Kitobni o'qish: «Дитя ракитовой воды»

Глава 1

Спи, моё сердце, спи до зари,

Ночь над болотом, звёзды — внутри.

Матерь накроет, путь сбережёт,

Утром по кочкам домой приведёт.

Ася Кефэ

Московская бесконечная пробка. Серое тяжёлое небо, такие же серые дома за окном машины и такая же серая безнадёга во всём, что её окружает. Света сложила руки на руль, оценивая ситуацию. Она проспала, она стоит в бесконечной пробке, а за окном — этот серый фон, который не придаёт оптимизма. Даже белый снег, хлопьями падающий на улицу, не добавлял радости, а скорее намекал, что серые сугробы, как истуканы, будут сопровождать всех ещё минимум три месяца.

«Эх, как же было бы хорошо забраться под одеяло у камина, взять книжку и никуда не выходить», — подумала она, уныло глядя на дорогу.

Навигатор настойчиво предлагал свернуть на просёлочную дорогу и выиграть полчаса. В её ситуации даже полчаса — уже хорошо. Света резко выкрутила руль и нажала на газ. Машина вывернула из общего потока и свернула в сторону.

«Интересно, это я одна такая умная, что свернула, или им всем на работу не надо и можно в пробке торчать?» — ворчала она про себя, пробираясь по заснеженной пустынной дороге.

Вдруг машину дёрнуло — и она влетела в колею. Авто дёрнулось ещё раз и встало.

— Ёлки-палки, да что ж это такое, — выругалась Света себе под нос. — Вот же день не заладился…

Она достала телефон — тот предательски горел красным значком. Потянулась открыть бардачок и только тут вспомнила, что зарядки нет — вчера отдала её Славику.

— Чёрт! — процедила она.

Снег валил всё сильнее. Ни зарядки, ни машин на дороге.

— Вечно я во что-то вляпываюсь, — пробормотала Света.

Она выбралась из машины, открыла багажник, задумчиво оценивая его содержимое. В багажнике нашлась маленькая лопатка, которая всегда хранилась тут на случай, если Свете вдруг попадётся редкое растение для её участка.

— Дура, — сказала она вслух. — Зима, а она с совочком ездит. Вот, доездилась.

Света вернулась в салон и заглушила двигатель в попытке сберечь топливо.

— Нет, ну точно дура, — продолжила она самобичевание. — И кто меня понёс в такую даль, на дачу к Славику?

Он позвонил вчера, пожаловался, что у него горе, добавил: «Только ты можешь помочь». А не звонил, потому что «зарядку берёг». Вот, доберёг — когда стало совсем тошно, всё же набрал. Ну она и рванула. Отдала зарядку и всю ночь слушала его страдания по поводу бывшей. И чего попёрлась? Славик, как выпьет, всегда про бывшую вспоминает, а Света несётся — в надежде, что хоть в этот раз будет иначе.

«Ну вот иначе и получилось», — мрачно заключила она. Стоит теперь на какой-то пустынной дороге, без связи, застряв в колее. Глаза начали слипаться, тело расслабилось, и Света провалилась в какой-то тягучий полусон.

Во сне она была со Славиком. Они шли, держась за руки. Было тихо и тепло, привычно. Настолько спокойно, что хотелось верить: вот она, нормальная жизнь, к которой Света столько лет пытается себя и его приобщить.

Резкий стук в стекло вырвал из оцепенения.

— Девушка, вы тут не замёрзли? Всё нормально? — голос с улицы был глухим, приглушённым снегом.

Света вздрогнула и обернулась. У окна стоял мужчина в большой меховой шапке, надвинутой на глаза так, что разглядеть лицо было почти невозможно.

— Я застряла, — жалобно произнесла Света. — Меня навигатор сюда повёл.

Мужчина усмехнулся:

— Решили срезать? Он тут постоянно такие штуки вытворяет. Местные знают, что это тупик. А те, кто первый раз, часто делают из-за этого «короткого» маршрута большой крюк. Ладно, давайте посмотрим, что у вас. Выходите, я за руль сяду, попробую вырулить.

Света посмотрела по сторонам. Чуть поодаль стоял большой чёрный джип. Она открыла дверь и выбралась наружу. Мужчина обошёл её, сел за руль, включил передачу, попытался раскачать машину. Авто дёрнулось, заскрежетало шинами по льду — и снова легло в колею.

— Хорошо вы влетели… — протянул он. — Сейчас вернусь.

Он хлопнул дверью и через минуту вернулся, неся лопату. Света вздрогнула, когда мужчина прошёл мимо. На короткий миг ей показалось, что он как-то странно посмотрел на неё и направился не к передку машины, а чуть в сторону, в сугробы — туда, где снег казался особенно мягким и рыхлым.

На секунду ей почти явственно представилось, как всё может пойти иначе. Мир вокруг щёлкнул, словно выключатель.

Чик-чик.

Она стоит рядом с багажником, дует на пальцы. Мужчина идёт медленно, лопата в его руке тяжелеет, превращаясь не в инструмент, а в продолжение руки. Он оглядывает пустую дорогу, её машину, её — маленькую, одинокую, без связи.

Подходит слишком близко.

Удар.

Снег глухо глотает звук.

Вот Света уже как будто со стороны: тёмная фигура склонилась, рука размеренно уходит вверх-вниз. Только копает он не колею, а яму рядом. Яма темнеет, становится глубже. Сапоги утрамбовывают снег.

Машина стоит с заглушённым двигателем, стёкла затягивает тонкая ледяная сетка. По дороге так никто и не проезжает. Снег идёт всё гуще, пока не превращается в крышку.

Мир снова щёлкнул.

Чик-чик.

В другой вспышке представилось ещё одно развитие событий: совсем другое.

Лопата в его руках — обычная, железная, с облупившейся краской. Он ставит её у бампера, сдёргивает шапку. Под шапкой — обычное уставшее лицо, покрасневшее от мороза.

— Ну что, не дрейфь, — криво усмехается он. — Сейчас откопаемся, а потом — у меня в машине чай в термосе. С сахаром. Без приключений жизнь бывает скучна.

Они вдвоём шуршат лопатами, снег летит в стороны. Он периодически бросает какие-то фразы про «зимний фитнес» и «автошколу выживания». Колея понемногу выравнивается.

Потом они сидят в его тёплой машине, пьют чай из крышки-стакана, отогревают руки. Света рассказывает про навигатор и тупик, он — как сам когда-то «сел брюхом» в глуши и до утра слушал волков.

— Самый короткий путь, — говорит он, — иногда самый идиотский.

Света утвердительно машет головой. На секунду даже приходит в голову глупая мысль: «Вот с таким, может, и по пути было бы. Нормальный. Никаких бывших, соплей и зарядок, которые он берёг».

Она моргнула — и чай исчез.

Чик-чик.

Никакой чужой тёплой машины, никакого термоса. Мужчина стоял у её машины, опираясь на лопату, и смотрел прямо на Свету.

— Я сейчас колею вам разгребу, — спокойно говорит он. — Потом вы — за руль, а я подтолкну. Потихоньку выкарабкаемся. Не бойтесь, вы тут не первая.

Голос — обычный. Никакой жути, никакого кино. Просто человек с лопатой на заснеженной дороге. Света резко втянула воздух.

— Спасибо, — произнесла она, возвращаясь в реальность.

Снег всё так же валил, серое небо висело над дорогой, а где-то там, за этим тупиком, медленно ползла московская пробка. «Интересно, — подумала Света, глядя на спину мужчины, — сколько разных возможных вариантов я ещё сегодня проживу?»

На стекле вдруг мелькнуло её отражение — только в том, другом варианте: с пустыми глазами, под слоем снега. Света резко дёрнула головой, будто стряхивая чужую судьбу.

Глава 2

Через час с лишним Света уже въезжала во двор офиса. В лифте поймала своё отражение и тут же отвела взгляд: тушь поплыла, волосы слиплись в мокрые пряди.

— Красотка, — сказала себе под нос.

На этаже её перехватила Оля.

— О, живая! Шеф уже два раза спрашивал. Где носило?

— В колее, — мрачно ответила Света. — В своей и в дорожной.

Оля хоть и не была близкой подругой, но три года бок о бок сделали её тем человеком, с кем можно обсудить не только отчёты. По дороге к столу Света на бегу пересказала: навигатор, тупик, лопата, мужик в меховой шапке.

— Ну всё, — фыркнула Оля. — Сто пудов был принц, а ты не рассмотрела изза шапки. Надо было номер брать.

— Ага, — Света уселась, включила компьютер. — А вдруг он маньяк? У меня с фантазией, знаешь ли, всё неплохо.

— У тебя один маньяк уже есть, — отрезала Оля, — зовётся Славиком. Остальных можешь не бояться.

Света усмехнулась. Если бы она рассказала Оле всё — и про то, как её «закапывали» в сугробе, и про чай в джипе, та, скорее всего, поржала бы и прислала тест «Узнай, не маньяк ли твой сосед».

Оля уже стучала по клавишам:

— Ну… и что там твой? Опять «горе-горе, я погибаю»?

Телефон на столе мигнул. «Ты лучшая. Позвоню», — высветилось от Славика.

Света на секунду представила, как пишет: «Не звони. Я не скорая помощь. У меня тоже есть своя жизнь». Жмёт «отправить», блокирует, вечером варит себе суп, смотрит кино без соплей и никого не спасает.

В другой версии она летит к Славику на такси с бутылкой из круглосуточного. Дача, кухонька, он с помятым лицом, опять вечная песня «она меня не понимает». Годы проходят, они всё там же — только она старше и уставшая, а он всё так же рассказывает про свою очередную «святую» бывшую.

— Он… просто запутался, — тихо сказала Света, больше себе, чем Оле. — У него всё сложно. Ему плохо.

— А тебе, значит, нормально, — не отвлекаясь от монитора, отозвалась Оля. — Свет, ты как добровольное МЧС. Только без формы и зарплаты.

Света пожала плечами и уткнулась в таблицы. Работа, как всегда, была удобной декорацией, за которую можно спрятать собственную жизнь.

— Света, зайдите ко мне, — голос начальника был ровным.

Костя, вечно слегка усталый, в дорогой рубашке и с прилизанными волосами, ждал её «по отчёту». «Опять по отчёту…» — Света уже заранее видела все варианты. Ни один — ни хороший, ни плохой — ей не нравился.

— Свет, ну что ты дуешься, — начал он привычным тоном. — Ты же знаешь, у меня обстоятельства. Если бы не они, мы бы уже в тёплой стране на солнышке грелись. Но сейчас надо хорошо к выступлению перед акционерами подготовиться. Ты посиди с девочками, посмотри, чтобы всё красиво было, как ты умеешь. Хорошо?

«Знаешь, засранец, что только я могу слепить продаваемую презентацию так, чтобы никто не полез с вопросами», — подумала Света, глядя на Костю.

