Kitobni o'qish: «История Англии. Как народ создал великую державу»
Моему отцу, который помог мне куда больше, чем он мог себе это представить

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024
© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Глава I
Племена и легионы
1. Иберийцы
Ранние карты мира изображают Британию отдаленным форпостом, некой бесформенной группой островов, дрейфующей в океане. Однако на некоторых картах юго-западное побережье этих островов в значительной степени приближается к северу Испании, напоминая нам, что еще гораздо раньше, за столетия до составления каких-либо дошедших до нас карт, Британия располагалась не на краю света, а на оживленном торговом пути, который соединял средиземно-морскую цивилизацию с Севером, поставлявшим янтарь. Именно по этому длинному морскому пути, а не через Дуврский пролив или Ла-Манш цивилизация впервые достигла британских берегов.
В Корнуолле, в Ирландии и вдоль побережья Уэльса и Шотландии можно видеть скопления памятников, оставленных иберийцами или людьми мегалитической культуры, добравшимися до Британии и населившими ее в промежуток от 3000 до 2000 г. до н. э. Конечная группа таких памятников в Сатерленде, последнем пункте, к которому приставали их корабли перед тем, как отправиться через Северное море в Скандинавию, проясняет маршрут и его назначение. В то время еще продолжалось начавшееся приблизительно за тысячелетие до этого оседание земли, и явно более короткий и безопасный путь вверх по Ла-Маншу и вдоль европейского берега был закрыт если не сухопутным мостом, соединявшим Британию с континентом, то узкими проливами – перемещающимися, мелководными и захваченными быстрыми приливами. Первоначально, возможно, именно по этой причине иберийцы решили поселиться в Британии.
Хотя об иберийцах периода неолита имеется мало точных сведений, все же о них можно судить с достаточной достоверностью, поскольку они оставили четкие следы своего пребывания на британской земле. Более того, они внесли основной вклад в современное население Британских островов, особенно в Ирландии, Уэльсе и на западе Англии. Мелкорослый, смуглый и длинноголовый народ, они селились преимущественно на меловых склонах холмов, лучами расходящихся от равнины Солсбери. Ниже гребня этих холмов идут их дороги, такие как Нильдский путь и Путь Паломника, которые являются самыми древними и наиболее известными историческими дорогами Англии. На склонах холмов и вдоль дорог расположены длинные курганы, крупные земляные сооружения, такие как, например, венчающие Сиссбери и Долебери, и круглые каменные сооружения, самое грандиозное из которых – Эйвбери, а наиболее известное – Стоунхендж. Именно по этим памятникам и спускающимся вниз террасам, устроенным иберийцами для земледелия, мы можем строить догадки о том, что это были за люди.
Размеры и великолепие их памятников свидетельствуют о многочисленности и хорошей организованности этого народа. По всей вероятности, тысячи людей работали совместно на постройке огромных земляных сооружений; их селения связывала упорядоченным образом проложенная сеть дорог. Так, Нильдский путь соединяет промышленный центр Граймз-Грейвз, то место, где были сосредоточены крупные каменоломни в Норфолкском Брекленде, с религиозным центром Эйвбери. Спускающиеся по склонам террасы свидетельствуют об интенсивном земледелии с применением мотыги и лопаты. Весь уклад иберийской цивилизации говорит о наличии некоторой специализации и о разделении труда, которые позволяли, например, жителям Норфолка добывать и обтесывать кремень, торговля которым велась по всей стране.
Более прямым свидетельством существования социальной структуры иберийцев являются длинные могильные курганы. Зачастую достигавшие длины более 200 футов, эти холмы служили местом погребения и доказывают наличие резко выраженного классового разделения. С одной стороны, бесспорно, должны были существовать вожди или знать, чтобы для них устраивали такие пышные захоронения. С другой стороны, необходимо было наличие избыточного количества людей, чей дешевый, возможно, даже рабский труд мог быть использован на подобных работах. Если бы удалось точно установить, что огромные пирамидальные курганы в Силбери и Мальборо служили также могильными погребениями, было бы разумно сделать вывод о существовании некоего подобия королевской власти.
Наконец, существуют некоторые доказательства того, что иберийская культура носила в основном мирный характер. Немногие находки можно отнести к оружию и к предметам более раннего периода, чем первое нашествие кельтов в позднем бронзовом веке. Также нет достаточных оснований для предположения, что земляные сооружения, возведенные на склонах холмов, служили крепостями.
Распространение определенного типа орудий и домашней утвари свидетельствует о том, что иберийцы вели обширную сухопутную и морскую торговлю между Великобританией и Испанией и даже с другими средиземноморскими странами. Мы не можем точно сказать, были ли тогда известны какие-нибудь другие металлы помимо золота, которое добывалось в Ирландии, поскольку чрезвычайно трудно провести четкое разграничение между неолитическим периодом и ранним бронзовым веком. Вскоре после 2000 г. до н. э. новый народ альпийской расы – малой расы в составе европеоидной расы, вторгся в страну, на этот раз с юго-востока и востока. По своей характерной керамике (керамические кубки в форме перевернутого вверх дном колокола) они известны как народ колоколовидных кубков. Эти люди определенно были знакомы с применением и обработкой бронзы. Два народа были близки по культуре, и новые пришельцы распространились по восточному побережью, по всей Восточной Англии и вверх по долине Темзы. Иберийцы и альпий-цы встретились и смешались в районе Уилтшира, который являлся центром всей докельтской цивилизации в Британии. Вероятно, именно это слияние незадолго до нашей эры породило Стоунхендж. В течение этого периода в Корнуолле и Уэльсе добывали и, возможно, вывозили оттуда в большом количестве олово, медь и свинец.

И хотя во время раннего и среднего бронзового века цивилизация страны достигла довольно высокого уровня, она распространялась лишь на незначительную часть Британии. Горные районы Запада и Севера оставались, как и в наше время, мало населенными. Что еще более примечательно, большая часть низменной территории, которая сегодня предоставляет самые богатые сельскохозяйственные угодья, оставалась также нетронутой. Тогда дубовые и ясеневые леса и густые непроходимые кустарники покрывали эти земли. Такие леса, произраставшие на сырой, глинистой почве, представляли собой непреодолимое препятствие для людей, вооруженных только каменными или даже бронзовыми орудиями. Эти леса оставались фактически нетронутыми вплоть до римского завоевания и не расчищались до тех пор, пока Британию не завоевали саксы. Доисторический человек предпочитал селиться на сухих меловых возвышенностях не потому, что они были наиболее богатыми, а потому, что они являлись наилучшими из тех мест, которые он мог освоить с помощью имевшихся у него тогда орудий. И только с появлением сыгравшего грандиозную роль железного топора были покорены более плодородные, но более густо поросшие лесами низины.
2. Кельтские племена
Вскоре после 700 г. до н. э. в Британию вторглась первая волна кельтских завоевателей, возможно пришедшая с верховьев Рейна. Эти вторжения являлись частью широко распространенного движения на запад высоких, светловолосых и воинственных племен, которые захватили средиземно-морскую цивилизацию так же, как более поздние тевтоны захватили Римскую империю. Это движение началось во втором тысячелетии до н. э., когда варварские племена переняли у средиземноморских народов пользование бронзой и применили свои знания для изготовления оружия, намного более совершенного, чем оружие их учителей. В Британии самым ярким признаком этого служит появление листообразного меча, заменившего менее эффективные ножи и кинжалы раннего и среднего бронзового века.
Ранней частью этого движения было проникновение в Эгейское море греческих племен, но кельты распространились вплоть до самой Испании и Малой Азии. Примерно около 390 г. до н. э. кельтские племена разграбили Рим и основали царство на плодородной Ломбардской равнине. О характере этих нашествий можно судить по описанию Цезарем его войны с гельветами, которые пытались пройти маршем через Галлию, дабы избежать нападений со стороны германских племен из-за Рейна. Это было передвижение крупных племен, состоявших из свободных воинов, возглавляемых племенными вождями и сопровождаемых большим количеством женщин и детей. Это было скорее переселение народов, чем набеги воинственных отрядов, и конечной целью их являлся не столько грабеж, сколько завоевание и заселение новых мест.
Первыми кельтскими завоевателями Британии были гойделы или гелы. Примерно двумя столетиями позже за ними последовали бритты – ветвь кельтов, которая научилась использовать железо и которая изгнала своих родичей, пользовавшихся бронзой, с юга и востока в Уэльс, Шотландию, Ирландию и в холмистые области Пеннина и Девона. Третья волна завоевателей, белги из Северной Галлии, включавшие в себя, вероятно, значительное количество тевтонов, прибыла около 100 г. до н. э. и заняла большую часть земель, теперь известных как внутренние графства.
