорогая, наденьте, – задумчиво отозвался он: – те золотые браслеты, которые я видел на ваших прелестных ручках в первое наше свидание!
– О, злой лукавец, – воскликнула Анистасия: – будто я вам не говорила, что эти браслеты также мамашины!
«Господи помилуй! – мысленно воскликнул удивленный супруг с досадой: – отчего это всё принадлежало мамаше?»
Но всякая досада исчезла, когда очаровательная мистрисс Икль села за завтрак, восхитительно одетая в платье нежно-лилового цвета, которое сидело на ней очень ловко и чрезвычайно шло к её прекрасной фигуре. Она так грациозно распоряжалась завтраком, что он выпил целых три чашки.
После завтрака, карета была нанята, ящики уложены; булоньский пароход уже сильно звонил в призывный колокол, а надо было еще поблогодарить учтивого германца, уплатить по счету и присмотреть за багажом. Долли был командирован вниз для изъявление признательности великодушному чужеземцу, а Анастасия в это время сдавала сундуки. Долли вручил свою карточку слуге, изъявил желание видеть г. Грунтца, и стал бродить по зале, в ожидании ответа.
Между тем, слуги, целое утро ожидавшие случая поймать новобрачного, сейчас заметили, что блогоприятная минута наступила. С быстротой молнии по всему дому пролетела весть, что новобрачный ходит один в зале. Они все начали собираться вокруг несчастного Долли, набегая по лестнице из кухни, спускаясь по той же лестнице из спален, выбегая из конюшен и флигелей: тут явились лакеи, горничные, швейцары, чистильщики сапогов, повара, даже кучер. Они окружили его так, что не было никакой возможности ускользнуть. «Долго здравствовать новобрачной, сэр», кричал один; «надо бы выпить за её здоровье, ваша честь!», говорил другой; «дай Бог счастие и блогополучие и дома, и в чужих краях», торжественно пел третий.
Новобрачному оставалось только улыбаться и сунуть соверен в ближайшую руку. Но это не усмирило жадных доброжелателей.
– Нам из этого ничего не достанется, ваша честь, – заметили чистильщики сапогов.
– Велите ему сейчас разделить этот соверен! – сказала горничная.
Был разделен и второй соверен, за вторим – третий, и невозможно сказать, сколько пришлось бы их пожертвовать, – если бы неустрашимая Анастасия, сходя с лестницы, не заметила алчных грабителей; она бросилась в толпу и избавила своего ягненка от гибели.
– Выпить! Я вам дам выпить, – вскричала негодующая леди.
– Они такие ненасытные! – прибавил Долли с отвращением.
Пока Анастасия вела расчеты с хозяйкой гостиницы, к её супругу подошел, кланяясь и улыбаясь, осанистый, увесистый джентльмен, с большими ушами, в золотых очках, во фраке, плотно обхватывавшем его талию, и в коротком атласном жилете. Это был, очевидно, герр Грунтц. Он протянул свою широкую ладонь и пальцы его охватили крошечную ручку Долли так легко, как бы это была рукоятка перочинного ножика.
Краснеющий Долли начал речь очень хорошо: «я весьма обязан, сэр», но улыбающийся иностранец прервал его коротким замечанием:
– Я не говорю по-английски, сэр!
Потом пожал плечами, покачал головой, и добросердечно улыбнулся.
Чтобы дать возможность лучше понять чужеземцу наш прекрасный язык, Адольфус заговорил громче. Он зна́ком пригласил немца сесть, и указывая на адрес, напечатанный на карточке, закричал изо всех сил:
– Вот мой адрес! – очень рад вас видеть! Лондон – дома!
Иностранец, очевидно, понял слово «Лондон», потому что поцеловал кончики своих пальцев и испустил звук: «О!», желая, вероятно, выразить свои восхищение британской столицей; потом, видя, что дальнейший разговор затруднителен, он опять принял шутливое выражение лица, и раскланялся, очевидно, чрезвычайно довольный собою. При этом он нашел время бросить долгий взгляд на прекрасную Анастасию, которая в минуту спорила с хозяйкой из-за расчета; красота новобрачной заметно поразила его. Между тем, расчетливая Анастасия восклицала:
– Гинея за постель! Это неслыханная цена! Я не дам! Это грабеж!
– Прошедшею ночью вы не назвали бы это грабежом, мадам, – возразила с гневом хозяйка гостиницы. – Тогда вы были очень любезны и кротки!
– Моя милая, – вступился было Адольфус.
– Пожалуйста, не вмешивайтесь, мой милый, – отрезала ему Анастасия.
Бедный парень отступил в смущении.
– Боже милостивый, уже! – прошептал он.
Глава V. Мистрисс Икль учит, как должно расходовать деньги
Что сделалось с нашей интересной парой после прибытия в Париж, – я никогда не мог достоверно узнать. Действительно, дела велись так секретно, что я думаю, должно было случиться что-нибудь серьёзное.
Новобрачные сознались только в тех бедствиях, которые, обыкновенно, постигают людей, посещающих чужие страны, не будучи в состоянии говорить на туземном языке. Эти маленькие мученьица Долли в значительной степени приписывал наклонности своей возлюбленной Анастасии слишком рьяно пускаться в разговоры с местными жителями, и никогда не позволять супругу подать мнение относительно значения сказанных слов.
– Она женщина чрезвычайно талантливая, – замечал Долли: – но как она знает по-французски не более шести слов, включая в то же число «да» и «нет», то я думаю, должна бы позволять мне заглядывать, по временам, в карманный лексикон.
Самое неприятное обстоятельство, одно из самых мучительных беспокойств, какие только могут постигнуть ленивого человека, – бывает тогда, когда вернувшись домой после трехмесячной сонливой, распущенной праздности – он находить у себя на столе до сотни писем, с надписью «спешное» или «нужное», – писем, требующих ответов в возможно скором времени.
Из привязанности к Долли, я в течение его медового месяца, часто посещал его комнаты, и приводил в порядок на столе его обширную корреспонденцию, так что, первый предмет, поразивший бедные глаза новобрачного, при входе в комнату, была огромная змея писем, извивавшаяся по его столу причудливыми изгибами.
– Что это за чертовщина? – вскричал Долли в ужасе, указывая на мою змею.
– Это письма к вам, любезный друг, – возразил я.
Долли широки раскрыл глаза.
– Ко мне? – вскричал он: – невозможно! Я не знаю ни одного человека, который бы мог писать ко мне!
Но пока он говорил это, послышался стуж почтальона, который принес еще два письма. Они превосходно закончили хвост змеи.
– Я сожгу их! – сказал Долли, злобно и искоса смотря на змею, точно она могла его понимать.
Многие любят читать чужие письма, даже больше, чем свои собственные, – по крайней мере, я люблю это, и потому, конечно, не хотел и слышать о подобном предложении.
– Что за пустяки! – возразил я: – чтение не займет и десяти минут. Начинайте, я вам помогу.
И мы принялись за работу.
Вот и говорите о прелестях супружеской жизни! Да! я знаю, что это великое дело – иметь женою любящее, кроткое создание, единственная мечта которого состоит в том, чтоб увеличить счастье и блогополучие своего преданного супруга, – которое жертвует собою, чтоб обеспечить себе вашу любовь и блогословляет вас за нее; вот подобную-то женщину я ищу, и если когда-нибудь встречу ее, то употреблю все усилия, чтоб надеть ясное золотое кольцо на её палец. Но таких женщин мало, и их скоро разбирают; право, если вы знаете хотя одну такую, то в обмен на локон её волос я готов дать вам прекрасные карманные часы с цепочкой и брелоками.
Но иногда женщины бывают похожи на мартовские орехи: сорок ни на что негодных приходится на один, стоющий хотя бы что-нибудь. Я холостяк, и себе на уме. Если б у меня было шесть дочерей, то, быть может, я стал бы проповедывать иную теорию и поклялся бы, что счастье жизни заключается в женитьбе. Я уверен, что есть мужья, которые предаются раскаянию и называют себя не лестными именами еще до истечения первого года супружеского счастье. Мне было бы понятно, если бы Долли, прочитав сто писем, пожалел о том, что прекрасная Анастасия не была дражайшей половиной кого-нибудь другого.
Прежде всего, мы раскрыли поздравительное письмо от некоего Уильяма Клингера, дяди жены, – письмо, полное сладких пожеланий будущаго блогополучие, заключавшееся просьбой об одолжении в займы 50 фунтов, которые будут уплачены при первой возможности.
Первый кузен, подписавшийся Джек Лик, просил только 20 фунтов, но присылкою их нельзя было медлить ни одного дня; второй кузен, Джон Мосс, был уверен, что не может обойтись менее, чем 30 фунтами, – «и, пожалуйста, билетами».
Кузина, по имени Мэри Совиер, писала патетическое заявление о своем затруднительном положении и, чтоб поправить его, прямо требовала четырехлетней пенсии.
Даже Боб Де-Кад, эта бездонная пропасть, находился в числе алчной толпы; но, разумеется, в его письме было и смягчающее обстоятельство: он с честью занимал место в этом стаде, возвысив свои нужды до суммы 300 фунтов, уплату которых он гарантировал «своею честью». Основательное знание такого человека, как Боб, делало ссуду, при этой гарантии, первоклассной спекуляцией.
Вскрывая каждое письмо, я из любопытства записывал просимую сумму, и, когда мы кончили всю змейку, я имел удовольствие – путем простого сложения, получить довольно круглую сумму, немного более 3,000 футов.
– Боже милостивый! да они, кажется, принимают меня за идиота! – вскричал Долли, дико смотря вокруг себя. (А это скверное чувство – сознавать, что на вас смотрят, как на дурака, многочисленные родственники, обитающие на всем расстоянии от Южного Девоншира до Эбердина!).
Эти родственники, очевидно, думали, что каждый, кто женится на прекрасной Анастасии, должен быть слабоумным, и, следовательно, легкой добычей. Что-то подобное уже вертелось в уме Долли, когда он сидел, запустив пальцы в волосы и угрюмо посвистывая.
– Вы, конечно, пошлете деньги, – сказал я, улыбаясь и принимая на себя шутливый вид, чтоб он не вообразил, что я говорю серьёзно. – В прекрасное дельце вы впутались, мой милейший.
Он сердито вскочил с места; его маленькие члены как бы распрямились от гнева, а миниатюрная физиономия приняла почти зверское выражение; он скомкал все письма, сказав: «я покончу с этим; Анастасия сама будет отвечать им, она будет отвечать, клянусь Юпитером».
Блумсберийская красавица обладала особым способом обращения с бедными родственниками: она предоставляла им выпутываться из своих затруднений, как они знают. Она была не такая женщина, которую можно поддеть на крючок. Мистер Икль составлял её собственность, и никто не должен был прикасаться к его деньгам, пока она могла их тратить.
Единственное письмо, которое она удостоила ответом, было письмо милого братца Боба: пинок, который она письменно отпустила этому достойному юноше, заставил его оставить привычку браться за перо на будущее время.
Другие послания пригодились развести огонь. Перед железной кассой камина, стояла прекрасная Анастасия, и мешая ее кочергой, говорила с негодованием: «что за бесстыдство!» Когда наконец бедная змея была обращена в тлеющую груду пепла, она прибавила: «подобной наглой попытки грабежа я никогда еще не видала! После этого они снимут с меня платье!»
Долли в эту минуту удивился, почему она исключительно говорит о своем платье и совершенно забиваете об его сюртуке.
– Мне пришло в голову, Долли, – прибавила она, поуспокоившись несколько от негодования: – что было бы лучше мне одной распоряжаться деньгами; помните, я говорила это еще в Париже. У вас нет достаточно мужества, мой друг, чтоб противиться этим гадким вымогательствам. Вы слишком простосердечны и податливы. Если так будет продолжаться, я останусь без приюта!
Эти постоянные опасения за собственное удобство и полнейшее равнодушие в тем лишением, какие могли постигнуть мужа, заставили Долли почувствовать себя очень незначительным и несчастным. Он начал думать, что его Анастасия склонна в эгоизму.
– Но пока что я еще буду сам заведывать своими делами, милочка, – отвечал он.
Частые попытки завладеть распоряжением его кошелька начинали его тревожить. Ему казалось, что если он выпустит из рук деньги, то со временем возлюбленная, быть может, и забудет о существовании на свете особы, именуемой Адольфусом Иклем, эсквайром.
Когда я его увидел в следующий раз, он сказал мне:
– Право, не постигаю, что сделалось с Анастасией! Вы знаете, что она всегда была так мила! Теперь она не оказывает мне ни малейшего уважения, точно я какая-нибудь пешка.
– Отчего ж не высказать этого ей самой вместо того, чтоб говорить мне? – заметил я, стараясь возбудить в нем мужество.
– Да, до этого и дойдет! – пробормотал он.
Но я видел, что самая мысль о сцене с величественной супругой заставляла трепетать его боязливое маленькое сердечко.
Легко понять, что леди, обладающую счастливою наружностью и прекрасным состоянием, какими обладала мистрисс Икль, должна была сердить и мучить самая мысль о житье в меблированных комнатах. Какое удовольствие женщина с такими возвышенными идеями могла найти, живя в первом этаже, когда она чувствовала, что должна была иметь изящно-меблированную квартиру с своей собственной ливрейной прислугой и лошадьми на конюшне?
Её ожидало видное положение в обществе, иначе для чего же она вышла замуж, любопытно знать?
– Я вовсе не намерена запереться в этих отвратительных конурах в угоду вам, мистер Икль, или кому бы ни было другому, – сообщила она своему супругу.
– Отвратительных конурах! – воскликнул Долли: – четыре гинеи в неделю, моя милая!
– Если бы оне стоили даже четыреста гиней в неделю, я и тогда не переменила бы своего мнение, сэр! – отвечала непоколебимая леди. – Если бы я вышла за какого-нибудь клерка в Сити, то и тогда не могла бы жить хуже!
В то же утро она отправилась в одному из лучших лондонских мебельщиков.
Анастасия была женщиной с большим природным вкусом и обладала зорким глазом в деле выбора. С беспримерным великодушием она попросила Долли не давать себе ни малейшего труда хлопотать относительно объяснений с торговцами или выбора мебели. Она взвалила весь этот труд на свои прекрасные плечи.
Все заботы мистера Икля ограничивались тем, чтобы по временам ездить в Сити и доставать деньги для уплаты по счетам; без сомнение, это была самая легкая часть всего дела, потому что никогда не отнимала у него более нескольких часов времени.
– Какой чудесный шкаф для платья я купила сегодня утром! вы никогда такого не видали, мой милый! – сказала мистрисс Икль, когда они сидели за обедом. – Все мои вещи в нем разместились превосходно.
– Я думаю, что и мне нужно бы что-нибудь в том же роде, – ответил Долли.
– Ах, я и забыла, – возразила она: – напомните мне утром, милый; вам нужен комод.
– Мне особенно нужно кресло, – сказал Долли.
– Ведь будет и так много кресел; зачем же входить в лишние издержки, Адольфус? – возразила экономная супруга. – Вы можете пользоваться теми, которые я заказала для себя.
– Но я хочу иметь для себя особое кресло, – продолжал Долли, с возрастающим раздражением: – обитое кожей, просторное кресло.
– Мистер Икль, – упрекнула жена: – позвольте вас спросить, какая будет польза из того, что я лезу из кожи, стараясь сберечь деньги, если вы будете мешать мне подобными нелепо-эксцентричными наклонностями? Я бы желала, чтоб вы были порассудительнее, мой милый.
Но Долли, в конце концов, все-таки добился кресла, и сообщил мне, что одержал первую победу, и намеревается продолжать в том же духе.
Глава VI. Первые радости семейной жизни
Вилла близ Твикенгема была, говоря умеренным языком, просто совершенство. Сады в ней были так великолепны, что три садовника жаловались на обременительность работы и говорили, что надо еще держать мальчика. Хотя плата была и высока, но по соображении с красотою местности (как выражалась надменная Анастасия) «даже при цене вдвое большей должно было считать наем чрезвычайно дешевым». Если было много слуг, то хозяйка дома замечала, что «она найдет довольно работы для всех». Такого рода аргумент, хотя и утешителен, но имеет свои темные стороны.
– Душа моя, ни вовсе не в состоянии жить таким образом, – жаловался Долли.
– Раз и навсегда, мистер Икль, – возразила Анастасия с подавляющим достоинством: – позвольте мне распоряжаться своим домом так, как я считаю лучше. Я всё обдумала, блогоразумно ограничив некоторые из наших лишних расходов; прежде всего, вы должны оставить свой клуб.
Это было тяжелым ударом для Долли, который любил посещать клуб – спасительный приют для женатых людей.
– Но, моя милая! – пробормотал он.
– Потом, у вас, я уверена, довольно будет платья лет на десять, так что счетов от портных получать более не предвидится…
– Однако ж, жизнь моя, – запротестовал супруг, который привык одеваться хорошо.
– A лучше всего в здешней сельской жизни то, Долли, – продолжала жена: – что вам некуда тратить денег, хотя бы даже вы и хотели этого; право, одного фунта вам будет довольно-предовольно на месяц.
– Клянусь честью, моя милая, – простонал маленький человечек, огорченный тем, что все жертвы приходится делать только ему.
Когда дом был устроен, как следует, в милой маменьке, в Блумсбери-сквер отправили письмо с просьбою провести несколько дней в Твикенгеме. Прелестное дитя весьма желало выставить перед родительскими глазами хорошую мебель, украшавшую её дом. Нежная родительница не замедлила с прибытием. Любопытство её было возбуждено до такой степени, что если бы приглашение вовремя не послали, то можно бы было ждать с её стороны насильственного визита. Она привезла с собой сундук, который предвещал что-то в роде целого месяца пребывание в Твикенгеме. Сказать правду, милая маменька несколько завидовала, гуляя по великолепным комнатам своей дочери. Она в восхищении складывала руки, осматривая резные кровати, и постукивая кулаком в упругие матрацы. Она ощупывала тонкое белье и малиновые шелковые обои. Она готова была присягнуть, что комнаты для слуг лучше, чем у нее самой. «Как! полотняные простыни, а брат твой Боб спит на коленкоре!» восклицала она в изумлении. Брюссельские ковры, куча бархату, турецкие, персидские коврики, всё это вызывало у неё громкие восклицание и затаенную зависть.
Достойная старушка завидовала до последней степени; самое худшее было то, что при виде всего этого она должна была принимать радостный и гордый вид. «Как бы я хотела иметь платье, такое, как занавеси в вашей гостиной!» Это было единственное замечание, которое она осмелилась сделать.
Посещение мамаши можно было легко объяснить тем, что мистрисс Икль еще мало знала толк в хозяйстве, и чувствовала себя столь же смущенною, сделавшись госпожой обширного здание в Тинкенгеме, как может быть смущена невинная молодая леди, привыкшая управлять тележкой, запряженной пони, когда увидит себя на козлах большой телеги с длинными вожжами в руках. После многих совещаний между матерью и дочерью, – заключения, к которым они пришли, были, для формы, сообщены мастеру Иклю, чтоб узнать, не имеет он против них каких-нибудь возражений.
– Мы с Анастасией уладили всё, – начала мистрисс де-Кад, смело решившаяся объяснить Долли всю деловую сторону своих заключений. – Вы представить себе не можете, Икль, как это милое дитя заботится, чтоб поддержать приличный вид, необходимый для света. – Но прежде всего, скажите мне, вы желаете иметь завтрак каждый день?
Посмотрев на нее несколько минут, пока собирался с мыслями, Долли отвечал, с некоторым недоумением, что он и без того привык завтракать каждый день.
– Не знаю, можно ли будет устроить завтрак, Икль, – сказала ему теща, покачивая головою.
– Как! нельзя устроить завтрака? – нельзя, в моем собственном доме? – вскричал Долли.
– Ваших шестисот фунтов в год не надолго станет для поддержки такого дома, – объяснила мамаша.
– Но ведь есть еще её шестьсот фунтов, – возразил супруг.
Кашлянув несколько раз, мистрисс де-Кад продолжала:
– Я думаю, что Анастасия решилась насколько возможно быть бережливой; она хочет копить свои доходы для деточек, если будет осчастливлена ими. Я сильно сомневаюсь, чтобы 8 фунтов в неделю было достаточно для поддержки такого дома, Икль.
Несчастный Долли был как в тумане. «Её доход! бережливой на сколько возможно!» Это было что-то новое и неожиданное. Не желая рассуждать об этом предмете с мистрисс де-Кад, он сказал:
– Если восьми фунтов недостаточно, возьмите десять.
– Но, Икль, будьте рассудительны, – воскликнула она – подумайте, хотя немного, прежде чем говорить такие вещи. Вспомните, что нужно уплачивать за наём помещения. Кроме того, – налоги, плата прислуге. Хотела бы я знать, откуда взять столько денег?
Это рассуждение ему показалось смешным.
– Откуда? – вскричал он. – Конечно, из дохода Анастасии! он ей выделен!
Спокойствие, с которым тёща посмотрела на Долли, было убийственно.
– Не думаю, мистер Икль, – заметила она: – чтоб мистер де-Кад, как опекун дочери, согласится под каким бы то ни было видом, трогать достояние Анастасии!
Мог ли Долли верить своим ушам? Он вскочил, как бешеный, и промчавшись самым невежливым образом мимо дорогой тёщи, которая стояла, как пораженная громом, – бросился вверх по лестнице, в спальню жены. Его бледное лицо и дрожащие губы сильно встревожили изящную Анастасию которая, сидя на свой «duchesse», занималась умащиванием своих прекрасных бровей.
– В чем дело, скажите на милость? – спросила она.
– Мистрисс Икль, – начал запыхавшийся Долли: – ваша мать позволила себе, я – я боюсь – с вашего одобрения, – произнести несколько таких слов, которые требуют объяснений и оправдания с вашей стороны немедленно, или…
– Или что, мистер Икль? – спокойно спросила супруга.
– Или все близкие отношение между нами должны кончиться, – сказал Долли.
Он хотел сказать: «или я оставлю этот дом», но хладнокровие жены его усмирило.
– Как вам угодно, мистер Икль, – возразила Анастасия, возвращаясь к своим бровям.
– Правда ли, сударыня, – провозгласил Долли, стараясь принять на себя величественный вид; – правда ли, что вы уполномочили мистрисс де-Кад так неприлично выразиться относительно вашего дохода?
– Я не вижу, какое отношение мой доход может иметь до вас, мой друг! – возразила мистрисс Икль, даже не смотря на мужа.
– Под влиением страсти, сударыня, – начал Долли, задетый за живое: – я великодушно разделил с вами мое состояние. Когда ваш отец сказал мне, что у вас нет ни пенни за душой, то вместо ропота, я уравнял вас в богатстве с собою. Я сделал это потому, что обожал вас, сударыня, и имел глупость думать, что и вы питаете ко мне нежность!
– Продолжайте, сэр, продолжайте! – вскричала Анастасия, наклоняясь над зеркалом, быть может, для того, чтобы скрыть выступивший на лице румянец.
– И теперь, теперь, – продолжал Долли, как настоящий храбрец: – теперь вы осмеливаетесь потрясать этим доходом перед моими глазами, и не позволяете мне взять ни одного пенни из ваших денег. Я краснею за вас! Это было предумышлено заранее, теперь я вижу это ясно – я был обманут!
Быть может, Анастасия была так занята своими бровями что не имела времени слушать своего рассердившегося маленького супруга. В самом деле, трудно расположить как следует густую бровь и в то же время поддерживать спор с должным уменьем. Снисходя, вероятно, к её мнению, Долли был так любезен, что повторил свое последнее замечание.
– Я говорю, сударыня, прокричал он: – я говорю, что был обманут!
Анастасия, грозно повернувшись, вскричала:
– Обманут! как вы смеете делать такие неприличные замечания? Кто вас обманывал, сэр?
– Сперва ваш отец, потом вы сами – словом, вся ваша семья, – гремел Долли. – Меня надули!
– Надули! Оставьте мою комнату, сэр, и не смейте показываться мне на глаза, пока не научитесь относиться с должным уважением к вашей жене и её семейству, – воскликнула мистрисс Икль с подавляющею торжественностью.
– Я не только оставлю эту комнату, сударыня, но оставлю этот дом навсегда, сударыня! – вскричал Долли.
Но, вместо того, чтобы сделать это, он тревожно ждать, какое действие произведет эта страшная угроза на его Анастасию.
Но она только насмешливо улыбнулась и ответила:
– Сделайте милость, сэр, прошу об этом:
– С этого времени мы больше не муж и жена, – прибавил он.
– Отчего же вы не подождали, пока пройдет первый год? – с насмешкой сказала Анастасия: – это было бы лучше, я думаю.
– Я вас презираю.
– Какой ужас! ха-ха!
– Вы мне жалки!
– Это очень милостиво с вашей стороны!
К удивлению Анастасии, он, в самом деле, оставить дом. Она слышала, как уличные двери со стуком захлопнулись за ним, и, выглянув в окно, увидела, что Долли нес дорожный мешок, и с величайшею поспешностью удалялся в направлении к Лондону.
– Моя милая Анастасия! – вскричала мистрис де-Кад, вбегая в комнату: – он ушел! что случилось?
Дочь, своим пикантным веселым стилем, передала матери разговор с супругом. Она смотрела на эту историю, как на шутку.
– Противный карлик! – заметила она. – Я его поучу за грубость и наглость. Глупый баран! поползает он предо мной на коленях!
– Но, моя милая, – уговаривала мамаша: – будьте блогоразумны! Что, если он вовсе уедет! Эти крошечные люди бывают упорны, когда придут в исступление. Зачем вы его не усмирили, душа моя? Ваши 600 фунтов в этом громадном доме – просто капля в море.
– Я введу его в долги, – вскричала яростная красавица. – Это будет стоить ему сотни фунтов и послужит ему хорошим уроком!
– Напишите ему письмо, – учила мамаша. – Я уверена, что он ждет где-нибудь поблизости. Ну же, будьте умной женщиной!
– Я задам бал и заставлю его мучиться ревностью! – решила раздраженная красавица.
Глава VII. Поведение мистрисс Икль делается чрезвычайно странным
Долли пришел ко мне со слезами на глазах, унылый, как обанкротившийся аферист.
Выслушав его горестный рассказ, я сказал:
– Сколько времени вы женаты? Только восемь месяцев. Ну, я бы дал на такую историю по крайней-мере года полтора.
Я тоже сказал ему, что он поступил хорошо, оставив дом и что, вероятно, это образумит мистрисс Икль.
Но мои слова не принесли ему никакого утешение. Он только испускал стенание и призывал смерть.
– Что пользы бранить ее, Джек, – прошептал он. – Не браните ее более. Если бы я только мог ее ненавидеть, то был бы счастлив, но я не могу с собой ничего сделать, я люблю ее по прежнему!
Я делал все возможное, чтобы ободрить его. Я не ходил в больницу в течение недели. Мы попробовали развлекаться парками, театрами, ужинами, поездками по окрестностям; но хотя он следовал на мною везде и делал все, что я желал, но все-таки на его бедной, угрюмой, крошечной физиономии никогда не показывалась улыбка, и он вздыхал даже за обедом. Товарищи начали меня спрашивать, с каким это «скелетиком» я постоянно гуляю?
В одно утро, когда он казался более обыкновенного несчастным (я наблюдал за ним, пока он брился), ко мне пришло письмо, которое я, как только прочитал, передал бедному Долли. Это было приглашение от мистрисс Икль на вечер.
Он покраснел, как крикетный шарик и вскричал; «О, небо!» – затем пристально посмотрел на меня. Человеку, знающему мистрисс Икль, легко было понять, зачем требовалось мое общество.
– Ей нужны вы, Долли, ей нужно, чтобы вы знали, как весело она проводит время без вас, разъяснил я ему: – и так как она уверена, что мы с вами теперь живем вместе, то она и рассчитала, посредством меня, довести до вашего сведения о том, как отлично она веселится. Очень искусно, должно признаться!
– Как она бессердечна! – вскричал он: – не доставало только этого последнего удара!..
– Любезный друг, между вами происходит борьба, и это приглашение показывает, как она намерена вести дело, – продолжал я. – Вы можете положиться на мои слова, что и она не чувствует себя счастливою. Вы должны делать вид, что не обращаете внимания на то, что она делает, и показывать, что совершенно перестали о ней думать. Это ее срежет. Предоставьте мне вести с ней дело. Идти мне на этот вечер?