«И как меня угораздило вляпаться и со Славиком, и с Костиком? Два мужика, а по факту — я одна», — отметила она про себя, слушая его речи про акционеров, перспективы и туманное «тёплое будущее».

— Хорошо, Кость, всё поняла, — сказала вслух. — Посмотрю, чтобы всё билось и было красиво. Не переживай.

— Ну что? — встретила её Оля.

— Что-что. Как всегда. Попросил напрячься и сделать хорошую презентацию.

— А нам что с этого? Опять допоздна сидеть будем? — равнодушно уточнила Оля.

— Обещал на годовом награждении отделов нас отметить, — неуверенно ответила Света.

— Ой, Светка, вроде большая уже, а всё в сказки веришь. Ну ладно, ради тебя посижу, не бросать же одну. Давай, что там у тебя есть? — деловито спросила Оля.

— Спасибо, но я сама. У тебя дети дома, а мне можно и не спешить.

— Ну как хочешь. Моё дело предложить, — легко согласилась коллега.

«Иди-иди, а то ты меня своими разговорами только отвлекать будешь», — подумала Света, вернулась за стол, открыла презентацию, таблицы, письма. Экран мигнул белым, цифры потянулись бесконечной серой шеренгой.

«Славик, Костик, акционеры, МЧС, — перечислила она про себя. — Цирк с конями. А у меня — совок для цветов в багажнике вместо нормальной лопаты для снега».

День сам собой перетёк в вечер. Народ собирал вещи, закрывал вкладки, шутил про пробки и детей. Офисный гул редел.

— Я правда могу остаться, — протянула Оля, уже в пальто.

— Иди, — отмахнулась Света. — Если что — позвоню.

Дверь за Олей закрылась. Вдруг стало очень тихо.

Ночной офис был другим. Днём — шум: принтеры, смех, звонки, шуршание пакетов. Сейчас коридор за спиной пустовал, лампы светили холодным светом, даже кулер казался лишним. За окном блестели окна соседних бизнесцентров — как аквариумов с такими же, как она, задержавшимися рыбками. Московская ночь была не чёрной, а той же серой, только гуще.

«Романтика, — подумала Света. — Девочка далеко за тридцать рисует акционерам светлое будущее. Сказка на ночь для взрослых дядь. Ещё бы камин, плед и мартини». Она отпила остывший чай, скривилась. Пальцы сами бегали по клавиатуре. Стрелки графиков ползли вверх и вправо, «Рост», «Динамика», «Перспективы» покорно вставали в слайды.

Глаза начало резать. Света потёрла веки, на секунду прикрыла их. Внутри привычно шевельнулось: а что, если…

Картинка нарисовалась мгновенно.

Она сидит допоздна, всё вылизывает. Потом на общем собрании Костя лениво кивает: «Спасибо отделу маркетинга». И всё. Её имени никто не называет. Бонус — как всегда. Она на корпоративе жуёт сухую курицу и думает, что в следующем году надо точно «подумать о себе».

«А может, иначе?» — спросила себя Света.

Нарисовалась вторая версия: она сохраняет файл как есть, выключает компьютер и уходит с остальными. Утром в понедельник Костя орёт, презентация сыплется, акционеры недовольны, на Свету сваливают всё. Она либо терпит, либо пишет заявление и уходит в никуда. В минус, но почестному.

«И почему у меня ни разу не рисуется вариант, где я прихожу домой, а там муж, дети, ужин, сад?» — подумала Света и тут же сама себе ответила: — Потому что ничего этого у тебя нет».

Сбоку, на самом краю зрения, чтото блеснуло. Света подняла глаза. Напротив — стеклянная перегородка, в ней отражался свет из Костиного кабинета. В этом тусклом «зеркале» сидела она: ссутулившаяся, с хвостиком, в вытянутом кардигане.

Света повернула голову, проверяя, не мерещится ли. В стекле попрежнему была она. Только… чуть другая.

Отражение едва заметно улыбалось. Света тронула уголки губ. Её рот был прямой, усталый. Ни намёка на улыбку.

Она наклонилась к монитору, экран на секунду ослепил белым. А когда снова посмотрела на стекло, там уже была обычная она: уставшая, с серым лицом, безо всякой улыбки.

— Поехало, — тихо сказала Света. — Переработка. Ничего, переживём.

Она снова уткнулась в презентацию. Цифры, стрелочки, блоки текста. Никакой мистики — один сплошной Excel.

Через какоето время Света поймала себя на том, что смотрит не на слайды, а в чёрный, погасший экран соседнего монитора. Там — та же она, тоже печатает. Только пальцы в отражении бегают быстрее. «Светкатурбо, — мелькнуло в голове. — Версия улучшенная. Всё за пятнадцать минут и домой вовремя».

Большие офисные часы показывали почти одиннадцать. Презентация была готова процентов на девяносто. Можно было отправить сейчас и доделать утром. Можно было — но она знала, что не сделает так.

Света встала, прошлась до кухни, чтобы налить кипятка. Кухня ночью была как декорация после спектакля: кружки с чужой помадой, открытая пачка печенья, забытая лапша. Включила чайник, глянула в маленькое зеркало над раковиной. Серое лицо в жёлтом свете, тени под глазами, сухие губы.

В зеркале на мгновение чтото дрогнуло. Будто ктото прошёл за спиной. Она обернулась — пустой коридор, мигающий зелёный огонёк роутера, закрытая переговорка.

— Днём — колеи, ночью — галлюцинации, — сказала она отражению. — Хорошо, что сегодня пятница, можно завтра отоспаться.

Чайник щёлкнул. Она налила воды и пошла обратно. Телефон в руке завибрировал.

Славик: «Ты не спишь?»

Света остановилась в полутёмном коридоре. Под потолком горели не все лампы, свет ложился островками, между ними — тёмные лужи.

Сразу всплыла картинка. Она пишет: «Сплю». Ставит беззвучный. Возвращается к компу, допивает чай, доделывает презентацию, уезжает домой. Утром — без его голосовых.

Другая картинка. Она отвечает: «Нет. А что?» А уже через час стоит у его дачи с бутылкой и пакетом еды. Та же кухонька, та же история про боль и то, как он без неё не справится. Утром Света едет домой, чувствуя себя использованной и виноватой.

Телефон вибрировал в ладони. Света долго смотрела на «Ты не спишь?» и медленно набрала: «Нет. Работаю». Палец завис над кнопкой «отправить».

Экран блеснул, и в чёрном стекле она на секунду увидела себя — и другую себя. Та, другая, уже нажала. Легко, без сомнений.

Света моргнула. Сообщение так и осталось незавершённым. Она стёрла текст, погасила экран. Телефон сунула в карман. Кружка обожгла пальцы.

— Потом, — сказала вслух. — Со всем — потом.

Вернувшись к столу, ещё раз поймала своё отражение в стекле. На этот раз оно не улыбалось и не спешило. Просто смотрело чуть пристальнее, чем обычно.

Тот самый щелчок — чик-чик — прозвучал в голове почти привычно. Внутри тут же нарисовался вариант реальности.

Света сидит в этом же офисе — только ещё худее, с заострившимся лицом и фиолетовыми кругами под глазами. Ночь, люминесцентный свет, рядом — не один монитор, а целый «пульт управления»: отчёты, таблицы, презентации. Работает без остановки. Утром — кофе, по дороге — энергетики, вечером — вино, чтобы заснуть.

Чик-чик — и вот уже кабинет врача:

— Вы выгорели, Светлана. Нужен отдых. Стационар, наблюдение…

Белые стены, закрытая дверь, таблетки по часам. Окно, за которым та же серая Москва. К ней приходят Костя и Оля. Костя говорит: «Ты держалась молодцом, но мы справимся, ты не переживай, вот Оля — она займет твое место. Главное — здоровье, а презентации она доделает».

Света смотрит на потолок и не может вспомнить, когда в последний раз спала не под звуки чужих голосовых.

Следом всплыла другая картинка: утро, большой зал. Акционеры, стекло, вода в бутылках. Костя привычно начинает:

— Коллеги, позвольте представить результаты работы…

И вдруг сам както сбивается, смотрит на неё.

— Да что я, — неожиданно говорит он, — всё это — её работа, Светланы. Если бы не она…

Света встаёт. Идёт к экрану. Держит кликер в руке. Уверенно озвучивает то, что сама и собирала. Вопросы, обсуждения. В конце ей жмут руку, зовут в отдельный кабинет и говорят вполне конкретные вещи: «Мы видим ваш вклад. Давайте обсудим ваше продвижение».

Через месяц она уже не «Света, посиди с презентацией». Она теперь на месте Костика, с другим уровнем уважения и, главное, с ощущением, что это её жизнь, а не чьято.

Моргнула — и обе версии растворились. Никакой психбольницы, никакой триумфальной речи. Только она, ночной офис, серые слайды и цифры.

Реальность была проще и скучнее: она сидела и в очередной раз кого-то спасала, не приближаясь ни к срыву, ни к рывку, а застряв в своей обычной серой середине.

— Ладно, — вздохнула Света, возвращаясь к клавиатуре. — Пора уже и домой ехать.

Она дописала последний пункт, просмотрела все документы, нажала «сохранить» и отправила презентацию Косте. Часы на стене показывали без пятнадцати двенадцать. Телефон в кармане молчал. Славик больше не писал.

Света выключила монитор, накинула пальто, прошла по тёмному коридору к лифту. В стекле напротив снова мелькнуло отражение — уставшее, но на этот раз без лишних улыбок и без подсказок. «Чик-чик, — подумала она, нажимая кнопку вызова лифта. — Когданибудь я всё-таки выберу хоть одну из этих версий. А не вот это… между».

Двери раскрылись, Света вошла внутрь. Лифт поехал вниз, медленно унося её из стеклянного аквариума в такую же серую ночь, где ждали только кровать, тишина и мысль, которую она поджимала уже давно: «Пока — ни психушка, ни начальник. Опять серая середина».

Глава 3

Света вышла на улицу. Валил всё тот же снег, только более мокрый и злой. До дома добиралась на автопилоте. Пустая ночная Москва была отдельной планетой: редкие фары, дворники, ковыряющие лёд, и таксисты, зевающие в телефоны у обочин. «Зато без пробок, — мрачно отметила Света. — Своя прелесть в ночной жизни офисного планктона».

В подъезде было тепло и воняло кошачьим кормом. В квартире — только тишина. Небольшая двушка. Кухня, комната, ещё одна — «кабинет», в котором чаще всего жило всё, что «пока не знаю, куда деть». Ни мужских ботинок, ни чужих курток. Только её вещи и привычный бардак.

Света кинула сумку на стул, сняла ботинки, прошла на кухню. Открыла холодильник: йогурт, сыр, огурец, оливки. «Негусто, но и мышь не повесилась», — подумала она, жуя кусок сыра. Присела на кровать — и её почти сразу накрыл сон.