Смешение кельтских завоевателей с их иберийскими предшественниками в различных частях страны носило разный характер. В то время как на западе доминировали иберийцы, кельты сумели навязать свою племенную организацию, до некоторой степени измененную фактом завоевания, на территории всех Британских островов.
На этом этапе необходимо дать основную характеристику этого уклада, поскольку мы сможем лучше понять всю историю следующего тысячелетия, если будем рассматривать его с точки зрения постепенного ослабления и распада родового общества, которое закончилось заменой его феодализмом. С этой точки зрения римское завоевание следует рассматривать как прерывание этого процесса, за исключением тех случаев, когда это ослабляло кельтскую племенную структуру. В первую очередь это относится к тем частям страны, которые первыми подвергались набегам последующих завоевателей.
Структура племенного общества уходит корнями в период даже более ранний, чем тот, который мы исследуем. На протяжении большей части каменного века – обширного периода, начавшегося с появления самого человека, – производственная система общества представляла собой примитивный коммунизм. Вся еда для социальной группы, все убитые животные, пойманная рыба – все это добывалось совместно и совместно же потреблялось. Общественной группой, совместно занимавшейся всеми этими видами деятельности, являлась особая родственная группа. Во времена иберийцев основной сходной по кровному родству группой была, по-видимому, родовая группа, объединявшая потомков общих прапрадедов. Размеры обнаруженных во время раскопок поселений на юге и юго-западе Англии и относящихся к этому периоду подтверждают данное предположение.
Это раннее общество, однако, не просто состояло из ряда мелких родственных групп без экономических и общественных связей друг с другом. На самом деле существовали очень тесные отношения, которые объединяли их в более многочисленные группы, которые мы называем родами и племенами. Первым видом взаимодействия между ними служил обмен товарами, прежде всего едой. По аналогии с австралийскими общественными группами современности можно предположить, что этот обмен основывался на примитивном разделении труда, который давал возможность определенным группам специализироваться на конкретных продуктах охоты. Другая крайне важная форма межродственного сотрудничества заключалась в обмене женихами и невестами. Для родовой группы считалось нормальным явлением находить себе мужей или жен вне своей группы, скорее всего, в таких других группах, которые были связаны с ними упомянутым ранее обменом пищи.
По сути, род являлся группой огромного общественного значения. Человек без рода был подобен рыбе, извлеченной из воды, – беспомощным и обреченным на гибель. Род не только составлял единственно возможную основу его экономической жизни, но он также защищал его от всех превратностей сурового примитивного существования. Если человек убивал или ранил кого-то из другого рода, его собственный род либо выплачивал компенсацию (по-английски «вергельд», по-валлийски «галанас»), либо оказывал поддержку его в родовой вражде, если пострадавший род отказывался от компенсации. Если человек убивал кого-либо из своего собственного рода, его объявляли вне закона. Эта жизненно важная роль рода продолжалась в течение очень длительного периода времени. Например, в Англии род по-прежнему оставался организацией, сохранявшей значительную силу, еще накануне нормандского завоевания. До сравнительно недавнего времени род продолжал иметь большое значение в Уэльсе, Шотландии и Ирландии.
Многие другие институты родового общества, подобно роду, сохранились очень надолго и существовали еще значительно позже того периода, когда первобытный коммунизм был заменен, как основная форма экономической организации и социальных отношений, на рабство или феодализм. Сельские общины, которые окончательно были уничтожены только капиталистической промышленной революцией, во многих отношениях представляют тот же самый первобытный коммунизм, существовавший много веков назад. Ограничения в отношении свободного распоряжения земельной собственностью в виде различных законов о наследовании сохранились еще со времен родового строя. Многие права средневековых английских королей были получены ими не из их фактического положения лидеров феодальных баронов, а из прежнего их положения вождей племени во время войн. Геральдика представляет собой остаток тотемизма племенного общества. И наиболее важные элементы европейской литературы Средневековья были унаследованы из племенного эпоса и саг греческих, германских и кельтских миров.
Основой кельтского племени являлись родовые группы, которые, в свою очередь, объединялись, образуя более многочисленные группы, также связанные настоящим или предполагаемым родством, постепенно вырастая в племена и народы. Но основой экономической жизни кельтов все же являлась родовая группа. Кельты занимались разнородным сельским хозяйством и первыми в Британии ввели в пользование плуг. Кельтский плуг был небольшим и легким, так что поля приходилось пропахивать дважды, чтобы борозды пересекались. Этим и объясняется квадратная форма кельтской системы полей, по сравнению с полосами полей более поздней системы, обрабатываемых тяжелыми плугами. Участок (гвели) кельтской родовой группы являлся совместной собственностью группы и делился между взрослыми мужчинами, каждый из которых помогал в общинной вспашке и уборке урожая. Важным моментом является то, что, хотя гвели мог делиться почти до бесконечности, все же он оставался собственностью всего рода и тщательно сохранялся в качестве экономической единицы. В то же самое время, когда род становился слишком многочисленным, часть его обычно отделялась и селилась на новом гвели где-либо в другом месте. С этим не возникало проблем, поскольку земли хватало на всех, хотя могла возникать нехватка расчищенной земли.
Способ обработки земли у кельтов был достаточно примитивен, и их вспашка зачастую была не более чем царапанием поверхности почвы. И все же прогресс в использовании металлов и техническое усовершенствование плуга давали им возможность осваивать новые места. К самому концу кельтского периода белги ввели революционное новшество – тяжелый плуг, в который впрягали по четыре или даже восемь волов. Хотя сырые дубовые леса все еще оставались нерасчищенными, именно в этот период началось движение поселений вниз к долинам, которое оставило равнины Солсбери, Даунс и Норфолк-Брекленд почти безлюдными овечьими пастбищами.
Хотя кельтское племенное общество нельзя назвать бесклассовым, его классовое деление не являлось резко выраженным и не имело решающего значения. Различие между вождем и свободным членом племени было скорее по положению, чем по происхождению, существующие социальные различия, по-видимому, являлись прежде всего результатом подчинения местного населения. Маловероятно, что это приняло форму рабства, разве что при исключительных обстоятельствах. Техника производства была все еще настолько примитивной, что рабство стало экономически возможным. Судя по валлийским законам, два народа жили бок о бок в свободных и подчиненных селениях и гвели. Местное население зависимых гвели, по-видимому, эксплуатировала не масса свободных земледельцев, а непосредственно вожди и землевладельцы, появившиеся после того, как произошло заселение. Бесспорно, возможность эксплуатировать труд этой большой группы полурабов положила основу укрепления власти вождей и стала все более резко выделять их из общины свободных соплеменников.
Появление белгов положило начало новой важной стадии развития кельтской Британии. По сравнению с бриттами, белги более интенсивно занимались земледелием, и юго-восток Британии скоро стал, по определению Цезаря, страной выращивания зерна. Одновременно начали возникать города, например Сент-Олбанс и Колчестер. Хотя эти города представляли собой не более чем большие, укрепленные частоколом деревни, они являлись разительным контрастом открытым селениям и изолированным усадьбам более ранних пришельцев. Белги поддерживали тесную связь с Галлией, и постепенно развилась регулярная, хотя и не слишком обширная, торговля. Наряду с этим появились первые местные чеканные деньги. Прежде бритты пользовались в качестве денег железными слитками (Currency iron bars – длинные, узкие, плоские полоски железа со слегка сужающимся лезвием), по виду напоминающими полуобработанные тупые мечи, но теперь стали чеканить золотые монеты по типу македонских статеров, привезенных купцами с континента. Любопытно отметить, что с каждой новой чеканкой эти монеты становились все более грубыми, но это ничто по сравнению с тем, что в Англии в период от окончания римского завоевания до царствования Эдуарда III было отчеканено всего несколько золотых монет. С ростом сельского хозяйства, торговли и городов могущественные вожди стали претендовать на господство на обширной территории. Во время нашествия Цезаря в 53 г. до н. э. вся Юго-Восточная Британия считалась подчиненной некоему Кассивелавну, столицей которого, вероятно, был Колчестер.