Долли казалось, что принять приглашение равносильно переходу на сторону прекрасного неприятеля. Этого блестящего праздника: который давался в насмешку ему, должны были, по его мнению, бежать все, которых он называл друзьями.
Но, как человек самоотверженный, Долли рассуждал, что хотя у меня и не достает великодушия, он все-таки не будет мешать моему удовольствию быть на балу.
– Вы – единственный человек, – сказал Долли: – которого мне приятно представить себе веселящимся в моем доме.
– Вы ошибаетесь, Долли, – отвечал я: – если я пойду к ней, то не для собственного удовольствия, а чтобы быть полезным вам. Она меня не ждет, даже уверена, что я не приду; мое появление изумит ее столько же, как если бы вы сами явились. Хотите услышать правдивый отчет обо всем, что там произойдет?
– Да, – отвечал он; – неужто она хочет быть весела и счастлива!
– Хотя бы её сердце разрывалось, – отвечал я: – вы можете быть уверены, что она мне этого не выкажет.
– Если она несчастна, я прощу ее, – прошептал Долли.
Когда наступил назначенный вечер, я оделся в самое модное платье. Долли смотрел на меня с безмолвно-несчастным видом: он толковал, что останется один, но клялся, что не хотел бы там быть и за тысячу фунтов. Мы условились, что он будет ожидать моего возвращения, а я должен уехать оттуда сейчас же после ужина.
Мне всегда доставляет наслаждение отплачивать людям их же монетою, или, как говорится, поражать их собственным оружием. Когда мистрисс Икль, разодетая в пух и прах, подошла ко мне и улыбкой и любезно осведомилась о моем здоровье, я уразумел все значение её коварной приветливости.
– А где же мистер Икль? – заметил я, когда, в свою очередь, достаточно наговорил ей комплиментов.
– Разве вы его не видели? – вскричала она с удивлением, превосходно разыгрывая роль: – а я думала, что вы с ним такие неразлучные товарищи!
– Да, это так, – отвечал я, с самой натуральной улыбкой – но когда джентльмены женятся, то мы, холостяки, хорошо знаем, что постоянная компания с нами кончена. Здоров ли он?
Прекрасная лгунья пожала своими прелестными белыми плечами и старалась казаться хладнокровною.
– Вероятно, он где-нибудь на континенте, – сказала она с улыбкой: – он уже сделал из меня вдову.
Я пристально наблюдал за ней, и она также не сводила с меня глаз целый вечер. Она поняла меня так же хорошо, как и я ее понял. Она представлялась беззаботною и веселою, как птичка. Не проходило ни одного танца, в котором бы она не принимала участие. Она выставляла мне на вид все свои кокетливые ужимки сидя подле меня, она отдала джентльмену-немцу розу из своего букета. Разумеется, я должен был, по ее расчетам, непременно передать Долли это. В сущности, она испортила свою роль этим утрирыванием. Я был замучен громадным числом новых знакомств, которые она мне навязывала; знакомые эти были всё молодые джентльмены, смотревшие привычными губителями дамских сердец. Это был способ снабдить меня списком её поклонников. Я был рад, когда смог, наконец, ускользнуть и поспешил к бедному Долли.
Он не слышал, как я вошел. Я несколько минут смотрел на моего добросердечного друга, спавшего в большом кресле: платье на нем было в беспорядке, волосы растрепаны, лицо озабоченное и исхудалое.
Я разбудил его криком:
– Вставайте, дружище!
Он сказал, потягиваясь:
– Я утомился, прислушиваясь к стуку экипажей и заснул. Мне только что снилась она… Что она?
– Конечно, прекрасна, – отвечал я.
– Да, да, разумеется, – пробормотал он. – Спрашивала обо мне? – прибавил он, колеблясь.
Пока я рассказывал ему всё, что видел и слышал, он сидел, опершись локтями на стол и смотря пристально в мое лицо.
– Но как вам кажется, как человеку беспристрастному, – сказал Долли: – несчастна она, грустна в душе? жалеет?
– Конечно! – возразил я: – она только притворяется веселой.
– Слава-Богу, слава-Богу! – вскричал он: – быть может, она еще все-таки любит меня.
Мне нужно было предложить ему несколько вопросов, для его и для моего собственного руководства.
– Вы знаете немца, – спросил я: – некоего господина Грунтца?
– Да, этот господин имеет чертовски-привлекательную наружность, – возразил Долли. – Он очень любезен и бывал у нас. Очень приличный господин. По-английски говорить не умеет, но очень приятный собеседник.
– A знаете вы другого немца, который умеет говорить по-английски, продолжал я: – господина Куттера, который вальсирует, как бешеный?
– Нет, я никогда его не видал, – отвечал Долли, после некоторого размышления.
– А еще одного немца, по имени Пруша, с длинными волосами; он поет – тенором?
– Нет, это имя мне незнакомо.
– Все они неистово ухаживали за вашей женой, – заключил я.
Он вскочил так быстро, что я подумал, не бежит ли он домой расправляться с германскими соперниками. Но я усадил его опять в кресло прежде, чем он успел передвинуть ноги.
– A она поощряет этих людей? – спросил он, едва переводя дыхание.
– Мой любезный друг, – разъяснил я – это входит в её тактику. Она стала бы поощрять даже горбуна или живого скелета, если думала, что это возбудит в вас ревность.
На следующий день, пока он еще спал крепким сном, я тихонько вышел из дому по своим делам.
Я был недолго в отсутствии, но по возвращении домой, увидел, что птичка уже улетела.
«Чорт возьми! – подумал я, взяв записку, оставленную Долли на столе – если он покажется там в эти критические минуты, – все пропало!»
Вот что было в записке:
«Милый Джек! я скоро вернусь, я хочу еще раз взглянуть на нее. Я знаю место, где могу спрятаться и видеть ее; там никто меня не заметит. Скоро вернусь. Никак не могу удержаться». «Долли».
Он пробрался в свой собственный сад задним ходом, потом, ползком, по аллее, стараясь держаться под кустами, приблизился к самому дому и там, скорчившись под лавровым деревом, терпеливо ждал времени когда прекрасная Анастасия выйдет прогуляться на свежем воздухе.
После двухчасового ожидания в такой заячьей позе, маленькие ножки Долли стали корчиться от судорог; однако ж, несмотря на боль в икрах, несмотря на то, что все жилы его, казалось, сплелись в узлы, он не хотел двинуться с места, и только страстно желал, чтобы его Блумсберийская красавица поспешила прогулкой, пока у него остается сила переносить боль без стонов.
Долли видел, как слуги унесли кушанье и чай, как они ходили взад и вперед, как унесены были даже свечи; но увидеть возлюбленную Стэйси ему не удалось.
Он начал думать об обратном пути; поднял свой зонтик и крепко нахлобучил на голову шлицу, приготовляясь отправиться в маленьким задним воротам, когда сильный стук заставил его застыть на месте.
Какой-то человек или несколько человек вошли в комнаты с улицы, и вслед затем шторы в задней комнате (он мог их легко видеть, они находились в так-называемой роковой комнате) начали опускаться, как будто бы посетители вошли в эту комнату. Долли пристально смотрел на эти окна и увидел, что вскоре какой-то джентльмен – по виду иностранец – показался между кисейными занавесами и стал смотреть на садовые куртины под окном.
Долли никогда до того времени не видел его; это был тот самый господин Куттер, о котором я ему упоминал.
Видя, что иностранец внезапно отвернулся от окна, и слыша вместе с тем стук захлопнувшейся двери, Долли заключил, что Анастасия вышла к гостю Что ему было делать? Он чувствовал, что ревность в нем разыгрывается чрезвычайною силою, но в какое унизительное положение он себя поставит, выказав волнение! С другой стороны, должен ли он оставаться тут безмолвным, униженным, сидеть, скорчившись, под кустом, тогда как другой будет шептать ей слова любви? Нет!
Недалеко от двери в кухню стояла лестница. Взглянув на неё, Долли убедился, что она достаточно высока. Не видно было ни души: никто не мог заметил Долли. С быстротою молнии он бросился туда и, взяв на плечо лестницу, приладил ее к окну. Прежде, чем прошла еще секунда, взор его уже старался проникнуть за горшки с цветами, расставленные на окне.
О, небо! Как же тяжело было ему удерживать равновесие на этой лестнице при виде сцены, представившейся его глазам!
Этот немец, сжимая руку Анастасии, которая смотрела веселее, чем когда-нибудь, говорил ей вполголоса (это можно было безошибочно предположить) комплименты, а она, коварная женщина, слушала его с улыбкой, как будто бы кто ей доставляло чрезвычайное наслаждение. Долли слышал звуки голоса, но не мог уловить ни одного слога из разговора.
Наконец, он увидел, что этот сладкоречивый иностранец поднес руку его возлюбленной жены к своим губам и запечатлел поцелуй на её белой перчатке. Этого было довольно, – более чем довольно! Анастасия ему неверна! Все грёзы миновали!
Долли поспешно сошел с лестницы, и обойдя кругом, в передней двери, стал стучать в нее так, как будто бы хотел разломать ее на части Он желал отомстить или умереть в попытке мщения…
Сжав зонтик так крепко, как будто бы это было смертоносное орудие, Долли, с побагровевшими щеками, вбежал по лестнице и ворвался в роковую комнату с такою стремительностью, которая заставила перепуганную Анастасию вообразить на мгновение, что кто-нибудь вбросил к ней супруга.
Как бы ни был Долли ослеплен бешенством, он, однако ж, настолько еще удержал способность различать предметы, что заметил, как кресло иностранца (стоявшего теперь на другом конце комнаты) было ближе к кушетке, на которой сидела красавица.
– Адольфус, вы с ума сошли! – вскричала мистрисс Икль, не с такою, однако ж, силою, какую она придавала своим словам, когда вполне владела собою. Быть может, она была несколько встревожена; может, даже стыд заговорил в ней.
Но не с ней, любимым и слабым существом, Долли должен был иметь дело. Она могла считать его и сумасшедшим, и в здравом рассудке, как ей было угодно. Единственной целью Долли было сказать несколько слов массивному немецкому джентльмену; этот последний (как бы ни был Долли мал ростом) значительно перепугался и занял надежную позицию по другую сторону стола, кругообразная форма которого была очень удобна для настоящего случая.
Долли смотрел на него и задыхался. Я думаю, что он вцепился бы в громадного незнакомца, подобно бульдогу, если бы стол не разделял их; теперь он только впился в него глазами, фыркая и отдуваясь.
Потом, протянув руку по направлению к двери, он сказал, указывая на выход:
– Оставьте мой дом!
Больше он ничего не мог произнести; у него было какое-то удушье в горле, и его терзало желание разразиться громовой бранной речью.
Немецкий джентльмен казался изумленным. Он понимал, что в присутствии прекрасной Анастасии ему необходимо принять презрительный и беспечный вид, чтобы внушить этой леди мысль о своей неустрашимости и преданности, но попытка улыбнуться кончилась только тем, что он поднял свою верхнюю губу и показал несколько зубов, почерневших от табачного дыма. Повернувшись к мистрисс Икль, он сказал вполголоса самым любезным тоном:
– Не имею удовольствие знать этого господина.
– По грубому поведению этого человека, вы, без сомнение, уже узнали в нем моего мужа. Позвольте мне представить как мистера Икля, герр Куттер.
Этого спокойно-самоуверенного, дерзкого тона Долли не мог вынести. Он подошел к немцу, крича во все горю:
– Убирайтесь вон, сэр, вон!
Нападение было так быстро, что немец едва имел время ответить: «Разумеется, сэр!», как Долли очутился уже подле него. Вследствие этого, вежливый поклон г. Куттера и прощальные слова: «имею честь кланяться, мистрисс Икль», потеряли свой эффект; Долли захлопнул на ним дверь и запер ее на замок, потом сложил руки à la Napoleоn и стал смотреть на изменницу. Но Анастасия, вместо того, чтоб почувствовать боязнь или смущение, расхохоталась, играя часовой цепочкой.
– Могу я узнать, мистер Икль, – спросила она – чему я обязана этой трагической бессмыслице? С которого времени ваш мозг поврежден?
Долли чувствовал, что почва уходит из-под его ног. Он никогда не ног противиться саркастической силе Анастасии.
Но он решил сразу дать битву и победить.
– С которого времени мой мозг поврежден? – вскричал он: – Вы, зная, что произошло в этой самой комнате, осмеливаетесь говорить мне это! Я вам отвечу, сударыня: с того времени, как вы нарушили свой супружеский долг.
– Ах, вы, маленькая, злая тварь! – взвизгнула Анастасия: – Что вы хотите этим сказать, негодяй?
– Спросите себя, сударыня! – воскликнул Долли, удивленный словом «негодяй». – Эта напускная невинность вам не поможет. Я видел собственными глазами, как иностранец целовал вашу руку. Спрашиваю вас, как замужнюю женщину, сообразно ли это с вашими обязанностями по отношению ко мне?
– Вы отвратительный крошечный бродяга! – вскричала Анастасия, её запас грубых выражений отличался не только приятностью, но и полной женственностью. – Так вы подсматривали! Ха, ха! Я очень рада, что вы наказаны! Ха, ха!
У Долли оставался в запасе еще один громовой удар, и теперь он пустил его в ход сколько мог энергичнее. Он взглянул на жену с презрением и вскричал:
– Женщина!
Анастасия, подобно другим леди, не любила, чтоб к ней прилагали слово «женщина». Конечно, она знала, что она женщина и даже очень хорошенькая, но все-таки что-то чрезвычайно унизительное дли леди слышать, что к ней обращаются, как ко всякому другому существу, носящему юбку. её шелк, тонкое белье и драгоценные украшения давали ей право на звание леди.
– Женщина! – возразила Анастасия. – Как вы смеете употреблять подобныя выражение, низкая букашка?
– Выслушайте меня, Анастасия, – начал Долли, пробуя другой план атаки. – Дав вам свое имя, я вверил вам свою честь. Позвольте мне умолять вас сохранять то и другое незапятнанным и чистым, если не для меня, то хотя для самой себя!
Стоило посмотреть, как это прекрасное создание поднялось с места и встало перед крошкой-мужем, подобное богине по величию и осанке. Это был монумент, который смотрит с отвращением на стоящий подле него чугунный котелок.
– Если я хорошо расслышала, – сказала она своим звучным контральтовым голосом: – мистер Икль обвиняет меня в неверности.
– Вы расслышали неверно, – мягко возразил Долли – я только предостерег вас.
– Я очарована вашим истинно-джентльменским поведением, сэр, – продолжала она, делая презрительную мину. – Право, я совершенно уничтожена! Что ж, продолжайте, мистер Икль! Верно, у вас есть в запасе еще более вежливые слова? Я в вашей власти, сэр. Можете оскорблять меня, сколько вашей душе угодно.
Видя, что вместо нападения приходится обороняться, Долли переменил тактику и, в виде защиты, противопоставил жене обвинение.
– Я видел, что этот человек целовал вашу руку, – воскликнул он, вздергивая голову, как бы желая сказать, что готов поклясться в справедливости своих слов и что бесполезно оспаривать это обстоятельство.
– A если бы он это и сделал, сэр, – вскричала мистрисс Икль – если он, немец, воспитанный и выросший в Германии, рожденный от германских родителей, – если бы он и сделал то, что всегда делается в Германии (это вам было бы известно, сэр, если бы было хотя немного смыслу и сведений в вашей нелепой голове), какая же беда стряслась от того, что он поцеловал мою руку? Целуют у королевы руку – да или нет? Чего ж вы безумствуете? Мистер Икль, мне стыдно за вас! Фи!
Но Долли был непоколебим.
– Вы, как англичанка, как моя жена, носящая мое имя, не должны были одобрять его немецких привычек. Я, ваш муж, предпочитаю английские обычаи!
– Я краснею за вас, мистер Икль, – отвечала Анастасия. – О, я расскажу это дома! Ха, ха! Ах, вы нелепый простак! гадкий вы карлик!
Красавица нанесла этими словами очень больную рану; мысль быть поднятым на смех блумсберийским населением очень огорчила Долли.
– Германские обычаи! – вскричал Долли – но ведь, я думаю, если б в Германии был обычай… обычай…
Он никак не мог придумать, какой тут нужно было привести обычай.
– Продолжайте, гадкий змееныш, продолжайте, я не спешу никуда; соберитесь с вашими идиотскими мыслями, – говорила Анастасия, садясь опять на прежнее место.
Время было остановить этот перечень обидных прозвищ.
– Я могу быть и идиотом, и чем вам угодно, мистрис Икль, – отвечал он – но все-таки должен вас предостеречь, раз навсегда, сударыня, что если я когда-нибудь опять застану вас при исполнении этих чужеземных обычаев, то или я оставлю вас навсегда, или вы оставите этот дом и отправитесь в ту страну, где подобные неприличные обычаи терпимы.
– Вы можете делать, как вам угодно, сэр, – спокойно отвечала она. – Можете отправляться куда хотите. Можете отправиться хоть в Иерихон, мистер Икль, если вам это нравится.
– Я отправлюсь, когда и куда мне будет угодно, мистрисс Икль.
– Так я прикажу, чтоб подали экипаж.
– Бездушное, продажное создание! – прокричал Долли: – На зло вам, я останусь.
И он бросился из её комнаты в библиотеку – в свою комнату.
Точно кто-нибудь больной при смерти лежал в этом доме, угрюмом, затихшем доме: все разговоры говорились в нем шопотом. Долли, отдавая прислуге приказание, невольно говорил плачевным тоном. Мистрисс Икль держала себя трогательно; жизнь её, казалось, быстро угасала. Доброта в отношении к прислуге дошла у неё до крайней степени.
Сами слуги выказывали большую заботливость к своим враждующим господам. Кухня разделялась на две партии – приверженцев господина и защитников госпожи. Женщины упорно держали сторону Долли, но кучер, как рыцарь с возвышенным сердцем, стоял за прекрасную Анастасию. В течение двух дней супруги не говорили друг с другом; они встретились только раз в коридоре. Долли прошел мимо Анастасии, подняв голову и смотря прямо вперед, а она смотрела ему прямо в лицо и презрительно улыбалась. На обед он велел себе подать в библиотеку две котлетки, а она подкрепила свои силы в гостиной дичью и грибами.
За обедом он думал: «я ее отучу от такого оскорбительного обращении со мною!», а она думала: «Постоит он предо мной на коленях за это!»
Часов в девять вечером, Долли позвонил в колокольчик, и позвав горничную, сказал ей, что будет спать отдельно от жены, в запасной спальне. Горничная полетела с этими новостями в кухню; кухарка и Мэри принялись восклицать: «Боже мой!» и выражали желание знать, как перенесет кто барыня; а Джон смеялся и утверждал, что очень это приятно слышать и что «по делам вору и мука».
Когда наступило время ложиться спать, Долли спросил свечку. К большому его изумлению, горничная принесла кухонный оловянный подсвечник, с куском грязного, оплывшего сального огарка.
– Зачем вы принесли эту гадость? – спросил Долли: – принесите мне серебряный подсвечник.
– Барыня сказала, что для вас назначен этот подсвечник, сэр, – отвечала горничная.
Это открытое оскорбление – такое грубое, такое низкое – переполнило чашу терпения Долли.
– Ступайте и принесите мне немедленно мой серебряный подсвечник, – крикнул он.
Горничная прошла чрез корридор и постучалась к мистрис Икль.
Долли, отличавшийся острым слухом, ясно слышал, как она передала его поручение.
– Скажите своему господину, что серебро заперто, – возразила Анастасия. – Я не могу в такой поздний час шарить по целому дому из-за его прихоти!
Долли крикул:
– Скажите своей госпоже, что мне непременно нужен серебряный подсвечник.
Анастасия отвечала:
– Скажите своему господину, что я очень устала и не хочу, чтоб мне надоедали подобной бессмыслицей. Заприте дверь.
– Скажите своей госпоже, гремел Долли: – что хотя бы мне пришлось сломать все шкафы в доме, я хочу иметь свой серебряный подсвечник!
Ответ был следующий:
– Скажите своему господину, что он может делать, что угодно. Запрете ли вы, наконец, эту дверь? сколько раз я говорю вам!
Победа осталась за нею!
Я предупреждал Долли никогда не прибегать к подобным нелепым угрозам, а вести ссору на нравственном основании, ни под каким видом не сводить спора с вопроса об обязанностях жены в отношении мужа к нелепой попытке, действовать по праву сильного, которое, хотя бы и доставило ему временный успех, все-таки выкажет его вместе с тем человеком жестоким и бесчеловечным.
Мстительная Анастасия решила, что её повелитель должен дорого поплатиться за перемену спальни.
Первое открытие, сделанное Долли при входе в свое холодное помещение, было то, что постель не постлана. Из разбитого окна ужасно дуло. Он хотел вымыть руки, но в комнате не оказалось ни воды, ни полотенца. Где были его щетки, бритвы, ночная рубашка?
Приходилось плохо! Но он решился скорее перенести все неудобства, чем признаться, что ему худо. Анастасия, наверное, теперь посмеивалась и говорила; «я проучу этого маленького негодяя».
Сражение продолжалось двое суток, и Долли бежал. Он вдруг вспомнил, что существуют на свете гостиницы, где он может прекрасно поместиться. Он оставил Анастасии записку, в которой прощался с нею до тех пор, пока она не раскается в своем поведении, не попросит у него прощение и не даст обещание вести себя с надлежащим приличием.
На этот раз Анастасия струсила и пожалела, что зашла так далеко. Теперь она дорого бы заплатила за возвращение Долли. Ей стало стыдно, и в ней пошевельнулось чувство сострадания к преданному существу. Если бы она только знала, где найти Долли, она бы нашла его, и обняла его поникшую головку, и лишь бы он пожелал – она даже попросила бы у него прощения.
Притом, для жены вообще нехорошо быть оставленной мужем – это обстоятельство угнетало ее больше всего. Лучше бы ей самой его оставить; общественное сочувствие, наверное, будет на стороне Долли, и если целование руки когда-нибудь сделается, чего Боже сохрани! известным, то нельзя и сказать, до каких скандальных размеров разрастется эта история!
Любила ли она Долли? любила; она любила его больше всякого другого человека, но себя она любила больше всех в мире. Мысль, что он может жить отдельно от нее, – что ее прелести потеряли для него свою привлекательность; что он готов лучше подвергаться всякого рода неудобствам и ущербу, чем выносить её общество, – эта мысль заставляла её беспокойно вертеться к кресле, и проводить целые часы в составлении планов – как приманить его опять домой и удержать тут навсегда, отрезав возможность нового бегства.
– Но я никогда не уступлю ему, хотя бы это стоило мне жизни! – говорила она самой себе, по крайней-мере, каждые полчаса.
Глава VIII. Терпение мистрисс Икль подвергается сильному испытанию
Уныние мистера Икля было таково, когда он спешил из ненавистной тинкенгемской виллы, что он совершенно утратил всякое распоряжении своими ногами и позволял им бежать со скоростью пяти миль в час. Печаль, так сказать, прилила к его ногам и заставила прыгать из стороны в сторону, подскакивать, вертеться и совершать какую-то безумную отчаянную пляску по дороге.
Он беспрестанно повторял: «неблогодарная женщина, мы расстанемся!» Эти слова действовали на резвые ноги подобно удару лозы, и заставляла его учащать шаги до непомерной скорости. Два мальчугана попытались состязаться с ним в беге, но, запыхавшись и раскрасневшись, должны были остаться далеко позади, несмотря на то, что он нес дорожный мешок.
Ему нужно было уединение; он желал быть один, чтоб никто и ничто не нарушало его меланхолии. Ему нужна была какая-нибудь глухая комнатка в одно окно, выходящее в стену или на кладбище, – здесь он будет проводить целые дни, склонив голову на стол и думая о счастье, которого он так радостно добивался, но не мог добиться!
Никто не должен был знать, где он скрывается (он назовётся мистером Смитом); никто, даже честный Джек Тодд, не должен был посещать его, даже бедный старый приятель Джек, верный друг, который всегда был готов и рад был обойти для него целый Лондон. Он чувствовал себя совершенно несчастным, и теперь предпочитал это состояние всякому другому, и никто не должен был его утешать, хотя бы даже это стоило ему жизни!
Я смеюсь над Долли, я осмеиваю его нелепую попытку представлять из себя человека с разбитым сердцем, обманутого мужа, тогда как он был только слабодушный, сентиментальный глупец. Поведение его было мелочно и бесцельно. Он лишился моего уважение, безумно вдавшись в припадки ревности, и потом начав кротко, боязливо отступать, точно собака, выгнанная из мясной лавки за воровство.
Если бы прекрасная Анастасия была моей принадлежностью по церковному обряду, то я попытался бы достигнуть цели путем спокойного рассуждения, сидя в кресле, показать ей, что целование руки в наш просвещенный век вообще считается неблогоразумным препровождением времени; а затем приписал бы её поведение неопытности и ветрености, и попросил бы ее на будущее время оставить такие опрометчивые поступки.
Но делать безумства в её комнате и прямо обвинять это милое создание в неверности, как будто она уже уложила в дорожный сундук свои драгоценности, а на улице ее уже ожидала почтовая карета, – это значило дать ей придирку пустить в дело ядовитые шпильки и защищаться до последней крайности.
Я вообще против обвинений человека в убийстве за то только, что он раздавил муху. Я презираю эти домашние ссоры, подобные горчичному семени, – ссоры, которые допускают разрастаться в дремучий лес по неумению остановить их сразу и во время.
Я – домашний Веллингтон3 и объявляю, что ни одно хозяйство не допускает маленьких войн – битв горшков с кастрюлями, ужасных гостинных сражений.
Подумайте также, что нужно спуститься с пьедестала обманутаго мужа до раздоров из-за оловянного подсвечника, – нужно оставить красивыя обвинение в безсердечной неверности и снизойти до ропота на неудобную постель.
Мой несчастный Долли бежал от своей красавицы-жены и изящного дома не из-за величественного обвинение в целовании у нее руки посторонним мужчиной, но потому, что его заставили спать на дурной постели, освещаемой куском грязного сального огарка.
Какие же надежды можно возлагать на подобного человека? Дипломатии у него нет ни малейшей! он несостоятелен даже в брани! Ну, и стой да своем вулкане и наслаждайся запахом серы!
Кто скажет, что это несправедливые, жестокие слова? Лишь только пришедший в отчаяние Долли обратился в бегство, как уже свет выказал к нему чрезвычайную доброту, приняв его сторону в домашней ссоре. В окрестностях распространился слух, что поведение мистрисс Икль было так ужасно, что муж её вынужден был оставить это испорченное существо.
Соседи Икля были очень обрадованы скандалом и ревностно постарались распространить его во всех направлениях.
Отчего женщины бывают так злы в отношении к другим женщинам? Мужчины, услышав о предполагаемой измене мистрисс Икль, – только улыбались и говорили: «это пустяки», вместо того, чтоб с ужасом закатывать глаза, дергать подбородком, всплескивать руками и испускать восклицание. Женщины же, не требуя ни малейших доказательств, произнесли против прекрасной Анастасии обвинительный приговор.
Три дня спустя после бегства Долли, соседки стали уже хмуриться при встрече с мистрисс Икль и взбегать ее. Вероломная горничная «рассказала всё» красивому хлебопеку Уильяму, который, в качестве веселого молодого холостяка и общего любимца, охотника поболтать с хорошенькими горничными, сообщил эту новость Мери в «Тюльпанном домике» и Саре в «Лавровом дереве» и Джен в «Ивовой скамье».
Будьте уверены, что Мери, Сара и Джен, убирая своим госпожам волосы к обеду, не упустили случая сократить время посредством рассказа о грустном обстоятельстве, постигшем мистера Икля. Горничные для того и нанимаются, чтоб сплетничать и наушничать госпожам. Что может быть восхитительнее сплетен? Один мой приятель, когда его спросили, каковы, по его мнению, условия счастья, отвечал: «пятьсот фунтов в год и сплетница».
Наша красавица не могла понять, почему она никогда не заставала дома обитательниц «Тюльпанного домика», как не могла понять и того, почему обитательницы «Лаврового дерева» внезапно прекратили свои дружеские визиты.