***

Утро было всё тем же серым, только чуть светлее. Суббота. Телефон молчал — благодать! Света лежала, глядя в потолок. Оказывается, вчера у неё не было сил даже раздеться, так и спала в том, в чём была в офисе.

Света ещё немного полежала, вглядываясь в пустоту. Вставать не хотелось, но она заставила себя спустить ногу на пол и нащупать тапку.

Кофе, душ, взгляд в окно: во дворе дети лепили кривых снеговиков, взрослые таскали пакеты. «Нормальные люди, — подумала она. — Семья, выходные, борщ. А ненормальная поедет на дачу разгребать сугробы».

Мысль о даче, как ни странно, согревала. Там был дом. Женский дом, в котором мужчины никогда надолго не задерживались, но, похоже, никто из женского населения от этого особенно не страдал. А вот Света давно осталась без этих чудаковатых женщин — и ей было тоскливо.

***

Снег шуршал под колёсами, обочины были завалены плотными валами. Чем дальше от МКАДа, тем темнее лес и реже огни.

— Сказка, — буркнула Света. — Лес, домик и одинокая дура.

Чикчик.

В голове тут же высветилось: она приезжает, а дом уютно светится, изпод крыши клубится дым, внутри горит камин, на столе — чайник, на диване — плед и ктото свой, тёплый. Вот, мол, наконецто ты дошла до нормальной жизни.

Вторая картинка вспыхнула следом: дом стоит тёмный, холодный, двери примёрзли, забор завален, внутри пахнет мышами и сыростью. Света в одиночку возится с сугробами, мёрзнет и думает, что, если тут замёрзнет, её никто не найдёт.

Реальность, как обычно, оказалась между. Калитка поддалась с третьей попытки: снег прихватил, но не до конца. Тропинки почти не было, и пришлось по колено в снегу пробираться к дому. Дом, казалось, чуть присел под тяжёлой снежной шапкой и теперь приветствовал её тёмными окнами.

Света пробралась к двери и вошла. В нос ударил знакомый запах дерева, старых книг и сушёных трав. Она включила свет, растопила камин. Пока камин набирал силу, Света положила продукты в холодильник, поставила чайник на плиту. В доме сразу стало теплее и уютнее — он словно ждал, когда же кто-то наконец его навестит и наполнит жизнью.

Часы с кукушкой тут же ответили: «Куку».

— Господи, что же вы меня так пугаете, — вздрогнула Света. Она всегда вздрагивала, когда часы отзывались боем.

Она прошла по комнатам. Дом только с улицы казался маленьким. На самом деле он был большим, с переходами из одной комнаты в другую, словно построенный ещё в девятнадцатом веке. Хотя… дом-то действительно был очень старым.

«Вот он, выходной, — подумала Света. — Только ты, снег и семейный хлам». Она зашла в кабинетбиблиотеку, подошла к шкафам с книгами. Сколько себя помнит, любила их разглядывать: толстые корешки с именами известных и неизвестных авторов. Чтото она читала, а на чтото просто смотрела с особым трепетом, бережно перелистывала страницы со старыми ятями.

Света присела, открыла дверцы нижнего шкафа. И в этот момент на неё высыпалась куча тетрадей, коробок, исписанных листов.

— Значит, пришло время всё это наконецто сжечь, — пробормотала она, начиная собирать бумаги, как вдруг заметила знакомую тетрадку. — Ой, а онато как тут оказалась? Я её сто лет уже не видела, — почти радостно произнесла Света.

Это была детская тетрадьдневник, где она писала о своих переживаниях и радостях. Света забралась с ногами в большое кресло и провела пальцем по наклейкам на обложке. Сейчас это выглядело таким милым и забавным.

— Привет, — выдохнула она. — Давно не виделись.

Бумага пожелтела, чернила местами поблекли. На первой странице — её кривым почерком:

«Привет, девочка. Сегодня дома что-то случилось. Мама сильно кричала, бабушка молчала, а прабабушка Полина пошла в свою комнату молиться. Я не знаю, что у них случилось. Но думаю, что ты единственная, кто знает, как всё на самом деле. Приходи ко мне ночью, расскажи, что у них случилось».

Света застыла над строчками. Гдето очень глубоко, на самом краю сознания, чтото шевельнулось. Как будто ктото там, внутри, тоже прочитал эти слова и осторожно, почти обиженно, вздохнул: «Ты давно со мной не говорила».

Света провела пальцем по строчкам ещё раз. Даже не верилось, что это когдато писала она.

«Привет, девочка…»

Она не помнила, в каком возрасте решила, что у неё есть «та самая девочка», с которой можно говорить о том, о чём со взрослыми нельзя. Всё смешалось: мамины крики, бабушкино молчание, закрытая дверь в комнату прабабушки Полины, в которой всегда было темнее, чем в остальных.

«Ты давно со мной не говорила», — отозвалось внутри.

Чикчик.

В голове тут же нарисовалось: она закрывает тетрадь, аккуратно собирает все бумаги и кидает всё в камин. Бумага сворачивается, чернила слизываются пламенем, прошлое превращается в пепел. Никаких девочек, никаких историй. Чистый лист. Желательно с новой жизнью, гденибудь без снегопадов.

И следом — другая крайность: она закапывается в этом до конца. Читает до утра, ночует в кресле, забывает поесть и поит себя чаем, проваливается в старые истории семьи. Смешивает все голоса — свой, мамин, бабушкин, придуманной девочки. И уже не понимает, кто из них сейчас говорит.

Реальность была проще: она просто сидела с тетрадкой в руках и не знала, на какой странице остановиться. Телефон, брошенный на кухонный стол, резко зазвенел, долетев до комнаты, как чужой голос. Света дёрнулась, вынырнула из старых строк. На экране — сообщение от Алисы.

«Ты где?» — коротко, без смайликов. Света улыбнулась уголком рта. Типичное Алискино: сначала «ты где», потом уже всё остальное.

Она набрала: «На даче. Разгребаю семейный архив. Нашла свой дневник. Тот, где привет, девочка». Отправила.

Почти сразу пришёл ответ: «Ох. Только не начинай жечь всё к чёртовой матери. Это же твой мозг в бумажном виде. Жутко?»

Света посмотрела на тетрадь. «Пока странно. Как будто кто-то обиделся, что я его забросила», — написала она.

«Кто?» — тут же прилетело от Алисы.

Света задумалась, уставилась на слово «кто». Экран, камин, тетрадь, детские буквы «Привет, девочка».

«Я. Сама на себя. И на всех сразу», — набрала она в итоге. Палец повис над отправкой. На секунду мелькнуло другое: написать, что тут, в доме, есть ещё одна, с кем она когдато разговаривала ночами. Которая знала, что у них «случилось», когда мама кричала, бабка молчала, а прабабка Полина уходила молиться в свою тёмную комнату.

Света стёрла набранное, отправила короткое: «Потом расскажу. Ты как?»

Алиса ответила стикером с уставшим котом и припиской: «Жива. Завтра позвоню. Давай без фанатизма там».

Света усмехнулась, положила телефон на подлокотник и снова раскрыла тетрадь. Дальше шли страницы с тем, что она и ожидала: школа, двойка по математике, страдания по мальчику из соседнего класса, ненависть к собственной чёлке, мечты сбежать «куданибудь подальше, где никто не кричит». И вкрапления — то, ради чего, казалось, и стоило это всё тащить через годы:

«Девочка, сегодня я опять не могла заснуть до двух ночи. Ты всё говорила и говорила, а я боялась, что мама услышит. Хорошо, что только ты слышишь меня. Я не знаю, что бы делала без тебя».

«Девочка, а ты правда не из головы? Бабушка маме сегодня сказала, что у неё с головой плохо и что я в неё могу пойти. А у меня просто ты есть. Это не одно и то же, да?»

«Девочка, они опять спорили про икону. Мама кричала, что из-за неё у всех не ладится, прабабушка Полина сказала, что без неё было бы хуже. Я не знаю, кто из них прав. Ты знаешь?»

Слово «икона» в детской тетрадке резануло. Там, в глубине дома, за двумя комнатами, в маленькой спаленке прабабушки Полины, до сих пор висела та самая завешенная доска, к которой в детстве Свету не подпускали ближе, чем на три шага. Она всегда знала, где она. Даже когда двери были закрыты.

Камин потрескивал, а дом тихо дышал своим старым деревом и бумагой. «Ну, может, пора посмотреть, что там такое, раз ты мне напомнила про это, — мысленно сказала Света тетрадке и, кажется, тому, кто обиделся».

Она аккуратно положила дневник на стол, встала и пошла по длинному коридору к дальней комнате, которую давно уже не открывала.

«Чикчик», — отозвалось в голове.

Открыть и увидеть то, что лучше бы оставалось завешенным? Или развернуться, вернуться к камину, сделать вид, что ничего этого в её жизни нет и не было?

Света вздохнула, вспомнила московский офис, Костю, Славика, ночные презентации и своё вечное «потом».

— Хватит на потом, — сказала она вслух какимто чужим, не своим голосом и нажала на ручку.

Глава 4

Комната прабабушки Полины встретила тусклым полумраком. Света щёлкнула выключателем — под потолком загорелась одинокая лампочка под старым матовым абажуром, превращая всё вокруг в выцветшую открытку.

Комната была узкая и вытянутая. Кровать с тёмным, почти чёрным покрывалом с подзором из кружева. Подушки, накрытые тканью с вышивкой и кружевом. Тяжёлый платяной шкаф, комод, на котором лежала салфетка с вышивкой — странные цветы и геометрические узоры, не то русские, не то белорусские, не то польские. На стене — несколько фотографий в потемневших рамках.

Света подошла ближе. На одном фото — женщина в рубахе с вышивкой и круглыми бусами на шее, взгляд прямой, жёсткий. Подписи не было, но она безошибочно узнала в этой тяжёлой линии рта Полину — прабабку, которая казалась вечной и умерла всё равно както внезапно.

На другом — семья: мужчина в сюртуке, женщина в длинном платье, трое детей. Внизу аккуратным, старорежимным почерком было выведено: «Козловские Винцента и…» Дальше шли размазанные буквы и цифры.

— Польские корни, — чуть усмехнулась Света. — Да, наградили вы меня этим колючим взглядом и сжатыми узкими губами.

Главным пятном в комнате была, как и прежде, завешенная икона над кроватью. Прямоугольник плотной ткани, прибитой по краю маленькими гвоздиками. В детстве Свету к этому углу почти не подпускали. «Не трогай. Это бабушкино. Не игрушка». Отсюда всегда веяло чемто чужим, тяжёлым и… очень взрослым.

Взрослых давно не было в этом доме, а она за столько лет так и не решилась подойти в этот угол и посмотреть на то, что пряталось за тканью. Света остановилась напротив, сложила руки на груди.

Чикчик.

Она разворачивается, уходит обратно в комнату с камином, закрывает эту дверь, как закрывала все такие двери в своей жизни. Не знать — проще. Пусть завешенная доска так и останется фоном для чьихто старых криков.