3. Римская Британия
Британия привлекла внимание римлян прежде всего своей тесной связью с Галлией. Покорив Галлию, Цезарь вскоре услышал рассказы о жемчуге и зерне, которыми была богата Британия. В то же время экспорт олова из Корнуолла, который начался, возможно, уже за 2000 лет до н. э., по-прежнему продолжался. Однако вторжения Цезаря были продиктованы скорее стратегическими, чем экономическими соображениями. Британия являлась центром, из которого Галлия поддерживала сопротивление римскому владычеству. Британские воины переправились через Ла-Манш, чтобы помочь своим галльским сородичам, и мятежники из Галлии находили убежище и поддержку среди британских племен. Маловероятно, чтобы в тот период римляне стремились завоевать Британию, но им необходимо было организовать своего рода карательную экспедицию, прежде чем римская оккупация Галлии могла свершиться.
Римский империализм, основанный на хищнической эксплуатации провинций, требовал беспрерывного продвижения вперед, чтобы предотвратить упадок центральных областей, становившихся теперь все более паразитическими. Но в 55 г. до н. э. Галлия была недавно завоевана, освоение и разграбление страны римскими купцами и прочими дельцами только что началось. И лишь по прошествии почти целого столетия Рим оказался готовым для освоения новой провинции – Британии. Позже мы увидим, что неспособность продолжать этот процесс поглощения перед лицом возрастающего сопротивления и привела к падению Римской империи.

В любом случае два нашествия Цезаря были не более чем вооруженной разведкой. Первое нашествие осуществлялось летом 55 г. до н. э. силами двух легионов и отряда кавалерии, состоявшими в общей сложности примерно из 10 тысяч человек. Нападающие добились некоторых успехов, но сопротивление оказалось сильным, и на следующий год вторглась армия, насчитывавшая уже приблизительно 25 тысяч человек. Она перешла Темзу и штурмом взяла столицу Кассивелавна. Затем Цезарь вернулся, прихватив заложников и заручившись обещанием о выплате ему дани. Нет никаких свидетельств о том, что это обещание когда-либо было выполнено.
За девяносто лет между этими набегами и нашествием в 43 г. н. э., когда началось настоящее завоевание Британии, произошло много изменений. Раскопки показывают, что в течение этого периода продолжалось экономическое проникновение в Юго-Восточную Британию. Торговля приняла значительные размеры, зерно и шкуры животных обменивались на гончарные изделия и различные предметы роскоши. Множество торговцев и колонистов селилось в разных городах, вследствие чего города настолько разрослись, что в 50 г. н. э., всего лишь через семь лет после нашествия Клавдия, Сент-Олбанс или Веруламий получил статус римского муниципия с гражданским самоуправлением и правами римского гражданства для его жителей. Высшие классы Британии принялись подражать римскому образу жизни и даже строить нечто вроде примитивного подобия римских каменных вилл.
Когда Бодика (лат. Боадицея) подняла на восстание иценов в 60 г. н. э. и разрушила Веруламий, Камулодун (Колчестер) и Лондиний (Лондон), по оценкам (возможно, завышенным) одного римского историка, в этих городах погибло около 70 тысяч человек. Это было самое упорное сопротивление, с которым римляне столкнулись на юге Великобритании. Несомненно, та легкость, с какой они завоевали эту страну, объясняется главным образом экономическим проникновением предыдущего столетия и последующим распадом кельтской племенной организации.
Римское владычество в Британии, продолжавшееся почти 400 лет, ставит перед историками два важных и тесно связанных между собой вопроса. Насколько полным был процесс романизации? И насколько продолжительными оказались его результаты?
Римская Британия разделялась на две части: гражданский или равнинный район и горный или военный район. Уэльс и вся площадь к северу и западу от района Пик вплоть до Римского вала, который тянулся от устья реки Тайн до Карлайла, представляли собой последний. Оккупация района севернее Римского вала бывала лишь случайной и редкой. Относительно характера оккупации военных районов не возникает никаких сомнений. Сеть дорог, утыканных военными фортами, покрывала всю область. Севернее Йорка и западнее Честера и Карлеона не имелось ни одного более или менее значительного гражданского города. Здесь располагались три легиона: один в Йорке, один в Честере и один в Карлеоне. Римский вал усиленно охранялся гарнизоном вспомогательных войск. В провинции содержался постоянный гарнизон, общей численностью около 40 тысяч человек.
На коренное население военных районов оккупация оказала не слишком большое влияние, за исключением, может быть, того населения, которое проживало вдоль Римского вала и вокруг главных стоянок войск. Вплоть до 200 г. н. э. они часто поднимали восстания, и нет никаких оснований предполагать, что их экономическая или племенная организация подверглась серьезному вмешательству, поскольку столетия спустя она снова появляется в первозданном виде в самых ранних законах Уэльса. Вся местность выглядела бедной, унылой и холмистой, так что жадность завоевателей мало что привлекало.
В гражданских районах ситуация выглядела совсем по-иному. Британия высоко ценилась как производитель зерна, и ежегодно груженные зерном корабли уходили в Галлию вплоть до 360 г. н. э., когда внезапное прекращение этих рейсов послужило одним из самых зловещих признаков упадка римского могущества.
Вдоль римских дорог выросло множество городов. Пять из них стали муниципиями: Веруламий, Камулодун, Эбурак (Йорк), Линкольн и Глостер. Лондон, который по какой-то непонятной причине никогда не получал статута муниципия, был крупнее любого из них и стал наиболее важным торговым центром в Северной Европе. Между городами располагались виллы и загородные дома римских или британских вельмож. Эти виллы служили не только местом отдыха и забав, но и центрами сельскохозяйственных угодий. Британские высшие классы стали полностью романизованными и из кельтских племенных вождей превратились в римских землевладельцев и чиновников.
Все это нам хорошо известно; но остается невыясненным, насколько глубоко римские обычаи, латинский язык и римский способ производства повлияли на население, проживавшее за стенами городов. Основой римского сельского хозяйства являлись крупные поместья, обрабатывавшиеся главным образом полурабами, колонами, которым разрешалось возделывать для себя клочки земли в обмен на фиксированную ренту или на поденщину на хозяйских полях. Такая система стала повсеместной в конце Римского периода, когда уменьшение населения и невозможность найти новые ресурсы для пополнения рабов крайне обострили вопрос о рабочей силе. Почти наверняка эта система также применялась и в Британии и существовала наряду с кельтской родовой организацией сельского хозяйства даже в наиболее заселенных районах.
В период римского владычества были расчищены большие лесные массивы. Вдоль рек и дорог, а также по краям лесов вырубались просеки; потребность в топливе для питания сложного устройства центрального отопления на виллах служила, должно быть, мощным фактором в этом процессе. Мы приходим к заключению, что римский порядок и энергичность римлян радикально изменили весь уклад гражданских районов и что жизнь всего населения стала строиться по римскому образцу. Не имеется никаких данных, свидетельствующих о существовании какого-либо национального сознания или о том, чтобы в тот период жители считали себя бриттами, а не подданными римских провинций.
И все же влияние римского господства оказалось поразительно нестойким. Сохранились дороги. Сохранились города, но они опустели, и нет свидетельств тому, что в каком-нибудь из римских городов после англосаксонских набегов постоянно проживало население. Вполне возможно, что экономическая структура виллы внесла свою лепту в уклад английского города и феодальной усадьбы. И наконец, христианство, установленное легионерами, оставалось религией, исповедуемой в тех частях Британии, которые избежали англосаксонского завоевания. Оттуда христианство проникло в Ирландию, где оно приобрело специфичный родовой характер и в конечном счете наложило сильный отпечаток на формирование культуры королевства англов – Нортумбрии.
4. Падение римского владычества
Крушение Римской империи произошло из-за уникального сочетания внутренних и внешних причин, которые имели очень глубокие корни, и их влияние сказывалось весьма медленно. Даже в период наибольшего своего могущества империя страдала серьезными недугами, и, когда средства, предназначенные для облегчения этих недугов, нельзя было больше применять, начался устойчивый процесс распада.
Поначалу Италия являлась страной мелких земледельцев-крестьян, и города ее представляли собой не более чем торговые центры, обеспечивающие их потребности. Со времени войн, происходивших между Римом и Карфагеном (264–200 гг. до н. э.), крестьянские участки были уничтожены и заменены огромными поместьями, на которых трудились партии рабов. Италийских крестьян согнали с земли точно так же, как это сделали с английскими крестьянами в период между XVI и XVIII веками. Но если в Англии уничтожение крестьянского сельского хозяйства сопровождалось ростом капиталистической промышленности в городах, в Италии этого не случилось. Промышленность оставалась на крайне низком уровне, и в ней применялся почти исключительно рабский труд. В результате произошло быстрое развитие купеческого и ростовщического капитала при отсутствии соответствующей промышленной базы. В связи с этим, особенно в самом Риме, появились паразитирующие пролетарии, которые обладали гражданскими правами, но не имели устойчивых средств к существованию. Массовое разложение этой черни купцами и откупщиками, сменившими старую аристократию к концу республики, потребовало постоянной экспансии для захвата новых провинций, ограбление которых только и могло обеспечить существование как пролетариев, так и имущих классов.