По мере того, как знакомые леди стали избегать Анастасию, знакомые джентльмены, напротив, принялись посещать ее самим настойчивым образом. Когда она выходила из церкви – после отличной проповеди о милосердии и любви к ближним – жительница «Ивовой скамьи» повертывалась спиной в ответ на её вежливый поклон, а в тот же день после полудня, старший сын этой самой обитательницы «Ивовой скамьи» не только посетил ее, но и принёс ей великолепный букет прелестных оранжерейных цветов.
Стол в зале был загружен визитными карточками и самими изящными подарками. Самый элегантный из людей, Фредерик Пиншед, эсквайр, – оставил в лавке с живностью огромный счет, потому что чрез каждые два дня посылал Анастасии дичь, «которую он только что получил из деревни и которую, смеет надеяться, мистрисс Икль примет». Другой решительный молодой джентльмен, Чарли Смольвиль, попытался привлечь к себе сердце этого ангела, постоянно доставляя Анастасии запасы новых музыкальных произведений. Дюжина других Аполлонов, начиная от сэра Уильяма Минникина до маленького Гуса Груба, принесли ей всё, что можно достать за деньги или посредством расписок, от свертков с духами до целых груд перчаток или корзин с тепличными растениями.
Дружественный характер этих любезных поступков был до такой степени утешителен среди испытаний, постигших Анастасию, что взволнованные чувства покинутой Венеры успокоились; по крайней мере, жители Твикенгема сочувствовали ей в незаслуженном несчастье и держали её сторону против низкого Долли!
Изящные джентльмены, вследствие этого, встречались очень любезно и получали милую и пламенную благодарность, которая сейчас же заставляла их думать об алмазных брошках и браслетах. Но когда мистрисс Икль спрашивала об их мамашах и сестрицах и выражала удивление, почему она их давно не видит, они давали уклончивые ответы, а потом, мигая и посмеиваясь, говорили друг другу, что после всего происшедшего, со стороны красавицы было совершенным бесстыдством думать, что она когда-нибудь может рассчитывать на знакомство с женской половиной их семейств.
Самый неблагоразумный поступок, в котором Анастасия была виновна в это трудное время, состоял в допущении посещений виновника всех её несчастий, смелого и опасного герра Куттера. Она сделала это на зло своему Долли. И весь Твикенгем возмутился.
Даже поклонники вознегодовали на подобный дерзкий шаг. Они спрашивали друг друга: «неужели этот господин опять был там прошлый вечер?» Они прекратили свои подарки и, видя неудачу своих гаденьких намерений, начали громко кричать о безнравственности мистрисс Икль.
Что касается до твикенгемских маменек и их дочек, то они были опечалены до глубины сердца судьбою мистера Икля и объявляли, что «это должно кончиться судом».
– Что нового, дружище? – спрашивал Минникин, встретив Пиншеда. – Давно вы были там?
Словом «там» он обозначал гостиную мистрисс Икль.
– Да, прошлый вечер, – отвечал Пиншед: – и этот проклятый немец, конечно, сидел там. Как глупа должна быть эта женщина! – воскликнул он, не понимая, как она может предпочесть кого бы то ни было ему, Пиншеду.
– Я называю это самоубийством, – возразил Минникин, недовольный, что Анастасия не захотела погубить свою репутацию, полюбив его, Минникина.
– Я сам слышал, что он спрашивал у нее – как надо произносить слово «love (любовь)!» – продолжал Пиншед – он произносил это как «lof»; каково животное!
Минникин был так раздосадован, что вскричал:
– Я туда больше не пойду!
– Не войду и я! – сказал Пиншед: – я не могу выносить подобное поведение!
Однако ж, по странной случайности, они оба в тот же вечер встретились в гостиной Анастасии и сознались что в присутствии этой несравненной женщины гнев становится бессильным.
Пока мистрисс Икль компрометировала, таким образом, свое доброе имя, Долли умирал медленною смертью в грязной комнатке второго этажа, близ Сого-сквера. Он вовсе не выходил со двора, почти не спал и не ел.
Он радовался тому, что похудел, побледнел и одичал. У него было что-то в роде предчувствия, что он опять увидит свою возлюбленную и – как она будет поражена, увидев его, такого слабого, костлявого и бледного.
Но он никогда не унизится до того, чтоб идти к ней – нет: она должна походить за ним, она должна броситься к его ногам и испрашивать у него прощение. Он заставит ее поплакать вдоволь – он ожесточен!
Напрасно осведомляться о нем и посредством «Times». На его непреклонное сердце не подействует бессмыслица в роде: «дорогой Д., вернись к своей А. и все будет забыто остающеюся с сокрушенным сердцем И.»
Нет, нет! Она должна пасть пред ним ниц, должна уцепиться за его колени, откинув назад свои дивные локоны, ловить его руку и т. п. Тогда, быть может, он смягчится.
Но, увы! хотя он каждый день просматривал «Times», однако ж никакого извещение, адресованного дорогому Д., не встречал его беспокойный взор. Когда хозяйка спрашивала его – что он желает к обеду, Долли отвечал – я не могу ничего есть, благодарю вас; а когда, поздно ночью, он тушил свечку, то долго лежал с открытыми глазами, глядел на звезды и думал об этой жестокой, милой, презренной Анастасии.
Между тем, глаза мистрисс Икль открылись, и красавица, к ужасу своему, заметила, что в ней относятся с презрением и что ее избегают. Боже милостивый! За что это? что она сделала? Как смела обитательница «Ивовой скамьи» так оскорблять ее? Это было похоже на бесстыдство высокомерной «Тюльпанной хижины». Но как она ни бесилась, несомненным оставался, однако же, тот факт, что каждая леди по соседству смотрела на неё, как на обесчещенное существо.
Как оскорбительно! Как грубо было со стороны этих людей вмешиваться в её ссоры с мужем! Что им за дело? Каково выносить невежливое обращение, понимать, что на неё смотрят как на недостойную женщину!
И этому должна подвергаться она! – она, которая знала себя так хорошо и имела такое высокое мнение о своих собственных достоинствах! Я уже сказал вам, что она любила себя больше всех и всего на свете, и согласитесь, что очень тяжело видеть унижение тех, кого мы любим.
Долли должен вернуться! Но она уже приняла решение никогда не звать этого маленького негодяя! Неужели теперь она будет вынуждена упрашивать его о возвращении? Жестокая участь! Но она так много страдала! Этот Твикенгем вел себя так низко, и она так себя любила, что не могла вынести видимого к себе презрения. Она напишет этому злобному карлику!
Это письмо было первым известием, которое я получил о тинкенгемских раздорах. Оно было вручено мне с просьбою, передать его при первой возможности мистеру Иклю.
Я ужаснулся. Долли ушел из дому и не явился ко мне! Я был почти уверен, что он нашел себе убежище в мрачных, тинистых водах Регентова канала.
Я препроводил письмо назад с уведомлением, что не видал мистера Икля более трех недель; потом принялся деятельно отыскивать труп моего дорогого друга, посещая полицейские караульни и расспрашивая – не вытаскивали и каких-нибудь тел в известных местах, – много ли найдено утопленников на Ватерлооском мосту. Мое сердце забилось легче, когда меня уведомили, что до сих еще пор, в числе утопленников не встречалось ничего похожего на данное мною описание.
В ответ на мое письмо сейчас же последовало посещение. Красавица явилась в самой лучшей шляпке, – полная достоинства, – и выразила служанке желание, чтоб та сообщила мистеру Иклю, что мистрисс Икль желает его видеть: до такой степени она была уверена, что я ее обманываю, скрывая Долли в своей квартире.
Я едва только успел схватить с дивана несколько чистых рубашек и бросить их в спальню, с некоторыми другими принадлежностями туалета, – да сунул за занавес кружку элю, как она вошла.
– Я желаю видеть мистера Икля, – сказала она.
Ей немедленно было предложено кресло, и пока она, с видимым неудовольствием, вдыхала пропитанный табаком воздух моей одинокой комнаты, я ответил:
– Могу вас уверить, мистрисс Икль, что не знаю, где находится ваш муж; я искал его вчера целый день; даю вам честное слово, что говорю правду, – прибавил я, заметив недоверчивое, насмешливое выражение её лица.
Она твердо решилась не допускать, чтоб её обманывали подобными пустяками и глупыми выдумками.
– Я желаю видеть мистера Икля, сэр, – сказала она – будьте так добры, уведомьте его, без дальнейших уверток, что я здесь.
– Любезная моя леди, – отвечал я – вы напрасно подозреваете меня во лжи. Я также сильно, как вы сами, желал бы видеть Долли; я охотно сообщил бы вам адрес, если бы знал; я готов обойти весь Лондон, чтоб найти его!
Она покачала головой и презрительно улыбнулась.
– Вы всё ещё сомневаетесь! Ну, я клянусь, что не знаю – где он.
– Я не выйду из этой комнаты, сэр, – вскричала она – пока не увижу мистера Икля.
– Комната к вашим услугам, – возразил я, низко ей кланяясь – и чтоб не причинить вам никакого беспокойства в течение продолжительного вашего пребывания здесь, я даже уступлю вам полное обладание моей квартирой.
Я надел шляпу и, спускаясь с лестницы, слышал, как она взывала – Долли, где вы? Идите сюда, сэр! Бесполезно скрываться, сэр! Идите сюда сейчас, я вам говорю!
Моя единственная надежда заключалась в том, что если красавица решительно намерена была оставаться в моей комнате, до тех пор, пока не увидит Долли, то, по крайней-мере, она будет настолько леди, что заплатят за наём квартиры. Но она ушла, как я и ожидал, около пяти часов, в самое время, чтоб успеть домой к обеду в половине седьмого. Таковы женщины!
Следующую неделю я всё свободное время посвятил розыскам. Каждое утро получал я от красавицы письма, начинавшиеся словами: «я в величайшей тревоге»; единственное, достойное замеченное различие в заголовках писем было то, что первое письмо начиналось: «сэр», а последнее: «мой милый мистер Тодд», как будто такими попытками лести меня можно было обмануть!
В помощь себе при поисках я нанял двух полисменов; условлено было, что мистрисс Икль заплатит им 20 фунтов, если они найдут Долли где бы то ни было; я так ревностно посвятил себя поискам, что упустил прекрасный случай в Миддльсексе вынуть острие из желудка одного акробата, который – в минуту умопомрачения – проглотил оружие.
Я бродил по Лондону, громко призывая Долли; я вывешивал на стенах объявление с надписью: «ищут! оставил свой дом!» Я делал все, что могло придумать дружеское усердие.
Между тем, наш мизантроп скрывался в отвратительной комнате, в улице Сого, упиваясь своими бедствиями и отказываясь от всяких удобств и даже от пищи; хозяйка, наконец, чрезвычайно рассердилась на его упорный отказ от жареных ломтиков хлеба, и обещалась ему отомстить. Все поиски в Блусбери взвалены были на плеча Боба; и готовность, с которою милый молодой человек исполнял свою тяжелую обязанность, была трогательна.
Он видел во сне, – или, по крайней-мере, уверял в том, – в течение трех ночей сряду, – что зять его входит в трактир, который носит название «Ранняя Птичка», и там просил вчерашний нумер газеты «Advertiser»; Боб был так твердо убежден в справедливости своего сновидение, что решительно хотел переселиться в упомянутую «Раннюю Птичку», а между тем состроил там такой счетец, по которому, при наступлении дня расплаты, пятифунтовому билету нечего было бы там делать.
Боб вообще обладал удивительною способностью обращать в свою пользу несчастие других. Единственное благоразумное дело, которое он сделал, состояло в заявлении ближайшей полицейской караульне о том, что, в случае, если найдется тело несчастного, констебли могут, наверное, найти его в вышеназванном трактире.
Наконец, мы отыскали Долли, именно благодаря его необыкновенному воздержанию от пищи. Хозяйка его квартиры была убеждена, или хотела казаться убежденной, что Долли решился уморить себя голодом до смерти, и заметив, с религиозным ужасом, что у неё в доме поселился человек, «произвольно стремящийся к небу», она дала торжественное обещание, что если он не съест за обедом целую баранью котлету, то она обвинит его перед властями в покушении на самоубийство.
К счастью для нас, Долли из своей котлеты съел почти столько же, сколько могла бы съесть больная мышь, и в полицейскую караульню, вследствие этого, явилась хозяйка, совершенно разъяренная таким пренебрежением жильца к прекрасному питательному блюду.
Взяв с собой двух полисменов, Боб посетил этого жильца, названного хозяйкой мистером Смитом. Констэбли остались внизу в коридоре, на случай если бы потребовалась их помощь.
– Не то, чтоб я в вас нуждался, я знаю, как за него взяться, – говорил им Боб – но вы знаете, – он может пуститься на грубости, а кочерга, в конце-концов, остается в деле все-таки кочергой, и раны – ранами.
Несчастный Долли лежал на диване, закрыв лоб рукою, охраняя глаза от света, как будто хотел заснуть. Это была жалкая, скверная комната, совершенно несообразная ни со вкусом, ни с положением Долли, – меблированная по обыкновенному невзрачному образцу гостиницы, – образцу, с которым я близко знаком. Желтые, поношенные, запятнанные, ситцевые занавеси, с грубыми рисунками поблекших роз, висели прямо, как платье, святое с кринолина, и неизменная камчатная скатерть покрывала простой, маленький, грибообразный стол с огромными деревянными наклейками на ножках.
В комнате все было так пусто и чисто, как будто в ней никто не жил. Газета, или даже просто несколько клочков разорванных писем в камине сообщили бы этой несчастной берлоге более общежительный характер. Кресла стояли чинно, каменные украшения находились на надлежащих местах, и при виде человеческой фигуры, лежащей на диване, прежде всего приходила в голову мысль, что там положен чей-нибудь труп, тайным образом, пока коронер еще не успел произвести следствие.
Унылый Долли поднял голову и увидел Боба; потом опять опустил ее и снова накрыл глаза рукой.
– A, Икль, – сказал Боб испуганным голосом, сообразно торжественности обстановки и самого места: – мы вас везде искали. Что с вами такое случилось, а?
Ответа не было. Трудно поддерживать разговор без всяких возражений со стороны собеседника, и Боб тихонько кашлянул.
– Вы не можете себе представить, как мы все были встревожены, – продолжал, он: – мы уже почти думали, что вы умерли.
Всё ни слова.
«Лучше сразу приступить к делу», подумал Боб. Прочистив кашлем себе горло, как бы для того, чтобы дать место свободно пройти чудовищной лжи, он сказал:
– Если вы хотите застать Анастасию в живых, то должны отправляться со мною сейчас же.
Эти снова произвели магическое действие. Лежащий человек сделал движение, которое со скоростью электричества привело его в сидячее положение.
– В живых! – пробормотал бедняк.
– С ней Бог знает что делается! – говорил Боб: – но если вы сейчас же поедете, то еще мы можем попасть во время. Я вам могу сказать, что вы почти убили ее. Надевайте шляпу и отправимся.
«Так все-таки», – думал Долли, прислонившись к углу кэба и смотря в окно, потому что не любил, чтоб его видели плачущим: – «все-таки она меня любит, любит так нежно, что я своим уходом едва не убил ее. Как я был жесток! Простит ли она меня? Она вообще добра. О!»
Сердце его упало, когда, после долгой езды, они приблизились к Твикенгемской вилле. Он всматривался в окна спальни, есть ли огонь в комнате Анастасии. Везде было мрачно. Боже, что если он приехал уже слишком поздно! если эта дорогая женщина умерла прежде, чем могла произнести еще одно последнее слово прощания! Ужасно! ему, в таком случае, остается только самому умереть. Что для него значил целый свет, когда из него исчезло всё, чем он дорожил?
По причине, легко понятной, Боб первый выскочил из экипажа, велев Долли не показываться, пока не отворят уличную дверь. Наконец дверь отперлась и Боб сделал Иклю знак войти.
– Не шумите, – сказал Боб шепотом, как бы предполагая, что Долли пойдет по коридору, как ломовой извозчик. – Сдержите свои чувства и следуйте за мною.
– Пустите меня к ней! – отвечал Долли, стараясь броситься вверх по лестнице.
Боб ловко поймал его за воротник пальто.
– Или вы хотите совсем убить ее? – вскричал он. – Если она вас увидит прежде, чем я ее приготовлю к вашему появлению, то ей не прожить и пяти минут. Она слаба, как крыса, даже еще слабее, – доктор так говорит, – это факт.
Они вошли в розовую комнату. Поставив свечу, Боб поспешил «приготовить ее», как он выразился, а Долли бросился в кресло и думал о последнем своем свидании с этой любимой женщиной, которая теперь так близка к дверям гроба, – припоминал, как в этой самой комнате он её бранил и вел себя, как сумасшедший. Назвав себя всеми возможными бранными словами, он закрыл своё бледное лицо полуиссохшими пальцами и плакал самым отчаянным образом.
Боб поспешил в гостиную, где красавица работала новомодный воротничок и, судя по свежему, бодрому виду, никогда не пользовалась лучшим здоровьем.
– Тише! – вскричал Боб, просунув голову в дверь и испугав Анастасию до такой степени, что она почти вскочила с места.
– Тише! он здесь! наверху! Я сказал, что вы умираете, иначе он бы не приехал. Я боюсь, если он узнает, что я его обманул, то опять улизнет! Кат тут быть?
Такая новость потрясла Анастасию. Боже! Боже! как сердце её забилось!
– Он не уйдет отсюда, хотя бы пришлось для этого связать его! – прошептала она, задыхаясь.
– Не связать ли его?
Отсутствие веревки было главным препятствием к этому плану. Внизу у лестницы был кусок холстины и Боб хотел принести его, но Анастасия не позволила, потому что это значило дать понять слугам, каким способом заставляют господина оставаться. Молва об этом могла бы распространиться по соседству и породить гнусные толки.
– Разве вот этой шалью? – спросила она, подавая ему шаль.
– Трудно делать узлы, – возразил Боб: – но все-таки лучше, чем ничего; не выходите, пока я не кашляну три раза.
Бесчестный враль пошел опять к Долли, неся с собой кашмировые оковы.
– Не двигайтесь с места, – сказал он, входя в комнату: – всё идёт хорошо.
– Лучше ей? – спросил Долли с величайшим беспокойством.
– Да, гораздо лучше; она встала и одевается, – отвечал Боб. – Сидите, она сейчас будет здесь. Положите на себя эту шаль – вам холодно.
Прежде чем изнуренный Долли мог оказать самое слабое сопротивление, он уже был привязан в креслу, как пленник.
– Зачем вы это делаете? – спросил он с удивлением.
– Вы сейчас узнаете, – отвечал Боб, который вслед затем начал сильно кашлять.
Сигнал был услышан. Шелест шелкового платья возвестил грациозное приближение Блумсберийской красавицы.
Связанный Долли сидел, устремив глаза на дверь. Он узнал эту величественную походку; роскошный шум дорогого платья был для него знакомою музыкою. Он хорошо не понимал, зачем шаль так крепко была завязана вокруг его тела, но наслаждение видеть милую фигуру подавило возникавшее в нем подозрение относительно обмана.
Дверь отворилась. О, радость! То была Анастасия; быть может, не такая бледная, какою он ожидал ее видеть, но все такая же великолепная – Анастасия, неограниченная повелительница его души и тела.
– Анастасия! – пробормотал он, стараясь приподнять свои крепко связанные руки.
Красавица медленно приблизилась и, остановившись прямо против пленника, погрозила ему пальцем и произнесла следующие страшные слова:
– Мистер Икль, я уверена, что вы краснеете от стыда, сэр!
Глава IX. Торжество мистрисс Икль
При этих ужасных словах: «мистер Икль, надеюсь что вы краснеете от стыда», пленник, казалось, скорее почувствовал злобу, чем смущение, и сейчас же стал пробовать крепость своих кашмирских цепей, вытягивая тонкие маленькие ноги и потрясая локтями, как будто бы играл на волынке; но усилия Долли были мизерны: шаль обвивала его так плотно, как трудного младенца пеленки. Сверх-того, если б даже шаль и уступила усилием Долли, разве позади кресла не стоял силач Боб де-Кад, готовый каждую минуту схватить своею мускулистою рукою бедного крошку за ворот и бросить его обратно в кресло? Прекрасная Анастасия (в тот момент, когда её жертва начала бороться за свободу, она грациозно отступила за предел, куда её не могли достать сапоги жертвы) не потеряла суровости осанки; её нахмуренные брови и сверкающие глаза напоминали тропическую грозу.
Первое желание, загоревшееся в душе Долли, когда он смотрел на свою коварную Далилу и филистимлянина Боба, было слишком ужасно: он пылал жаждою крови; но вскоре, когда бесполезные попытки истощили его, эти лютые желания перешли в подавляющее отчаяние. Он опять упал в кресло. Он чувствовал, что пришло время умереть: жизнь была слишком пуста; целый свет, с его дворцами и великолепными домами, был не что иное, как пустяки; нигде ему не было места, кроме могилы, могилы! желанной могилы. Он закрыл глаза и старался думать, что уже погребен и успокоился.
Это внезапное изнеможение я приписываю тому, что в течение нескольких недель он принимал пищи менее, чем сколько было бы достаточно для здорового попугая. Один глоток бараньей котлетки в день едва-ли достаточен, чтоб снабдить человека героизмом в затруднительном положении, или дать телу такую силу, которая могла бы справиться с различными бедствиями, в роде узлов кашмировой шали.
Я верую, что кусок хорошей, мягкой говядины с картофелем удивительно помогает; человек набирается сил на каждое нравственное испытание, или всякое смелое предприятие; он может улыбаться при виде беснующихся смертных и господствовать над мучениями об утраченной надежде.
Способствовала ли когда-нибудь растительная пища формировке замечательного человека? Вскармливался ли какой-нибудь знаменитый герой на поджаренной капусте, или великий философ на соусе из пастернака?
Без хорошей пищи ум (как ни кажется эта мысль дерзкою) мешается, – как это и случилось с Долли. Удивительно мне, как несчастные нищие умеют, при пустом желудке, выносить жизнь с её испытаниями; изумительно, почему они все-таки настаивают на своем существовании?
Как только Анастасия увидела, что истощенный Долли упал опять в кресло, она еще раз приблизилась к нему, грозя пальцем. Она была основательно знакома с тою неоцененною хитростью в военной тактике, которая состоит в парализировании нападения неприятеля контратакой; она понимала, что единственный способ показаться невинным при большой виновности, состоит в предупреждении упреков противника, пусканием ему в глаза вдвое большего короба упреков за собственные мнимые обиды и в умении первому начать неистовствовать.
– Так вот как, сэр! вот как! – начала Анастасия глубоко оскорбленным голосом: – так вот какому обхождению вы сочли приличным подвергнуть вашу несчастную жену! вот каким образом вы ведете себя по отношению к несчастной женщине, которая была так глупа, что связала свою жизнь с вашею! О, мистер Икль, я краснею за вас, да, краснею сильнейшим образом!
Впрочем, она не покраснела, да в этом не было и надобности, потому что глаза Долли были закрыты.
– О, мистер Икль! – опять начала она: – если бы мы, бедная женщины, могли только знать, какие испытание нас ожидают, то мы подумали бы дважды – нет, какое дважды! сто раз! – прежде, чем стали бы слушать обманчивые слова мужчины!
Она ожидала, что Долли будет возражать, и потому на минуту приостановилась, но он, казалось, крепко спал; и она продолжала:
– Какая я была глупая! я говорю, мистер Икль, – какая глупая я была! О, если бы то время могло возвратиться! Если бы я тогда руководствовалась только здравым смыслом, а не поддавалась очарованию змеи, – ехидны, которую я отогрела на своей груди, мистер Икль! Если б я не была дурочкой, я бы вас отчистила, сэр, я приказала бы кучеру отца выгнать вас из нашего дома, сэр. Но я была доверчивой девочкой, мистер Икль; я была доверчивой, глупой девочкой, сэр! Прекрасное положение я себе устроила – превосходное! У меня был нежный отец, сэр, и любящая мать, и… и…
– И обожающий брат, – подсказал Боб из-за кресла.
– Да! и милый, нежный, преданный брат! – продолжала оскорбленная Венера, с возрастающей тоской – но я оставила их всех, как безумная, неблагодарная простушка, для негодяя, для негодяя – мистера Икля – который хватает шляпу и оставляет бедную жену! Вы не забудьте, низкий вы человек! что женщина, которую вы клялись защищать до последней капли своей гадкой крови, унижена, что её репутация покрыта грязью! Вы опять присоединились к своей подлой лондонской шайке негодяев, и проводите ночи в разврате? Вы меня слышите, сэр? Вам нет надобности притворяться спящим, мистер Икль! Я решила, что вы выслушаете каждое слово, которое я скажу. Проснитесь, сэр, проснитесь!
– Я жду ответа, мистер Икль, – сказала Анастасия, когда Долли, наконец, открыл глаза и стал смотреть на нее так пристально, как младенец смотрит на свечку – я хочу слышать, что вы скажете в оправдание своего низкого поведения!..
К большому её удивлению и неудовольствию, Долли пробормотал:
– Пожалуйста… я хочу лечь в постель…
– В постель! Это еще что такое! Нет, вы не ляжете в постель, сэр!.. – вскричала изумленная Анастасия. – До тех пор никто не ляжет спать, в этом доме, сэр, пока вы не ответите на мой вопрос. Я жду, мистер Икль! говорите, сэр!..
Бедная младенческая голова с закрытыми глазами упала на плечо, как будто грустные мысли уже слишком обременили и придавили ее; маленькие члены внезапно ослабели и безжизненное тело покачнулось на бок, подобно рассыпающемуся картонному домику.
Когда Анастасия увидела, что Долли в саком деле лишился чувств, она испугалась. Очень трудно, держа в руках палку, уметь во время прекратить наносимые ею удары; она и не предполагала, чтоб он был так слаб и чувствителен.
Прекрасная будет штука, если Долли умрёт тотчас по возвращении домой! отличную историю сделают из этого соседи!
Они готовы будут присягнуть, что он отравлен. Представьте только себе, что явится коронер, полиция будет разыскивать у неё яд и, быть может, всё это опишут в газетах! Анастасия обернулась к братцу Бобу, который побледнел, как полотно, и сказала:
– Кажется, он болен!
– Может быть, он притворяется, – сказал находчивый юноша; и в ту же минуту, храбрец стал с искусством настоящего палача стал так неистово щипать несчастную жертву, что Долли должен был закричать, если бы какое-нибудь чувство у него еще оставалось.
Тогда трусливый негодяй окончательно испугался и с величайшею поспешностью распутал узли шали.
– Клянусь Юпитером! он совсем помертвел! – заметил Боб, обращаясь к Анастасии.
Анастасия, почти вне себя от испуга, схватывала маленькие руки мужа и кричала:
– Долли, милый Долли! слышите вы меня? Взгляните на меня, милый! Тут ваша Анастасия, милый!
Затем двое убийц продолжали свое дело обычным в подобных случаях порядком. Боб взвалил себе на плечи безжизненное тельце, а Анастасия понесла свечу и светила ему по лестнице, заботливо озираясь, нет ли кого из слуг. Они осторожно достигли спальни и уложили бесчувственное тельце в кресло; за тем они пустили в ход все общепринятые лекарства: прикладывали воду к вискам, давали нюхать различные соли, вливали в рот вино. Но Долли не шевелился.
– Я думаю, – сказал, наконец, Боб – я думаю, что лучше послать за доктором; дело совсем плохо.
Но Анастасия не хотела, не могла, не смела внимать подобному предложению. Послать за доктором! Чтобы все разгласилось по целому Тинкенгему! Нет, нет! нужно попробовать что-нибудь другое, – все, что угодно, только не доктора!
Пациента подняли на простынях, где он и лежал с распростертыми руками, точно распятый. Анастасия проронила несколько слезинок и три раза громко сказала:
– Бедный Долли! – потом, обратившись к брату, прибавила: – бедный! его нельзя на ночь оставить одного, не посидите ли вы с ним, милый?
– Что же вы сами намерены делать? – спросил Боб, не слишком довольный таким предложением.
– Я лягу в соседней комнате, и если буду нужна, то вы можете меня позвать, отвечала любящая жена.
– Чорт возьми! Тут вовсе нет ничего веселого, – проворчал Боб. – Ведь он не мой муж, да и я устал, позвольте вам сказать.
Не обращая внимание на эти слова, Анастасия прибегла к подкупу.