Или — снимает ткань, видит чтото ужасное: странные глаза, кровь, потёки… И окончательно подтверждает: да, семейка у них та ещё. Добро пожаловать в клуб сумасшедших!

— Ну да, — тихо сказала она. — Конечно, именно так всё и будет.

Рука сама потянулась к ткани. Она удивлённо отметила, что пальцы совсем не дрожат. Материя снялась легко, чуть хрустнув в местах, где прикипела к гвоздикам. Под ней открылась икона.

На потемневшем золотистом фоне — лицо Богородицы. Лицо было тёмное — не просто загорелое, а почти оливковочёрное. Такие же тёмные руки, держащие младенца. Взгляд — тяжёлый, внимательный, не добрый и не злой. Как будто смотрит сквозь.

— Что же с тобой произошло? Почему ты такая чёрная? — прошептала Света.

В этот момент изза туч робко вылезло зимнее солнце. Узкая полоска света пробилась сквозь маленькое окошко, скользнула по раме, по лицу, отразилась в лакированной поверхности и коротко ударила Свете прямо в глаза. Она зажмурилась, отступила на шаг. Сердце дёрнулось, как от неожиданного хлопка.

Гдето очень близко, совсем не звуком, а говорящей мыслью раздалось: «Наконецто. Ты пришла». Света не была уверена, услышала ли это ушами, или это просто её сознание с ней же разговаривает. Но прозвучало отчётливо — не как обычный внутренний монолог.

Грудь сжало. В голове уже привычно вспыхнуло: «Ну вот, поехало. Голоса».

Света медленно выдохнула, шагнула назад, почти нащупывая пяткой порог. Она развернулась, вышла в коридор и плотно прикрыла за собой дверь, ощущая спиной, как глаза с иконы смотрят ей в спину пронизывающим взглядом.

В кухне на столе валялась её сумка, гдето в глубине — рецепт, выданный пару недель назад, и коробки с таблетками.

Телефон лежал рядом с кружкой. Гудки тянулись долго. Наконец в трубке щёлкнуло.

— Левин, — отозвался спокойный голос.

— Дмитрий Иванович, это Света, — сказала она и вдруг поняла, что голос у неё действительно дрожит. — Вы… говорили, можно звонить, если станет совсем… странно.

— Угу, — коротко ответил он. — Что произошло?

Она замялась. «Я сняла тряпку с иконы и услышала: Наконецто!» — звучало как диагноз.

— У меня… опять начались картинки, — выдохнула она. — Как мы говорили. Только сильнее. И… голос. Как будто… не мой.

— Светлана, — врач говорил ровно, почти лениво. — Вы сейчас где? В городе?

— На даче, — ответила она. — В нашем доме. Семейном.

— Одна?

— Да.

Пауза.

— Хорошо. Давайте по порядку. Картинки — те же, что раньше? Альтернативные версии событий?

— Да. Только… их стало больше. Не только про будущее, но и про прошлое. Я нашла старый дневник. Детский. И… там я пишу: «Привет, девочка». Сейчас… словно эта девочка ответила. Плюс… — она сглотнула. — Плюс я открыла одну штуку, про которую мне всю жизнь говорили: «Не трогай». И… стало както… чересчур.

— Это связано с семьёй? — уточнил он.

— Да, — коротко сказала Света.

— Ладно. Смотрите, учитывая ваш фон и то, что вы рассказываете, это похоже на обострение, возможно, на фоне стресса. Ничего катастрофического, но игнорировать не стоит. У вас под рукой препараты?

Она посмотрела на сумку.

— Да.

— Всё это время вы пили, как я назначал?

Секунда честности.

— Да. — Вдох. — Иногда… забывала.

Он чуть слышно вздохнул.

— Такое бывает. На ближайшую неделю я бы рекомендовал увеличить дозу на полтаблетки, потом вернуться к полной и две недели её выдержать. Не экспериментировать. И ещё, — добавил он, — постарайтесь вернуться в город. Если завтрапослезавтра состояние не улучшится, приходите ко мне очно. Договорились?

Света уставилась в угол, где потолок упирался в стену.

— А… голос? — спросила она. — Это… уже… то самое?

— Это может быть проявлением той же диссоциации, — спокойно ответил он. — Мозг так справляется с перенапряжением. Я вас очень прошу сейчас не углубляться ни в какие истории, проклятия и прочие детские страшилки. Это топливо для симптомов. Лекарства, сон, еда, остальное — потом.

— Поняла, — сказала Света. — Спасибо.

Она отключилась, положила телефон на стол и какоето время просто смотрела на него. Потом медленно расстегнула сумку, нашла рецепт и блистеры. Коробки глухо ударились об стол.

Под пальцами зашуршала бумага рецепта. Почерк врача, штампы, латинские названия. Одно из них она раньше мельком видела, но не вчитывалась, откладывая «на потом».

Сейчас «потом» наступило. Она открыла инструкцию первого препарата. «Показания к применению: шизофрения и другие психотические расстройства…» Света почувствовала, как внутри чтото медленно уходит вниз, в пол. Как каблук, проваливающийся в скрытую яму.

— Отлично, — сказала она себе. — Значит, я всётаки не просто «устала». Я — пакет симптомов, для которых есть отдельная строка в МКБ.

В голове тут же всплыло: «Бабушка сказала маме, что у неё с головой плохо и что я в неё могу пойти. Мама сказала, что у нас в роду всегда были чокнутые, это наследственность».

В этот момент, отчётливо, почти как шёпот рядом с ухом, прозвучало:

— Не пей.

Она вздрогнула, обернулась. Кухня была пустой. Только холодильник гудел в углу.

— Сначала посмотри, — добавил тот же голос. — В бумагах. Там — всё.

Она сжала рецепт в пальцах. Бумага смялась.

Чикчик.

Вариант один: послушать врача. Проглотить эти маленькие белые таблетки, выключить все голоса — свои, чужие, придуманной девочки. Стать послушной, ровной, тихой. Как мама в последние годы.

Вариант два: послушать вот это. Кто бы там ни был. И пойти не к аптечке, а к старым коробкам, которые пылятся в комнате. В архив, от которого всю жизнь отмахивалась.

Света взяла одну таблетку из блистера. Подержала на ладони. Она была крошечной, почти смешной — столько вокруг неё драм и диагнозов. Потом аккуратно убрала её обратно, защёлкнула фольгу. Положила рецепт поверх коробки, как крышку.

— Подождут, — сказала она вслух. — Если что, с ума я всегда успею сойти.

Света вернулась туда, где сегодня всё и началось: в кабинетбиблиотеку. Коробки с бумагами стояли внизу, под стеллажом. Она вытащила одну, поставила на стол. Крышка слетела, взметнув облачко пыли. Внутри — свалка из всего подряд: потрёпанных конвертов, пожелтевших свидетельств, фотографий, какихто тетрадных листов, схем, обрывков писем. Пахло бумагой и стариной.

Она села, подтянула коробку ближе и начала разбирать. Свидетельство о рождении прабабушки: дата дореволюционная, с ятями. Место — какаято деревня с белорусским привкусом, выговорить сложно.

Выцветшее письмо, написанное наклонным почерком, с краями, подгоревшими или выцветшими. Часть фраз — попольски, часть — порусски. Она ловила знакомые слова, остальное скользило мимо:

«…uciekliśmy w lasy» — «…мы ушли в леса».

«…ikonę Czarnej Matki Boskiej chowamy» — «…иконе Чёрной Матки Боски бережём».

«…tu, na naszych bagnach, nikt oprócz Niej nas nie słyszy» — «…тут, в наших болотах, никто, кроме неё, нас не слышит».

Света перечитала строку про «Чёрную Матку Боску» дважды. Взглянула в сторону комнаты Полины, где над кроватью недавно снова повесила ткань, не решившись оставить икону голой.

На дне коробки нашлась фотография: мужчина с усами, в старом пиджаке, рядом женщина с косой, у её ног — девочка лет десяти с прямыми волосами и знакомыми глазами.

— А я никого и не знаю, — протянула Света.

Она отложила фотографию, достала ещё несколько бумаг. Среди них — аккуратно сложенный, исчерканный листок, местами совсем вытертый. Разборчиво читался только кусок:

«…клялася ѧ предъ Маткꙗ Бóскою, ꙗко лѣчити бꙋдꙋ, дóколѣ си́лы въ тѣлѣ стоѧтъ, но дѣвку спасти не сподóбихсѧ. И проклѧ́ла мѧ мáти єѧ̀ и вéсь родъ мóй, дабꙋ и у насъ дѣ́вки гибли. Молихсѧ икóнѣ, и лѣсꙋ, и водáмъ, но всѧ мóгомо ми́ бѣ — тóкмо смéрть умáлить и задéржати. Нынѣ выживáютъ, но рáзумъ не вѣ́стной дáетсѧ. И́же сié прочтéтъ, да пóмнитъ: за кáждꙋю спасéннꙋю жи́знь и́ноѭ цѣнóю платитсѧ…»

Чернила в конце поплыли, строка обрывалась. Света сидела, держа листок двумя пальцами. В телефоне мигнул экран — доктор пытался перезвонить. Она не взяла.

«Лечить, не успела спасти, прокляла, погибают девки, выживают, но не все в уме, — перебирала она в голове слова. — Прекрасный набор для семейной легенды. И… очень похожий на то, что происходит по факту».

На столе уже лежали: лекарство, которое она не выпила; письма о лесах и Костюшко; детский дневник с «привет, девочка». Дом тихо дышал вокруг. Гдето внутри, далеко, тот, кто вздохнул «ты давно со мной не говорила», молчал, но не исчез.

— Ладно, — сказала Света. — Раз уж я всё равно официально «с наследственностью», будет честно хотя бы узнать, откуда она растёт.

Она придвинула коробку поближе и полезла дальше.

Глава 5

Понедельник встретил её тем же самым небом, что и всегда. Серым, как будто его красили одной краской на весь сезон. Снег за ночь подтаял и превратился в серые лужи со льдом по краям.

В голове — каша: дневник, девочка, «Чёрная Матка Боска», листок с проклятьем, слово «шизофрения» и спокойный голос доктора: «Переработка, не драматизируйте».

Чикчик.

Один вариант: она пишет Левину ещё раз, просит справку и пару недель больничного, не едет в офис. Лежит дома, пьёт чай, впервые за десять лет честно даёт себе отдохнуть. Костя злится, но ничего сделать не может.

Другой — едет, как «нормальный человек», делает вид, что всё под контролем. Тянет дальше, пока гденибудь совсем не оторвёт резьбу.

Пока она двигалась по варианту «делать вид».

— Ты как? — Оля, едва увидев её, склонила голову набок. — Вид у тебя… не очень.

— Я всегда так по понедельникам выгляжу, — отмахнулась Света. — Просто до дачи тудасюда смоталась. Снега выше крыши.