Эти провинции сами нуждались в пополнении армии рабов, от которых зависела вся римская экономика. Производительность труда рабов всегда оставалась очень низкой, и римская армия рабов не могла обеспечить свое воспроизводство, что приводило к постепенному уменьшению населения как в провинциях, так и в центре. Когда завоевания новых владений достигли таких размеров, что стало уже невозможным удерживать их военным путем и ассимилировать новые территории, упадок стал неизбежен, хотя в течение некоторого времени он маскировался усовершенствованными методами эксплуатации, например заменой рабского труда крепостным трудом раннего периода. Политическая организация в форме военной диктатуры усугубляла слабость империи, поскольку соперничавшие провинциальные полководцы постоянно враждовали между собой, пытаясь использовать свои легионы для захвата императорской короны. Отдаленная от центра и изолированная Британия особенно страдала от этого, поскольку из нее периодически выкачивалась живая сила, чтобы поддержать притязания таких авантюристов, как Максим (383) и Константин (407).
В течение долгого времени империя продолжала существовать благодаря скорее отсутствию какой-либо внешней силы, достаточно мощной для нападения, чем своей собственной мощи. В IV в. целый ряд миграционных перемещений народов на запад через степи Азии и Европы привел в движение германские племена, ближе всего проживавшие к римским границам. Вся последовательность событий остается туманной, но в главном мы можем проследить переселение на запад из Средней Азии монгольского племени гуннов, которое, возможно, явилось следствием того, что их пастбища превратились в пустыню из-за климатических изменений. Поначалу приход германских племен в империю, где они поглощались и частично романизировались, разрешался и даже поощрялся. Постепенно же, по мере увеличения давления, централизованная власть над отдаленными провинциями ослабевала; и одна за другой провинции подвергались набегам варварских племен, которые основали там независимые царства разного вида – одни в основном римские по культуре и языку, а другие – почти целиком варварские.
Британия, как одна из наиболее отдаленных и уязвимых провинций, отпала одной из первых и почти совершенно утратила свой римский характер.
Первые нападения последовали не со стороны германских племен через Северное море, а со стороны непокоренных кельтов – гойделов Шотландии и Ирландии. Что само по себе свидетельствовало об упадке Римской империи, так как такие нападения прежде с легкостью отбивались. После мирного периода 250–350 гг. Британию до самых стен Лондона охватила серия набегов. Виллы были сожжены дотла и разграблены, и примерно после 360 г. их уже редко восстанавливали. Обнесенные стенами города держались дольше, однако не удалось найти монет периода более позднего, чем 420 г., например в Силчестере, где был найден неотесанный камень с огамической надписью, свидетельствующей о том, что кельтский трайбализм утверждал себя еще до англосаксонского вторжения.
Однако даже после первых вторжений римляне смогли частично оправиться, но в 407 г. два важных события положили конец долгому периоду римской оккупации. Первым послужил уход Константина, находившегося в Британии с основными войсками, чтобы попытаться захватить императорский престол. Вторым – переход через Рейн в Галлию большого числа германских племен, которые отрезали Британию от римского мира и предотвратили возвращение или замещение ушедших легионов.
Принято считать, что 407 г. отмечает собой «уход римлян», и в некотором смысле это так. И все же никакого преднамеренного плана ухода из Британии у римлян не было. Константин всего лишь намеревался прибавить новые провинции к той, которой уже владел, и то, что его легионам не удалось вернуться, можно рассматривать едва ли не как простую случайность. Однако именно с этой даты прекратилось регулярное прибытие новых имперских губернаторов и чиновников. Жителям Южной и Восточной Британии, у которых родовая организация была уничтожена, а новая цивилизация серьезно ослаблена, предстояло самим обеспечить управление и способ защиты от своих населявших отдаленные части островов соплеменников, которые никогда не были покорены.
Когда около 450 г. появился новый враг, англосаксонские племена с германского побережья, которые уже завоевали дурную славу своими дерзкими набегами и теперь намеревались захватить Британию и поселиться в ней, многое из того, что было достигнуто римлянами, оказалось уничтоженным. Богатейшая и наиболее культурная часть острова, на которой высадились англосаксы, была разорена еще до их прихода. Централизованное управление исчезло, и вместо него началась смута из мелких княжеств, находившихся под властью местных землевладельцев или магнатов во главе вооруженных отрядов, которые были почти столь же губительны для народа, как и враги, от которых они должны были его защищать. В значительной степени именно по этой причине в Британии сохранилось так мало следов римского владычества, а англосаксонское завоевание оказалось таким окончательным.
Глава II
Развитие феодализма
1. Англосаксонское нашествие
Период между 407 г., когда Константин увел свои легионы, и 597 г., когда Августин высадился в Кенте, принеся с собой не только христианство, но и возобновление связей Британии с современной Европой, остается почти неизвестным. До нас не дошло никаких письменных свидетельств того времени, кроме печального трактата монаха Тильда Премудрого «относительно гибели Британии», хоть и написанного в 560 г., но имеющего весьма приблизительное отношение к истории. Предания же самих завоевателей, записанные гораздо позже Бедой Достопочтенным (около 731 г.), а также в «Англосаксонской хронике» (начатой незадолго до 900 г.), сбивчивы, скудны и часто вводят в заблуждение. Даже археологических свидетельств крайне мало, поскольку низкий уровень культуры завоевателей оставил нам немного следов их ранних становищ, за исключением скудного содержимого их погребений. Однако именно на основании этих свидетельств, дополненных письменными памятниками и критически использованными данными исторической географии, нам предстоит составить в общих чертах ход и характер завоеваний.

Основная масса завоевателей происходила из наиболее отсталых и неразвитых германских племен, живших в районе устья Эльбы и на юге Дании. Эти племена, англы и саксы, мало различались между собой по языку и обычаям, так что едва ли можно делать между ними какие-то существенные различия. Третья группа завоевателей, традиционно называемых ютами, представляла, скорее всего, некое франкское племя с низовьев Рейна. Именно среди этих племен римляне имели обыкновение набирать себе дополнительные войска в последние годы империи. Места погребений в Кенте, а также на острове Уайт, где селились юты, свидетельствуют о том, что это были люди, достигшие по сравнению с остальной массой завоевателей более высокой культуры, что дает нам возможность предположить о наличии контакта с римской цивилизацией. Таким образом, имеются все основания доверять преданиям о том, что юты были приглашены неким британским вождем вступить в страну в качестве союзников и впоследствии вытеснили своих хозяев. Слабые следы преемственности с поселениями и земледелием римлян можно обнаружить только в Кенте. История общества Кента действительно сильно отличается от истории остальной Англии, поскольку там непосредственно совершился переход от мелкого индивидуального крестьянского хозяйства к капиталистическому способу земледелия.
В целом социальная организация завоевателей оставалась все еще родовой, сходной с организацией кельтов, описанной в первой главе. Завоеватели, которых вполне уместно называть всех в целом англичанами, хотя слово это вошло в употребление только спустя несколько веков, были скорее земледельческим, чем скотоводческим народом, и еще до вступления в Британию в их родовой организации начался процесс быстрого разложения. По всей Европе в это время мощными волнами шло переселение народов, которое разметало и перемешало между собой родственные поселения. К IV в. в Германии уже прочно утвердился институт королевской власти. Выделился также класс профессиональных воинов, отличавшихся и возвышающихся над крестьянами, которые все больше довольствовались лишь возделыванием почвы, пока им позволяла мирная обстановка. Родственные группы постепенно теряли свое значение, с одной стороны, вследствие роста военной дружины, сплотившейся вокруг вождя и связанной с ним личными отношениями, а с другой – из-за чисто территориальной единицы – села.
Темпы разложения необычайно усиливались самими вторжениями. Первые набеги на побережье Британии совершались, вероятно, немногочисленными военными отрядами, что способствовало росту богатства и престижа класса воинов по сравнению с привязанными к родным селениям земледельцами. В V в. набеги сменились процессом, схожим с переселением целых народов. Хотя в отдельных случаях на побережье могли возникать независимые мелкие поселения, теперь принято считать, что основное вторжение осуществлялось одним или двумя большими войсками, подобными датчанам, которые были близки к завоеванию Англии в 871 г. Такое войско могло состоять как из воинов-профессионалов, так и земледельцев и, возможно, значительного числа женщин и детей, как это нередко бывало в войсках датчан. А за ними, вероятно, также двигалось еще большее количество земледельцев со своими семьями, но в любом случае передовую часть нашествия составляли специально обученные воины с превосходным вооружением.