– Я пришлю вам водки, Боб, – ласково сказала она.
– Можно курить? – спросил достойный молодой человек, значительно смягчившись.
– В уборной можно, только осторожнее с искрами, будьте милочкой, не сожгите гардин, – возразила любящая супруга.
Когда утром Долли очнулся от своего полусна-полуобморока и удивился, отчего так сильно пахнет табаком, причину этого сейчас же объяснил подошедший к постели, с трубкою во рту, Боб, который спросил больного, как он теперь себя чувствует.
В одно мгновение Долли вспомнил все. Так-как он был еще очень слаб и с трудом мог дышать, то не старался произнести ни одного упрека, а только посмотрел на мистера Боба, но это был взгляд выразительнее: не будучи злобным, он пламенел негодованием и презрением.
Удалец из миддльсекского госпиталя понял, что дни его пребывания в Тинкенгеме сочтены, и потому возвратился в уборную, чтоб извлечь возможно большую выгоду из настоящего положение, осушая бутыль с водкою.
Решились послать за доктором, и мистрисс Икль постаралась объяснить ему, что муж страдал от сильной простуды, полученной во время путешествия. Когда они вошли в спальню, доктор не хотел сказать ей прямо, что не верил истории о поездке мистера Икля, но выразил это ученым языком.
– Сильное изнеможение, – заметил он, пощупав пульс. – Пульс как у ребенка. Весь организм совершенно истощен.
В уборной, прописывая лекарство, он саркастически заметил Анастасии, что мистер Икль, по-видимому, простудился от сильной тревоги.
– Боже мой, какой он неблагоразумный! – отвечала Анастасия.
Новость о возвращении Долли и о его болезни распространилась по всему Тинкенгему с чрезвычайной быстротой.
Сочувствие к Долли достигло высшей степени; экипаж за экипажем останавливались у подъезда, заботливые осведомления о здоровье мистера Икля сыпались дождем.
Но когда лакей вежливо сообщал сидевшим в экипаже, то мистрисс Икль очень рада их видеть и просить пожаловать, то на такое приглашение всегда следовал угрюмый отказ.
Для прекрасной, но презираемой Анастасии стало положительной необходимостью попытаться сделать что-нибудь, хота бы даже отчаянное, чтобы возвратить себе потерянное место в Тинкенгемском обществе и остановить, таким образом, открытые и умышленные оскорбления со стороны соседей. Против неё, очевидно, составился заговор; но она разобьет этих гнусных заговорщиков! да, она поразит каждую злобную юбку, хотя бы это стоило шести обедов и шести танцевальных вечеров в неделю!
Анастасия сообщила свои планы Бобу, и этот суровый юноша посоветовал ей сопротивляться, говоря:
– Задай им хорошенько, Стэйси! в тебе течет кровь де-Кадов; если ты им не отплатишь, то уж никто не сможет отплатить.
Говоря беспристрастно, Боб, когда он бывал трезв, был недурен собой. Глаза у него были большие и блестящие, он сосал усы и в последнее время приобрел себе новую шляпу, так что, если только не глядеть на его сапоги, наружность его была очень показная и напоминала отставного прапорщика.
Он хорошо мог служить целям Стэйси, в качестве её защитника. Каждый день, в четыре часа, у подъезда стоял экипаж. Блистательная Анастасия выбирала такую шляпу, которая должна была заставить содрогнуться обитательницу «Лаврового двора», и надевала платье, рассчитанное на то, чтобы в «Тюльпанной хижине» спрятались от стыда.
Они разъезжали, преследуя своих врагов. Если последние находились в ричмондской пирожной лавке, мистрисс Икль нарочно входила в неё, чтобы внушить им благоговейное почтение к поражающему количеству заказов на желе и на пудинги. Тут, в лавке, она безопасно располагала своими врагами; ускользнуть от неё они не могли, а между тем её снисходительное обращение, её благодарность за участие, выказанное к здоровью мистера Икля, её патетический рассказ о его болезни, конечно, производил впечатление на соседей.
Анастасия и Боб показывались везде. Когда они встречали враждебных соседок, Анастасия кланялась им или кивала головою так смело и выразительно, что никто, за исключением какого-нибудь свежеиспеченного дикаря, не мог не отвечать на её приветствие.
– Я проучу их! – воскликнула мистрисс Икль, после одной из этих улыбающихся, вежливых встреч. – Это будет непременно, хотя бы вам, Боб, пришлось выдержать дюжину дуэлей.
– Хотя бы что? – вскричал пораженный Боб. – Полно, Стэйси! Потише, потише!
– Как, вы не хотите сделать этого для сестры? – воскликнула Анастасия.
– Нет, не хочу, даже и для себя самого! – возразил Боб: – Какие вы добрые!
– Во всяком случае, трус, – презрительно отвечала сестра: – вы можете послать вызов. Это их устрашит, хотя бы даже на следующее утро вы уступили.
Раз Анастасия встретилась лицом в лицу с обитательницей «Тюльпанной хижины» в узком переулке и начала в упор повторять свои любезности. Она была очень рада сообщить известие о том, что мистер Икль уже вне опасности. Отчего «Тюльпанная хижина» не навестит его? Он так любит «Тюльпанную хижину», и её посещение было бы для него праздником.
– A как здоровье немецкого джентльмена? – спросил красавицу неприятель, сделав этими словами выстрел из орудие 80-ти фунтового калибра, заряженного злобой до самого дула.
– Очень хорошо, благодарю вас, – возразила Анастасии с величайшим благодушием. – Он вчера обедал с мистером Иклем. Они ведь старые друзья, вы знаете. Я должна познакомить вас с ним; он такой приятный джентльмен.
Разбитый враг со злобой бежал, прикрывая зонтиком свое отступление. Победоносная Венера, хота и была не на шутку ранена, но старалась казаться торжествующей. Надо подождать, пока Долли поправится и выручит ее из этих неприятностей. Боб был хуже, чем бесполезен. От него пахло табачным дымом, водкой и он нигде не имел никакого кредита.
Но милый Долли был все еще очень болен и очень уныл. Он вынес такой потрясающий удар, что, казалось, не желал подвергаться опасности получить новый такой же. Анастасия с удивлением заметила, что он вовсе не был рад её обществу, как бывало прежде; вид её брата был положительно ему противен.
Теперь она была бы рада помириться с ним, но его упрямство мешало всякому сближению. Его ответы, на все её нежные слова были неизменными лишь: «благодарю вас», или «как вам угодно».
– Хорошо вы спали, неоцененный Долли?
– Благодарю вас.
– Не хотите ли встать, милый?
– Как вам угодно.
– Не хотите ли, мой Долли, бифштекс к завтраку?
– Блогодарю вас.
– A немного поджаренного хлеба, мой голубчик?
– Как вам угодно.
Бедняк был слишком добросердечен, чтобы отвечать невежливостью на её внимательность, но в то же время и слишком сильно уязвлен, и быть может, слишком благоразумен, чтобы поощрять её попытки в примирению. Он говорил мне, что ни разу не упомянул о её жестоком обхождении с ним, и не порицал ее за низкий образ действий в ту достопамятную ночь.
– Она хорошо знала, что делала мне большое и непоправимое оскорбление, – говорил он. – Что же за польза в том, что я стал бы говорить ей то, что она уже знала?
Я и до настоящего времени не могу решить, был ли Долли идиотом или ангелом в образе человека.
Холодность Долли часто заставляла благородную Анастасию искать утешения у нежного Боба.
– Он все такой же угрюмый, – жаловалась она этому милому юноше: – не хочет даже говорить со мной. Боже мой! как он переменился!
– Я бы его переменил, – мудро отвечал Боб: – я бы его заставил быть учтивым! он скоро бы у меня очнулся.
Наконец, наступило время, когда доктор велел больному каждый день выходить в гостиную. Бедный Долли! Как его утомляло это короткое путешествие по лестнице! Он сам не думал, что так ослабел. Ноги его дрожали под тяжестью тела, которое я мог бы нести под мышкой столь же легко, как зонтик; достигнув дивана, Долли падал на него и задыхался так, что, казалось, сделай он еще один шаг – и ему угрожает смерть. Но Анастасии он не позволял себя поддерживать. Она злобно кусала губки, когда он выражал желание опереться на лакея. Впрочем, она не возражала; вообще, с некотораго времени она остерегалась обижать Долли, сознавая, что его присутствие в доме необходимо для её собственного спокойствия и выгоды.
Но Боба она все-таки держала в доме (к большому ущербу в занятиях этого талантливого дантиста), держала, как сильного, мускулистого палача, который может пригодиться в случае нового побега Долли.
– Зачем этот человек здесь? – спросил раз Долли.
– Какой человек, мой милый? – спросила у него Анастасия, думая, что мозг мужа в расстройстве и ему представляются привидение.
– Ваш брат, – отвечал Долли.
– Он гостит у меня, мой дорогой, – возразила Анастасия, с трудом сдерживая горечь при названии такого прекрасного юноши, как Боб, просто «человеком».
– Я желаю, чтобы он немедленно оставил мой дом, – приказал Долли.
– Там как он мой близкий и кровный родственник, мистер Икль, – возразила Стаси с пламенным достоинством: – то, я думаю, вы могли бы менее резко о нем выражаться. Но он уйдет, мой милый! Я на всё готова, чтобы вам угодить, мой дорогой!
Оставив мужа, она поспешила в Бобу.
– Боб, милый! он говорит, что вы должны уйти отсюда, но не беспокойтесь: только не будьте у него на глазах, вот и всё!
Когда жена говорит о своем муже «он» и входит в соглашениё с братом, как бы провести его, то я всегда считаю это верным знаком, что леди уже совершенно покончила с любовью – и мои догадки всегда бывают верны. Долли, по одному табачному запаху знал, что Боб все еще оставался в доме; он хорошо понимал и то, что этого многообещающего молодого храбреца, удерживали в качестве стража и наблюдателя над ним, Долли. Однако ж, когда нахальный юноша появился однажды за обедом, Долли спокойно перенес его присутствие, вместо того, чтобы позвонить и послать за полисменом. Эта нерешительность стоила ему потери власти.
Первая серьезная стычка, возобновившая неприятельские действия, случилась по поводу того, что Долли, который уже кончил лечение, однажды утром прогнал своего лакея за грубость.
Бестолковый слуга потерял место, поддавшись дурным внушениям мистера Боба де-Када, который свёл с ним компанию. Они играли по пенсу в карты, обокрали погреб с вином, и распили свою добычу, сидя в кладовой с трубками. Боб взял в займы несколько шиллингов из плисовых карманов приятеля, и в заключение, подбил этого глупца наговорить Долли грубостей.
– Не обращайте внимание на слова этого дурака, – советовал Боб: – я вас поддержу, Анастасия также.
Я до сих пор твердо убежден, что именно по внушению Боба этот малый, перед уходом своим из дому, разорвал свои плисовые брюки и каштанового цвета ливрею; впрочем, на подобном святотатстве страшно остановиться, и я не буду более говорить об этом предмете.
Анастасия была чрезвычайно раздражена тем, что мистер Икль позволил себе вмешиваться в дела с прислугой; но, сдержав гнев, стала приискивать нового лакея. Она занималась списыванием нескольких объявлений из «Times», когда Долли, успевший запастись мужеством, прервал её работу.
– Мистрисс Икль, сказал он (теперь он уже не называл ее Анастасией): – С вашего позволения, я буду нанимать нашу мужскую прислугу. Это будет лучше. Я имею на то свои причины.
Милая женщина едва верила своим ушам.
– Что вы сказали, мистер Икль? – спросила она.
– Я нахожу неудобным, мистрисс Икль, чтоб женщина толковала с целой толпой мужчин. Это неприлично, – отвечал Долли, несмотря на всё.
– Неприлично, мистер Икль? так ли я поняла? Вы говорите, что я виновна в неприличных поступках? Прекрасно, сэр! только этого недоставало!
– Прошу заметить, что все слуги, которые будут искать у нас места, должны являться ко мне, мистрисс Икль, – продолжал Долли.
– Не знаю, мистер Икль, каков закон нашей страны, – продолжала Анастасия с убийственным величием в осанке – но едва ли он позволяет мужу называть жену грубой, нескромной, непристойной женщиной! Судьи страны, сэр, решат этот вопрос о мужской прислуге. Я не берусь решать его.
– Это будет решено, мистрисс Икль, – спокойно сказал Долли. – В моем собственном доме позвольте мне быть судьей, что хорошо и прилично.
– Вы раскаетесь в этом, сэр, – свирепо крикнула красавица. – Вы осмелились обвинить меня в неприличном обращении с толпой мужчин; это ваши собственные слова, сэр, с толпой мужчин! Я передам это на усмотрение суда, сэр! Потому только, что я сделала глупость, выйдя замуж за идиота, я не должна открывать рта! Я не смею сказать слова никому из вашей отвратительной братии! Мы живем не в Турции, мистер Икль! Не в Турции, сэр! Мы, слава Богу, не невольницы, сэр! A имею ли я право говорить с мясником, с булочником и с продавцем молока, скажите, пожалуйста? Быть может, и это неприлично, мистер Икль?
– Я не желаю входить в обсуждение по этому предмету, мистрисс Икль, – возразил Долли: – вы слышали, что я сказал, и этого довольно.
Он мог считать это достаточным, но не так смотрела на дело оскорбленная леди. За обедом, в тот же день, она принялась колоть и жалить самым язвительным образом Долли, по поводу его тонких понятий о приличии.
– Если бы это не было неприлично, Боб, – сказала мистрисс Икль с ужасающей выразительностью в голосе: – я взяла бы другую картофелину.
– Сделайте, пожалуйста, такое неприличие, Боб, налейте мне стакан хересу, – заметила она в конце обеда.
– Как вы можете, Боб, быть до такой степени неприличны, что говорите, в присутствии дамы, о занятиях медиков – разве вы не знаете, что они составляют гадкую толпу мужчин? – саркастически щебетала красавица.
Но Долли молча ел и не выказывал даже признаков неудовольствия.
Война возобновилась и, мало-помалу, приобрела убийственную ему. При помощи Боба, мистрисс Икль могла совершать великие и свирепые подвиги.
– О, мой милый Роберт, – говорила она благородному юноше де-Каду – что бы вы ни делали, никогда не будьте грубы со своей бедной женой. Это так низко, так отвратительно! Я питаю величайшее презрение к низким, грубым, гадким мужьям! никогда не делайте так, милый Боб, или на вас все станут указывать, как на самую отвратительную гадину, какая только есть на свете!
Раз она заметила:
– Вы помните, Боб, молодого мистера Гурди, прекрасного молодого джентльмена с выразительными чертами лица, который был, кажется, литографом индийского принца, и так был влюблен в меня? Знаете, это известный органный мастер, фирма Хурди, Чурди и К°? Что это был за милый, восхитительный человек!
– В самом деле? – отозвался Боб, видя, что тут наносился удар Долли, и с удовольствием играя свою роль.
– Я, кажется, никогда вам не говорила, что он делал мне предложение? Но он опоздал, бедный! я уже была обручена. Это был прелестный, высокого роста молодой человек. Хотела бы я, чтоб вы видели, как он рвал на себе волосы, когда я сказала ему роковую новость, – такие волнистые, кудрявые волосы! Я нашла его локон где-то на лестнице; я покажу его вам, напомните когда-нибудь!
Это был тяжелый удар, но Долли выдержал его, даже не пошевельнувшись в своем кресле.
Любимым её маневром было развертывать письмо, будто бы полученное недавно из дому от милой мамаши, и, по поводу этого, делать самые оскорбительные размышления относительно поведения мистера Икля.
– Я получила такое нежное, любящее письмо от мамаши, Боб, – обыкновенно начинала она: – письмо, так прекрасно написанное, полное таких добрых советов! Я вам прочту из него некоторые места. Послушайте, милый, это действует очень успокоительно: «знаю, моя дорогая Анастасия, что вы терпите душевные и телесные мучения от своего низкого мужа. Любимая моя, вы стоили лучшей участи! Он – ужасный человек. Вспыльчивый, грубый, гадкий, низкий и трусливый. Не завидую вашей доле. Удивляюсь только, как вы его не оставите. Если бы вы не были такой кроткой, любящей, благородной женщиной, и притом преданною англиканской церкви, то уже давно бросили бы это чудовище!» Ах, Боб! прочитав такое письмо, я чувствую в себе новые силы. Дорогая маменька!
Анастасия целовала воображаемое письмо и прятала к себе на грудь.
Можете себе представить, как трудно переносить всё это человеку, хотя бы он даже обладал кротостью ягненка, – переносить, не сделав в ответ хотя бы одного замечания. Дом стал для Долли совершенно невыносим. Сидя в своей комнате, задумчивый и печальный, Долли мог слышать, как жена и Боб хохотали и кричали, вероятно, желая показать ему, как они веселы и довольны.
Однако же, какую бы душевную тяжесть ни чувствовал Долли, он не решался выйти из этого положения, боясь сцены: деликатный и чувствительный Долли не любил «сцен».
Много несчастных дней провел он, лежа неподвижно в своем кресле, до такой степени неподвижно, что когда он выходил из оцепенения и пытался встать, то члены его оказывались онемелыми и сведенными судорогой. Однажды, устав читать, он стоял у окна и смотрел на росшие перед ним кусты, прислушивался к разнообразному стуку проезжавших экипажей, и развлекался, стараясь различить звук четырехколесной телеги от двухколесной; вдруг он увидел Анастасию, вышедшую гулять, в сопровождении изящного Боба. Долли устал рассматривать кусты; он видел, как нежный побег полумертвого лаврового дерева превратился в крепкую, многообещающую ветвь, – отчего не заняться чем-нибудь другим? Отчего не воспользоваться отсутствием мучителей и не попытаться ускользнуть? Долли надел шляпу и вышел на улицу.
Он не прошел и десяти шагов, как встретил Фреда Пиншеда; вслед за ним шел Гус Груб, – рукопожатие, и трое маленьких людей пошли вместе, с величественным и важным видом норфолкских великанов4. Говоря откровенно, Долли был очень рад, что нашел себе защиту на случай, если она выследит, куда он пошел.
Приятели выражали ему сочувствие, расспрашивали о его болезни, желали на будущее время здоровья; словом, были так добры, как могли бы быть его школьные товарищи. Долли ожил и почувствовал себя здоровее.
Часов около шести Пиншед стал настаивать, чтоб Икль отобедал вместе с ним у его матери, и не хотел слушать никаких отговорок. Долли, хотя и чувствовал себя расстроенным, подумал, однако ж, что такой случай провести приятно время, быть может, никогда больше не представится, и принял приглашение.
Когда Анастасия, возвратившись домой, не нашла мужа, то так рассвирепела, что даже погрозила, если только поймает Долли, опять запереть его на ключ.
– Какова крошечная, злая ехидна! – воскликнула она, обращаясь к Бобу: – ускользнул тихонько, когда все думали, что он так слаб, что и ног не передвинет! О! я ему за это отплачу!
Боб, в качестве суб-констэбля, был отправлен, с десятью шиллингами в кармане, разыскивать беглеца по соседству, и захватить его опять.
Отважный молодой человек, с быстротою мысли, свойственной людям гениальным, сейчас же составил себе план действий. Он спрячется пока в ближайшем трактире, и будет из окна наблюдать, не пройдет ли мимо преступник.
Прошло десять часов, и все-таки Боба нет, и что еще хуже, нет и Долли. Анастасия прежде всего осведомилась, взял ли с собою мистер Икль дорожный мешок. Никто даже не видал, как мистер Икль вышел из дому.
Единственная её надежда была на бдительность братца, который, по странной случайности, в эту самую минуту играл пятую партию на бильярде с зеленщиком, со старьевщиком, и с торговцем сыром; по три пенса назначалась партия, и выигравший платил за эль; таким образом, Боб увеличивал популярность дома Иклей, и умея мастерски владеть кием, даром пил.
Нисколько не смущаясь последствиями своего смелого поступка, Долли, с сигарой во рту, шел домой, в хорошем настроении духа после прекрасного обеда и ласкового обхождение; он давал себе обещание на будущее время больше искать развлечений вне дома; это будет ослаблять дурное впечатление, производимое домашими дрязгами.
Долли громко постучал в дверь, и когда ее отворила сама гневная Анастасия, тихонько насвистывал, издавая звук, занимавший средину между свистом ветра в замочную скважину и писком молодого щеглёнка в раннее утро.
Долли был в хорошем настроении духа.
Анастасия, ожидавшая Боба, как только увидела чью-то шляпу, сейчас же вскричала:
– Что нашли, поймали его?
Долли понял истинное значение слов жены и улыбнулся. Узнав Долли, Анастасия воскликнула:
– Надеюсь, мистер Икль, что вы не намерены каждую ночь заставлять целый дом ожидать вас?
Долли, вместо ответа, взглянул на часы; видя, что еще только три четверти одиннадцатого, он сообразил, что пока от него не требуется никакого объяснения.
– Принесите подсвечник, – крикнул он горничной. Такая дерзость испугала и смутила Анастасию. Она чувствовала себя совершенно побежденной.
– На будущее время, мистер Икль, – продолжала она: – когда вы бываете расположены идти гулять, то, быть может, у вас достанет благопристойности, попросить жену сопутствовать вам!
Долли взошел на лестницу, не удостоив ее ответом. Так-как супруги занимали отдельные комнаты, то разговор в этот вечер не продолжался. Долли спал крепко.
По удалении мужа, первым делом мистрисс Икль было завладеть его шляпой, которую она заботливо заперла в шкаф с бельем.
– Теперь мы посмотрим! – сказала она, два раза повернув ключ в замке.
Любезные соседи Иклей, как только узнали, что Долли был в гостях у Пиншедов, сейчас же возымели сильное желание, чтоб он удостоил своим посещением их скромный семейный обед; надменная Анастасия должна была сильно помучиться, видя, что её мужа приглашают, а о ней забыли.
Они мало знали, мало ценили сильный, решительный характер красавицы. Думать, что ее можно растоптать, было все равно, что стараться раздавить упругий матрац. Анастасия обладала, если можно так выразиться, нравственною упругостью; она была подобна меди, сделавшейся гибкою от ударов молота. Сойдя вниз, в завтраку, мистрисс Икль увидела на столе два письма, подписанные женским почерком и адресованные на имя мужа. Без малейшего колебания она вскрыла их. Она обладала совершенно наполеоновской быстротой действий.
В первом письме «Ивовая скамья» просила удостоить, во втором «„Тюльпанная хижина“ была бы очарована, если б…» Героическая женщина нахмурила классические брови и сунула оба приглашения в карман.
– О, о! – прошипела она: – они хотят поразить меня с этой стороны, вот что! Глупцы, они принимают меня за ребенка!
Когда Джон принес корзинку с хлебом, она попросила его на будущее время подавать все получаемые письма ей. Джон будет так добр, что сообщит приказание своей госпожи горничным.
Еще не было двенадцати часов, как Анастасия, выбрав самое лучшее стальное перо, написала язвительные ответы на приглашения, присланные мужу; ответы были посланы с нарочным, с Джоном, одетым в самую лучшую ливрею.
– Что вы будете делать с подобной женщиной? – спросила «Ивовая скамья» у «Тюльпанной хижины».
– Что делать с ней, – отвечала «Тюльпанная хижина»: – не спрашивайте меня, моя милая!
– Она не успокоится, пока не вгонит его в могилу! – вскричала «Ивовая скамья».
– И поделом ему, – возразила недовольная «Тюльпанная хижина».
Несчастный Долли! даже «Тюльпанная хижина» его оставила.
Глава X. Буря в шляпе
Мало думая о кошачьей трагедии, разыгрывавшейся так безуспешно в Твикенгемской вилле, я, как следует порядочному молодому человеку, ревностно занимался своей наукой, мечтая о том будущем времени, когда я буду ездить в собственном экипаже, носить золотые очки, и получать те гинеи, которые тихонько всовываются в руку, как будто бы плата доктору за визиты было бесстыдным и невежливым делом, и как будто бы нелепо было даже самое предположение, что мы, медики, работаем из-за денег, подобно другим рабочим в винограднике.
Я был счастлив, так счастлив, что проводил всё время в созерцании собственного грядущего благополучия и – краснейте за мой эгоизм! – вспоминал о Долли Икле, как о человеке, котораго я знал когда-то, но не видел уже целый год. У меня составилось самолюбивое убеждение, внушенное, быть может, медицинскими занятиями, что моего общества и моих услуг не ищут только потому, что не встречается никаких неблагоприятных обстоятельств; не слыша ничего от Долли, я заключил, что он примирился со своей Анастасией и благополучно себе поживает.
Быть может, он, маленький бедняк, и удивлялся в это время, отчего я его оставил. Бедный Долли! Я держался вдали от Твикенгема не потому, чтоб избегал его; но, говоря по совести, приём, который красавица оказывала друзьям своего мужа, был таков, что я не мог его выносить.
Если б Долли был одарен достаточным мужеством, чтоб защищать своих друзей или даже стать посредником между наглостью жены и застенчивостью своих посетителей, то он приобрел бы себе наше расположение и сострадание; но этот нервный осленок считал за лучшее, не рискуя вступать в единоборство с Анастасией, принимать её сторону в чудовищном неприличии; последствия, конечно, оказывались сколько унизительными, столько же и жалостными для тех несчастных, которые имели честь быть его знакомыми.
Последний раз, когда я посетил его, задолго до большого взрыва между супругами, она буквально выпроводила меня из дому. После отличной прогулки по берегам Темзы, я был так голоден, что хлеб и сыр сделались для моего слуха музыкальными терминами; в прекрасном настроении и чрезвычайно веселый, посетил я виллу, решившись остаться там отобедать, если будет сделан хотя самый жалкий намек на то, что мое общество может доставить удовольствие; но лишь только я поставил ногу на порог дома, не успев еще ни на один фут ступить на вещевую клеенку, покрывавшую пол, как красавица нахмурила брови и выразила надежду, что я пришел не с тем намерением, чтоб остаться обедать.
Я смотрел на Долли, чрезвычайно пораженный таким неприветливым приемом и слишком оробевший, чтоб думать о резком ответе; но этот крошечный трус, вместо того, чтоб защитить приятеля, принял сторону ехидной супруги.
– Я думаю, что в самом деле вам лучше уйти, Джек, она сегодня не совсем хорошо себя чувствует, – шепнул он мне.
Я повернулся на каблуках и не произнес ни одного слова, до тех пор, пока не вышел на улицу; там, перед их садом, разорвав на куски цветок лилии, я в самых резких выражениях, которых не считаю нужным повторять, дал слово, что никогда более не переступлю порог этой отвратительной виллы. Я сдержал свое обещание до дня знаменитой вечерники.
Но возвратимся в рассказу. Утром Долли сошел вниз, очень довольный своей вчерашней победой и восхищенный своим новым решением возможно чаще отлучаться из дому. После завтрака, который он съел с наслаждением, Долли позвонил и приказал слуге принести ему шляпу и перчатки.
Шляпу, однако, не могли найти.
– Спросите у мистрисс Икль, – сказал Долли.
Вместо того, чтоб прислать ответ с посланным, смелая амазонка явилась лично.
– Я уверен, что вы знаете, где моя шляпа; мне она нужна, – сказал Долли, силясь принять на себя вид ледяного величие.
– После обеда, когда мы пойдем вместе, шляпа будет, но не раньше, – возразила мистрисс Икль.
Долли немедленно позвонил и приказал вошедшему слуге сходить в ближайший шляпный магазин и сказать, чтоб ему сейчас же прислали шесть новых шляп.
– Джемс, не делать ничего подобного, – приказала с своей стороны мистрисс Ныь.
Долли, побагровев от ярости за такой страшный подрыв его авторитета, закричал слуге:
– Делайте, как и вам говорю, сэр, или я вам сейчас же откажу от места!
– Не обращайте внимание на слова вашего господина, – возразила Анастасия – слушайтесь меня. Можете оставить комнату.
Слуга, видя, что сильнейшей стороной была мистрисс Икль, повиновался ей.
Долли хотел сам броситься из комнаты и бежать за шляпами, но Анастасия прижалась спиной к двери и не пропускала его. Кринолин её образовал огромный круг. Так-как чрез эту преграду Долли перескочить не мог, то вынужден был сдержать свою ярость.