Компьютер жужжал, загружаясь. В почте уже лежало письмо от Кости: «Свет, финальный вариант презентации скинь мне до десяти. Собрание в одиннадцать». Она открыла свой файл. Вечер пятницы, ночной марафон с «ростом выручки» и «перспективами» накрылся одним письмом.

Большая переговорка была забита по максимуму. Стекло, вода в бутылках, аккуратные папки на столах у акционеров. На экране — первый слайд с логотипом и пафосным заголовком.

Света сидела сбоку, ближе к стене, с ноутбуком на коленях. Роль — техподдержка Кости: если спросят цифру — подсказать, если слетит картинка — включить с флешки.

Костя вышел к экрану, поправил галстук.

— Коллеги, — начал он бодрым голосом, — позвольте представить результаты нашей работы за текущий год…

Первые два слайда прошли спокойно. Графики вверх, стрелочки зелёные, ктото кивал. На третьем, где была крупная диаграмма «Рост операционной прибыли», под цветными столбиками неожиданно мелькнула строчка мелким шрифтом:

«тут подрисовать максимально красиво».

Ктото из акционеров фыркнул. Ктото прищурился, пытаясь прочесть. Один из более молодых хмыкнул и покосился на Костю. Тот на секунду потерял нить речи. Глаза его метнулись к экрану, потом к залу, затем — туда, где сидела Света.

У неё внутри всё холодело. «Чёрт, — подумала Света. — Я отправила не тот файл. Черновик. Не удалила примечания». Она сидела, не двигаясь. Сердце билось в горле. Руки лежали на коленях.

Костя торопливо перелистнул слайд, договорил по бумажке и, кажется, сумел вытащить общую картинку. Но осадок в зале остался.

Как только акционеры уехали, её вызвали в кабинет шефа. Костя сидел за столом, не поднимая глаз. Листал чтото в бумагах, делая вид, что занят. Света вошла, закрыла за собой дверь.

— Объясни, — сказал он, не поднимая головы. — Что. Это. Было.

Она стояла, держась за ручку двери.

— Я… перепутала файл, — выдавила она. — Отправила черновик. Там были примечания. Я не проверила… Мне очень жаль.

Он поднял глаза. Взгляд был не злой, хуже — чужой.

— Черновик, — медленно повторил он. — С комментариями про дописки? Ты вообще понимаешь, чем это грозит? Мне? Компании?

— Понимаю, — сказала Света.

Он резко откинулся на спинку кресла.

— Нет, Света, ты не понимаешь. Теперь у нас будет проверка внутреннего контроля. Ты даже не представляешь, какие могут быть последствия.

Он чуть помолчал, потом положил ручку на стол.

— Всё. Пиши заявление по собственному. Сегодня. Без отработок. Просто сдашь дела и уйдёшь. Я не думал, что ты можешь так подставить.

Она молчала пару секунд.

Чикчик.

Версия: она наклоняется и ровно говорит: «Сам пиши. Я отсюда никуда не уйду. Я несколько лет прикрывала все твои оплошности, время рассчитаться по долгам. И да, то, что ты изменяешь жене, уже не секрет».

Версия: она хлопает дверью и уходит, не оставляя ему бумажки.

Реальность: Света подошла к столу, взяла чистый лист, села на край стула. Рука сама вывела: «Прошу уволить меня по собственному желанию…»

Коридор плыл. Офисный ковролин под ногами казался жидким. Света вышла из кабинета, прижимая заявление к груди. Оля подскочила почти сразу.

— Ну? — спросила шёпотом. — Чего он?

— Всё, — сказала Света, удивляясь, как спокойно звучит её голос. — Отпускает на все четыре стороны.

— Ты… уволилась? — Оля округлила глаза. — Да ты… Свет, ты белая. Сядь.

Мир действительно побледнел. Звук отступил, как будто ктото вывернул ручку громкости на минимум. Сердце колотилось в горле, воздух не хотел заходить в лёгкие. В висках стучало. Света попыталась улыбнуться.

— Нормально… — выдохнула она. — Просто… чуть перегорела.

Она сделала шаг, второй — и вдруг поняла, что ноги стали ватными. Стена рядом качнулась.

— Свет, — голос Оли стал резким. — Сядь.

Её посадили на стул у окна, поднесли воду. Она сделала глоток — вода попала мимо, пролилась на блузку. Руки дрожали.

— Дыши, — сказала Оля. — Носом — вдох, ртом — выдох.

— Не надо… — попыталась возразить Света, когда услышала слово «скорая». — Я просто…

Телефон в её руке вдруг стал тяжёлым, но пальцы сами нашли нужный контакт.

— Доктор… — прошептала она, когда в трубке щёлкнуло. — Это… я. Мне… очень плохо.

— Где вы? — голос Левина стал собранным.

— Офис… — она назвала адрес, с трудом выговаривая слова. — Я… не могу дышать.

— Угу, — коротко. — Света, сейчас я вызову скорую сам и скажу, куда вас везти. Не кладите трубку. Дышите. На четыре счёта — вдох, на шесть — выдох. Говорите со мной.

Она пыталась считать вдохи, но цифры путались. Гдето на краю сознания мелькнуло её обычное: «Ну вот, сейчас ещё в психушку загремлю, будет отлично».

А рядом ктото тихо сказал: «Ну хоть не в сугроб». Она не смогла понять, чья это реплика — её, Оли или той самой девочки.

Скорая приехала быстро. Два человека в синих куртках, запах лекарств и уличного холода.

— Давление высоковато, пульс зашкаливает, — сказал фельдшер, глядя на прибор. — Ничего, сейчас полегчает. Голова кружится? Тошнит?

— Немного, — призналась Света.

Оля сунула ей в руку сумку. Мир сузился до белых стен машины, ухабов на дороге и ровного голоса фельдшера. Света лежала, уставившись в потолок.

Отделение психоневрологии не выглядело как в фильмах ужасов. Обычный коридор, обычные двери, запах хлорки, халаты. Только табличка у входа чуть холодила спину. Её привезли в приёмный кабинет, посадили на стул.

Дмитрий Иванович вошёл через пару минут. Взглянул поверх очков, кивнул.

— Ну, здравствуйте, Светлана, — в его голосе не было ни удивления, ни осуждения. — Как вы?

— Как… уволенный сотрудник, которого привезли в психушку, — попыталась она усмехнуться. — В целом неплохо.

— Сарказм — это хорошо, — заметил он. — Значит, ресурсы есть. Сейчас мне нужно банальное — собрать анамнез. А потом будем решать, что с вами делать. Согласны?

Она кивнула.

Вопросы были по списку: сон, аппетит, работа, сколько ночей подряд за компьютером, «с тех пор стало хуже или лучше», «как давно слышите этот голос и что он говорит». Она отвечала. Про дачу, дневник, икону решила пока промолчать. Про увольнение — сказала. Про таблетки — честно призналась, что пила через раз.

В какойто момент доктор раскрыл папку, провёл пальцем по строкам.

— Ваша мама… — начал он и поднял взгляд. — Вы знаете, что она лежала в этой больнице?

Света почувствовала, как внутри чтото сжимается.

— Я знала, что у неё… — она сделала жест у виска. — Но мама говорила, что это стресс и нервы. Подробностей не любила.

— Да, — кивнул он. — Официально — тяжёлое аффективное расстройство с психотическими эпизодами. Параноидные страхи, голоса. Наследственность есть. Но это не приговор.

Слово «голоса» ударило, как по колоколу.

— Вы — не ваша мама, — продолжил Дмитрий Иванович. — Да, есть предрасположенность. Плюс хроническая переработка, плюс эмоциональная зажатость, плюс… — он на секунду задержал взгляд, — …неспособность сказать «нет» тем, кто вами пользуется. Организм так реагирует: паническими атаками, «отлётами» сознания, голосами. Вы не уникальны. Это не значит, что вы сумасшедшая в бытовом смысле.

Она слушала и думала: «Ну да, не уникальна. Обычная смесь бабкиных страшилок и московского выгорания».

— То, что вас уволили, — спокойно продолжил он, — при всём внешнем кошмаре, может оказаться вашим шансом. Вас насильно выдернули из системы, которая вас жрала. Сейчас, если согласитесь, останетесь у нас на несколько дней. Это не психушка, как вы, наверное, представляете, а обычное отделение. Сон, еда, корректировка терапии. Ваша задача — стабилизироваться. Всё остальное обсудим потом.

Света посмотрела в окно. За стеклом были те же серые дома. Только вид чуть отличался от офисного — решётки на окнах добавляли деталей. «Не ковыряться», — эхом прозвучало в голове.

Гдето там, в глубине, девочка с дневника обиженно фыркнула: «Конечно. Снова потом».

— Ладно, — сказала она. — Пару дней полежать я, наверное, заслужила. Отдых по направлению.

Он кивнул.

— Хорошо. Тогда так: сегодня и ближайшие дни вы здесь. Мы чуть подкорректируем дозировку. Никакой тяжёлой артиллерии, я понимаю ваш страх. И… пожалуйста, если будут мысли слишком тёмные, говорите сразу. Договорились?

— Договорились, — ответила она.

Её провели в палату. Три кровати, тумбочки, окно с решёткой, батарея, на которой сушилось чьёто полотенце. На соседней кровати сидела женщина лет пятидесяти, читала журнал. На дальней — ктото спал, отвернувшись к стене.

Гдето в коридоре звякнули часы. Света легла на свою кровать, глядя на белую стену, и почувствовала, как реальность начинает расплываться и уносить её кудато в сторону от этих стен и этого времени.

***

— Не отставай, Винца, — мужской голос обернулся. — Ещё чутьчуть — и будем под лесом.

Винцента подняла голову. Впереди шёл высокий мужчина в потёртом суконном сюртуке. За его спиной, как тени, шли ещё двое: женщина в платке, держащая за спиной большой холщовый узел, и старик, тяжело дышащий.

— Казимир, может, передохнём?

Сзади всхлипнул ктото маленький. Винцента обернулась. За подол её юбки цеплялась девочка лет пяти, в платке, с измазанным сажей лбом. За ней, по пояс проваливаясь в снег, брёл мальчишка, тащивший на верёвке маленький сундук.

— Не можем, — мужской голос стал жёстче. — По лесам сейчас много разного люду шляется.

Лес редел, впереди показался просвет. Когда они наконец выбрались на опушку, ноги дрожали, руки онемели от холода. Внизу, под пригорком, виднелся хутор: несколько тёмных очертаний хат, тонкая струйка дыма, вдалеке — полоска реки, чёрной среди снега.

Мужчина остановился, перекрестился быстро, покатолически — большим пальцем по лбу и груди.

— Дойдём — и всё, — сказал он. — Тут уж как Господь даст.

— А Он не очень нам сейчас даёт, — хрипло усмехнулся старик сзади.

***

Света чувствовала, как замёрзли ноги, как тяжело идти в этом глубоком снегу: «Это просто сон. Просто перепуталось всё…. Просто…»

Гдето в глубине очень тихо отозвалось:

— Нет. Это не просто. Ты спросила — я показала.

