Kitobni o'qish: «Ворота неизвестности. Книга первая»

ПРОЛОГ

Спутник Юпитера – Каллисто. Колония «Надежда». 2124 год

Эмма

Сирена завыла ровно в 14:07 по местному времени.

Я запомнила только одно: руку матери. Тонкие пальцы, вцепившиеся в моё запястье так сильно, что кожа побелела. А потом мы побежали. Сначала по центральному проспекту, мимо одинаковых серых зданий, мимо газонных покрытий, мимо остановки монорельса, который замер с распахнутыми дверями – пустой, словно его покинули все разом.

– Не останавливайся, – взволнованно проговорила мама. – Не останавливайся, не думай, просто беги.

Мне было шесть. Я не понимала, почему люди кричат. Не понимала, откуда взялся этот гул, нарастающий где-то за горизонтом. Я просто бежала. Бежала, потому что бежала мама. Потому что бежали все.

В нашем городе проживало около трёх тысяч человек. Когда-то, полвека назад, первые колонисты ступили на эту негостеприимную землю и начали долгий путь к жизни. Корпорация «Заслон» спроектировала и построила комплексы терраформирования и рециркуляции атмосферы – огромные башни, возвышавшиеся на восточной окраине колонии. А инженеры «Росатома» на западной границе возвели ядерную станцию, которая должна была питать колонию вечно. Все думали, что это безопасно. Учёные приводили расчёты. Все верили, что ничего плохого не случится.

– В убежище! – голос из динамиков перекрывал даже вой сирены. – Всем немедленно в убежище! Повторяю: немедленная эвакуация в подземный комплекс! Уровень угрозы – красный!

Я споткнулась. Мама рванула меня вверх, поставила на ноги. Мы побежали дальше, вливаясь в людскую реку. Она текла к широким бетонным воротам в склоне холма.

Там, у входа, уже началась давка. Люди толкались, падали, поднимались и снова падали. Кто-то кричал. Кто-то размахивал руками, пытаясь пробиться сквозь стену спин. Я вдруг перестала чувствовать пальцы матери, обернулась – и увидела только чужое лицо, искажённое страхом, чьи-то локти, чьи-то плечи.

– Мама!

Голос потонул в общем крике. Меня понесло в сторону, отшвырнуло к ограждению, и я ударилась спиной о холодный металлический поручень. Я сползла вниз, глядя, как мимо меня бегут тысячи ног.

А потом небо изменило цвет.

Сначала оно просто стало ярче. Ослепительно-белая вспышка разорвала полуденную синеву, и на долю секунды я увидела тени – длинные, чёрные, протянувшиеся от каждого столба, от каждого застывшего в последнем шаге человека.

Внезапно чьи-то сильные руки подняли меня. Я не видела лица – только край разорванного рукава и сбитые костяшки, вцепившиеся в мою куртку. Меня понесли к воротам.

И вот я оказалась внутри, на холодном бетонном полу. Мужчина держал меня за руку. – Ты как? – спросил он. – Цела?

Я не ответила. Я только смотрела на дверь.

Огромная герметичная плита, способная выдержать прямое попадание метеорита, медленно ползла вниз. Невыносимо медленно. Я увидела последнюю полоску света, ещё объединявшую всех нас с внешним миром. Я запомнила этот свет навсегда.

– Закрывайте! – закричал кто-то. – Быстрее!

Плита опустилась до конца. Лязг металла прозвучал оглушительно в наступившей тишине. И сразу стало темно. Сначала абсолютно, а потом зажглись аварийные светильники – тусклые, жёлтые, едва разгоняющие мрак.

Внезапно раздался голос диспетчера:

– Герметизация завершена. Уровень радиации на поверхности превышает допустимый в тысячу раз. Всем эвакуированным предписано проследовать в жилые сектора на четвертый уровень. Связь с внешним миром потеряна. Время автономного существования – неограниченно. Да хранит нас Бог…

Тишина.

Я всё ещё смотрела туда, где только что была дверь. Теперь там была только стена.

Мама осталась там. Снаружи.

---

Третье поколение подземных жителей.

Я пишу это через шестьдесят лет. Мы выживаем благодаря инженерным системам, заложенным ещё корпорацией «Заслон».

Сижу в крошечной каюте жилого сектора G-7, на самом нижнем уровне убежища, и пытаюсь вспомнить лицо мужчины, который держал меня за руку в тамбуре. Не могу. Помню только глаза – расширенные зрачки, и больше ничего.

Меня зовут Эмма. Мне было шесть, когда погасло небо. Теперь мне шестьдесят шесть, и я никогда больше не видела неба. Никто из нас не видел.

В тот день, в 14:07, ядерное сердце города остановилось. Вернее, оно выплеснуло всю свою жизнь наружу в одну секунду, оставив нас здесь, внизу, под тысячами тонн бетона над головой и вопросом, на который никто не мог ответить: что дальше?

Нас было чуть больше двух тысяч. Тех, кто успел. Тех, кого протолкнули, пронесли, втащили в эти коридоры, уходящие всё глубже в сердце спутника. Да, мы на спутнике – Каллисто. Мы прилетели сюда полвека назад, чтобы построить новый мир. Построили. И сами же его уничтожили.

Сейчас нас почти три тысячи. Мы научились жить без солнца. Мы выращиваем еду в теплицах под светом ламп, перерабатываем всё, что можно переработать, рожаем детей, которые никогда не увидят даже фотографии настоящего неба. У нас нет фотографий. Всё сгорело там, наверху.

Но у нас есть память.

Я – одна из последних, кто помнит. Кто видел небо своими глазами. Кто дышал воздухом. Кто бежал по настоящей земле, чувствуя под ногами не бетон, а траву и землю.

Мой внук Арсений не знает ничего этого. Для него мир – это стены, ровный свет, запах озона после фильтрации и бесконечные лаборатории, где взрослые делают свою непонятную работу. Он хороший мальчик. Умный. Любопытный. Слишком любопытный для этого места.

Иногда по ночам, когда ему не спится, он приходит ко мне и просит: «Бабушка, расскажи про тот день».

И я рассказываю.

Про сирену, которая выла так, что закладывало уши. Про руку матери, вцепившуюся в моё запястье. Про чёрное небо и гриб, растущий до самых звёзд.

Он слушает. Глаза у него становятся большими-большими. А потом он спрашивает:

«А там, наверху, сейчас можно жить?»

Я не знаю, что ответить. Мы не поднимались ни разу за шестьдесят лет. Счётчики Гейгера зашкаливают, если подняться выше третьего уровня.

Иногда мне снится сон: дверь открывается, и я вижу небо. Обычное, синее, с облаками. Я делаю шаг вперёд и чувствую под ногами траву. Настоящую, живую, зелёную траву.

А потом я просыпаюсь – и вокруг меня идеальный, тусклый, безопасный, бетонный мир.

Мир, в котором не бывает травы.

Мир, в котором мой внук никогда не увидит неба.