Но всего тягостнее было то, что Долли слышал, как покашливал, стоя в коридоре, злодей Боб, давая знать, что он готов, если есть надобность в его услугах. Потеряв всякую надежду взять верх, хотя бы даже силою, Долли удалился в крепость добродетельного негодования и старался усмирить свою жену, как усмиряют диких зверей, выражением глаз.
Долли мог похвастаться, что во всех своих ссорах с женой держал себя чрезвычайно деликатно и рассудительно. Он никогда не допускал, чтоб страсть взяла у него верх над здравым смыслом. Вместо того, чтоб прибегать к помощи злобных слов и сильной жестикуляции, – каков, к моему ужасу, бывает обычай у многих супругов, – он был строг в выборе своих слов и чрезвычайно осторожен в действиях. Мягкость его поступков вовсе не доказывала его неуязвимости. Грудь его сильно волновалась от бури ощущений (как было бы и с вами, читатель, в подобном случае); слова его были похожи на слова человека, который задыхается от бегу, а глава блестели фосфорическим блеском; но в самые горькие минуты, когда Долли готов был перекусить пополам кусок горячего железа, чтоб найти успокоение, все-таки упреки, срывавшиеся с его языка, были приличны, как отрывки из проповедей. По моему мнению, грубый, толстый грум, отличающийся сведениями в незатейливой фразеологии конюшни, имел бы на своей стороне большую вероятность успеха в сношениях с такой неукротимой женщиной, как прелестная Анастасия.
– Сударыня! – воскликнул Долли, с величественным и сдержанным видом полицейского сановника: – это последнее оскорбление решает нашу будущность. С этой минуты я отнимаю у вас любовь, которую, несмотря на ваш эгоизм и необдуманное поведение, я все еще не переставал питать к женщине, сделавшейся моею женою.
Язвительная Анастасия широко открыла глаза, комически представляя испуганную мину, и презрительно улыбнулась.
– Боже мой, как это страшно! Ха! ха! Боюсь, как бы мне не умереть от страху! – отвечала она.
– Я от вас отказываюсь. Дай Бог, чтоб мы никогда более не встречались! – закончил Долли.
Но сообразительная Анастасия была сплочена из крепкого материала и, сверх того, обладала смелостью. Она презрительно потрясла головой.
– Вы отказываетесь от меня – вы! вскричала она. – Ах, вы презренная крошечная тварь, непристойный маленький карачун! Вы осмеливаетесь говорить мне в лицо, что вы от меня отказываетесь! Очень хорошо! вы откажетесь от меня не даром! Я сейчас же запру вас на замок на три дня и посмотрю, не возвратит ли это вам рассудка.
Как ни невероятно это покажется замужним дамам, но эта необыкновенная женщина действительно поступила так; выбежав из комнаты, она повернула в замке ключ и положительно сделала своего супруга пленником.
Всё было кончено. Он часто говорил это прежде, но теперь он это почувствует. Коленопрекловение и слезы были теперь бесполезны. Роман окончился. Если б она подняла руку, чтоб ударить его, то и тогда оскорбление не превзошло бы настоящей обиды.
Долли изгнал из своего сердца всякую нежность к ней, – он вытряхивал это сердце, как ведро. Теперь это было пустое сердце, – сердце, отдающееся внаймы, несчастное, лишенное меблировки, сердце разрушенное, поруганное и разбитое на части последним жильцом.
Пока Боб и Анастасия потирали руки, радуясь ловкости подвига, пока она кричала: – Я повяжу руки этому маленькому чудовищу! – а он делал ей комплименты, говоря: – вы молодец, Стэйси! – Пока она объясняла Бобу всю выгоду иметь этого плута в своих руках, что делал Долли?
Он схватил кочергу, – тяжелую кочергу, которую мог поднять не иначе, как обеими руками. Враги вдруг услышали звук разбитого стекла.
Пока они с ужасом смотрели друг на друга, Долли раздробил на тысячу кусков кочергой окно, раму и стекла. Потом, имея вид скорее безумного человека, чем смирного Долли, он вылез в это отверстие и спокойно пошел, с непокрытой головой и с окровавленными пальцами, держа в руках кочергу наподобие модной тросточки.
Боб и испуганная Анастаия, увидев его, в то же мгновение пустились в погоню, которая, впрочем, была непродолжительна, потому что Долли, достигнув уличных ворот, прислонился к столбу, озираясь кругом; предусмотрительный Боб, не спуская глав с кочерги, не приблизился, а встал от него на расстояние в нескольких футах.
– Икль, – кричал Боб: – что такое случилось, дружище?
Долли, вместо ответа, смерял глазами своего шурина.
В этом взгляде выражалось бесконечное презрение к целому племени де-Кадов, – Боб с горечью почувствовал это и принял смиренный вид. Он возвратился в сестре, которая, ломая руки, стояла на пороге, и не принес ей никаких утешительных известий.
Анастасия, чувствуя, что грубое насилие бесполезно, решилась пустить в дело силу своего личного очарования. Она приблизилась к густому кусту остролистника, и, спрятавшись за его колючими листьями, обратилась в Долли с увещеваниями.
Какое ужасное положение для леди! Если кто-нибудь пройдет, что с нею будет!
– Долли, Долли, – шептала она сквозь ветви: – отвечайте, милый! Только одно слово. Я без намерения сделала это, право, без намерения. Если вы меня простите теперь, то я никогда больше не буду ссориться с вами.
Единственным его ответом был:
– Женщина, принесите мне шляпу.
– О, с удовольствием – сейчас!
Она побежала за шляпой, и через две минуты Боб передал шляпу владельцу, который надел её на голову и, приняв, таким образом, более благообразный вид, гордо смотрел на дорогу.
– Вы простите вы меня, Долли? – умоляла Анастасия. – Я стану на колени пред вами, если хотите. Вы можете делать как вам угодно – идти или оставаться, как вы желаете! Уверяю вас, клянусь вам!
На улице показалась карета, и красавица, корчась от страха, присела за куст. Она наблюдала на Долли, полная той тревоги, которая ускоряет образование морщин и останавливает рост волос.
Слава-Богу, это был только омнибус, и притом все места в нём были заняты, и снаружи и внутри! Она заметила, к величайшей своей радости, что Долли спрятал за спину и кочергу и окровавленные пальцы. Значит, он не желал выставлять её на позор. Это утешительно. Она опять может свободно дышать.
– Испытайте меня еще раз, Долли, – кричит Анастасия, начиная плакать. – Я знаю, что была злой женщиной, была неласкова к моему Долли; но теперь я буду доброю, – право, буду, Долли. О, простите меня! Вы хотите идти куда-нибудь? Делайте как вам угодно, – обедайте где хотите, я буду ждать вас, как бы ни было поздно, – я сделаю все, если вы теперь простите меня!
Кто может противиться таким сладким мольбам, произносимым чудным сопрано? Долли почувствовал, что гнев его начинает оплывать, как слабая пена.
Чтоб поддержать свое мужество, он сердито крикнул «никогда!» и повернулся спиной к кустарнику.
Но уже самый тот факт, что он отвечал, был удовлетворительным явлением. Сношение начались.
– Это была не более, как шутка, Долли, – говорила она, продолжая рыдать. – Я отворила бы дверь чрез несколько минут. Я сделала это, чтобы попугать вас. Меня взяла ревность: я думала, что вы уходите к каким-нибудь дамам.
Она знала, что такие слова его подвинут до облаков.
– Мне показалось, что вы меня теперь уже не любите. Я думала, что вас привлекает какая-нибудь другая женщина; эта мысль делает меня такой несчастной и выводит из себя. Иногда я не знаю, что делать с собой. Простите меня на этот раз, милой, и я буду хорошей женщиной! Право, буду – клянусь! верите мне! Скорее! опять едет карета, – прибавила она, услыхав стук приближавшихся колес.
Выставив ревность причиной своих безумств, Анастасия сделала гениальный ход – Долли навострил уши. Новый свет блеснул пред ним. Ему объяснялось необыкновенное поведение Анастасии в последнее время; известно, что ревнивые женщины способны на всё. Именно так было и в настоящем случае. Бедное создание!
Ему было даже несколько приятно подозрение в собственном непостоянстве. Это показывало, что она верила в его способность пленять сердца, а он терзался мыслью, что она его презирает!
Бедное, ревнивое создание!
– На этот раз я прощу вас, – сказал он, проходя между остролистником с высоко поднятой головой и с нахмуренными бровями, с видом строгого школьного учителя: – но если вы опять когда-нибудь забудетесь, Анастасия, мы расстанемся навсегда!
Она покорно последовала за ним и, действительно, в эту минуту чувствовала к нему уважение – или, если хотите, страх. Чтобы убедить мужа в искренности своего раскаяния, она спросила его:
– Я призову слугу, милый, и велю ему принести шесть шляп, хотите?
Это его растрогало, даже заставило почти прослезиться.
– Нет, Анастасия, – возразил он: – я не имею желания унижать свою жену перед прислугой, для удовлетворение желанной гордости. Ваше предложение доставляет мне больше удовольствия, чем могло бы доставить проявление моей власти в глазах слуги.
Мягкость и кротость дорогого существа – вещь опасная: она обезоруживает вас, и при возобновлении неприязненных действий вы удивляетесь, где оставлено ваше оружие.
Анастасия перевязала раненую руку Долли, а он, в знак благодарности, поцеловал ее в лоб. Во время обеда она кротко разговаривала, и при каждом милом слове привязанность к ней возрождалась в его сердце.
С неделю времени он был совершенно счастлив. Когда она намекнула, что Боба нужно отослать прочь, он, глупый крошечный человек, решился быть великодушным и не только воспротивился отъезду Боба, но еще дал этому отвратительному юноше пять фунтов взаймы. Когда она каждое утро спрашивала, будет ли Долли обедать вне дома, он горячо отвечал, что всему в мире предпочитает общество своей Анастасии.
Но с таким сумасшедшим существом, как Анастасия, можно ли сколько-нибудь быть уверенным в том, как пройдет день?
Такой энергической, горячей женщине нужен был сильный, решительный, хладнокровный мужчина, ростом футов в семь – с грудью, шириною дюймов сорок пять, человек, у которого рука была бы похожа на дом, а кулак – на боксерскую перчатку. Она не очень ценила ум и сердце. Какую же власть мог иметь над этой прекрасной Бобелиной такой нелепый крошечный муж, как наш дорогой Долли? Он с самого начала выпустил из рук самую большую свою силу – богатство. A что касается до забот о его любви, то это пустяки! – он обязан был любить ее. Тысячи мужчин считали бы за счастье любить ее, так где же тут заслуга? Я всегда думал, что из Анастасии вышла бы отличная хозяйка какой-нибудь солдатской пивной лавки: там было бы у места такое ловкое, прекрасное существо, которое принимало бы поклонение от целого полка, имела бы по пяти обожателей за раз, от сержанта до барабанщика, но не отдавала бы никому своего сердца и не отпускала бы ничего в кредит и на один пенни.
Глава XI. Поцелуи и щелчки
Хоти я и не уверен, но сильно подозреваю, что в жилах прекрасной Анастасии были частицы азиатской, итальянской, испанской и ирландской крови. Де-Кад-отец обладал таким носом, который, говоря вполне беспристрастно, получил первоначальное свое очертание в Иудее, и только потом эмигрировал в Европу. Сын его, Боб, отличался леностью и, кроме того, страстно любил лук, долги и табак, что наводило меня на мысль о его испанском происхождении. С другой стороны, Анастасия, во всех отношениях, кроме голоса, была образцом итальянки, между тем, как пристрастие мистрисс де-Кад к картофелю было непомерно; она проливала слезы, когда впервые появилась болезнь на эти овощи; уменье её приготовлять картофельные соусы показывало в ней уроженку Дублина.
Кровь всех этих рас очень живуча, и даже одна капля её, подобна аромату миндального экстракта, долгое время продолжает сохранять свою силу.
Я того мнение, что в крови Анастасии было слишком много такого аромата. Она никогда не была довольна, пока не достигала какой-нибудь крайней степени душевных движений – любви или ненависти.
В привязанности этой женщины всегда можно было сомневаться, также, как всегда можно было ожидать от неё какой-нибудь дикой выходки. Когда она обнимала руками шею супруга, то первым побуждением его было защищаться из опасений внезапного насилия. Когда она врывалась в его комнату с намерением устроить сцену, он нередко встречал ее с улыбкой, думая, что визит жены вызван внезапным, неукротимым порывом нежности. У таких дам, как леди Анастасия, нередко случается, что чрез десять минут после страстных поцелуев в одну щеку, они отвешивают в другую сильную, звонкую пощечину.
Целую неделю Анастасия, как бы обновленная, только и дышала любовью. Вовсе не стараясь регулировать привязанность, она раскрыла все источники своей страстной натуры и затопила маленького супруга такою страстью, в которой он, милый утенок, захлебывался в блаженстве, хотя, вместе с тем, не без тревоги сознавал, что никакой смертный не может служить достаточным водоемом для такого изобильного прилива нежности.
Если бы спросили его мнение, то он посоветовал бы своей супруге взять пример с той заботливой школьной учительницы, которая выдает ученику пирог по кусочку, так что пирога хватает надолго.
Пирог Долли, так изобильно начиненный изюмом, так отлично испеченный, мог бы доставлять удовольствие на целый год, но Анастасия была охотницей до толстых, больших кусков!
Пока продолжалось это состояние, оно было восхитительно. Вся его прежняя любовь восстановилась и изготовился огромный запас новой; сердце же Долли было так полно, что едва не лопалось от радости. Долли была свойственна жадность; пока порыв любви продолжался, он хотел упиться им, сколько можно больше. Если Анастасия оставляла комнату, Долли ждал её, как преданная собачка хорошей испанской породы; услышав голос, он волновался опасением, что она, его красавица, как-нибудь случайно заговорит, а он пропустит мимо ушей эту мелодическую музыку.
Маленький Долли совершенно обезумел от любви, которая волновала и тревожила его. А мистрисс Икль, – я это слышал, – все еще жаловалась, что мистер Икль был к ней холоден. Холоден! Да его дыхание было раскаленный пар и могло бы заменить паровую силу в любом механизме.
A как Анастасия держала себя? Нежно, очень нежно! Коршун, привыкший питаться на полях битв, и тот полюбил бы ее, и в угождение ей, сел бы на растительную диету. И поведение, голос, образ мыслей – всё в ней переменилось; она казалась романическим, вдохновенным существом, которое живёт для других и забывает о себе.
Раз, вечером, Долли сидел подле камина, качаясь в своем кресле и читая газету. Мистрисс Икль, посмотрев на него несколько времени со страстным восторгом, внезапно откинула свое шитье, бросилась в нему и запечатлела поцелуй на его лбу. Потом, несколько успокоившись, она возвратилась снова к рукоделию и, казалось, устыдилась своего порыва. «Не могла удержаться, милый, вы были в эту минуту так хороши!» – вот единственное объяснение, которое она дала. Она опять подошла к нему и, играя его волосами, стала говорить ему свою исповедь и выражать раскаяние.
– Любите вы меня, Долли? – спрашивала она шепотом. – Прощаете вы меня, милый? Как вы добры, что не возненавидели свою упрямую, капризную Анастасию! Вы теперь ведь не сердитесь на свою свою жену, нет? A я была такая жестокая, самолюбивая, безумная! О, я уверена, что вы меня терпеть не можете! Вы должны питать ко мне отвращение и желать, чтоб я умерла!
– О, моя милочка, – прошептал Долли, заводя кверху свои добрые, замирающие глазки.
– Не говорите этого, милый! Браните меня! Называйте меня гадкой, злою; я заслуживаю это! Я была такая жестокая, такая грубая! Браните меня, милый! Скажите, что я чудовище, что я змея! Пожалуйста, скажите, что я испортила всю вашу будущность!
– Дорогое моё создание! – проговорил он; потом улыбнулся и взял ее за руку.
– Но теперь я сделалась доброй, мой милый, великодушный Долли! – такою доброю, что едва ли вы узнаете Анастасию, – прибавила она, говоря как невинное любимое дитя с своей нянькой. – Я никогда больше не буду капризной, никогда! Теперь вас будут баловать и нежить. О, добрый, великодушный Долли! И вот что еще, мой Долли: если когда-нибудь вы опять увидать меня злою, то только напомните мне, что я обещала вас не раздражать, и я сейчас же сделаюсь опять сияющей как золото. Сделаете вы это, Долли?
(Спустя около месяца после такого сладостного разговора, ему представился случай испытать на деле, каково её обещание, но она закатила ему такой удар по уху, что оно горело у него в течение нескольких часов).
Целый день прошел в таком воркованьи и милованьи. Долли жил в каком-то полусне, пробуждаться из которого и не желал; он не думал ни о чем и ни о ком, кроме своей милой Анастасии.
Она каждую минуту доказывала ему свою любовь какими-нибудь очаровательными доказательствами. После прогулки она никогда не возвращалась без какого-нибудь подарка для своего «хорошенького мальчика». То она приносила ему новый галстук, который он должен был тотчас надеть, а она ему будет помогать. Когда её пальцы касались его горла, восхищенный Долли корчился от восторга, точно она легонько его щекотала. Когда её лицо было так близко к нему, что он не мог её не поцеловать, она восхитительным голоском бранила его, называла дерзким, злым негодником, и грозила уколоть его булавкой, если он опять повторит свою дерзость.
Иногда она приносила ему оранжерейные плоды и кормила Долли из собственных рук, заставляя его насильно съесть еще грушу и персик, хотя он уже задыхался от угощение, и утирала батистовым платочком сок, струящийся по его подбородку.
Если Долли удостаивал пойти месте с ней гулять, радости её не было меры. Она вся светилась гордостью.
– Сделаете ли вы мне одно одолжение? – спрашивала она, помогая ему одеваться.
– О, разумеется! – вскрикивал Долли: – все на свете!
– Так наденьте эти прелестные, лиловые панталоны! – просила она, как милости; и он, ожидавший просьбы о какой-нибудь брошке или, по крайней-мере, о браслете, улыбался и издавал какое-то блаженное горловое чириканье.
Когда они гуляли вместе, она с торжеством смотрела кругом себя. Она не могла брать его под руку, так как этому препятствовали его малый рост и её кринолин; но плывя, подобно королеве, она смотрела на своего маленького мужа с таким счастьем, что глаза её испускали лучи, как солнце.
– Скажите мне, когда устанете, Долли, милый, – говорила она через каждые три шага. – Не утруждаете себя, дорогой мой, – повторяла она, когда они не сделали еще и десяти футов.
Он же, крошечный, гордый Бантам, с поднятой головой, с одушевленными глазами, постукивал по камням своей палкой и чувствовал, что может обойти целый земной шар в какие-нибудь сорок минут, если только Анастасия будет ему сопутствовать.
Они встречают Пиншеда и Минникина; надменный Долли кричит им: «Как вы поживаете?» Он произносит эти слова гордо и грозно, точно сержант на ученье.
Анастасия видит это и не может удержаться, чтоб не пожать с любовью его руку. Она нежно говорит при этом:
– Я горжусь, что милый супруг мой со мною!
Что он чувствует при этом? Нет слов выразить его чувства.
Вечером, после этих восхитительных прогулок, она утверждает, что он ходит через силу и должен быть совершенно утомлен. Поэтому, Долли заставляют лечь на диван и укутывают шалями, и затем убаюкивают игрою на фортепьяно. Но это было еще не все: в десять часов она тихонько уходит из комнаты, потом возвращается, неся стакан глинтвейна с распущенным в нем яйцом, и умоляет Долли проглотить это питье и съесть маленький кусочек поджаренного хлеба.
О, это было прелестно, когда она называла его – «жадным созданием» за то, что он не дал ей отведать, и еще восхитительнее, быть может, была та минута, когда она чмокала губками и уверяла, – что как сладко пить из его стакана!
Кто не захотел бы быть женатым, если бы можно было быть уверенным в подобных ласках и милованьи, – если бы каждый день только и видеть борьбу великодуший, продолжающуюся всё время пробуждения до нового сна, – борьбу за то, кто скажет самое приятное слово или сделает самое милое дело? A отчего это не так? Почему вежливость и нежность не могли бы обратиться в привычку, как входят в привычку брань и неудовольствие друг на друга? Отчего бы близости сношений не породить взаимной любви также, как она порождает взаимное презрение и вражду?
– Отчего вы не пригласите своих друзей пообедать в гостиницу «Звезды и Подвязки», милый? – сказала раз Анастасия. – Все думают, что я держу вас дома взаперти и на привязи. Я бы желала, чтоб вы их пригласили, милый! Воображаю, как они смеются над вами. Они, наверно, полагают, что вы под башмаком у жены! Я подожду вас, милый, как бы ни было поздно; обещаю не ворчать, хотя бы вы вернулись в три часа утра.
– Почему бы их не пригласить сюда, милая? – спросил Долли.
– О, Долли, голубчик, – возразило скромное создание с недовольным видом: – что мне тут делать с толпой молодежи? Они будут пить, накурят по всему дому! Вы, – капризный безумец! напрасно и говорить об этом.
Долли пригласил с полдюжины молодых людей, и отлично угостил их; составился порядочный счет, по два фунта на человека. «Деньги большие» думал Долли: «лучше бы на них купить Анастасии черное бархатное платье, без которого ей было невозможно обойтись более ни одного дня, как она объявляла уже в течение нескольких месяцев».
Был второй час ночи, когда милая Стэйси услыхала робкий стук в дверь; на её суровый вопрос – кто там, послышался покорный ответ:
– ЭТО я, я Долли, моя милая.
На лице его были написаны покорность и страх, но она нисколько не сердилась; она была в отличном расположении духа, – была добра, как ангел; он попытался пробормотать несколько извинений, но она остановила его поцелуем, повела в комнату, где пылал яркий огонь и, усадив его на диван, схватила его на руки, и с видом маленькой девочки, которая просит рассказать ей волшебную сказку, – выразила желание слышать все подробности вечера, – слышать, что у них было, и что они делали, и кто именно был.
– A! так обед был превосходен! A потом? Играли на бильярде, и Долли выиграл! Какой ловкий этот Долли! Он должен чаще играть, чтоб выигрывать каждый вечер. A теперь её маленький царек должен лечь в постель и спать как можно крепче, – потому что он должен был утомиться донельзя. A она? О, нет, милый! она ни мало не устала: ей приятно было поздно сидеть, это было даже для неё развлечением, преприятным развлечением.
Долли, под влиянием таких нежных просьб, согласился развлекаться по вечерам. Он любил бильярд, потому что обыкновенно с успехом играл в эту игру. Это было почти единственное дело, которое он мог исполнять хорошо, если не считать любовь к друзьям и охоту помогать им в беде.
Он обыкновенно делил свой выигрыш с Анастасией, на долю которой редко приходилось менее десяти шиллингов. Как ни мала покажется эта сумма, если припомнить, что выделенная Анастасии доля состояния приносила ей шестьсот фунтов в год, но все-таки нежная красавица принимала эти маленькие подарки с очевидным удовольствием. Я думаю, что и большинство наших леди сделало бы то же самое.
Надоело ей только то, что она должна была зарабатывать эти деньги, сидя одна каждый вечер до двенадцатого часу; она более и более тяготилась уединением. Хотя она несколько раз говорила самой себе, что это было глупо, что время проходило очень скоро пока он болтал с другими и развлекался игрой, но сидеть одной по целым часам, прислушиваясь к монотонному стуку маятника – это было довольно скучное препровождение времени. Читать тоже было нельзя: она говорила, что чтение причиняет ей головную боль.
После четвертой ночи Анастасия уже начала ворчать, на пятую одолжила Долли маленьким образчиком своего остроумия, на шестую – дала обещание, что положит конец этой ночной каторге и образумит глупого барана.
Уже в девять часов была послана кухарка, позвать домой мистера Икля. Женщина, исполняя приказание своей госпожи, явилась к изумленному Долли в ту самую минуту, когда он, засучив рукава рубашки, и наклонившись на билльярд, в любимой позе мадам Тальйони, прицеливался метким ударом скатить шары в лузу.
Внимание всех веселых собеседников обратилось на незваную гостью, которая, закрываясь концами шали, сообщила своему господину, чтоб он шел домой, что мистрисс хочет его видеть сию же минуту.
– Не больна ли ваша госпожа? – спросил испуганный Долли.
– Нет, сэр, – возразила посланная: – она только взбешена.
Собеседники расхохотались, и Долли употребил все усилия, чтобы принять участие в общем смехе; но ему удалось только раскрыть рот и прибавить свою долю к общему шуму, – настоящего смеха не вышло.
Разумеется, произошла сцена, Мастер Икль жаловался, что его выставили перед друзьями в глупом виде, а мистрисс Икль, вместо всякого раскаяния, свирепо возражала, что она рада стараться и вперед услужить ему тем же. Так кончился очаровательный период любви. Долли старался возвратить его. Он даже попытался, посредством подкупа, привести ее в хорошее настроение духа. Он взял ложу в опере, купил красавице перчатки и букет, и они отправились оба, чрезвычайно нарядные, как новые куколки. Но она, должно быть, уже решилась испортить ему вечер, и так безжалостно-грубо обращалась с беднягой, что он в этой ложе второго яруса под № 75-м сидел с таким же удовольствием, с каким мог бы лежать в гробу.
Ему ни мало не помогли попытки завести с ней разговор в нежном тоне и старания отвлечь её внимание своими замечаниями (которые, впрочем, никогда не были блестящими) относительно певцов. Она решилась быть неприятною, и была такою больше, чем когда-нибудь.
– Во всяком случае, моя милая, – начинал Долли: – вы должны признаться, что мадемуазель Лунц…
Но его критические замечания были прерваны свирепым окриком красавицы:
– Мистер Икль, я приехала сюда слушать музыку, а не вашу бесполезную болтовню.
Очевидно, что деньги, употребленные им на подкуп, были истрачены напрасно.
О, милый друг моей юности, ты, чьи задранные, младенческие ножки я часто видал совершающими разные невинные эволюции перед камином в детской; ты, чей вышитый чепчик порой снимала твоя нежная мать, заставляя меня любоваться желтыми, шелковистыми волосами, вившимися на мягкой, крошечной головке; я проливаю слезы, когда вспомню о бесплодных попытках, которые ты делал, чтоб возвратить привязанность этой жестокой красавицы!
Я отираю слезу, и беру свежую каплю чернил.
Она казалась такой довольной, когда ее видали вместе её «дорогим мужем» на прогулке, что он побежал за нею следом, как только она ступила за порог. Но теперь было не то!
– Мистер Икль, вы меня очень обяжете, если перестанете ходить на мной следом! Все подумают, что я вышла замуж за французского пуделя!
Он ускорял шаги.
– Сделайте милость, мистер Икль, не бегите так, как будто стараетесь выиграть беговой приз. У меня вовсе нет желание обращать на себя общее внимание.
Он шел тише.
– Мистер Икль, вы нарочно поднимаете пыль? Господи! какое наказанье! Если вы не будете держать свою палку по-людски, мистер Икль, то я ее возьму у вас, и отдам первому нищему, который встретится. Еще один дюйм, и вы бы мне выкололи глаза.
Раз он наступил ей на платье и затрепетал.
Она взглянула на него так, как будто бы он был чем-то чрезвычайно гадким, но сказала только одно слово: «свинья!»
Когда они вместе обедали, красавица портила самое лучшее блюдо своими ядовитыми замечаниями. Если он поднимал вилку ко рту, она просила его не брать за раз таких огромных кусков, если только он не хочет, чтоб она заболела; если он пережевывал пищу, она приказывала ему не производить губами такого отвратительного шума, который напоминает какую-нибудь колбасную машину, а не человека, называющего себя джентльменом.
Даже во время сна он не был свободен от её преследования. Не раз она прекращала его сладкую дремоту словами, что, если он не перестанет так ужасно храпеть, то пусть сойдет вниз и спит на диване; если он и не храпел, то уже, наверное, скрежетал зубами, или стонал, или говорил во сне, или вообще делал что-нибудь означающее, что он хорошо поужинал маринованной лососиной, недожаренной свининой, морскими раками, холодным паштетом или крепким сыром.
В одну ночь, она объявила, что он ее нарочно толкнул, и так сильно, что едва не переломал ей кости, чуть-чуть не сбросил ее с кровати!