Она не сразу поняла, чьё это «я» — её ли, девочки из дневника, или той, что шла по глубокому снегу. Света повернулась на другой бок и провалилась в сон без снов, как бывает, когда человек сильно устал и теперь ему нужен отдых.

Глава 6

Утро в больнице отличалось от ночи только тем, что лампы горели ярче, а по коридору ходило больше людей в халатах. Запах оставался тем же: хлорка, каша, лекарства.

Свету разбудило настойчивое шуршание, будто под кроватью ктото разворачивал фантики. Она приоткрыла глаза. Соседка по палате — та, что вечером читала журнал, — сидела на своей кровати и ловко сворачивала простыню в подобие гамака.

— Вставай, новенькая, — буднично сказала она, как дежурная по кухне. — Сейчас обход, потом завтрак, потом таблетки. Опоздаешь — обидятся.

Света села. Голова была ватной — то ли от вчерашней паники, то ли от укола в приёмном.

— Я не новенькая, — автоматически возразила она. — Я… на пару дней.

— Тут все на пару дней, — отмахнулась женщина. — А потом — както само. Я Галя. Это, — кивок на третью кровать, где ктото лежал лицом к стене, — Люська. Не бойся, она тихая. Только иногда орёт ночами, но привыкнуть можно.

Дверь распахнулась. Медсестра с хвостом под шапочкой быстро оглядела палату.

— Доброе утро. Как спалось?

— Как у Христа за пазухой, — буркнула Галя.

Медсестра фыркнула, сделала пометку.

— После завтрака — капельница, Светлана, — кивнула она. — Доктор назначил. А потом таблеточки. Не переживайте, всё будет хорошо.

Слово «таблеточки» прозвучало слишком сладко. Свету передёрнуло.

Столовая была как в любой больнице: длинные столы, плитка, алюминиевые чайники. Отличались только лица — стеклянные взгляды и привычка смотреть мимо.

— Запоминай, — Галя поставила перед Светой тарелку вязкой каши и кружку чая. — Правило номер один: улыбайся и кивай. Тут это любят. Остальное — потом.

— Остальное — это что? — спросила Света, размешивая чай. Ложка дрожала в пальцах.

— Остальное — это выживание, — спокойно ответила Галя. — У них свои схемы, у нас свои.

— Первый раз? — с другой стороны наклонилась худая девушка с торчащими ключицами. — Не переживай. Первые три дня самые тяжёлые. Потом всё по кругу.

— Я не собираюсь надолго, — упрямо сказала Света. — Пара дней — и домой.

— Все так говорят, — вздохнула девушка. — Меня «на неделю» положили. Четвёртый месяц тут.

— У тебя тяжёлый случай, Ань, — отрезала Галя. — Не пугай «свеженьких». У неё пока просто нервы.

Она отхлебнула чай, скривилась и деловито продолжила:

— Смотри. Сейчас после чая придут с тележкой. На тележке — таблеточки. У когото своих больше, у когото меньше. Ты свои возьми, в рот положи, а глотать не спеши.

Света уставилась на неё.

— В смысле — не спеши?

— В прямом, — Галя прищурилась. — Тут как в армии. Некоторые таблетки — по делу, без них крышу реально уносит. А от некоторых через три дня — ни радости, ни горя, только потолок считаешь. Оно тебе надо?

«Доктор сказал…» — послушно всплыло в голове.

«Не пей», — тихо отозвалось другое.

— Берёшь, кладёшь под язык или за щёку, — продолжила Галя. — Пьёшь воду. Улыбаешься. Потом — в салфетку, в унитаз, в цветок, куда хочешь. Поняла?

— А если заметят? — спросила Света.

— Скажешь, что забыла, — пожала плечами Галя. — Тут половина постоянно всё забывает, включая персонал. Только не делай это на глазах у дежурной.

— Вы всегда так? — осторожно уточнила Света.

— Я — нет, — ответила Галя. — У меня без части таблеток крышу сносит. Но есть пара, от которых я овощ. Их иногда «забываю». Доктор в курсе. Мы с ним три года тут в совместном творчестве.

— Галь, скажи ей ещё про капельницы, — хихикнула Аня.

— Про капельницы — потом, — отмахнулась Галя. — Сначала пусть поймёт, чего сама хочет: спать и не думать или думать и иногда выть.

Света уткнулась взглядом в кашу. Ответа у неё не было.

Тележка с лекарствами закатилась в палату по расписанию.

— Так, Светлана, вот это — утром, а это — на ночь. Не бойтесь, дозы маленькие.

В ладонь Свете легли две таблетки: белая круглая с риской и маленькая розоватая. Галя уже приняла свои, закинула в рот, запила водой, улыбнулась:

— Спасибо. Как бы мы без вас тут…

Света поднесла таблетки ко рту. Пальцы на секунду дрогнули.

Чикчик.

Она честно глотает всё. Через пару дней мир становится мягким, ватным, голоса уходят — вместе с ними уходит и всё остальное. Сон, еда по расписанию, дежурное «да, мне лучше», выписка. Дом. Пустота.

Другая версия: она делает вид, что глотает. Таблетки прилипают к щеке, вода холодной струйкой проходит мимо. В палате — салфетка, мусорка, слив в раковине. Вечером — бессонница, сны, голоса, всё постарому.

Она поднесла стакан, наклонила голову, сделала вид, что глотает. Язык ловко прижал белую таблетку к десне. Розовая проскользнула в горло одна. «Компромисс, — подумала она. — Это слово они любят».

Медсестра кивнула, вычеркнула чтото в списке и ушла. Галя посмотрела на неё с лёгким одобрением:

— Быстро учишься. Вечером расскажу про капельницы.

Капельница была хуже таблеток. Таблетку можно не проглотить, а тут — игла в вене, бутылка над головой, прозрачная жидкость по трубке.

— Расслабьтесь, — сказала медсестра, перетягивая Свете руку жгутом. — Это лёгкий седативный раствор. Вам только полегчает.

Когда бутылка оказалась на штативе, Галя подсела поближе, как будто просто решила посидеть.

— Смотри, — шепнула она, пока медсестра возилась с бинтом. — Там внизу ролик. Видишь? Маленькое колёсико.

Света перевела взгляд. На трубке действительно было пластиковое колесо.

— Если закрутить вверх — будет быстрее. Вниз — медленнее. Совсем вниз — почти остановится. Главное — делай вид, что тебе всё равно.

— Вы слышите, что вы говорите? — не выдержала Света. — Это же лекарство.

— Ну попробуй — будешь, как Люська, постоянно спать. Анька тоже не верила, а как застряла тут, поняла, что спала всё время. Если этого добра слишком много, будешь пластом лежать, — спокойно парировала Галя. — У тебя, между прочим, мозги пока на месте, не профукай.

Медсестра ушла. Галя потянулась, зевнула нарочито громко, потом тихо крутанула колесико на своей капельнице. Света посмотрела на свою бутылку. Капли падали ровно, одна за другой. Мир чуть подрагивал в такт.

Чикчик.

В одной версии она послушно лежит и ничего не трогает. Через десять минут веки тяжелеют, голоса смолкают. Вечером она с трудом встаёт с кровати, ночью спит без снов, как под ватным одеялом.

В другой — тянется рукой и чуть замедляет поток. Дышит. Слушает. Гдето на краю сознания шевелится лес — тот самый, с хрустящим снегом и тяжёлым небом.

Рука всё равно тянется к ролику. Она чутьчуть проворачивает его вниз. Капли редеют.

— Вот и умница, — пробормотала Галя, притворяясь, что её клонит в сон.

Раствор попрежнему висел в бутылке, система была подключена, но в вену почти ничего не шло.

Под вечер, когда капельницы сняли, ужин выдали и таблетки разнесли по второму кругу, в коридоре наконец стало тихо. Галя устроилась на своей кровати с ногами, как дома, Люська на третьей кровати тихо шептала чтото себе под нос, глядя в стену.

— Рассказывай, — сказала Галя. — Ты ж не просто так к нам попала. Есть всегда какаято история.

— История простая, — отозвалась Света. — Работа, начальникмудак, бывший, который не бывший. Немного снов, немного голосов. Стандартный набор москвички, которой за тридцать.

—Да ладно, небось нашла что-то, а потом все и поехало, — ухмыльнулась Галя.

Света колебалась секунду. Потом коротко кивнула.

— Нашла письма. И бумагу про какуюто Чёрную Матку Божью. И проклятье. И… — она запнулась. — И поняла, что у нас в роду девочки не просто так… с особенностями.

Галя присвистнула.

— Ну ты даёшь. У нас тут обычно или «меня соседка сглазила» или инопланетяне разговаривали. А ты, похоже, фильмов ужасов насмотрелась, — хихикнула она.

— Это не фильм, — устало сказала Света. — Это документами подтверждено.

— Тем более, — заметила Галя. — За такое у нас два варианта: или в монастырь, или к психиатру. Ты пока выбрала второе.

Света усмехнулась:

— А ты что выбрала?

— Я выбрала плохо выйти замуж, — ответила Галя. — А дальше за меня выбрали много чего. Но это уже другая серия.

Галя хлопнула в ладоши:

— Ладно, спать надо.

— Спи, спи, — пробормотала безразлично Люська, со совей кровати. — Потом всё равно проснёмся не там, где легли.

Ночь накрыла палату так же резко, как лампы над дверью щёлкнули и потускнели. За окном было непонятно — вечер или утро: здесь время определялось по обходам и раздаче пищи.

Таблетку на ночь Света глотать не стала. Розовый полукруг прилип к щеке, потом с тихим шорохом упал в салфетку, когда она повернулась к стене. «Если совсем поедет крыша — вернусь к твоей схеме, обещаю, — подумала она, имея в виду врача. — Но сначала — посмотрю».

Света закрыла глаза. Сначала были обычные темнота и гул в голове, остатки дневных разговоров. Потом тьма стала чуть плотнее, как будто ктото подтянул одеяло ближе к лицу. Появился запах — не хлорки и таблеток, а сырой земли и прелой листвы.

Снилось, что она идёт по лесу — уже не зимнему, а летнему. Воздух стоял плотный, влажный. Под ногами хлюпала земля, скользили корни. Гдето далеко куковала кукушка, стрекотали невидимые насекомые.

На ней было простое вылинявшее платье до щиколоток и старые, стоптанные башмаки. В руках — корзина, уже наполовину полная: бурая шляпка подберёзовика, зелёные пучки душицы, жёсткие стебли зверобоя.

— Сначала грибы, потом трава, — тихо, почти напевая, говорит она сама себе.

Голос был не её, но мысли, которые шли рядом, были странно знакомыми: «Не перепутать. Не навредить. Не взять на себя больше, чем потянешь».

Она присела на корточки у поваленного дерева. На трухлявой коре росли серые грибы.