Разнообразие поселений, сформированных в результате нашествия, отражает смешанный и кратковременный характер войска. В одном месте могла осесть родовая группа, делившая землю по грубо уравнительному принципу. В другом месте селился некий военный предводитель с подвластной ему свитой, в третьем – возможно, уцелевшая горстка бриттов, чтобы быть обращенными в рабов (нередко те, кто выживал, были как раз из тех, кто уже до нашествия были рабами). Главным результатом нашествия со всеми сопровождавшими его переселениями и непрекращающимися военными набегами стало то, что оно перемешало победителей и побежденных в бесчисленных комбинациях и усилило военную организацию, таким образом ослабив родовую. По этим же причинам авторитет королей значительно возрос, и к концу этого периода короли выступили с претензией, пока еще туманной и сильно скованной ограничениями народных прав, быть единоличными и окончательными собственниками земли.
Подробности вторжения безнадежно утрачены для нас, однако его общие черты можно установить и даже привести несколько приблизительных дат, относящихся к данному периоду. О ютах уже упоминалось выше. Общепринятая и, возможно, правильная дата их вторжения – приблизительно 450 г. Об англах не имеется достоверных сведений до тех пор, пока мы не находим их уже овладевшими северо-восточным побережьем и большей частью центральных графств в конце V столетия. Можно сделать предположение, что местом их высадки было устье Хамбера, а реки Трент и Уз послужили им дорогой вглубь острова.
Между двумя этими датами в страну через залив Северного моря Уош вторглись отряды саксов. На своих длинных плоскодонных лодках они поднялись по реке Грейт-Уз, прошли Страну болот и высадились неподалеку от Кембриджа. Оттуда они двинулись на юго-запад по Нильдскому пути и ворвались в восточные районы центральных графств и в долину Темзы. Словами, полными ужаса, описывает Тильда последовавшее за этим разорение. В течение нескольких лет страна подвергалась полному опустошению. Все, что еще сохранилось от римской культуры, было стерто с лица земли, а сами бритты уничтожены, порабощены или оттеснены на запад.
Приблизительно к 500 г. наступило затишье, вероятно, в то время, когда земледельцы начали делить земли и предоставили вести войну воинам. Тильда повествует о некоем Амбросии Аврелиане – одном из немногих известных в эту чрезвычайно туманную эпоху лиц, который, вероятнее всего, действительно существовал, – собравшем рассеянных по стране бриттов и одержавшем ряд побед над врагами. Последнюю из этих побед, у горы Бедон, Тильда относит к дате своего собственного рождения – возможно, около 516 г. В этот же период или немного позже произошла массовая миграция бриттов в Арморику в таком масштабе, что это дало стране ее теперешнее название – Бретань – и кельтский характер, сохранившийся и поныне.
Позднее, в VI в., наступление англов началось снова. Победа у Дирхэма в Глостершире привела саксов к Бристольскому заливу. Битва у Честера в 613 г. открыла мерсийцам путь к Ирландскому морю. Бритты были теперь разделены на три группы и оттеснены в горные районы Девона и Корнуолла (Западный Уэльс), собственно Уэльс и Камберленд (Стратклайд). Покорение их в этих местах оставалось лишь вопросом времени, хотя в Уэльсе они продержались вплоть до середины Средних веков.
К этому времени англичане обосновались в нескольких мелких королевствах, границы которых непрерывно то расширялись, то отступали, в зависимости от исхода бесконечных войн. Ведение этих войн, а также, несомненно, изначальное вторжение значительно облегчалось наличием сохранившейся сети римских дорог. Некоторые из этих королевств сохранили память о себе в названиях современных английских графств; другие исчезли так безвозвратно, что мы едва ли знаем их имена. К концу VI столетия образовалось семь крупных королевств. На севере от Форта до Хамбера протянулась Нортумбрия. Две ее части, Дейра, соответствующая Йоркширу, и Берниция, расположенная между Тисом и Фортом, временами появлялись в виде независимых королевств. Восточная Англия занимала Норфолк, Суффолк и части Кембриджшира. Эссекс, Кент и Суссекс приблизительно соответствуют современным графствам, носящим те же названия. Уэссекс располагался к югу от Темзы и к западу от Суссекса, его западная граница постепенно отодвигалась к Сомерсету. Мерсия занимала большую часть центральных графств, но район Котсуолд в течение долгого времени вызывал споры между нею и Уэссексом.
Отношение англосаксов к покоренному местному населению издавна являлось излюбленной темой полемики среди историков. С одной стороны, утверждалось, что бритты были почти полностью истреблены, с другой же – считалось, что небольшое количество завоевателей-англичан поселилось среди массы покоренного населения. Окончательного вывода по этому вопросу еще не сделано, но можно указать на некоторые наводящие моменты.
Во-первых, катастрофически снизилась общая численность населения. Все без исключения города были разрушены и надолго оставались незаселенными. Особняком можно выделить разве что Лондон, хотя нет прямых свидетельств тому, что он был постоянно заселен. Однако само его положение в центре системы дорог делало его неизбежным центром торговли с момента ее возобновления. Уже в тот ранний период Лондон снова появляется в качестве места, имеющего немаловажное значение. Помимо разорения городов произошло и значительное сокращение площади обрабатываемых земель. Почти вся территория расчищенных римлянами лесов была оставлена жителями, и ранние поселения англосаксов протянулись по берегам рек и теснились в нескольких облюбованных ими районах, таких как Кент и долина Темзы. Есть все основания полагать, что произошло грандиозное сокращение сельского населения Британии, обусловленное его физическим истреблением и миграцией.
Во-вторых, исследование языка противоречит тому взгляду, что в Британии осело лишь незначительное меньшинство завоевателей. В Галлии, где в таком положении оказались франки, преобладал язык покоренных. В Англии, за исключением ее западных областей, встречается мало кельтских слов и географических наименований. Аналогия с датскими вторжениями показывает, что заморские завоеватели вполне могли оседать в таком количестве, чтобы основывать свои собственные независимые общины. И все же нет никаких оснований предполагать, будто бритты были полностью уничтожены даже на востоке, где англосаксы селились в наибольшем количестве. В ранних английских законах содержатся положения о валлийцах, живущих рядом со своими завоевателями, как нечто само собой разумеющееся. А в Суффолке и по сей день по прошествии двух тысяч лет после римских, англосаксонских, датских и нормандских вторжений пастух, созывая овец, использует валлийское слово. Многие из пришедших в Британию англичан привели с собой женщин своего племени, но их было гораздо меньше, чем мужчин, и смешанные браки, вероятно, заключались с самого начала.
Правильнее всего будет сделать вывод, что на востоке, по крайней мере, основную массу населения составляли англичане и что выжившие в этих краях бритты были обращены в рабов. Чем дальше к западу, тем выше становится процент бриттов в общем населении. Законы Уэссекса допускали даже существование валлийских землевладельцев, которые занимали особое место в обществе и вергельд1 которых составлял половину вергельда, приходящегося на английских землевладельцев. Однако оставшиеся в живых бритты принадлежали к низшим классам и были сельскими, а не городскими жителями. Они составляли как раз ту часть общества, которая была наименее романизированной и между которой и англичанами существовал самый узкий культурный разрыв.
2. Тауншип2
С ранних времен поселения англичан отличались поразительной двойственностью, происходящей из их переходного положения между родовым строем и того, что мы должны теперь называть феодальной организацией. С одной стороны, мы имеем гайду, модель, характерную для родовой организации, с другой же – тауншип, чисто территориальную единицу, не обязательно связанную с родовыми отношениями. Именно рост тауншипа и направление этого роста, а также развитие социальных классов внутри его формируют внутреннюю историю периода между английским и нормандским завоеваниями.
По всей Англии, кроме Кента, гайда, как и до нее гвели, была земельным наделом, принадлежавшим обычной крестьянской семье, которого было достаточно для ее содержания. Примерно гайда представляла собой участок пахотной земли, который мог обрабатываться одной упряжкой в восемь волов. Однако не просто определить точное количество акров, содержащихся в одной гайде. В Восточной Англии, по-видимому, гайда обычно занимала площадь 120 акров, но в других районах не более 40 акров (при этом акр понимается здесь не как единица площади, а как площадь земли, которую можно вспахать за день на восьми быках). В то время как гвели являлся одновременно экономической и социальной единицей, экономической единицей у англичан считалась не гайда, а тауншип. Обычный тауншип представлял собой довольно большую, плотно заселенную деревню, значительно отличавшуюся от кельтских поселений, где зачастую проживала только одна семья или несколько семей, связанных между собой близким родством. Такая деревушка нередко совпадала с гвели, который в любом случае был единым целым, заключенным в своих границах. Гайда же состояла из нарезанных по одному акру полос земли, разбросанных по всему пространству общинных полей.