– Если ни не можете вести себя, мистер Икль, сдержаннее, как прилично христианину, а предпочитаете манеры лошади с норовом, то можете спать в конюшне; но больше вы меня не толкнете, сэр, хотя бы даже мне пришлось связать вам ноги, сэр! Так и прошу меня понять!
Прекрасное обращение милой жены, ростом в шесть футов, к бедному, маленькому мужу, который имел неосторожность распрямить свои бедненькие, маленькие члены!
Такая жестокость была невыносима Долли. Его измучила беспрерывная борьба, в которой он всегда оставался побежденным. Верным признаком того, что мира между супругами не предвиделось, было возвращение Боба, который в течение периода любви находился в отпуску.
Точных подробностей об образе действий мистрисс Икль и её братца, для лучшего порабощения коварного Долли, я никогда не мог узнать. Слышал только, что они взяли привычку давать ему известную порцию на обед, и заставляли его обедать в своей комнате; но бедная жертва, поглощенная мрачными мыслями, имела мало аппетита, и потому мало обращала внимание на это оскорбление!
Они также отмеривали ему кусок свечи на вечер; но так-как он, обыкновенно, сидел в темноте, раздумывая о своем несчастии, то и эта обида не подействовала на него. Он только презрительно улыбался и пренебрегал этими мелкими преследованиями.
Но должно полагать, что сестрица и братец возводили себе что-нибудь очень гадкое (до того гадкое, что, из жалости, он держал это в секрете), потому что бедный малый почти потерял рассудок и впал в совершенное отчаяние.
Один из слуг сообщил мистрисс Икль, что мистер Икль тогда-то чистил и осматривал маленький пистолет. Мистрисс Икль до смерти перепугалась; она вспомнила, Долли им говорил, что на всякий случай, держит в ящике своего стола пару пистолетов.
Первым делом Анастасии было пригласить братца Боба на совещание. С беспримерным великодушием предложила она этому отважному юноше блестящее поручение, – броситься на мистера Икля и обезоружить его; она даже особенно настаивала на этом опасном поручении; но он, по таинственным причинам, отклонил от себя предложенную ему честь. Долго совещались. Не лучше ли будет призвать медика, и объявить что мистер Икль не в полном уме? Или лучше запереть Долли в его собственной комнате, не давать ему ни есть, ни пить до тех пор, пока он не согласится выдать оружие и амуницию? Но по той или другой причине, ни одна из этих решительных мер не была принята. Мистер Икль не только не сделался пленником, но ему стоило только открыть дверь и дать услышать в коридоре свой голос, как враги летели стремглав в ближайшее убежище, какое им только попадалось: так, мистера Боба нашли раз в шкафу для грязного белья; лицо его было обезображено страхом и от сильных ощущений пот лился с него ручьем.
Быть может, мистер Икль рассчитывал на такой результат, а может и то, что самый факт чистки пистолетов имел для него значения не более, чем оттачивание бритвы. Икль всегда уверял меня, что в то утро ему нечего было делать, и вспомнив, что давно уже не смотрел своих пистолетов, он принес их в спальню, чтобы почистить для развлечений от тоски.
Но люди, заподозренные в том, что держат около себя заряженное огнестрельное оружие, столь же опасны, как и те, у кого револьверы привешены в поясу. С той минуты мистрисс Икль не могла спать по ночам. Она каждую минуту ожидала, что холодный конец пистолетного дула прикоснется к её виску. Сначала она хотела не запирать своей двери, чтобы, в случае необходимости, можно было кликнуть Боба, но затем ей пришло на ум, что если бы убийца и появился, то сначала он непременно должен сломать замок.
Что же касается до Боба, то он не ложился в постель, пока не приставлял к своей двери комода, в виде защиты; кроме того, он каждую ночь клал себе под подушку нож.
Наконец, тревога сделалась до того невыносимой, что мистрисс Икль решилась обеспечить себе постороннюю помощь: она пригласила надежного человека, родом из Йоркшира; человек этот, одаренный большой физической силой, служил прежде в приюте для лунатиков, а довершил свое воспитание в исправительном доме. По уполномочию мистрисс Икль и по распоряжению Боба, он должен был всегда иметь на глазах бешеного Долли, и при первом удобном случае завладеть его особой, а следовательно и пистолетами. Его предупредили, что джентльмен тронулся рассудком и проч., и хотя не опасен, но требует присмотра. Когда Долли в первый раз увидел этого человека, шедшего с лестницы по его следам, он, вполне естественно, принял его за вора и спросил:
– Кто вы? Зачем пришли?
– Не беспокойтесь, я вас не обижу, только будьте смирны, – возразил незнакомец ласковым тоном, подходя все ближе и ближе. – Все делается для вашего блага.
– Если вы сейчас же не оставите этот дом, то я пошлю за полисменом, – пригрозил ему Долли, сжимая кулаки и приготовляясь к борьбе.
Йоркширец, имевший смутные понятия о необходимости ласкового обхождения с лунатиками, обратился к Даии с таким увещанием, с каким обращаются к собаке, которая кусается.
– Тише, тише! не волнуйтесь, мой добрый джентльмен! Я здесь, вы знаете! Будьте спокойны! Скоро вы поправитесь, а когда поправитесь, тогда опять все вам будет позволено.
– Что это значит, грубиян? – заревел Долли, в свою очередь приближаясь к незнакомцу и хватая его за шиворот.
Бедное крошечное существо! это было самое нелепое действие, каким он только мог отличиться. В одно мгновение руки толстого йоркширца сжали его ручонки крепко, как ручные цепи, и Долли очутился беспомощным. Впрочем, не совсем беспомощным: будучи уверен, что в лице этого человека в дом явился грабить, он стал звать на помощь с энергией свиньи, обреченной на превращение в свинину. Эти раздирающие крики достигли до ушей мистрисс Икль, которая, при первом их звуке, угадала, что случилось. Она взбежала на лестницу с криком: «сейчас иду», и в то же время отворилась дверь спальня Боба и послышался его радостный голос:
– Держи крепче! свяжи ему ноги! он скоро успокоится!
Долли всё понял и перестал бороться.
– Ну, ну, мой добрый маленький господин! Я думаю, что вы станете, наконец, меня слушаться. Вы знаете, что я ваш друг, который желает добра и для этого сюда пришел? – говорил йоркширец: – я вас не обижу, если вы будете умно вести себя. Вы же хороший джентльмен. Ну, а теперь где ваши пистолеты?
– Люди, живущие в этом доме, обманули вас, мой любезный, – спокойно сказал ему Долли. – Я на вас не сержусь, только освободите мне руки, они так сдавлены, что мне больно. Я полагаю, что вас пригласили наблюдать за мной под тем предлогом, что мой рассудок поврежден?
Йоркширец знал все уловки лунатиков; однако, спокойствие, с которым Долли, во избежание шума и суматохи, возвратился в свою спальню и, отомкнув ящик в столе, отдал свое оружие, прибавив: – «Заметьте, они даже не заряжены», в значительной степени убедили его в здоровье его пациента.
Как ни казалась Долли отвратительной обязанность этого человека, однако, побуждаемый тем чувством справедливости, которое составляло принадлежность его кроткого нрава, он очень заботился, чтобы ни словам, ни делом не показать своему стражу, что его общество было неприятно. Он понял, что благоразумнее всего убедить этого человека, посредством разумного и кроткого поведения, что в его услугах не было надобности.
Они сидели вместе и разговаривали: йоркширец разсказывал анекдоты из своей жизни в сумасшедшем доме, а Долли слушал его с глубоким вниманием и делал, по поводу слышанного, разумные и кроткие замечания. До наступление ночи сторож убедился, что не было на свете приятнее и чистосердечнее создания, как этот маленький джентльмен, сидевший пред ним на кресле, скрестив ноги. Глаза его были «кроткие, как у овечки», разговор – «очень просвещенная и превосходная беседа», его «поведение, право, кроткое, как нельзя больше. Так какой же, помилуйте, он помешанный?»
Но мистрисс Икль не хотела и слушать подобных глупостей.
– Я как говорю, что моя жизнь в опасности! Я настаиваю, мистер Хэтг, чтобы вы остались здесь, по крайней мере, еще на неделю!
Плата мистеру Хэтгу назначена была высокая, другого занятия перед тем он не имел, и ему было очень удобно оставаться тут, пока леди ему платила. Но он просил ее выгородить его «в случае, если джентльмен поднимет дело судебным порядком».
Постоянное присутствие и бдительный надзор этого человека уже на третий день сделались для Долли невыносимым мучением. Он обратился ко мне, прося выручить его из неволи.
В длинном письме он подробно рассказал, какому низкому обращению он подвергался, и умолял меня, в память нашего детства, поспешить спасти его.
Написав эту длинную жалобу, он затруднился, как послать ее. При таком бдительном надзоре, как он мог упросить какую-нибудь христианскую душу бросить письмо в ближайший почтовый ящик? Более суток он носил это письмо спрятанным в своем боковом кармане, так что оно почти совсем износилось.
Наконец, когда йоркширец как-то отлучился выкурить в саду трубку, взяв с своего пленника слово не убежать во время его отсутствие, Долли подкупил мальчика из булочной, дав ему серебряную вилку и пообещав дать гинею, если письмо дойдет по назначению.
На выручку! Но много ли у меня было денег? а ведь для такой выручки нужны наличные! Ха-ха! да! в ящике есть еще пули, некоторые из них золотые, много серебряных и еще больше медных. Я произнес обещание, что каждая пуля должна быть пущена в ход, во имя священного дела дружбы, против укреплений прекрасного неприетеля. Фред и Дик – надежные парни из Миддльсекского госпиталя – пришли ко мне, осушили бутылку и настроили тысячу самых отчаянных планов, которые, в случае принятия, должны были кончиться Ньюгэйтом5, и потому все дружески отклонены мною (заточение имеет свои неприятные стороны). Но если я отказался пустить в дело револьверы или поджог, то это не ваша вина, мои храбрые друзья: ведь вы тогда были уже на четвертом бокале, мои умники, а я так холоден, как отец Матвей, глубокомысленно заваривающий чай.
Мне нужен был целый день, чтобы обдумать мои планы. Первым моим делом было посоветоваться с адвокатом, и убедиться в некоторых своих выводах. О, какую загвоздку приготовил я для этой красавицы и её возлюбленного братца Боба! Я хотел оставить им память о себе надолго!
Величайшее затруднение состояло в том, как пробраться в дом. Я не любил (и до сих пор не люблю) врываться в чужое жилище силою.
Одаренный человеколюбивыми наклонностями, я остановился на расстоянии нескольких ярдов от виллы и отправил туда Фреда с поручением предложить крепости сдаться добровольно или принять на себя ответственность за последствия.
Он постучался в дверь очень вежливо и спросил, улыбаясь и приподнимая шляпу, дома ли мистер Икль. Ответ был очень решительный и грубый: «нет, его нету дома».
Когда Фред сообщил, что он готов и подождать, пока мистер Икль возвратится, ему заметили, что он невежа. Красавица сама сошла с лестницы, чтоб сделать это обязательное замечание.
Глава XII. Мистрисс Икль попрана
Отраженный Фред явился в нам с вытянутой физиономией; сердце его пылало злобою и мщением. Грубый прием и оскорбительные замечание, данные в ответ на вежливые вопросы, глубоко уязвили бедного малого; он не мог простить себе, что так безответно перенес наглую выходку прелестной леди.
Прежде, чем решаться на новую попытку, я счел благоразумным подождать немного, чтоб дать время мистрисс Икль успокоиться. Я вовсе не желал, чтоб Дик потерпел какое-нибудь увечье; я знал, что красавица не задумалась бы высунуться из окна и хлопнуть бедняка хлыстом или даже бросить ему в голову цветочный горшок. Много времени заняли у нас попытки вычистить шляпу Дика так, чтоб она блестела. Дик, перед отправлением в путь, надел перчатки, чего он же делал уже несколько лет.
Этого второго посетителя мистрисс Икль приняла еще с большей наглостью, назвав его «мошенником» (несмотря на перчатки), и очень фамильярно говорила о полиции. Честный Дик вернулся ко мне, постарев пятью годами.
Пришла моя очередь; хороший полководец должен сам попытать счастья и показать своим подчиненным пример мужества, доблести и энергии.
Я сделал нападение с заднего хода. Своим подчиненным я велел прохаживаться пред уличною дверью дома, чтоб привлечь на себя все внимание обитателей; Фред и Дик должны были расхаживать взад и вперед, рассматривать свои бумаги и с таинственным видом перешептываться. Между тем я сам, не встречая ни малейших препятствий, перелез через садовую стену и, даже не услыхав ни от кого вопроса по поводу этого, прошел прямо, по боковой дорожке, через коридор, в комнату Долли. Можете себе представить, как он подпрыгнул, увидев меня!
Он протянул руки, как бы желая обнять меня, и, всхлипывая, произнес что-то слабым голосом, – по-видимому, он желал выразить, что находится в восхищении и чувствует себя лучше.
Он уже отказался от всякой надежды повидать меня; он решил, что не было такой силы на земле, которая могла бы ниспровергнуть распоряжение его Анастасии.
Йоркширец-надзиратель встал при моем приходе и вытянулся, как солдат, а я свирепо посмотрел на него, как победитель, который хочет застрелить его на месте. Решительным, повелительным голосом я приказал ему сообщить мистрисс Инь, что прошу ее оказать мне честь – повидаться со мною.
Увидев в моей руке бумаги, этот наглый бродяга принял меня за юриста, и вообще избегая подобных людей, повиновался мне и кинулся из комнаты с такою быстротою, как будто его убийцы за ним гнались по пятам.
Не обращая внимание на Долли, который, в величайшем волнении, всё еще продолжал простирать ко мне руки и бормотать восклицания, я стал прислушиваться и вскоре различил сердитые голоса в гостиной; зная, что они заняты одним вопросом, кто посетитель, и не могут наблюдать за моими действиями, я пробрался к уличной двери и, вынув засов, впустил своих верных союзников. Быстрота моих действий обеспечила успех. Я, кстати, вполне соглашаюсь с Наполеоном и одобряю его воинскую систему.
Величайшим препятствием для меня оказался сам Долли, который, будучи исполнен признательности, делал все возможное, чтоб потратить время на эту признательность. Раскрыв перед ним заранее приготовленный юридический документ, я сказал:
– Сначала подпишите это, а потом мы поговорим; этим актом вы уступаете мне весь дом и всё, что в нем находится – серебро, белье, мебель, книги, все. Торопитесь! A вы, господа, – прибавил я, обращаясь к моим преданным товарищам: – будьте свидетелями.
Он, как я и ожидал, несколько испугался.
– Что вы такое сказали? – спросил он.
– Долли, – отвечал я, ударив кулаком по столу – вы должны мне доверять, если хотите одержать победу. Я пришел только для того, чтоб помочь вам; но если вы не хотите помогать себе сами, то это уже не моя вина. Скорее подписывайте! Нельзя терять ни минуты – сейчас они явятся сюда.
Лишь только он и мои свидетели успели подписать документ, как появилась Анастасия в таком бешенстве, что зубы её стучали, а шея выпрямилась, как у змеи, которая смотрит на кролика. Она несколько времени глядела на меня (признаюсь, мне это не понравилось) прежде, чем смогла говорить.
– Если же ошибаюсь, ваше имя Тодд! – вскричала она наконец, как бы узнавая меня. – Я так и думала! Я знала, что тут некому быть, кроме мистера Тодда! Хотела бы я знать, мистер Тодд, если это вас не затруднит, какое может у вас быть дело в моем доме и как вы смеете врываться в него с этими людьми, без сомнения, со своими отвратительными трактирными компаньонами?
– Мистрисс Икль, – возразил я, облегчив свой гнев презрительной улыбкой – причина, по которой я вошел в этот дом, заключается в том, что он, как и всё, в нем содержащееся, принадлежит мне, в силу законной уступки владельца, сударыня.
Говоря это, я показал бумаги.
– Эти джентльмены мои уважаемые друзья, сударыня, согласились, по моей усиленной просьбе, провести несколько дней в моем новом местопребывании. Пред вашим приходом, я успел убедить и мистера Икля удостоить меня своим приятным обществом до тех пор, пока силы не дозволят ему предпринять путешествие, сударыня, – я полагаю на материк, сударыня, – и я уверен, он туда вскре отправится, сударыня; поедет один, мистрисс Икль!
Для меня уже было достаточным мщением видеть ярость и ужас, отразившиеся на лице этой женщины. Она выпрыгнула из комнаты, захлопнув за собою дверь с такою силою, которая подняла облако пыли, лежавшей наверху книжного шкафа.
Боб де-Кад, по моей просьбе, удостоил меня своим присутствием, наедине, в столовой. Этот буян трусливо вошел в комнату и старался заискивать.
– А, Джек! – вскричал он – как вы поживаете, дружище?
Вместо того, чтоб сообщать ему о состоянии моего здоровья, я вытянул руку и просил его посмотреть – достаточно ли крепки в ней, по его мнению, мускулы; потом сжал кулак и спросил достолюбезного юношу, какого он мнение о величине этого кулака. Когда он удостоверил меня, что редко видал руку лучшего качества, я растворил дверь и сказал ему, что если он в течение 20 минут не уложит свой багаж (состоявший из одной рубашки), и не отправится подобру-поздорову в Лондон, то я этой рукой изомну его, как бумажную картонку.
Так я избавился и от этого молодого человека.
Часов около пяти меня уведомили, что стряпчий мистрисс Икль просит свидания со мной минут на пять. Она послала слугу в Ричмонд с приказанием как можно скорее призвать первого юриста, какой только ему встретится.
Я слишком был уверен в своем лондонском адвокате, чтоб бояться этой встречи. Я охотно позволил ричмондскому шестипенсовому или восьмипенсовому юристишке прочитать документ об уступке, и даже предложил ему снять копию; мы разговаривали так любезно и весело, как будто дело шло о каком-нибудь увеселении и расстались друзьями. Он признал, что все было сделано сообразно с законом, крепко, верно и вполне удовлетворительно.
Долли долго не мог ничего понять в моих действиях. Он сидел в своем кресле, пораженный моею решимостью; впрочем, он не очень мешал мне, если не считать повторявшихся каждые 10 минут просьб – «Ради Бога, не делать ничего неприятного мистрисс Икль», – «помнить, что она была его жена» и проч. и проч.
Когда я позвонил и велел всей прислуге явиться к себе, он охотно подтвердил мои слова, что на будущее время они должны смотреть на меня, «как на господина и владельца дома».
Разумеется, я сказал своей прислуге, чтоб требование мистрисс Икль удовлетворялись таким же почтительным образом, как и до сих пор, и чтоб слуги обращались с ней с полным уважением до самого её отъезда.
Покончив с делами, мы предались удовольствием. Я велел разнести огонь в столовой, – кухарка была превосходная женщина, и в пять часов мы уже сидели за прекрасными телячьими котлетами.
Вдруг вошла Анастасия, с подсвечником в руке, и с видом леди Макбет.
Ей представилась прекрасная картина, наши голоса соединились в стройный хор, а трубками выбивался такт, составлявший трогательную мелодию; председатель Долли, усевшись на назначенном месте, изображал на своем лице такое кроткое, тихое наслаждение, как будто мы все были любимыми его детьми, оправдавшими его надежды.
Заметив Анастасию, которая пристально смотрела на него, он перестал курить и попытался даже спрятать свой курительный аппарат, но сейчас же преодолел себя и вынес её взгляд с таким мужеством, как будто уже был значительно навеселе.
Мистрисс Икль пожелала разогнать наше собрание. Она подошла в камину и начала разбрасывать горевшие уголья.
Я вступился.
– Я должен просить вас, сударыня, оставить мой огонь в покое, – сказал я. – Ночь теперь холодная и пылающий камин весьма приятен.
Не отвечая мне, – показывая, что я был недостоин её внимания, она посмотрела на Долли, который, чрезвычайно испугавшись её внезапного нападения, старался скрыть свое волнение, попивая грог.
– Хотя я и не ожидала, сэр, чтоб вы имели сколько-нибудь уважения к своей жене, – ваше поведение слишком ясно это выказало, сэр, – но, быть может, вы всё же дорожите добрым о себе мнением ваших соседей, и если так, то чем скорее вы выпроводите из своего дома этих негодяев, тем лучше.
Наш хор опять загремел. Это был самый лучший способ заставить ее замолчать.
– Я жду ответа, мистер Икль, – продолжала леди, когда веселая песня замолкла (она кусала губы, чтоб сдержать свое бешенство; сильный гнев отражался в её глазах, грозно сверкавших). – Если вы не хотите, чтоб в дом постучалась полиция, то велите этим бродягам убираться.
– Но право, моя милая… – пробормотал Долли.
– Я хотела бы знать, мистер Икль, – воскликнула красавица, прерывая его ответ – очень хотела бы звать – может ли кто-нибудь спать, когда так горланят под самим ухом?
– Хор, друзья мои! – вскричал я, потрясая своей трубкой.
Друзья, послушные моему велению, возобновили хоровое пение самим усердным образом.
Но эта злобная женщина не признавала себя побежденной. Грозно выпрямившись, стояла она, выражая свое презрение.
Мне было очень тяжело выказывать ей неуважение и грубость, но я отлично знал, что пока мы не докажем, что её террор кончился, что её влияние миновало, что власть её исчезла, все наши труды ничего не значат, и Долли возвратится в оковы. Она вынуждала нас быть дерзкими. Она хотела борьбы.
– Мистер Икль, – спросила она, улучив минуту, когда ваши голоса замолкли – если в вас осталась хотя капля совести, очистите дом от этих скверных людей!
– Да они не пойдут! – отвечал Долли: – это не мой дом; это дом Джека Тодда; спросите его.
Она презрительно покачала головой.
– Вы, кажется, принимаете меня за дурочку, сэр, если думаете, что я поверю такой нелепой лжи! я не ребенок, мистер Икль!
– Верьте или нет, сударыня, как вам угодно, – возразил я, чтоб выручить Долли – но дом со всем в нем находящимся, все-таки мой, как ваш адвокат, я уверен, уже и объяснил вам. Кроме того, сударыня, позвольте мне заметить, что в вашем поведении видно очень мало достоинства и благодарности, особенно если вспомните, что ваше пребывание в моем доме – не более, как дело вежливости и любезности с моей стороны.
Она бросила кочергу с таким шумом, в сравнении с которым, наше хор был приятным шепотом.
– Наглый бродяга! – произнесла она, грозно взглянув на меня.
Чтоб показать ей, что я не испугался, я обратился к ней с самыми кроткими, мягкими словами.
– Так-как уже поздно, то мои друзья будут ночевать в моем доме. Могу я спросить – приготовлены ли им постели?
Вместо того, чтоб дать сведения по части домашнего хозяйства, она смело подошла к столу и, на наших глазах, схватила бутылки, и хотела уйти из комнаты с добычею.
– Извините, сударыня, – вскричал я, вскакивая, чтоб остановить ее: – это вино мое! эта водка тоже! – прибавил я, схватись за горлышки бутылки.
– Низкие злодеи! – закричала она. – Пьяницы! Но погодите до утра; а вас всех вышвырну на улицу, как мусор! A что касается до вас, мистер Икль, – продолжала она, с яростью обратившись к Долли, который, – бедняга, – совсем побледнел от страха – что касается до такого глупца, как вы, то я не могу найти слов, чтоб выразить вам моё презрение!
Мы были чертовски рады, что она не могла найти этих слов!
Глава XIII. Борьба и страдание. – Мистрисс Икль больна
Упорное сопротивление воинственной красавицы Анастасии всем моим благим усилиям облегчить судьбу Долли меня разогорчило и погрузило в такие потрясающие размышления, что я обгрыз все ногти.
Я понимал, что ей не могло нравиться мое вмешательство; что она имела смутное понятие о правах собственности и воображала, что может делать что ей угодно с «своим», как она называла мужа не из любви и нежности, а потому, что действительно считала его в числе своего движимого и недвижимого имущества, закрепленного на ней браком.
Хорошо ли было с моей стороны становиться между женой и мужем? Законы церкви были против меня, но рапорты полиции вопили, что я должен был так действовать.
Я слышал слова священника в то достопамятное утро, когда мисс Анастасия де-Кад, юная дева, так грациозно протянула свой пальчик для получение блестящего, золотого кольца, ценою в восемнадцать шиллингов, слышал торжественное заявление, что кого Бог соединил, человек да не разлучает! Между тем, в ежедневных газетах я постоянно читаю о несчастных женах и оскорбленных мужьях, просящих судей и полицейских начальников об освобождении их от уз, скрепленных церковным обрядом!
Честное слово, у меня заходил ум за разум! Я, бросившись в кресло, погрузился в размышления. Невозможно! Небо не освятило этого блумсберийского союза! Да и был ли это действительный союз? Правда, жених шел в церковь твердо, решившись любить и доказать свою любовь, но я убежден, что она, в кружевах и померанцевых цветах, шла к алтарю, как аферист идет в контору, где он должен получить хороший барыш с удачной спекуляции. Держу пари на гинею, что когда дело кончилось, старый Рафаил де-Кад потер себе руки и назвал торжественное бракосочетание отличной спекуляцией.
Конечно, ангелы к этому были непричастны. Я не могу допустить, чтобы ангелы могли так ошибаться.
Когда мне на мысль приходит желание вступить в законный брак, я тотчас вспоминаю леди Анастасию, и меня пробирает дрожь. Как бы я себя ни компрометировал безумным обещанием, но я скорее соглашусь уплатить все убытки в суде и готов вечно сам заваривать себе чай.
Имея в кармане лишние деньги, я раз остановился перед книжной лавочкой и стал рыться в груде растрепанных книг с надписью «всё по 2 пенса».
Я купил одну книгу, – заглавие её заинтересовало меня; она называлась «Обручальное кольцо». Но, к моему ужасу (купец-старьёвщик не хотел возвращать денег), оказалось, что я купил проповедь. Чтоб деньги не пропали даром, я принялся на чтение.
В этой книжке добрый епископ Тейлорс говорил: «Брак есть школа и упражнение в добродетели». A если жена, как ленивая школьница, уклоняется от своих обязанностей? «Брак заключает в себе менее прелести, но зато менее и опасности, чем холостая жизнь; он сопряжен с заботами, но в нем легче найти спасение; в нем больше мира и больше здравие; он полней печалями, но зато полнее и радостями; испытания, встречающиеся в нем, переносятся силою любви и привязанности, и самые испытания эти вам сладостны».
Как видите, епископ прекрасно изображает преимущества супружеской жизни, когда муж и жена счастливы. Но что делать бедному мужу, когда один он чувствует любовь и привязанность, и в то время, как на своих плечах выносит все заботы, горести и печали, а жена нежится на софе, нагло требуя на свою долю все радости и наслаждения?
Тут я нашел еще замечательное место, которое, я готов поклясться, написано именно по поводу бедного Долли, за то, что он позволил себе увлечься необычайными прелестями этой несравненной красавицы. «Он безумец», восклицает епископ Тейлорс, дико устремляя взоры на моего глупыша Долли, – безумец, потому что выбрал её ради одной красоты; глава его ослеплены, а душа чувственна; розовенькие щечки и белое личико – это самая ненадежная связь, соединяющая два сердца; они влюблены друг в друга, но это мечтательная любовь; оспа, роды, заботы, время и т. д. – и прелестный цветок завянет!
Благодарение Богу! Оспа у Анастасии привита, Анастасия – цветок очень гибкий, крепкий и искусственный; однако, и её личико, заставившее так биться сердце Долли, со временем поблекнет; её роскошные царственные формы, напоминающие Юнону, очень скоро (благодаря плотным завтракам, которые она ежедневно поглощает) расплывутся, и когда он увидит свой величественный храм в развалинах, то, не знаю, захочет ли он, подобно Марию, оставаться среди них.
Да, они должны быть разлучены! Я поднялся с своего кресла, как поднимается с своей скамьи судья, постановивший приговор; я чувствовал, что мой приговор был совершенно справедлив и основывался на очевидных доказательствах. Да будут разлучены муж с женою, вскричал я (самому себе) до тех пор, пока узы любви и привязанности не соединят их так же крепко, как соединяют их узы брака!
Первое, что я сделал, – это поручил моим верным ветеранам Дику и Фреду строго наблюдать за Долли, внушив им, чтоб они не выпускали его ни на шаг из глаз и не дозволили бы ему вступать в разговоры с мистрисс Икль, даже через замочную скважину или затворенное окно.