— Эти — на жарку, — пробормотала она. — Эти — в суп. Эти — в отвар бабке Степаниде.

Сдвинулась чуть в сторону — и увидела чтото красное, как капля крови, на зелёном мху. Маленький мухомор, яркий, почти игрушечный. Рука сама потянулась.

— Не трогай, — услышала она голос за спиной. — Эти не для тебя.

Она обернулась. На тропинке стояла девочка. Та самая — из дневника. Тонкое лицо, прямые волосы, чуть прищуренные глаза.

— Почему? — спросила она.

— Потому что, — спокойно ответила девочка. — Смотри лучше туда.

Она показала в сторону. В тени кустов, едва заметно, росли тонкие, почти прозрачные стебли с мелкими белыми цветами-звёздочками.

— Это звёздчатка, — автоматически вспомнилось слово, будто из чужой памяти. — От болей в животе. И ещё от чегото…

— От страха, — подсказала девочка. — Если правильно заварить.

Она присела рядом, тоже коснулась мха:

— Запоминай, — сказала девочка. — Три простых вещи: грибы — не яркие; травы — не все подряд; таблетку можно не глотать, если не уверена, что она тебе нужна.

Она встала, отряхнула подол:

— Дальше — сама.

Лес начал расползаться, будто ктото тёр по нему ластиком. Запах трав сменился запахом хлорки, гул насекомых — тиканьем часов.

Света проснулась от того, что ктото тряс её за плечо.

— Эй, просыпайся — шептала Галя. — Вставай. Обход сейчас будет.

Света села, потёрла глаза. На ладони остался еле уловимый запах — то ли мокрой земли, то ли знахарской травы.

— Тебе чтото снилось, — сказала Люська с соседней кровати, приподнимаясь на локте. — Ты губами шевелила. Про грибы какието бормотала.

Света медленно выдохнула.

— Грибы… — повторила она. — Ну да. Грибы, травы. Всё как у нормальных сумасшедших.

Галя хмыкнула:

— Держись. А как вылезешь отсюда — поезжай туда, где грибы искала. Пока не поздно.

Света кивнула. Гдето на самом краю её сознания лес ещё дышал. И шёпот девочки звучал очень ясно: «Грибы — не яркие. Травы — не все подряд». Она вдруг поняла, что впервые за долгое время у неё есть не только страх, но и план.

Глава 7

Алиса появилась в больнице так, будто вошла не в психоневрологию, а в обычное отделение к подруге с температурой.

— Привет, подруга. Я смотрю, курорт прямо в твоём стиле: стены белые, развлечения по расписанию, меню явно диетическое.

Света сидела на скамейке в коридоре для посетителей, прислонившись к холодной белой стене. Алиса внимательно посмотрела на неё.

— Ты бледная, как эта стена, — сказала она уже мягче. — Зато живая. Это главное.

Света усмехнулась, но через секунду лицо снова стало серьёзным.

— Алиса… — она замялась. — Зачем ты приехала? Я же… ну, как бы… всё под контролем. Доктор хороший. Таблеточки, капельницы, вот это всё.

— Я вижу, как у тебя всё под контролем, — спокойно сказала Алиса. — Ты за три дня успела уволиться и лечь в психушку.

Света хмыкнула.

— Доктор говорит, что я не уникальна.

— Ага, — кивнула Алиса. — А он ещё чтонибудь умное говорит, кроме «таблеточки — наши друзья»?

Света колебалась секунду, потом всётаки спросила:

— Ты… с ним говорила?

— А ты как думала, — пожала плечами Алиса. — Ты тут лежишь, а я три дня читаю твои сообщения с многоточиями и думаю, сколько ещё ты протянешь, пока не начнёшь писать стихи про белые стены и зелёный коридор. Позвонила, представилась близким человеком, спросила, что вообще происходит.

Света почувствовала, как в животе чтото сжалось.

— И что он сказал? — осторожно спросила она.

— Сказал, что у тебя переработка, тревога, наследственный фон, — перечисляла Алиса, загибая пальцы. — Сказал, что в целом ты в контакте с реальностью, но любишь её драматизировать.

— И?.. — начала Света.

— И… без всяких «и» я сказала, что у нас с тобой давно запланирован отпуск. Что я тебя забираю, но обещаю следить, чтобы ты таблетки пила.

Света прикусила губу.

— Алиса, это… как это вообще? Меня же сюда не просто так положили. У них тут бумаги, назначения, режим. Это же не отель.

— Не отель, — согласилась Алиса. — Но ты не под замком. Это отделение, а не спецпсихушка. Доктор готов перевести тебя на амбулаторное, если будет уверен, что ты не сбежишь в офис и не начнёшь строчить презентации по ночам.

Она наклонилась ближе.

— Свет, ты очень любишь быть «правильной пациенткой». Но у тебя сейчас есть выбор: или ты лежишь здесь ещё две недели в режиме «таблеткикашатихий час» и выходишь такой же, как твоя мама в свои лучшие годы, только помоложе… Или выдыхаешь и пытаешься както иначе посмотреть на свою жизнь. Без твоих Костиков и Славиков.

Света закрыла глаза.

«Чикчик», — отозвалось внутри.

Она лежит здесь, послушная. Пьёт всё, что дают, улыбается врачу. Вечером — «давайте нарисуем своё настроение», разговоры на группах. Через две недели выписка: «состояние стабилизировано». Дом. Тишина. Пакет таблеток на тумбочке. Всё ровно, гладко, тихо.

Или — собрать сейчас свои вещи, выйти за ворота с Алисой. Врач смотрит чуть дольше, чем надо, говорит: «Только, Светлана, обещайте, что придёте, если станет хуже». Она кивает. А дальше — неизвестность.

— Он отпустит меня? — спросила она вслух.

— Если я скажу, что буду за тобой смотреть, — кивнула Алиса. — Я уже сказала, кстати. Он хочет с тобой поговорить ещё один раз. Но он не против. Ему, между прочим, не нужны лишние пациенты с ресурсами. Ему нужны палаты под действительно тяжёлых.

— А таблетки? — тихо спросила Света. — Я… не пью всё.

— Я ему про это не сказала, — ответила Алиса. — Я сказала, что мы честно заберём их и будем пить, как он прописал, по схеме.

Она замолчала, давая этому провалиться в голову подруги.

— Свет, я не психиатр, — добавила она уже мягче. — Я подруга. Моё дело — дать тебе возможность не захлебнуться. А дальше ты будешь сама выбирать, где у тебя граница между «болит» и «прячусь». Но выбирать под капельницей ты точно не сможешь.

Света кивнула. В груди стало одновременно страшно и чуть легче.

Дмитрий Иванович смотрел поверх очков, сложив руки на столе. Алиса сидела рядом прямо, как на собеседовании.

— Итак, — сказал он. — Мы с Алисой уже поговорили. Она утверждает, что готова быть вашим «социальным контейнером» на ближайшее время.

— Я не контейнер, — заметила Алиса. — Я подруга.

— В идеале эти роли совпадают, — сухо ответил он. — Светлана, как вы сами оцениваете своё состояние сейчас?

«Как уволенный человек, которого только что записали в категорию с наследственностью», — хотелось ответить. Но она выбрала другой вариант:

— Я… не в истерике. Не хочу никуда прыгать. Понимаю, где я. Просто очень устала. И очень боюсь стать как мама.

Он кивнул.

— Хорошо. У вас есть два ресурса, которых не было у вашей матери. Первый — вы осознаёте, что с вами чтото происходит. Второй — у вас есть люди, которые не бегут от вас при первых же словах про голоса.

Он взглянул на Алису.

— Если вы уедете сейчас, у вас не будет круглосуточного наблюдения и мгновенного доступа к медикам. Зато будет возможность находиться в более естественной обстановке. Я не сторонник держать людей здесь дольше, чем это необходимо. При условии, что…

— Что она будет пить таблетки, — закончила за него Алиса. — Да, я поняла.

Доктор повернулся к Свете:

— Я выпишу вас с рекомендацией амбулаторного наблюдения. Схему препаратов скорректирую — без «тяжёлой артиллерии» на ночь, только базовая поддержка. Вы вправе обсудить со мной любые сомнения по поводу дозировок. Но, пожалуйста, не занимайтесь самодеятельностью втихаря. Если чтото пойдёт не так — пишите, звоните, приезжайте.

Света кивнула. Горло сжало.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что… ну… не держите меня здесь.

Он на секунду улыбнулся краем губ.

— Я уверен, что ваш мозг принесёт больше пользы миру вне этих стен. Но для этого вам придётся с ним договориться. И, возможно, с той девочкой, о которой вы говорили.

Он сделал пометку в карте, протянул Алисе лист:

— Здесь — рекомендации для участкового психиатра и мой телефон. Если поедете кудато далеко — напишите, где вы. Не для контроля — для перестраховки.

— Мы на море, — бодро сказала Алиса. — Солнечные процедуры, морской воздух, всё такое.

— Море бывает разным, — вздохнул он. — Главное — чтобы вы в нём не утонули.

Когда Света вышла за ворота отделения, ей показалось, что воздух снаружи стал другой. Не чище — просто более неоднородный. Там, за стенами, запахи хлорки, варёной гречки и таблеток сливались в один фон. Здесь пахло выхлопами, сырой землёй и чемто живым, нестерильным.

— Свобода, — театрально объявила Алиса, подхватывая её сумку. — Вперёд, к новым берегам!

— Куда? — машинально спросила Света.

— Кудакуда, на дачу твою, — ухмыльнулась Алиса. — Надо же разобраться, что там у тебя за родственники такие.

Света засмеялась — неожиданно легко.

— Тебе не страшно, — спросила она уже в машине, — со мной, со всем… этим за город ехать и в доме обосноваться? Вдруг я неадекватной стану?

Алиса посмотрела в окно, потом на неё.

— Мне страшно видеть, как тебя закатывают в бетон под видом лечения, — честно сказала она. — А тебя я знаю. Ты не из тех, кто пойдёт с ножом на соседей. Максимум будешь плакать на кухне и строить альтернативные презентации в голове.

Света кивнула. Гдето глубоко внутри чтото отозвалось: не девочка, не голос, а тихое, осторожное «можно». Впереди их ждали дачный дом, заваленный старыми вещами из прошлой жизни, и зима, которая никак не хотела сдавать позиции.

«Чикчик, — подумала Света. — В этот раз я хотя бы выхожу из ямы не одна».

Глава 8

Прошлое. Начало

Снег в ту зиму лёг поздно. Земля долго стояла чёрной и мокрой, как будто не хотела принимать на себя ещё один год.

Казимир Вонифатьевич стоял у окна, опершись ладонями на подоконник. За мутным стеклом медленно валили первые хлопья. Они цеплялись за голые ветки яблони, за серую изгородь, за крышу сарая. Во дворе сновали люди: двое мужиков перекатывали бочку к амбару, мальчишка тянул связку дров, собака носилась по двору, оставляя на толькотолько припорошённой земле тёмные пятна.