Эти поля, обычно два или три поля, обрабатывались в строгом чередовании. Если полей было три, одно засевалось осенью пшеницей, рожью и озимым ячменем, другое – овсом, бобовыми или яровым ячменем весною, а третье оставалось под паром. Там, где преобладала двухпольная система, одно поле засевалось, а второе оставалось под паром. Поля не огораживали, а отдельные участки разделялись только узкими полосками дерна, которые оставляли невспаханными. После сбора урожая все поля становились общинными пастбищами для выпаса овец и рогатого скота. Помимо своих 120 полос, лоскутами разбросанных по общинному полю, владелец гайды имел еще и причитающуюся ему долю в общественном выгоне и пустырях общины. Пустыри обычно были обширными, а сама деревня чаще всего представляла собой расчищенный участок, окруженный большим лесным массивом или вересковой пустошью. Такие земли имели ценность главным образом из-за строевого леса и букового орешка, а также желудей, используемых для откорма свиней. Таким образом, гайда была действительно хозяйством, включающим в себя столько земли, сколько можно было обработать одним плугом, плюс некоторые четко определенные для ее жителей права на общественные выгоны и пустоши общины.
С самого начала гайда считалась в первую очередь владением главы семьи, а не всей семьи. Гайда еще не являлась частной собственностью, ее нельзя было продавать, и ее использование ограничивалось правами, налагаемыми коммунальным способом ведения хозяйства, однако она уже содержала в себе зародыш частной собственности на землю. Мы видели, как вторжение способствовало укреплению положения военного сословия и ослаблению родовой организации, а гайда с самого начала несла воинскую повинность в пользу государства и во время войны обязывалась поставлять в фирд (ополчение) одного полностью вооруженного воина. Владелец гайды оставался теоретически все еще свободным воином. Но когда войны участились, гайда уже не могла снарядить воина, и наряду с керлом, владельцем гайды, мы теперь встречаем тэна (дворянский титул военнослужилой знати в поздний англосаксонский период истории Британии), потомка профессионального воина, который получал от короля земельный надел в обмен на военную службу или который сам выделял для себя еще больший надел, обычно не менее пяти гайд (600 акров), а нередко и гораздо больше. Керл мог по-прежнему нести службу в фир-де в случае крайней необходимости, однако в обычное время сражения велись тэнами и их личными дружинами. Здесь уже начинается грубое разделение труда между теми, кто сражается в битвах, и теми, кто трудится на полях, лежащее в основе феодальной системы.
Очень скоро тэн начинает приобретать доминирующее влияние над своими более слабыми соседями. Времена были неспокойные, центральная государственная власть только еще зарождалась, и земледелец вынужден был браться за выполнение различных повинностей или платить натуральную ренту в обмен на покровительство тэна и его дружины. Среди керлов начался быстрый процесс социального расслоения. Некоторые из них преуспели и стали тэнами, но большинство нищало, и площадь среднего земельного надела свободного крестьянина сокращалась. Гайду, представлявшую собой участок земли, обрабатываемый большим плугом с восемью волами, легко было делить, но не более чем на восемь частей. Общепринятым хозяйством крестьянина-земледельца в позднюю англосаксонскую эпоху становится уже не гайда, а виргата – надел, обрабатываемый двумя волами (30 акров), или же бовата, которая обрабатывалась одним волом (15 акров). Помимо этого, возникает многочисленный слой земледельцев, имеющих гораздо меньшие участки – от двух до пяти акров. Эти наделы уже не могли считаться частью общинного поля, поскольку они были слишком малы, чтобы содержать быка, необходимого для участия в общинной пахоте. Зачастую такие участки отвоевывались у пустошей и обрабатывались лопатой или легким плугом. Владельцами этих участков, которых позднее в «Книге Страшного суда» мы встретим под именем бордариев и коттариев, нередко были деревенскими ремесленниками, кузнецами, колесниками и другими мастеровыми или зарабатывали себе на жизнь, трудясь за плату во все более расширяющихся владениях тэнов. Среди них мы и должны искать предков современного пролетариата.
Постепенно гайда перестает быть реальной единицей земельного надела и в течение столетия, предшествующего нормандскому завоеванию, встречается главным образом как термин, используемый для целей налогообложения и администрирования. Точно так же деление на род (кланы), о котором у нас имеются только обрывочные свидетельства, теряет свое значение и приблизительно после 900 г. заменяется сотней, которая впервые появляется в Уэссексе во времена Альфреда Великого и которую его преемники распространяют по всей стране.
Возможно, уже с 600 г. тэн постепенно начинает приобретать черты феодального лорда, керл – становиться похожим на крепостного крестьянина, начинает формироваться частная собственность на землю и наблюдается четкое расслоение на социальные классы. Наряду с этим государство, образовавшееся вследствие военного завоевания и раздела страны и постоянного присутствия короля как военного лидера в период, когда война являлась нормальным положением дел, вытесняет более свободную родовую организацию, объединявшую англосаксов на их родине в Германии. Этот процесс, сопровождаемый сосредоточением особой власти в руках меньшинства за счет остальной части народа, на самом деле единственный способ, с помощью которого человеческое общество может продвинуться дальше и выйти из стадии родового строя. Этот процесс, несмотря на всю его суровость, следует рассматривать как прогрессивный по своей сути. И благодаря распространению христианства все эти тенденции были усилены и получили четкие законные формы. Христианство также добавило к существовавшей уже дифференциации между воином и земледельцем третье сословие – проповедника и ученого.
3. Христианство
Хотя валлийцы цепко придерживались христианской религии, которую принесла им римская оккупация, обращение англичан в христианство пришло не через Уэльс. Слишком сильна была взаимная ненависть победителей и побежденных, чтобы между ними могли существовать нормальные отношения, и валлийцы воспринимали англичан не иначе как кару Господню, ниспосланную им за грехи. Христианство проникло в Англию из Рима и немного позднее из Ирландии, через Иону. VII столетие полностью занимает процесс христианизации, сопровождаемый столкновениями между соперничающими сектами и закончившийся триумфом римской католической церкви.
Августин, высадившийся в Кенте в 597 г., был послан папой Григорием Великим, под властью которого происходило заметное религиозное возрождение, сопровождавшееся масштабным развитием миссионерской деятельности. Августин узнал, что король Кента Этельберт был женат на христианке и почти готов к принятию крещения. За обращением Кента последовало обращение Эссекса и Восточной Англии. В 625 г. Эдвин, король Нортумбрии, женился на кентской принцессе, за которой на север последовал и Павлин – первый епископ Йорка. Летопись свидетельствует еще о нескольких столь же быстрых обращениях в христианство; так, после принятия крещения Эдвином мы читаем, что Павлин двадцать шесть дней кряду крестил новообращенных в реке Глен. Похожие массовые крещения происходили затем в реках Суэйл и Трент.
Новая религия одержала громогласную, но бесполезную победу. Она не проникла глубоко в массы, и, когда в 633 г. в битве при Хитфилде Эдвин был побежден и убит Пендой, королем Мерсии, возвращение Нортумбрии к прежней вере произошло еще стремительнее, чем ее обращение в христианство. Религия еще долгое время оставалась вопросом, по которому короли принимали решения исходя из политических соображений или убеждений, а народные массы им следовали.
В следующем году в Нортумбрии короновался новый король Освальд. Он был воспитан ирландскими монахами Ионы, и с ним прибыл Айдан, который основал в Линдисфарне большой монастырь, ставший подлинной колыбелью христианской религии в Северной Англии, и поставил перед собой задачу обращения в христианскую веру жителей Нортумбрии. Кельтский тип христианской церкви с его простым благочестием и отсутствием централизации гораздо глубже прижился в сердце сурового земледельца-солдата с севера. Некий нортумбрийский поэт следующего столетия так писал о Христе:
Юный герой
Богом был Всемогущим,
Сильным и храбрым.