Я знал очень хорошо, чуть только она почувствует, что, начинает проигрывает битву, она пустит в ход всевозможные хитрости; это подействует на маленького чувствительного человечка, и можно было надеяться, что Долли не только будет снова полонён, но его вооружат даже против меня, как злоумышленника и разрушителя их семейного мира и согласия. Но моим молодцам Фреду и Дику было предписано наблюдать за Долли самим незаметным и дружеским образом. В солнечные дни они катались вместе с ним, в дождливые – отправлялись в бильярдную и здесь, за партией бильярда, ничего не подозревавший Долли забывал мечтать о своей красавице. Раз даже я их послал в театр, хотя мне это стоило довольно дорого, потому что сапоги у Дика были совсем разорваны, а манишка Фреда имела вид бумажной мухоловки; и я им должен был дать и то и другое. (И они, разумеется, мне их никогда не возвратят).
Первая хитрость мистрисс Икль состояла в том, что она притворилась больною – хитрость довольно пошлая и очень старая; но так как она почти всегда удается, то нельзя винить мистрисс Икль на то, что она к ней прибегла. Красавица принялась за дело весьма решительно. Конечно, она прежде всего постаралась ознакомить Долли с опасным состоянием своего здоровья посредством разного рода мин и знаков, не прибегая к пошлой манере жаловаться на болезнь словами. Она подкупила одну недостойную женщину, по имени Мери Вумбс, – низкое создание, служившее прежде чем-то в роде судомойки и теперь решившееся из-за шелкового платья сойти со стези добродетели и изменить мне, её господину!
Этой низменной женщине было поручено всякий раз, как мы начинали серьезно рассуждать о чем-нибудь, стучаться к нам в дверь и с разного рода известиями от мистрисс Икль просить вас, нельзя ли быть потише, потому что мистрисс очень больна.
Трудно было в такие минуты сохранять власть над безумным Долли. Напрасно просил я его не портить дела, бросаясь на первых же порах в расставленные сети; напрасно уверял, что мистрисс Икль совершенно здорова, что она только притворяется больною, чтобы снова овладеть им!
На все мои уверения он умолял меня позволить ему подняться наверх к больной красавице; он дает честное слово, честное слово джентльмена! что он не останется там более двух минут; он не скажет ни слова, он только хочет взглянуть на нее, для того, чтоб судить самому, «потому что, вы знаете»…
– Милый Долли, – отвечал я ему – вы еще успеете взглянуть на неё, когда пошлёте за доктором.
– Но, представьте себе, – умолял Долли: – представьте себе, что она покусится на свою жизнь, что она решится истомить себя до смерти или доведет себя до того, что у неё разорвётся сердце!
– Полноте, – возражал я: – женщина с её характером и комплекцией не сделает ничего подобного.
Простирая руки к лестнице, он умолял дозволить ему взглянуть хоть в замочную скважину.
С ним нужно было действовать строго и решительно.
– Ну, ступайте, если хотите, мистер Икль! – отвечал я; – но знайте, я сейчас же оставляю этот дом, вся ответственность падет на вашу голову! тогда уже не просите помочь вам – вот и всё!
Только этим мне удалось победить его телячью чувствительность и спасти его от погибели.
Удивительная женщина была эта Анастасия! какой энергичный стратег! В ней было всё, кроме героизма. Ум, изобретательность, бесстыдство, с которыми она пользовалась своей вымышленной болезнью для того, чтоб мучить, трогать и пугать Долли, лучше всего показывали, до какого высокого совершенства довела она свое искусство.
Негодяйка Мери Вумбс была орудием, которым пользовалась Анастасия, чтобы терзать нас. Если мы иногда оставляли дверь комнаты отворенною, эта женщина сейчас же пользовалась нашей забывчивостью и начинала во все горло кричать с верху кухонной лестницы: «для мистрис Икль, к обеду приготовить чашку чая, но не крепкого! Поджареного хлеба не надо!»
Вместо того, чтоб трогаться её нежною заботою, я выходил в переднюю и говорил ей: «не кричите так!»
Зная, что Долли услышит, раболепная служанка пускалась в трогательные рассказы о страданиях своей госпожи. «Миссис две ночи не смыкала глаз; крошки в рот не берет! Она, т.-е. Мери Вумбс, полагает, что чашка чая освежит её голову, которая горит точно в огне».
– Хоть двадцать чашек, если угодно, мистрисс Икль, – отвечал я – но прошу вас поменьше шуметь!
С моей стороны глупо было отвечать; это давало ей повод продолжать разговор: «Конечно, сэр, это очень грустно, но каково мне видеть её ужасные припадки! каково мне видеть, как она изнывает и тает на моих глазах! голова идет кругом и я не знаю, что делать!» Потом, торжественно поправляя свой чепец, она добавляла: «скоро кое-где запрут ставни и потребуется траурного крепа больше, чем некоторые думают!»
Однажды утром она постучалась в дверь, чтоб спросить мистера Икля, где лежит опиум.
– Опиум! – вскричал Долли: – Боже милосердный!
– Мистрисс сказала, что он стоит где-то здесь, в большой бутылке.
– Зачем вам опий? – спросил я.
– Мистрисс хочет потереть себе бок, он у неё ужасно болит, – отвечала лгунья с необыкновенной ласковостью: – спазмы сердца, так, кажется, называет это миссисс.
Разумеется, я в ту же минуту постарался состроить озабоченный вид и выразил желание, чтобы служанка отправилась к своей госпоже и передала ей, что если она себя дурно чувствует, то я с величайшим удовольствием готов предложить ей медицинскую помощь.
По её уходе я стал доказывать Долли, который дико озирался кругом, что если его жена действительно нездорова, то примет мое предложение; но если она притворяется, то, конечно, не упустит удобного случая оскорбить меня отказом; по её ответу мы можем судить о её здоровье.
Но не прошло и минуты, как Мери Вумбс вернулась с ответом.
– Мистрисс очень вам блогодарна, сэр; но если уж ей необходимо нужно будет посоветоваться с доктором, то она предпочтет «настоящего врача»; она очень вам обязана, сэр, но она не настолько крепка, чтоб выдерживать на себе эксперименты студентов.
Мы не могли удержаться от смеха, слушая этот язвительный ответ. Сам Долли даже присоединился в моему ликованию. Притворщица была обличена.
Мы решились не обращать ни малейший внимания на нездоровье леди.
Но мы ошиблись. Сделана была новая попытка испугать вас и заставить раскаяться. На следующий день, когда мы собирались завтракать, Мери, уже не постучась предварительно в дверь, вбежала в комнату в чепце и шали на сторону и стала поспешно расспрашивать нас, где можно достать штук двадцать свежих пиявок.
Я состроил серьёзную физиономию и спросил:
– Что, Мери, опять бок?
– Нет, на этот раз к вискам прилила кровь и мистрисс ходит по комнате и как-то странно говорит! Бредит!
– Узнает ли она кого-нибудь? – спросил я.
– О, бедное, несчастное создание! она даже меня не узнает! – вскричала Мери, стараясь заплакать – она меня приняла за свою мать, которая, будто бы, пришла взять ее в себе домой, и как она, моя голубушка, была рада этому! как ей хочется домой!
– Если она никого не узнает, – сказал я, вставая с места – то я отправлюсь к ней сам и посмотрю, что нужно делать.
Едва я это проговорил, Мери улетела как на крыльях, и мы услышали, как щелкнул замок в двери мистрисс Икль.
– Милый мой Долли, – сказал я, обращаясь к маленькому человечку: – надеюсь, вы теперь убедились, что вся эта болезнь есть ни что иное, как военная хитрость, хитрость, очень любимая замужними женщинами. Они надеются, что если их мужья не смирятся перед их страданиями, то, по крайней мере, они струсят при мысли о докторском счете. Вам нечего беспокоиться; могу вас уверить, что мистрисс Икль находится в самом вожделенном здравии; ручаюсь вам, что она отлично спит и ест. Имейте немного терпения, она скоро исправится.
После завтрака мы отправились погулять; но когда возвратились домой, то, в величайшему изумлению, увидели, что молоток у дверей был обвязан белой замшевой перчаткой.
Это было новое оригинальное изобретение и необыкновенно «интересное». Прохожим и проезжим тем самым давалось знать, что в доме есть опасный больной. Толпа ребятишек стояла около и глазела. Все это крайне разозлило меня и я велел позвать Мери Вумбс.
– Что это означает, Мери? – насмешливо спросил я: – подумают, у вас в доме прибавление в семейству!
Негодяйка подняла глаза в небу.
– Прибавление! – воскликнула она – скорее, что одно бедное, страждущее существо покидает нас! Совсем не прибавление, сэр, благодарю вас за подобного рода вопросы! Если обмороки эти будут продолжаться, то скоро в этом доме одна комната опустеет. Бедная, чистая душа!
– Не морочит ли нас эта «чистая душа» своими обмороками? – сурово спросил я, пристально смотря ей в лицо.
Она ничего не отвечала; только с наглою невинностью смотрела мне в глаза; и я добавил:
– Когда с вашей госпожой случится еще один обморок, то скажите ей, чтоб она не садилась читать так близко в окну.
Не знаю, удачно ли я угадал, но Мери Вумбс так поспешно побежала по лестинце, что я мог рассмотреть её черные чулки и заметить, что тесемки у башмаков были развязаны.
В продолжение одного или двух дней после этой славной победы, нас не безпокоили. Я почти начал питать надежду, что мистрисс Икль будет так любезна, оставит нас в покое и предоставит весь дом в наше распоряжении.
Увы, этому счастью не суждено было осуществиться! Даже Долли радуясь спокойствию, воображал, что победа осталась за вами. В припадке храбрости он, по секрету, сообщил мне, что если б ему удалось отправить жену в Блумсбери и водворить ее в кругу любящих членов семейства де-Кадов, то он мог бы еще надеяться на счастье, потому что тогда «она поймет разницу!» со вздохом проговорил он: «я хорошо знаю де-Кадов; она поймет, что никто, даже её дорогие родители, не имеют к ней той любви, и неспособны на те жертвы, которые с радостью принесет ей муж, лишь бы видеть ее счастливой, покойной и довольной».
Прелестная плутовка ухватилась за доктора Ле-Дерта, как за последнее средство. Мы были оставлены в покое в течение двух дней единственно потому, что письмо не могло раньше дойти в Гильд-форт-Стрит.
Талантливый медик – знаменитый автор книги «Здоровы ли ваши каналы?» отвечал на приглашение с достохвальной поспешностью – ещё бы! – тут вполне можно было заработать пять гиней.
Едва раздался второй удар молотка, Мери Вумбс уже распахнула наружную дверь и с величайшим почтением провела доктора в комнату больной. Я слышал, как талантливый Ле-Дерт, бессмертный писатель о каналах, спросил ее своим мягким голосом:
– Ну, что, как здоровье больной?
– Очень слаба, сэр, – жалобно отвечала она: – не может ни есть, ни пить, ни говорить, – совсем изнемогла!
Совещание наверху продолжалось долго. Мы ждали насторожив уши, когда послышатся шаги сходящего с лестницы доктора. Я решился сам переговорить с ним перед его отъездом.
Это было необходимо, как в интересах кошелька Долли, так и для того, чтоб разрушить стратегические планы мистрисс Икль.
К нашему удивлению, Мери Вумбс, с успокоенным видом, пригласила нас с Долли в гостиную для консультаций с достопочтенным шарлатаном.
– Как поживаете, мистер Икль? Очень рад вас видеть, Тодд, – воскликнул он, когда мы вошли. – Я счастлив, что могу вас успокоить. Больной не грозит близкой опасности – все надо предоставить времени и хорошему уходу.
Плут явно рассчитывал на частые пятигинейные визиты!
Долли скромно сел и молчал, а я вступил в разговор с ученым Ле-Дертом.
– Очень рад, что нет опасности! – вскричал я. – Чему вы приписываете болезнь?
Он начали стал потирать себе подбородок, и я уже догадывался, какого рода будет его ответ. Действительно, я не ошибся.
– Отправление каналов не совсем правильно, – отвечал он.
Бедный Долли имел такой вид, будто его собираются наказать, за дурное отправление её каналов.
– Хорош ли аппетит? – спросил я.
– Совсем нет аппетита.
– Сильно похудела?
– Нет, благодарение Богу, не очень. В этом интересном случае вполне обнаружилось могущество жизненных сил. Но я думаю, если отсутствие питание будет продолжаться, то это очень повредит ей.
– Конечно, – отвечал я хвастуну: – который же из каналов поражен?
– Ну, я не могу сказать, – возразил он, снова потирая подбородок: – страдает ли тут желчный, или мочевой. Вообще и желудочный канал не совсем хорош.
– Мне кажется, доктор, – прибавил я: – насколько я могу судить, тут дело совсем в другом канале!
– В самом деле? спросил он, оскорбленный тем неуважением, с которым я относился к каналам вообще. – Интересно звать ваше мнение.
– По моему мнению, тут виноваты не её «каналы», а её канальское поведение6. Спросите моего друга Икля. Как вы недовольны дурным состоянием её каналов, так и он недоволен её дурным с собой обращением.
Он не знал, сердиться ли ему, или смеяться, но так как он ждал платы, то и решился обратить это в шутку.
– Могу вас уверить, доктор, что аппетит у неё превосходный; повар может засвидетельствовать. Делая вам это открытие, я единственно имею в виду предохранить вас от пустой траты времени, столь драгоценного для ваших многочисленных пациентов.
Я сказал это с умыслом, ибо знал, что он необыкновенно любит своих пациентов, которые ему платят по пяти гиней за визит.
– В самом деле, доктор, – прибавил я: – вся эта болезнь сводится к простой семейной ссоре. Какого вина прикажете?
– Вы говорите чересчур решительно, Тодд! – вскричал он, с удивлением смотря на Долли; потом, как бы вспомнив, прибавил: – Кларету!
– Я у себя в доме всегда поступаю решительно, – возразил я. – Лафиту или Ла-Рок?
– Мне мистрисс Икль упомянула, что вы купили это имение? Поздравляю вас, – проговорил он мягко. – Если позволите лафиту.
Мы избавились от ученого мужа только тогда, как вся бутылка была опорожнена и Долли (по моему совету) вручил ему деньги за визит, которые он, облизываясь после вина (выбор мистрисс Икль), засунул себе в карман.
– Куда ни шло, а пять гиней есть пять гиней, – заметил я Долли, который угрюмо смотрел вслед удалявшемуся доктору. – По правде сказать, это дороговато – но зато мы разом избавились от дальнейших убытков.
Глава XIV. Новые вылазки и мины
Пролежав с неделю «при смерти» и заставив презренную Мери Вумбс наговорить нам такое множество лжи, которое подавило бы любого цыгана-конокрада, побежденная Анастасия убедилась, что мы – бессердечные скоты и не стоим тех ужасных принуждений, какими она себя мучила.
Злополучная, но какая же великолепная женщина! В ожидании того, что Долли сдастся, она купила себе новые ночные чепчики самого убийственного фасона. Она была так обворожительна с рассыпавшимися прядями смоляных волос, оттеняемых яркими бантиками! Как трогательна была её поза, когда она, поддерживаемая подушками, полулежала на софе! Как божественно было выражение её томных, полузакрытых глаз и полуоткрытых уст! Как выразительна матовая бледность напудренных щек! Стоило Долли явиться (в чем она не сомневалась), он взвизгнет от восторга и горя, и упадет в её ногам как пленник, как раб!
Но за Долли был зоркий присмотр и он не имел случая опозорить свой пол.
Я полагаю, что красавица была обязана мне своим внезапным и чудесным исцелением. Я открыл восхитительное блюдо из цыплят с фаршировкой, которое легкомысленная Мери Вумбс поставила в столовой, пока сама побежала за прибором для мученицы.
Фаршированные цыплята положительно вредны для больных, страдающих болезнью сердца, приливами крови к голове и частыми обмороками. Как медик миддльсекского госпиталя, я считал своим долгом сделать по поводу этого мягкое и деликатное замечание.
Я вырвал чистый листок из своей записной книжки и начертал следующее:
«Печаль и страданья меня истерзали;
Уж гроб был раскрыт предо мной,
Но к жизни меня возвратил
Цыплят фаршированных рой».
Я сунул это под салфетку, покрывавшую рис, так что она тотчас же должна была увидать мое поэтическое излияние.
Мне приятно сказать, что на следующий день прелестная мистрисс Икль настолько оправилась, что не только встала с постели, но даже вышла погулять пешком, и, я откровенно сознаюсь, редко видал ее очаровательнее и свежее. Когда она, около шести часов, покушала свиных котлеток, я имел честь бросить испытующий взгляд на косточки, оставшиеся после этой закуски, и смог разумно заключить, что выздоровление было полнейшее.
Тогда явился волнующий вопрос: отправится ли мистрисс Икль в родителям, или будет продолжать удостаивать нас своим присутствием?
Я знал, что леди, с её энергиею и изобретательностью, не уступит так легко поле битвы.
Она, по своей обычной доброте и внимательности, скоро вывела нас из недоумения. В один солнечный день к вилле подъехал кэб.
Чужеземец, свежий и массивный, отличающийся не только изяществом костюма, но и величиною ушей, громко постучался у дверей.
Мой милый Долли, увидав этого чужеземца, начал так эксцентрично корчиться и мучаться, что беспристрастный наблюдатель мог бы заключить, что у него острое воспаление внутренностей, или предположить, что он неосторожно положил себе в карман панталон живого рака.
– О, Небо! – прошептал он: – небо! Зачем этот человек здесь? Зачем это немецкий мошенник явился в мой дом?
Клянусь пророком, мистрисс Икль сама сбежала с лестницы, чтобы радостно приветствовать гостя! Она отодвинула Мери Вумбс в сторону и собственными прелестными руками повернула тяжелую дверную ручку!
Мы слышали, как она очаровательным голосом выражала свое удовольствие снова увидеть широколицего чужестранца. её платье шелестело, словно неудержимый восторг заставлял ее метаться из стороны в сторону.
Коварной Мери Вумбс дано было приказании приготовить комнату гостю и снести туда его дорожный мешок.
– Я упьюсь его кровью! – заревел Долли, свирепо вращая глазами.
– Долли, – сказал я – если вы выкинете какое-нибудь сумасбродство, вы этим разутешите мистрисс Икль. Послушайтесь меня, успокойтесь. Мы его выживем другам способом, более для него унизительным.
– Но они вместе проведут вечер! – вскрикнул жалобно Долли.
– Любезный друг, чего вы безпокоитесь? Пусть проведут вечер вместе. Ручаюсь вам, что мистрисс Икль получит от этого мало удовольствия, а чужеземец – еще меньше.
Зная, что германский народ высоко ценит музыку, я устроил гостю мистрисс Икль серенаду.
Я откомандировал моих верных Фреда и Дика с приказом перевернуть весь Твикингем, но отыскать странствующих менестрелей.
Менестрели скоро были обретены и к вечеру под окнами мистрисс Икль забарабанила такая музыка, при которой нежные разговоры немыслимы.
Менестрели были смышленые люди и желали заслужить благодарность; я много слыхал разные серенад, но ничего подобного отроду не поражало моего слуха.
Серенада продолжалась до одиннадцати часов вечера.
Я должен признаться читателю, что, войдя в свою спальню, оглушенный чужеземец был встречен дюжиною диких, свирепых кошек, которыя бросились ему под ноги и заставили его вскрикнуть на весь дом «O, mein Gott!»
Я должен признаться, что на рассвете он был пробужден дикими криками: «Горим! Горим!» и что это заставило его громче и жалобнее прежнего крикнуть: «О, mein Gott!»
Слуги передали мне, что поутру германский джентльмен, с негодованием отказавшись от чаю, ринулся из дому, как ужаленный, взвалил свой дорожный мешок на первый встретившийся кеб и исчез в облаке пыли.
– Ха! Ха! Вот так штука! – хохотал Долли, давясь за завтраком каждым куском от волнение и удовольствие. – Что скажет на это мистрисс Икль?
Мистрисс Икль прислала письмо своему недостойному супругу.
«Моя спальня. Полночь.
Мистер Икль, ваше недостойное тиранство достигло наконец таких размеров, что я вынуждена искать убежища от ваших зверских жестокостей. Оскорбление обрушились на голову невинного иностранца – я разумею джентльмена, занимающего высокое и доходное место в службе принца Скратченберга – единственно за то, что он был мне другом. Я когда-то мечтала о семейном счастии, сэр, но мечты эти разлетелись как сон, и я хочу искать защиты и утешение в объятиях моих родителей, которых я, неблагодарная идиотка, безумно покинула для…. Прощайте на веки, мистер Икль! Если вы можете быть счастливы, будьте счастливы, сэр. Желаю, чтоб совесть вас не язвила своим жалом. Мои родители скоро будут.
Ваша оскорбленная жена,Анастасия Икль».
Долли передал мне письмо.
– Отлично, любезный друг! – вскрикнул я, пробежав послание.
Долли сидел смирный и мрачный.
– Что с вами? – спросил я.
– Она говорит: «прощайте на веки!» Слова эти страшно звучат, Джек! Она была очень жестока со мною, я не отрицаю, но все-таки, Джек, надо помнить, что она женщина и….
Такова, разумеется, благодарность, которой должен ожидать человек, жертвующий своими научными занятиями, своим спокойствием и кредитом, чтобы устроить супружеские дела приятеля!
– Она – женщина, отвечал я: – но нельзя сказать, что она женщина бесхитростная и слабая.
Вздыхая и барабаня от волнение пальцами по столу, он проговорил:
– Но «на веки»! Это ужасно! Это похоже на смерть!
– По моему, расстаться вам необходимо, – сказал я – а впрочем…
– Да! Да! – прошептал Долли, поникая головой.
– Она только и ждет, чтобы вы бросились к её ногам и поползали перед ней на коленях, заметил я.
– Никогда! вскрикнул Долли, выпрямляясь и приходя в воинственное расположение духа.
– Теперь все идет отлично, Долли. Не портите дела. Не мешайте дочери возвратиться под родительский кров.
Красавица много изорвала бумаги, прежде чем написала прощальное письмо. Ей стоило неимоверных усилий сдерживать свою страстную натуру, и обращаться в «мерзкой букашке» хотя язвительно, но прилично. Только мысль, что письмо это может служить со временем документом в руках судьи, дала ей силу укротить пламенные порывы, не испещрить послание «скотом», «глупышом», и т. д. и т. д., и не смешать Долли с грязью.
Когда преданная Мери Вумбс понесла письмо, Анастасия свирепо усмехнулась, воображая как Долли примется рвать на себе волосы, или, вдруг окаменев на софе, явит олицетворение безысходного отчаяние; и как потом прилетит и кинется к её ногам, умоляя о прощении и помиловании. Красавица крепко верила в свое могущество и ни во что ставила всех других смертных.
Но Долли не пришел. Напрасно она прислушивалась, напрасно ждала, – он не явился!
Даже Мери Вуибс поняла, что дело проиграно. Напрасно она совершала подвиги преданности, ежеминутно сбегая с лестницы и подслушивая в замочную щелочку – она даром подвергалась опасности и бесполезно жертвовала собою.
Прекрасная леди схватила кочергу и начала неистово колотить во угольям, разбивая вдребезги горючий материал, словно это был Долли, которого она хотела сокрушить за его равнодушие и бесчувственность.
Писание угрожающих посланий имеет одно, крайне неудобное и неприятное следствие: в случае если застращиванье не произведет желанного действие, то стращающий вынужден или привести угрозу в исполнение, или постыдно отступить, что равняется поражению.
Она сидела перед камином и глядела на огонь, пока у неё не заболели глаза, раздумывая, что тут делать и как быть?
Если она оставит Долли и следственно заберет свои 600 фунтов годового дохода, то Долли вероятно разорит контракт, заключенный на 20 лет с Твикенгенской виллой; и трех лет не пройдет, как она прочтет об этом в газетах; то было большое утешение! A она, с таким доходом, сможет, пожалуй, хоть совершить кругосветное путешествие; посетить все столицы мира, посмотреть людей, показать себя, одним словом, насладиться, как душе угодно, жизнью!
Непоколебимое решение было принято. Она достала кошелек, и Мери Вумбс было поручено отправить немедленно письмо в Блумсбери-сквер. Мистер Икль увидит, что некоторые особы имеют характер, и могут сдержать свое слово!
Когда папа де-Кад прочел письмо своего дитяти, он отослал его в комнату мистрисс де-Кад, сделав на нем следующее замечание карандашом:
«Я не отказываюсь приютить Анастасию, но она должна за это платить. Я думаю, что двести фунтов в год не стеснят ее. Или вы полагаете, что это слишком дешево?»
Глава XVI. Неприятель дает генеральное сражение
Нет, конечно, места, которое можно бы было сравнить со своим отчим домом, особенно если дома у вас хорошо; приятно и утешительно иметь приют, где можно скрыться от тирании; но я остаюсь того мнения, что старый Рафаэль де-Кад имел преувеличенное и даже нелепое понятие о прелестях собственного дома.
Разного рода бывают дома. В одних – роскошь, всякое ваше желание заранее предугадано, – в спальне камины постоянно топятся в холодные месяцы; в других – бедность и нищета, доходящая до протухшего масла за завтраком. В одних всё просто и радушно, тут вы можете делать всё, что вам угодно, никто вам слова не скажет; в других всё натянуто и церемонно, и если вы сделаете какую-нибудь неловкость, то уж в другой раз вас туда не пустят. Убежище, предложенное старым Рафаэлем своему любезному детищу, составляло переход между убогим и церемонным, или лучше, надутым домом.
Что же касается меня, то я, не задумываясь, скорее решился бы жить над распродажей тряпок и костей, чем поселиться в де-Кадовском семействе.
Почтенный Рафаэль де-Кад был вполне способен содрать двести фунтов в год за помещение, которое не стоило и пятидесяти. За эту сумму я бы мог найти себе помещение в Букингемском дворце.
Спросить там три полотенца было бы для дома чистым разорением и истощило бы весь запас белья. За обедом соблюдалась строгая диета; каждая картофелина была на счету, рубленное мясо вешалось граммами, а, пиво измерялось бокалами.
Раз я имел счастье обедать у де-Кадов en famille (что у французов означает плохой обед) и был неприятно поражен спором между Бобом и его маленькой сестрой из-за каких-то объедков. Что за зверство, читатель, лишать детей пищи, для поддержания величия дома!
Де-Кад сразу понял, что несчастье Анастасии должно было сразу подорвать его кредит. Всё, что он рассказывал о несметных богатствах своего зятя и о его безумной расточительности, теперь падёт на его же собственную голову. Все обвинят его в вранье и хвастовстве. Благодаря его красноречивым и поэтическим описанием, цена на его зубную мастику поднялась и коробочка иерихонского порошка продавалась уже за 18 пенсов. Его увлекательные описания великолепия Твикенгемской виллы его дочки имели благотворное влияние даже на привилегированные челюсти.
Итак, доктор Рафаэль де-Кад всё это знал, и будучи человеком впечатлительным (большой недостаток для дантиста), высказал это жене.
– Если Анастасия приедет сюда, мистрисс де-Кад, я должен вас предупредить – она будет обязана платить за себя двести фунтов в год, заметил он решительным и недовольным тоном человека, который очень хорошо знает, что запросил чересчур дорого и ожидает сильных возражений. – Мне её здесь совсем не надо; гораздо лучше было бы, если б она вовсе не приезжала; но так как она настоятельно желает вернуться, то пусть за это платит.
– Конечно, если она «желает», то в состоянии заплатить, – ответила мистрисс де-Кад, зная очень хорошо, что Анастасия не очень-то этого «желает».
– Еще бы не в состоянии! – проворчал родитель, начиная сердиться. – Если б у неё было сколько-нибудь благородства, то она должна бы предложить двести пятьдесят, так как при настоящих обстоятельствах родительский дом – её единственное убежище.
Он сказал это патетическим тоном, как будто Анастасия стояла тут где-нибудь в углу; потом торжественное выражение его лица внезапно исчезло, губы сложились в полуулыбку и глаза заблестели как звезды.
– Ах! – вскричал он – мы совсем и позабыли, что я – опекун закрепленного за нею имущества, и если б захотел, то мог бы наделать ей много неприятностей!