В отражении стекла Казимир видел себя: узкое лицо, высокий лоб, упрямый и колючий взгляд. Волосы уже белели сединой, хотя ему не было и пятидесяти.

— Ты опять за своё, — раздался за спиной голос Аполлинарии. — Как будто, если долго смотреть на небо, там чтото изменится.

Он не обернулся.

— Меняется, — сказал он. — Оно становится русским.

Аполлинария подошла ближе, встала рядом. Её лицо, отражённое в стекле, казалось мягче, но во взгляде была та же жёсткая линия, что и у него.

— Оно было австрийским, прусским, — перечислила она. — Теперь вот русским. А снег всё равно падает одинаково.

Казимир усмехнулся краешком губ.

— А ты думала, я буду радоваться, что нас поделили, как хлеб на ярмарке? — спросил он.

— Я думаю, — вздохнула Аполлинария — что радоваться уже давно нечему.

Он хотел было что-то ответить, но в этот момент дверь в сени хлопнула, и в комнату ввалился Ян — в шапке, с обледеневшими ресницами, взъерошенный, как всегда.

— Тату! — с порога крикнул он. — Они в Белзе читали прокламацию! Сам Костюшко! Люди говорят, он приедет и к нам!

Казимир обернулся. На мгновение в его глазах мелькнул тот самый огонь, который Аполлинария помнила ещё по молодости, когда он возвращался из очередного похода коронного войска.

— Кто тебе сказал? — спросил он.

— Ксёндз, — Ян сбросил шапку, отряхнул снег. — И ещё Антошек из городка. Они вчера были там. Говорят, Костюшко клялся, что не допустит третьего раздела. Что шляхта и хлопы будут одним народом. Что… — Ян запнулся, наткнувшись на взгляд матери.

Аполлинария стояла, сложив руки на груди, и смотрела на сына так, как смотрят на того, кто уже сделал шаг в пропасть.

— И ты, конечно, уже собрался в один народ, — сухо сказала она. — В сапоги — да вперёд.

— Мамо… — Ян растерялся. — Это же… Это не просто драка. Это за нашу землю. За наш дом. Ты сама говорила…

— Я много чего говорила, когда была моложе и глупее, — перебила она. — Словно криком чтото изменить можно.

— Не криком, — вмешался Казимир. — Мечом, словом, договором. Сидеть и ждать, пока нас зарежут поодиночке, — тоже не выход.

Ян перевёл взгляд с отца на мать. В его лице было всё то, что когдато склонило сердце Аполлинарии к Казимиру: упрямство и какая-то могучая внутренняя сила.

— Ты поедешь? — спросил Ян.

Казимир медленно выпрямился.

— Если Костюшко объявит всеобщий сбор, — сказал он, — я пойду. Я присягал Речи Посполитой, а не русской царице.

— Тебе мало было прошлой войны? — Аполлинария прикусила губу. — Ты вернулся с раной и без земли. Теперь хочешь там голову сложить, да еще и сына туда тянешь? Двоих уже нет, этого не отдам! — произнесла она, грозно зыркнув на мужа.

Ян вспыхнул:

— Мамо, я не малец!

— Нет, — спокойно ответила она. — Ты тот, кто у меня один остался. Девки ещё както проживут, а ты последний, кто может поднять эту хату, когда вашему тату надоест играть в героев.

Казимир резко повернулся к ней.

— Аполлинария, — сказал он тихо, но в голосе звенело железо. — Не начинай!

Они замолчали. В воздухе повисла давно знакомая им обоим тяжесть: та, что появлялась каждый раз, когда в доме заходила речь о войне, границах и Боге.

В углу, над столом, висела икона. Ян бросил взгляд туда, потом снова на отца.

— Скажи честно, тату, — попросил он уже тише. — Ты думаешь, он сможет? Костюшко.

Казимир посмотрел на сына так, словно видел в нём одновременно мальчишку и того, кем когдато был сам.

— Я думаю, — сказал он, — что у людей ещё осталась честь. И если есть хоть один шанс, что нас не разорвут окончательно, этот шанс стоит того, чтобы за него драться. Даже если победить не нам, а тем, кто после.

— После кого? — глухо спросила Аполлинария. — После тебя? После него?

— После нас всех, — ответил Казимир. — Иначе зачем мы вообще жили?

Зима тянулась, как старая, спутанная пряжа. Вести о событиях доходили медленно, с запозданием — через ксёндзов, торговцев, редкие письма. Гдето в Кракове Костюшко поднимал народ. Гдето под Рацлавицами крестьяне с косами шли на русские пушки. Гдето подо Львовом ктото уже погиб.

В доме у Козловских в это время всё шло как обычно: готовили полендвицу, чинили заборы, натирали ржавые сабли, молились. Днём Ян занимался хозяйством, по ночам сидел с отцом над потрёпанной картой, на которой границы уже не совпадали с тем, что было написано в последнем календаре.

— Здесь они держались, — показывал Казимир пальцем. — Здесь их отбросили. Здесь могут пойти на Белзскую дорогу. Если придут к нам — мы не успеем уйти ни в Краков, ни в Варшаву.

— Тогда куда? — хмурился Ян.

— В леса, — отвечал Казимир. — Туда, где болота. Там наши ещё со времён дедов прятались.

Аполлинария слушала это из другого угла, делая вид, что штопает бельё. Каждый раз хотелось сказать: «Никто никуда не уйдёт, вы оба останетесь дома». Каждый раз язык замирал.

По ночам, когда Ян засыпал, она вставала на колени перед иконой и шептала:

— Матко Боcка, ты же видишь, что они опять за своё. Уйми их разум или дай им чудо. Но только не забирай у меня сына. Двоих у меня уже забрали…

Весной, когда снег сошёл и на полях показалась тёмная, жирная земля, в дом приехал гость. Он появился ранним утром, когда Ян выносил навоз, а его мать отдавала распоряжения девке по кухне.

Сначала во дворе послышался стук копыт, потом собака бешено залаяла, следом, хлопнув дверью, в сенях появился высокий мужчина в тёмном плаще.

— Казик! — гулко отозвался знакомый голос. — Ты жив там или закопался в своё хозяйство?

Казимир вышел из комнаты, отряхивая от рук муку.

— Стасяк? — сказал он, увидев брата. — И чего тебя принесло?

Станислав был на пару лет младше. Подтянутый, гладко выбритый, с лёгкой ухмылкой в уголках губ. Одет аккуратнее: сюртук новее, сапоги чище.

— Новости принесло, — ответил он, обнимая брата. — Не всё же тебе сидеть и ждать, пока мир сам придёт в твою хату.

Аполлинария, появившись в дверях, кивнула ему сдержанно:

— День добрый, Станислав.

— И тебе, Аполлинария, — ответил он. — Как там твоя вера, всё ещё спасает нас от русских?

Он взглянул на икону в углу, слегка склонил голову.

За столом, когда поставили хлеб, сало, кувшин браги, разговор перешёл к тому, ради чего он приехал.

— Костюшко твой — герой, — сказал Станислав, отрезая ломоть хлеба. — Вот уже и до нас дошёл. В Белзе говорят: «Костюшко, Костюшко»… А я тебе так скажу, брат: не в Костюшко дело.

— В чём же? — спокойно спросил Казимир.

— В том, что нас уже поделили, — развёл руками Станислав. — Хочешь ты этого или не хочешь — часть нашей земли ушла к Пруссии, часть — к России, часть — к Австрии. Ты думаешь, с косой против пушек чтото решишь?

— Так ты предлагаешь просто сидеть и ждать, пока они дочертят? — сузил глаза Казимир.

— Я предлагаю быть умнее, — ответил Станислав. — Принять то, что есть, и выжить. А не лезть на рожон каждый раз, когда ктото машет флагом.

Он отхлебнул браги, покосился на Яна.

— Я слышал, твой хлопец рвётся в бой, — заметил он. — Не глупи, брат. Двоих уже положили в землю изза твоей веры. Хочешь, чтобы и этого туда же?

Ян сжал кулаки под столом.

— Я сам решу, куда мне идти, — вырвалось у него.

— Ты решишь то, что тебе скажет твой тату, — спокойно ответил Станислав. — А твой тату всё ещё живёт в той Речи Посполитой, которой уже нет.

Казимир положил ладонь на стол, пальцы напряглись.

— Лучше жить в мёртвой Речи Посполитой, чем в живой Тарговице, — проговорил он. — Ты, Стасяк, всегда любил смотреть, куда ветер дует. Только ветер этот не всегда о свободе.

Станислав вздохнул.

— Я люблю жить, Казик, — сказал он. — И хочу, чтобы моя семья жила. А не умирала в чужих войнах под красивыми словами. Смотри сам. Но если ты уйдёшь, знай: за твоей спиной тут никого прикрывать не буду.

Он встал, отодвинул стул.

— Подумай, брат, — повторил он. — Пока ещё не поздно.

Когда его лошадь скрылась за поворотом, в избе повисла тяжёлая тишина.

— Он прав в одном, — сказала Аполлинария, не глядя на мужа. — Нас и правда всех уже поделили.

Казимир опустился на лавку, провёл ладонью по лицу.

— Ты пойми, если я промолчу, я себе потом не прощу.

Он посмотрел на Яна.

— Я не могу запретить тебе идти, — сказал он сыну. — Но и не буду гнать тебя туда. Решать тебе. Только знай: дорога туда может оказаться в один конец.

Ян смотрел на него широко открытыми глазами.

— Я с тобой пойду, тату, — сказал он тихо. — Я не хочу потом всю жизнь жить, зная, что в тот момент прятался за печкой.

Аполлинария закрыла глаза, как от удара.

В углу Божья Матерь смотрела так же ровно, как всегда. Свет из окна падал на икону под углом, и казалось, что она впитывает в себя каждое слово, каждую клятву, каждую обиду.

В ту ночь Аполлинария долго не могла уснуть. Казимир ещё вечером пошёл в амбар — проверять запасы, но она знала, что он там не только мешки пересчитывает. Она стояла у окна, глядя на двор. Снег почти растаял, под ногами хлюпала грязь. Луна отражалась в лужах, как в разбитых зеркалах.

— Матко Боска, — прошептала она, подходя к иконе. — Я не знаю, за что мне молиться. За то, чтобы он не пошёл? Или за то, чтобы, если пойдёт, вернулся? Если Ты можешь, сделай так, чтобы не ты забирала моего сына.

Она замолчала, прислушиваясь к собственным словам. В них было и от веры, и много от того, что она впитала от своей матери, от деревенских бабок, от тех, кто ещё помнил языческие шёпоты. Аполлинария дотронулась пальцами до нижнего края иконы. Дерево было тёплым на ощупь, будто живым.

А в доме Козловских жизнь шла к тому, что через несколько дней мужчина и юноша, похожие друг на друга, как отражения в воде, выйдут из ворот и повернут не к полю, а к дороге — к той самой, к Белзской.