Можно сказать, что раннее христианство Нортумбрии стало уникальной смесью героического язычества прошлого с более умеренной, но тем не менее героической верой ирландских христиан. Результат оказался совершенно иным, чем в случае с исходившей от Рима религией подчинения и страха, которая продолжала постепенно овладевать югом Англии. Когда король Пенда в 642 г. победил и убил Освальда, Нортумбрия продолжала оставаться христианской, а через 20 лет последовала христианизация и Мерсии. Тем временем новая вера постепенно проникала в Уэссекс, и только Суссекс, отделенный болотами Ромни и обширными лесами Андредесвальда, оставался языческим.
В 664 г. римские и кельтские христиане встретились в Уитби, дабы урегулировать расхождения по ряду вопросов. Гораздо более серьезные разногласия скрывались за такими мелкими проблемами, как установления даты празднования Пасхи и точной формы тонзуры священника. Кельтское христианство, поскольку оно развивалось в непокоренной Ирландии, было приспособлено к родовому укладу жизни. Устройство церкви приняло здесь форму монастырей, представлявших собой что-то вроде группы отшельников, живущих вместе в скоплении хижин. Земли у них было немного, но и та, что имелась, все еще оставалась общественной собственностью. У кельтской церкви никогда не было местной или приходской организации, а ее епископы были не более чем странствующие проповедники с весьма неопределенной властью над собратьями.
Римское христианство унаследовало все то, что сохранилось от римского порядка и централизации: римское право с его скрупулезным определением собственности и признанием рабства и четко разработанной церковной иерархией. Кроме того, эта церковь уже подверглась сложной системе территориальной организации епархий и приходов. Ближайшим государством с утвердившейся римско-католической церковью, которое к тому же оказывало особенно большое влияние на Англию, была Франция, где феодализм добился наибольших успехов. Победа Рима на соборе в Уитби явилась, таким образом, победой феодализма и всего того, что он нес с собой.
Все характерные черты римского христианства, хорошие и плохие, воплотились в Уильфреде, который впервые выдвинулся в Уитби и впоследствии стал архиепископом Йорка. Суетливый, лукавый и уклончивый по натуре человек, он ревностно заботился об авторитете своей церкви и своем собственном авторитете, поскольку являлся ее представителем; он стал первым из великих клерикальных государственных деятелей, которые приобретут такое огромное значение в последующие столетия. Он плел бесконечные интриги, строил церкви, выговаривал королям и нажил несметные богатства, которые приказал положить рядом с собой на смертном одре. Все это было так разительно не похоже на аскета Кутберта из Линдисфарна, который неделями питался одной лишь горсткой сырых луковиц или молился целый день, стоя по горло в морской воде, но именно религии Уильфреда, а не Кутберта принадлежало будущее.
Поскольку христианские священники были единственным грамотным сословием, они вскоре составили постоянный аппарат государственной бюрократии, легко навязывая свои идеи недалеким королям и тэнам. Особенно сказывалось это в вопросах собственности. Приученные иметь дело с письменными грамотами и духовными завещаниями, они вскоре начали подрывать и без того ослабленные общинные права. Мы можем проследить этот процесс на примере возникновения института бокленда, наряду с фольклендом. Фолькленд, как это явствует из названия, был землей, которой владели по обычному народному праву. Хотя фолькленд не являлся общественной землей, никто не мог считать ее своей полной собственностью, и ею можно было владеть только в рамках сельской общины. Бокленд был землей, пожалованной лорду особой дарственной грамотой. Такое владение укрепляло положение лорда в двух отношениях: экономическом, поскольку оно освобождало его от целого ряда государственных повинностей, падавших на фолькленд (то есть на все остальные земли), и в правовом, так как он получал чрезвычайно устойчивые права на землю, оспаривать которые властен был только королевский суд, или «уитенагемот» (совет старейшин при короле у англосаксов). С другой стороны, права рода все еще имели значение. В законах Альфреда говорится, что бокленд не должен был выходить за пределы рода наследника, если это запрещалось «теми, кто изначально приобрел его», и «теми, кто жаловал ему землю». Первые грамоты на землю получили церковные органы, но, как только выявились все преимущества бокленда, эти земли стали все более востребованы и приобретались магнатами.
Стремясь захватить в свои руки земли, церковь прибегала к любым средствам и ухищрениям, начиная от запугивания муками ада и кончая прямым подлогом. По мере роста земельных владений церковников росла и власть этих крупных землевладельцев, а также влияние, которое они оказывали на государственный аппарат страны. Епископ и его окружение или монастырь, представлявшие собой большую группу людей, нужно было поддерживать в том состоянии, к которому Богу было угодно их призвать, а для этого они естественно и неминуемо должны были прибегнуть к эксплуатации крестьян и организовать их в маноральные3 хозяйства. В этом деле землевладельцы не замедлили последовать их примеру, и, таким образом, обогащение церковников шло рука об руку с закрепощением крестьян.
Но вместе с тем церковь стала мощной движущей силой прогресса, создавая образованный класс, стимулируя развитие торговли и способствуя установлению более тесных связей с Европой, а также консолидации и централизации власти внутри страны. Два века, прошедшие со времени христианизации страны до прихода скандинавов, стали периодом медленного, но неуклонного роста материальной культуры. Возобновилось применение камня для строительства, и если этот камень получали преимущественно из разрушенных городов и вилл времен римского завоевания, а также старинных дорог, то это объяснялось недостатком подходящего строительного камня в более развитой части Англии. Так, например, для постройки большой церкви Уильфреда в Хексеме использовали камень, взятый из Римского вала. Дома мирян, даже королей и тэнов, продолжали строить из древесины. Оставаясь примитивными, эти дома зачастую были просторными, с хорошо продуманной планировкой. Возможно, они казались бедными по сравнению с замками и поместьями знати после нормандского завоевания, но дом саксонского крестьянина наверняка выглядел намного лучше сделанной из обмазанных грязью прутьев хижины феодального крепостного того периода, когда в стране стало не хватать строительного леса. Значительного мастерства достигает обработка металла и иллюстрирование манускриптов, а высокий уровень обучения можно было обнаружить в лучших монастырях того периода, особенно в монастырях Нортумбрии. Именно в одном из таких монастырей в Джарроу жил и трудился Беда, самый образованный человек Европы своего времени, а также первый и один из величайших английских историков.
Политическая история этого периода представляет собой целую серию военных столкновений, в которых одерживают верх сначала Кент, затем Нортумбрия и Мерсия и, наконец, Уэссекс. Исход этих битв зависел в значительной степени от личной силы королей. Кентский король Этельберт, короли Нортумбрии Эдвин и Осви, мерсийские короли Пенда и Оффа и король Уэссекса Эгберт – все они сыграли значительную роль во временном успехе и возвышении своих государств. И теперь мы можем проследить хотя бы приблизительно влияние общих факторов.
Первоначальное превосходство Кента исходило из более высокого культурного уровня его франкских завоевателей и более тесного контакта с Европой. Упадок Кента обуславливался небольшой территорией и неспособностью обеспечить надежный контроль над Лондоном и районами, расположенными в низовьях Темзы. Период возвышения Нортумбрии совпадает с проникновением в страну более высокой культуры, занесенной кельтской церковью, и, возможно, связан с воинственным нравом жителей, который они сохранили в этом суровом болотистом краю. Упадок Нортумбрии явился результатом ее слишком честолюбивого стремления одновременно расширить свои границы к северу, за счет Шотландии, и к югу, за счет Мерсии. Нортумбрию также ослабляло недостаточно тесное слияние двух ее составных частей, Дейры и Берниции, и их внутренние распри.
Причины возвышения Мерсии более туманны, но возможно, что наиболее важную роль в этом сыграл рост большого и зажиточного населения в плодородных равнинах центральных графств и военный опыт, который приобрела Мерсия в борьбе с валлийцами. Слабость этого государства заключалась в отсутствии надежных естественных рубежей, в результате чего Мерсия оставалась не защищенной от атак врага со всех сторон и подвергалась постоянным войнам. Уэссекс, напротив, имел удобные естественные рубежи и внутренние районы на юго-западе, достаточно обширные, чтобы позволить Уэссексу расширять свои границы. Уэссекс располагал значительными площадями плодородной земли, и к концу VIII в. он начинает устанавливать важные связи с франкским государством Карла Великого, которое как раз набирает силу по ту сторону Ла-Манша.
Вскоре после 800 г. Уэссекс, находившийся под правлением короля Эгберта, начинает опережать соперников, однако спорный вопрос так и не получил окончательного решения, когда скандинавское нашествие изменило ход событий. Вся тяжесть этого нашествия обрушилась прежде всего на Мерсию и Нортумбрию, которые вскоре были разгромлены, избавив Уэссекс от его давнишних соперников, но повернув его лицом к новому и куда более грозному врагу.