Мама де-Кад, в сравнении со своим благоверным зубодёром, обладала более христианскими добродетелями. Она «обожала» свою Анастасию и гордилась тем, что так хорошо пристроила дочь. Если она иногда и завидовала её высокому положению, то в этом виновато было высокомерное обращение Анастасии. Она, став независимой, начала грубить, стала помыкать родной маменькой и вообще обращаться покровительственно.
Не отвечая на замечание Рафаэля, мистрисс де-Кад продолжала свои размышления и наконец, приняв решительный вид, который придавал ей такое неприятное выражение, будто она собиралась кого-нибудь укусить, она начала говорить, глядя на него в упор.
– Послушайте, Рафаэль, поймите меня как следует. Я допущу Анастасию к себе в дом, только с тем условием, чтоб она не делала здесь никаких глупостей.
– Разумеется, душа моя, – отвечал он кротко, видя по выражению её лица, что дело может разыграться плохо.
– Я ей не позволю тут распоряжаться, я не дам ей причудничать и важничать! – продолжала maman, все более и более разгорячаясь.
– Совершенно разумно, моя милая.
– Она должна жить, как мы живем, не должна разыгрывать из себя важную леди! У меня без капризов и фантазий. Я не хочу жертвовать для Анастасии всеми детьми и, Рафаэль, я прошу не требовать этого от меня. Слышите, не требуйте этого!
– Я этого не требую и не буду никогда требовать.
– С этим условием пусть Анастасия приезжает, когда захочет, – вскричала мать, мало-помалу успокаиваясь. – Как бы нам ни было тяжело, но она встретит под нашей кровлей радушный прием.
Тут мистрисс де-Кад глубоко вздохнула, как будто с этим последним вздохом вылила всё своё негодование и приготовилась ко всему худому.
Разговор на этом не кончился. Грустные мысли овладели внезапно стариком де-Кадом; он начал тревожно вертеться на стуле и, кусая губы, нахмуренно принялся поправлять в камине огонь. Наконец, он проворчал:
– Однако, в каких дураках я останусь перед моими пациентами! Что я им скажу? Какое придумаю оправдание? Чорт бы побрал эту бешеную девчонку! И кто бы подумал, что такая статная и коренастая баба, как Анастасия, не может вышколить такого воробьенка? Всё это просто пустое упрямство и южная гордость!
– Однако, мой друг, – заметила супруга: – двести фунтов в год – это не безделица!
Дантист с детства любил арифметику и, уважая истину, почувствовал всю полновесность этого замечание. Он был глубоко тронут.
– Можно будет сказать, что ей необходима перемена воздуха, или что она истосковалась по родимой семье, да никто этому не поверит!
– Рафаэль, – торжественно начала супруга: – каменный уголь и хлеб вздорожали, да и все вздорожало, даже мусор. Как вы думаете, Анастасия заплатит деньги вперед?
Рафаэль, обращенный к насущным потребностям, победил мысль об язвительных замечаниях пациентов и стал опасаться, чтоб какое-нибудь обстоятельство, вроде примирения с Долли, не лишило его выгодной жилицы; он даже сожалел, что Анастасия не вернулась к ним месяца три тому назад; теперь ему пришлось бы уже получить с неё за треть. В глубоком раздумье, потирая себе подбородок, он возвестил свою готовность покориться судьбе следующим восклицанием:
– Пусть ее приезжает! Я верю, что всё, что бы ни случилось, к лучшему, особенно, если ничем иным нельзя этому помочь!
A вы, изящная красавица, моя прелестная Анастасия! Где был ваш рассудок, когда вы вздумали искать утешение в объятиях дражайших родителей, которые, по вашему же выражению, «даже заочно неприятны и глупы»? Глупая, но великолепно сложенная женщина! возьмите, если можете, назад эти слова!
Избавители явились на следующий день. Когда я увидел их в дверях, признаюсь, меня пробрала дрожь, и я пожалел, что не ушел гулять, Долли побледнел как платок; можно было подумать, что дантист прибыл сюда с целью повыдергать ему все зубы.
Заметив, что Рафаэль, проходя, пытался заглянуть к нему в дверь, мой друг отпрянул в самый дальний угол комнаты и так плотно прирос к стене, что его можно было принять за картину. Глядя на его униженное положение и испуганную физиономию, всякий принял бы его за негоднейшего мужа, которому давно следовало выцарапать глава.
– Повидайтесь с ними, Джек, повидайтесь с ними, – прошептал он дрожащим голосом.
Пораженный, почти выведенный из себя этим странным желанием поручить мне посредничество, я попытался пробудить в нем мужество.
– Помилуйте, Долли, могу ли я допустить вас до такого унижения! Будьте мужчиной, я буду вас поддерживать. Ведь не съедят же они вас!
В ответ на мой разумный совет, он, дрожа всем телом, как безумный, повторял:
– Я не хочу видеть их, слышите ли, не хочу!
Признаюсь, я никогда не был в таком затруднительном положении.
– Будьте мужчиной, Долли, – настаивал я. – Вы должны хоть на секунду повидаться с ними, – как муж, вы обязаны это сделать!
Какое ему было дело теперь до его обязанностей! Он только громче и громче кричал:
– Не хочу! не хочу! не хочу!
Я от природы не труслив, но мысль о предстоящем объяснении с непокорной женой и громогласной мамашей, которая без церемоний делает вам самые резкие выговоры, не говоря уж о колких замечаниях Мери Вумбс и нелепых выходках Рафаеля, не на шутку пугала меня.
Чтоб скрыть свое беспокойство от Долли и поддержать в себе мужество, я стал храбриться.
– Вы думаете, что я их боюсь? Нисколько! – сказал я. – Справедливость на нашей стороне, сэр! И если б весь Блумсбери восстал, это мне решительно всё равно!
Мне очень хотелось, чтобы он улыбнулся, но, кажется, это было выше его сил. Он смотрел на меня тупым взглядом, который поневоле остановил поток моего красноречия.
С первого взгляда на туалет старого Рафаэля я заключил, что он готовится блистательно разыграть роль благородного отца и решился исполнить её до конца с непоколебимым достоинством. Несмотря на великолепную погоду, он держал в руке зонтик, вероятно, вместо оборонительного оружия, намазал голову розовым маслом и надел свой лучший фрак, чтоб придать себе внушительный вид, в случае если б пришлось обратиться к посредничеству судьи.
Более же всего меня смущал его белый жилет. Что бы это означало? С тех пор, как я его знаю, я ни разу не видел на нем белого жилета, и даже не подозревал о его существовании. Этот жилет ужасно не шел с его желтому лицу, которое казалось было сегодня ещё желтее, напоминая потолок курительной комнаты. Чорт бы побрал этот белый жилет! Он меня беспокоил.
Мистрисс Икль, к сожалению, выказала излишнюю поспешность, желая поскорей начать обвинительные пункты, даже не дождалась, пока ее домочадцы войдут в гостиную и начала семейную трагедию еще в передней.
Едва родители переступили порог, – мама даже не успела развязать чепца, а папа расправить манжетов, – она ринулась с лестницы, с быстротою человека, летящего стремглав с вышины; достигнув площадки и увидав бесценных родителей, она принялась плакать и стонать, а вступив на циновку, с быстротой молнии промчалась через всю переднюю и бросилась на грудь старого де-Када, который даже пошатнулся от сильного напора, будто на грудь ему свалилась бомба, а не его собственное детище.
– Возьмите меня отсюда! Ради Бога, возьмите меня! – с рыданиеми восклицала несчастная жертва.
Эффект этой патетической сцены был немного нарушен, во-первых тем, что Рафаэль не успел еще опомниться от поражение в грудь и не мог отвечать, как подобало в надлежащем случае, и потому казался несколько жестокосердым; во-вторых мистрисс де-Кад вздумала при этом расспрашивать, куда дантист девал флакон со спиртом.
Мне кажется, что флакон со спиртом всегда несколько портит впечатление.
Страдания, претерпеваемые мистрисс Икль, выражались и в раздирающих душу воплях.
– Мама, милая мама! Не оставляйте меня с этим чудовищем! Скажите, что вы меня не оставите! На коленях умоляю вас!
– Не оставлю, не оставлю, мое сокровище! – отвечала растерянная родительница, до того взволнованная, что чуть не задушила своего супруга, подсунув ему флакон с вонючим спиртом к самому рту.
– Я умру! Он меня убьет! – продолжала невинная жертва, пряча голову на широкую грудь родителя.
Наконец Рафаэль, чувствуя, что Анастасия портит его белый жилет, заметил несколько нетерпеливо жене:
– Да возьмите же ее, пожалуйста,!
В суматохе трогательной встречи, прекрасные волосы Анастасии растрепались и рассыпались по плечам; между тем из кухни повысыпали слуги и подсматривали из-за углов, точно играли в прятки. Дантист почувствовал, что его блумсберийская гордость глубоко оскорблена. Для соблюдение приличий огорченное трио, наконец, вышло в столовую.
Последние слова, произнесенные мистрисс Икль, прежде, чем заперли дверь, были:
– Ах, папа! ах, мама! Я не могу, не смею высказать вам всё, что я вынесла с тех пор, как этот предатель разлучил меня с вами.
Эти слова принесли ей не очень большую пользу. Нехорошее слово «предатель» пробудило Долли от оцепенение и вызвало краску на его бледные щеки. Он что-то насмешливо проворчал, провел рукой по волосам и стал твердо стоять на ногах.
По-моему, слово «негодяй» лучше чем «предатель», по крайней-мере приятнее, «мошенник» – тоже лучше, а «плут» – так это звучит даже как-то добродушно. Особенно надо было слышать, с каким выражением в голосе она сказала «предатель».
– Теперь я готов повидаться с её родителями, – вскричал Долли, быстро шагая по комнате. – Вы правы, Джек, нам необходимо расстаться. Дайте-ка мне сигару, а не то я наделаю глупостей.
– Вы говорите, как Траян, воскликнул я! (Когда я сильно взволнован, то обыкновенно прибегаю к классикам).
Он взял сигару, и сжег пол-газеты, закуривая ее. Это значительно его облегчило и успокоило, тем более, что он не только курил, но даже кусал ее и ел кусочки.
И так мы сидели и слушали с напряженным вниманием. До нас доносились сиплый голос Де-Када-отца, который, казалось, увещевал мистрисс Икль; до нас долетали её пронзительные возражения. Мамаша Де-Кад пока мало вмешивалась. Она, вероятно, ограничивала пока свои увещания жестикуляцией, и действовала как удар смычка по расстроенной скрипке.
Явился слуга с вопросом: может ли мистер Икль принять мистера де-Када?
– Конечно, может! Очень рад его видеть!
– Что кто за нелепая ссора, Адольфус, а? – начал старей Рафаэль. – Голубки поссорились? Полно, милый друг! Будьте рассудительны, как следует мужчине!
Но Адольфус не был рассудителен; он презрительно отставил нижнюю губу и взглянул на дантиста вызывающим взглядом.
– Конечно, ссора нелепая, – отвечал он: – но она будет последняя.
– Господи владыко! – вскрикнул Рафаэль: – пара капризных детей толкуют о разводе! Да как вы только разъедетесь, вы обезумеете с тоски друг по друге.
Долли швырнул сигару в угол и вскочил с места.
– Поведение Анастасии, – начал он: – так неизвинительно, так жестоко… я полагал, она помешалась… я больше не могу этого выносить… Моя любовь к этой женщине… я до сих пор обожаю самую память о… Господи! на что она могла пожаловаться? Я делал всё, что… Неблагодарная женщина! она слишком… Впрочем, теперь всё кончено между нами… всё… Мы должны расстаться!
Старый Рафаэль испугался дикого вида Долли и проговорил:
– Я не думал, что это так серьёзно!
– Передайте, сделайте одолжение, моей жене, – прибавил Долли, снова садясь на свое место, и исполняясь величественного спокойствия: – что она может взять с собою всё, что ей угодно, из этого дома.
Старый Рафаэль, видя, что ничего не поделаешь, отправился к дочке. Мы скоро услыхали его сиплый голос сверху, и поняли, что он читает наставления дорогому детищу. Но Стаси прибегла к слезам, мамаша стала за неё заступаться и Мери Вумбс принялась пронзительно охать и ахать.
Дантист сбежал снова с лестницы, и, просунув голову в дверь нашей комнаты, сказал:
– Икль, дружище, пожалуйста, войдите к нам на минутку.
Долли, как вдохновенный мученик, отправился на пытку.
Он застал мистрисс Икль в слезах; около неё лежала дорожная шляпка. Коварная Мери Вумбс царапала и тёрла свои воровские глаза углом передника, а мистрисс де-Кад представляла собою олицетворение материнской свирепости.
Мистрисс Икль приказала Мери Вумбс побежать скорее принести ей другой носовой платок, – этот был до предела смочен слезами.
– Ну, мои дорогие дети! – начал дантист торжественным голосом: – я еще раз прошу вас, протяните друг другу руки! Икль, – обратился он к Долли: – скажите, откровенно, на что вы жалуетесь? За что сердиты?
– Я не сердит, – ответил мягко Долли: – я только устал, и мне надоели и опостылели дрязги.
– Лицемер! обманщик! – вскрикнула мистрисс Икль. – Не верьте ему, мамаша! Он теперь не смеет меня оскорблять, он испугался, трусишка! Я говорю вам, моя жизнь в опасности! Он замучил меня! Он уморил меня оскорблениями!
– Я никогда не оскорблял, – промолвил Долли.
– Не оскорбляли, – мучили, убивали! Скот!
Долли спокойно закурил сигару.
– Если хоть сотая доля того, что говорит моя дочь – справедливо, то я должна признаться, мистер Икль, ваше поведение недостойно, – заметила мамаша де-Кад.
– Он ударил меня! – крикнула Анастасия.
Долли всвочил.
– Это ложь! – крикнул он.
– Это правда!
– Ложь!
– Правда! Правда! Правда!
В эту минуту явилась Мери Вумбс, и клятвенно подтвердила, что это «такая же святая истина, сэр, как в Библии, сэр!»
– Вы видите, сэр, – сказал Долли: – что надежды на примирение быть не может. Я позволяю мистрисс Икль взть с собою все, эта…
– Мамаша! – закричала мистрисс Икль: – как он смеет это говорить! Я не возьму ничего, кроме самого необходимого, от этого низкого человека!
Мамаша встревожилась и подумала, не сошла ли с ума её драгоценная Стэйси. Она сочла за нужное вмешаться в эту борьбу взаимного великодушия.
– Мистер де-Кад, – сказал Долли: – все золотые вещи и драгоценности, дочь ваша может тоже взять…
Старый Рафаэль отвечал с бесстыдной торопливостью:
– Конечно, конечно! сколько я помню, Стэйси сказала, что возьмет кое-какие необходимые вещи, и разумеется, драгоценности…
– Капитал ведь – тоже «необходимая вещь»? – спросил Делли с нескрываемым (несколько трагическим) отвращением.
Мистрисс Икль почувствовала силу сарказма.
– О, если бы мне позволено было возвратить вам назад этот капитал! – воскликнула она.
Это была, быть может, самая чудовищная ложь, произнесенная в XIX столетии, но она и не запнулась.
– Всё это мне очень тягостно, – сказал чувствительный дантист.
– И мне тоже! – ответил Долли, направляясь в дверям.
Мистрисс Игль залилась слезами, восклицая:
– О! избавьте меня от дальнейших оскорблений! О! увезите меня из этого ненавистного дома!
Но дантист натощак выехал из Лондона, и был голоден.
– A завтрак? – сказал он убеждающим тоном. – Это бы не дурно, а? Что у вас есть поесть, Адольфус?
Долли не мог не улыбнуться при этом шутовском заключении Тинкингемской трагедии.
– Право, не знаю, – ответил он. – Есть цыплята, или ветчина, или что-нибудь.
– Отлично! отлично!
Но Анастасия, которая привыкла завтракать поздно, восстала.
– Милое дитя моё, – строго сказал дантист: – я прошу вас быть благоразумнее: я прошу вас, старайтесь владеть своими чувствами!
– Наконец, все кончено, Джек! – вскрикнул Долли, входя ко мне и бросаясь в кресло. – Но я не могу здесь оставаться! Я с ума сойду! Не поехать ли мне куда-нибудь? Покачу в Париж!
Глава XVII. Неприятель, теснимый со всех сторон, прибегает к добродетели и выигрывает сражение
В то время, как мистрисс Икль садилась за обед в Блумсбери-сквере, я с Долли прощался у пристани.
Мой маленький приятель был очень тих, очень грустен, и осыпал меня благодарностями за оказанные ему услуги; моя прекрасная неприятельница была злобно раздражена, и так теребила свою маленькую сестру, что к концу вечера никто так горько не жалел о разводе, как это злополучное дитя.
Анастасию волновала мысль, что теперь делает мистер Икль, и как он дерзает делать что-нибудь без нее, как смеет не умереть, утратив свое сокровище? Мистер Икль со своей стороны был до того поглощен мыслями об Анастасии, что не чувствовал мучений морской болезни и очутился в Париже именно в тот самый момент, когда пришел в мудрому заключению, что ему необходимо возвратиться домой и дать случай исправиться прелестнейшему творению Господа.
Долли взял с меня торжественное обещание часто писать, передавая ему самомалейшие подробности о его прекрасной леди. Он тоже не преминет отвечать и я всегда буду знать, куда адресовать ему телеграмму в случае, если красавица выкажет хоть какие-либо признаки раскаяния.
Твикенгемская вилла была заперта и поручена надзору полисмена. На третий день туда явилась Мери Вумбс с ломовыми извозчиками, требуя мебели мистрисс Икль. Но полисмену было дано наставление предусмотрительными людьми ничего не отпускать, и Мери Вумбс уехала, оскорбив достойного блюстителя, порядка напоминанием, что он не стоит жалованья, которое она, Мери, и вся британская нация, ему платят.
Письма Долли не отличались большой оригинальностью мыслей или замечательной изобразительностью. Он уверил меня, что грустит и скучает, и удивлялся, зачем живет на свете, и к этому, он временами прибавлял, для собственного утешение, или желая позабавить меня, что «Париж прекрасный город», или «французы редко бреются», или «французские вина недурны», но даже национальное предубеждение не увлекало его за пределы этих общеизвестных истин. Он спрашивал, конечно, что я слышал о ней, где встретил ее, что и как она. Казалось, он начинает мало-помалу оправляться от удара; он сообщил мне, что Марсельский театр прекрасное здание, из чего я заключил, что он присутствовал на представлении, хотя и стыдился прямо признаться в своем легкомыслии. Затем он уведомил меня, что «Швейцария выше всякого воображение», что было очень мило с его стороны, потому что избавило меня от труда напрягать ум, представляя её невообразимые красоты. Наконец он сообщил мне своё мнение насчет немецкого наречия: «Посудите о моем удивлении, – писал он – Когда я открыл в нем столько слов, похожих на английские!» Можно было заключать, что серьёзные занятия и изучение мало-помалу оказывали свое благодетельное действие на истерзанное сердце странника, и он начинал успокаиваться.
Я, с своей стороны, свято исполнял данное ему обещание, и аккуратно, без промедления, сообщал ему известия о его леди. Через два дня после его отплытие к берегам веселой Франции, я видел ее в театре и донес ему, что она кушала в антрактах мороженое и была в алом эффектном шарфе. Не самые интересные известия для нас с вами, читатель, но для него они были ужасны и заставили его выказать такую дикую ревность, какой не выказывал сам Менелай, злополучный супруг прекрасной Елены. Я также уведомил его о возвращении герра Куттера и его приятеля, герра Прюша, и как они с мистрисс Икль прогуливались вместе в Кенсингтонском саду.
Я полагаю, что сообщенные мною известия произвели реакцию, потому что он сообщил мне со следующей почтой, что выпил неимоверное величество шампанского и проиграл 90 франков в карты.
Между тем в Блумсбери-сквере открылась междоусобица с первого дня вступление Анастасии в этот благословенный дом.
Первая стычка произошла по поводу платы 200 фунтов в год. Дорогая жилица нашла, что эта цена непомерно высока, и что уменьшив ее вполовину, хозяева получат огромный барыш, и предложила три гинеи в неделю.
Мистрисс де-Кад удивилась безумству дочери и просила ее сообразить, что её родители не содержатели гостиниц и что только из любви к своему ребенку согласились дать ей приют. Мистрисс де-Кад надеялась, что подобные возмутительные рассуждения больше не повторятся.
Мистрисс Икль, со своею обычной находчивостью и осмотрительностью, упомянула о ценах в гостиницах и сравнила их с тарифом Блумсбери-сквера.
Мистрисс де-Кад отвечала, что подобные оскорбления вынуждают ее удалиться из комнаты. Такого бессердечного, эгоистического сравнения она никогда отроду не слыхивала. Она предоставляет мистеру де-Каду объясняться с Анастасией.
Анастасия решила, что пробудет на разорительной квартире до тех пор, пока отыщет себе подходящее помещение, а мастер и мистрисс де-Кад поздравили себя с выгодной жилицей.
Между родителями и дочерью была видимая холодность; маленькие вылазки повторялись беспрестанно.
Мистрисс Икль приказывала принести «её шерри» во время обеда, ставила его около себя и никому не предлагала. В свою очередь, родители, угощая случившегося гостя шампанским, обносили Анастасию, говоря: «она пьет только шерри».
Если мистрисс Икль звонила и звала слугу, мистрисс де-Кад замечала, что слуги заняты и не могут ежеминутно упражняться в побегушках.
– Я думала, что за 200 фунтов я нанимаю и прислугу! – замечала почтительная дочь.
Мамаша кидалась вон из комнаты, восклицая, что она от всей души жалеет бедного мистера Икля и не удивляется его бегству.
– Что это за привычка, завтракать в постели, Стэйси! – говорила мамаша. – Это нездорово, позорно, безбожно!
– Когда я уговаривалась платить 200 фунтов в год, то я упомянула, что могу завтракать, как мне угодно! – был спокойный ответ дочери.
– Я никогда не нажариваю у себя камина, и я здорова и свежа, благодаря Бога. Если мать ваша обходится без этих прихотей, неужто вы, молодая, жирная женщина, не можете без них обойтись?
Непокорная, молодая и упитанная женщина отвечала:
– Папаша не позволяет мамаше тратить угольев, я полагаю. Но я сама себе госпожа и не хочу ни в чем терпеть лишений.
Отец мало мешался в эти перепалки. Он только изредка говорил:
– Если это еще повторится, моя милая, то я сочту себя оскорбленным.
Анастасия несколько побаивалась отца и удалялась в траншеи.
Ее недавний союзник, Боб, попросил у нее взаймы соверен, получил отказ и воспылал негодованием и мщением, но прежде чем вступить с ней в битву, он попробовал взять хоть 10 шиллингов, наконец, хотя 5 шиллингов; в чём ему снова было отказано. Тогда, не скрывая своих расстроенных чувств, он перешел на сторону родительницы.
Даже маленькая сестра не оставила красавицу в покое: когда мистрисс де-Кад дала ей подзатыльник, дитя ответила сестре затрещиной и оборвала кружева, которыми было убрано её платье.
– Зачем это вы позволяете Анастасии ездить в театр? – говорила мамаша де-Кад супругу. – Откуда нам знать, кто бывает у неё в ложе? Ее могут оскорбить! Молодая женщина одна рыщет по театрам!
Наконец, Бобу было вручено 10 шиллингов с поручением взять место в театре и выследить там Анастасию.
Боб возвратился и рассказал приятную историйку о двух немцах, которые «сидели неприлично близко около Анастасии, болтали с нею возмутительно, а Стэйси хохотала и кокетничала непозволительно».
Его слушали с ужасом. Выражение мамашиных глаз было исполнено божественного страдания.
– Я не сказала бы этого бедному Иклю! О, нет! Даже 20 фунтов не сказала бы, – произнесла она.
Де-Кад (который сказал бы и за 10 фунтов) отвечал:
– Я поговорю с Анастасией.
Едва Рафаэль спросил, кто были джентльмены, посетившие её ложу, Анастасия вспыхнула негодованием. Она поднялась с места, как трагическая королева, и задала вопрос, как он смеет обвинять дочь в таких ужасных вещах?
– Это друзья вашего мужа? – спросил Рафаэль.
– Мои друзья не могут быть друзьями мистера Икля! – крикнула леди, сверкая глазами, как отточенными ножами.
– Одобрит ли ваш муж это знакомство? Приятна ли ему будет ваша близость с этими джентльменами?
– Близость! Какая близость? закричала оскорбленная дочь. – Меня обвиняют в близости с этими чужестранцами? Близость! A что мне за дело до удовольствий мистера Икля? Я за него гроша не дам, за его удовольствие или неудовольствие!!
Рафаэль отступил.
За обедом Боб говорил о немецких флейтах, о немецких колбасах, о немецких зонтиках и спрашивал сестру, какого она мнение обо всех них, и о всей немецкой нации вообще.
Анастасия решилась бросить этот дом, но пожелала на прощанье хорошенько хлопнуть дверью.
Утром она прислала просить мамашу к себе, и когда мамаша, предчувствуя новую стычку, явилась, мистрисс Икль объявила, что она не может более оставаться, что в этом доме её съедят клопы. Они обитали в кровати и везде.
Эта смертная обида – величайшая, какую можно нанести порядочной хозяйке дома, поразила мистрисс де-Кад в самое сердце. Вся кровь её закипела и чепчик заходил на голове, как одушевленный предмет.
– Вы их сюда завезли! – наконец воскликнула мистрисс де-Кад, задыхаясь.
– Я? – спросила мистрисс Икль, и только улыбнулась.
– Как вы смеете, низкая тварь!.. Оставьте мой дом!..
Анастасия оставила его и переехала в отель, где, как ни странно это покажется, недельный счет был несравненно умереннее.
Когда дантист, взбешенный потерей жилицы, бросился к ней и стал ее приглашать возвратиться, милая Стэйси показала ему этот счет.
Он согласился уменьшить цену.
– Благодарю вас, папаша, – отвечала Стаси. – Я уже здесь устроилась. Здесь все очень ко мне внимательны и учтивы.
Рафаил отправился к адвокату. Подобно безумцу, он не заключил никакого контракта с ней, и адвокат сказал, что ему надо уступить.
Многочисленные наблюдения убедили меня, что на прекрасную, праздно-живущую в свое удовольствие, даму свет смотрит странными главами. Как бы ни были чисты ваши помыслы, дорогая читательница, как ни возвышенны ваши чувства и ни строги убеждения, но если вы проводите время единственно в том, что нежитесь на софе, кушаете сладкие пирожки, очаровываете гостей и прогуливаетесь в изящных сапожках, злые люди вам этого не спустят даром.
Как ни совершенны немецкие джентльмены, но Анастасия вдруг начала замечать какую-то странность в обращении с ней, и сочла за лучшее с ними раззнакомиться.
Ей стало невыносимо скучно и она отправилась на воды. Она наняла великолепное помещение, прогуливалась у источника, приняла участие в подписке на местный мост, сделала себе роскошнейшее платье и скоро обратила на себя внимание всех военных джентльменов, наполнявших шумное местечко под предлогом поправки здоровья. Эти добрые люди окружили прекрасную Анастасию вниманием и забавами, сопровождали ее на гулянья, устраивали для неё пикники, приносили букеты и конфеты и проч. и проч.
Генеральша Бостман как то раз устроила бал. Анастасия непременно хотела присутствовать на этом бале и затмить всех и вся своими прелестями. Она намекнула об этом своим новым знакомым, наконец, прямо попросила, – они отвечали уклончиво и с видимым замешательством.
На следующее утро она гуляла по аллее, ведущей в источнику, как вдруг услыхала знакомые голоса.
– Благодарю покорно! говорил капитан Бискит. – Очень обязан за такую честь. Нет уж, вы няньчитесь с ней сами! Воображаю, какую мину скорчит генеральша, увидев меня с ней под руку! Нет, слуга покорный! Черноглазая Икль хороша, но ради неё я все-таки не намерен ссориться с обществом.
– Со сколькими мужьями она в разводе-то, а? – спросил маиор.
– Я плох в статистике, – отвечал со смехом капитан.
Анастасия бегом возвратилась домой; она чувствовала, что будь её сила, она бы изорвала этих людей в клочки, как папильотки.
Ее так поразило это, что она почти заболела от бешенства. Она не могла ни есть, ни пить, ни спать; красота её начала блекнуть.