4. Скандинавы
Хроника от 18 июня 793 г. повествует, что «язычники подвергли ужасному разрушению Божью церковь в Линдисфарне, прибегнув к грабежу и насилию». Эта короткая запись открывает повествование о тех бедствиях и сражениях, которые длились почти 300 лет и в течение которых была захвачена половина Англии, а скандинавы и их обычаи оставили свой неизгладимый след на этой земле.
Захватчики назывались общим именем «датчане» или «норманны», и эти два скандинавских народа были настолько родственны друг другу, а передвижения их так тесно переплетались, что не всегда можно с уверенностью сказать, с каким из них мы имеем дело. Войско их и впрямь зачастую было смешанным по составу, но датчане в основном вторглись в Англию, а норвежцы – в Ирландию и Шотландию. Хотя эти народы в некотором отношении находились на более низкой ступени развития, чем англосаксы, они обладали особым преимуществом, которое делало их опаснейшими врагами.
Ключом к разгадке превосходства скандинавов был большой железный топор, который найден в местах их погребения периода 600-х гг. При помощи железного топора они могли вырубать леса Дании и в скором времени распространиться вдоль норвежского побережья, на узкой полосе земли между морем и горами. К 700 г. эти земли, лишенные плодородия и сильно суженные, были заселены настолько плотно, насколько могли обеспечить существование поселенцев. Но топор не только позволил скандинавам расчистить леса, он дал им возможность построить более крупные и лучше приспособленные для мореходства корабли, каких никогда еще не видывал Север. На них они вскоре начали совершать далекие плавания, и следующим шагом стала колонизация незаселенных Шетландских и Фарерских островов. Первые поселенцы были мирными крестьянами, но к концу VIII в. острова эти стали использоваться для пиратских набегов.
Во время одного из таких рейдов и был разграблен Линдисфарн, но для Англии это был пока еще единичный случай. Передвижения скандинавов выглядят неясными до тех пор, пока не усвоен простой принцип, по которому они действовали. Будучи готовыми к битвам, они тем не менее искали не битв, а наживы, и их набеги были направлены в первую очередь туда, где можно было захватить богатую добычу и не встретить ожесточенного сопротивления. В 800 г. таким местом стала Ирландия, которая избежала нашествия римлян и англичан и которая обладала культурой не менее богатой и самобытной и почти настолько же беззащитной, как у перуанских инков времен Писарро. Не следует забывать, что в те давние времена Ирландия являлась главной золотодобывающей страной Западной Европы. И хотя междоусобицы среди ирландских племен случались нередко, ирландские воины не могли тягаться свирепостью и хитростью со скандинавами.

Первые годы IX в. были посвящены грабежам Ирландии. Когда страну опустошили настолько, что набеги уже не приносили захватчикам желаемой добычи, их длинные лодки устремились к югу, по направлению к великой, но неповоротливой империи Карла Великого, впадающей в безнадежную смуту. Париж был разграблен, и завоеватели заполонили обширные территории Франции. Скандинавы отваживались на еще более дерзкие морские походы, во время одного из которых в 846 г. был осажден сам Рим.
Еще до этого момента внимание датских флотилий привлекла Англия. В 838 г. большой отряд датчан был разгромлен Эгбертом, но, несмотря на поражения, каждый год на английский берег высаживались новые орды захватчиков. В 842 г. был сожжен Лондон. Захватчики провели зиму 850/51 г. на острове Танет вместо того, чтобы отплыть на родину, как это делали раньше. С этого времени набеги их становятся смелее, пока в 866 г. большое войско датчан не высадилось в Англии, всерьез намереваясь захватить ее земли и осесть на них. С военной точки зрения на стороне датчан были практически все преимущества. В Скандинавии, где шведские месторождения разрабатывались еще с доисторических времен, железа всегда было в избытке. Грабежи предыдущих поколений дали скандинавам возможность вооружиться лучшим оружием и доспехами, доступными на тот момент. У них были боевые топоры и длинные мечи, на головах – железные шлемы, а в руках – щиты, кроме того, у пиратов и профессиональных воинов нередко имелись кольчуги.
Они также разработали новые методы ведения войны и научились быстро передвигаться по морю на своих длинных многовесельных судах, каждое из которых вмещало до ста человек. По суше они перемещались на конях, которых захватывали повсюду, где только могли найти, превращаясь, таким образом, в первую в истории кавалерию. В бою они наловчились сочетать сплоченность морской команды с гибкостью варварской орды. Они также научились строить укрепленные частоколом форты, в случае поражения отступали за их прикрытие и бросали вызов преследователям.
По сравнению с ними англичане были вооружены плохо, у основной части фирда имелись только дротики и кожаные доспехи. Даже меньшие по числу дружины тэнов к тому времени стали превращаться в земледельцев и не всегда годились для долгих походов. К тому же медленно передвигающийся фирд был мало пригоден для более чем одного сражения. Пока Альфред не построил свой флот, преимущество неожиданного нападения всегда оставалось на стороне захватчиков. Военный гений Альфреда, его способность перенимать приемы врага, а затем превосходить его стала одной из главных причин поражения датчан. Другой причиной послужил неразвитый общественный строй скандинавов, что мешало им в ведении длительных крупномасштабных военных операций. Войско их имело постоянную тенденцию распадаться на отдельные части, когда встречало неожиданно решительный отпор со стороны противника, и каждый предводитель отряда уводил своих людей куда-нибудь в сторону в поиске более легкой победы.
И все же войско, высадившееся в Восточной Англии весной 866 г., выглядело действительно устрашающе. В следующем году оно двинулось на север, разбило нортумбрийцев в грандиозной битве под стенами Йорка и затем в течение трех лет завоевывало и грабило земли Мерсии и Восточной Англии, не встречая серьезного сопротивления. В начале 871 г., долго потом упоминаемого как «год сражений», датчане прошли по Нильдскому пути, как это сделали до них саксы четыре века тому назад, и основали в Рединге укрепленный лагерь, который послужил стратегической базой для нападения на Уэссекс. Потерпев поражение при Ашдауне, они укрылись от разгрома в своем лагере, и последовавшие за этим восемь сражений не дали преимуществ ни одной стороне. В конце того же года войско заключило перемирие с Альфредом, который в самом разгаре битвы сменил своего брата на троне короля. В течение следующих четырех лет вторжение проходит через новую фазу, во время которой датчане создают свои независимые королевства в Нортумбрии и Восточной Англии и делят земли между собой.
В 876 г. атаки с моря на Уэссекс возобновились, усиленные подкреплением из Скандинавии, и после двух лет упорной борьбы войско Альфреда подверглось неожиданному нападению у Чиппенхэма, после чего ему пришлось искать убежище в болотах Сомерсетшира. Ударив неожиданно, Альфред одержал решающую победу в Эдингтоне и вынудил датчан заключить мир. С этого времени Англия была разделена на две приблизительно одинаковые части: Денло – область датского права4, лежащую на севере и востоке, и Саксонскую Англию, расположенную к югу и западу от линии, идущей вверх по реке до ее истока и по дороге Уотлинг-стрит до Честера. Новую попытку завоевать страну, предпринятую пятнадцатью годами позже, англичане отразили еще быстрее, после чего скандинавы снова принялись совершать набеги на менее решительно защищаемую Северную Францию, где в начале следующего столетия Ролло создал герцогство Нормандию.
Культурный и материальный ущерб, нанесенный этими нашествиями, трудно переоценить. «Столь велик был упадок образованности среди англичан, – сетует Альфред, – что лишь немногие по эту сторону Хамбера, и я думаю, что и к северу от него также, могли понять требник и перевести письмо с латинского на английский. Нет, не могу припомнить, чтобы к югу от Темзы нашелся хоть один такой человек, когда я взошел на престол». Схожую картину в другой области дают нам и законы Альфреда, где размеры выплаты штрафов за различные проступки (вергельд) в среднем составляют лишь половину штрафов, выплачиваемых по законам Этельберта двумя столетиями раньше. Это явно свидетельствует о том, что страна была лишена движимого имущества. Увенчавшиеся успехом усилия Альфреда остановить этот распад даже в большей степени, чем его военные заслуги, делают Альфреда одной из величайших фигур в истории Англии.
Первостепенной задачей Альфреда являлась необходимость оградить свое королевство от вторжения в будущем. Для этой цели он построил суда, превосходящие по своим качествам датские: «Вдвое длиннее тех других… и быстроходнее и устойчивее, а также выше». Еще более важное значение имела и созданная им система укрепленных крепостей, в которых находился гарнизон хорошо обученных, профессиональных солдат, способных отражать мелкие атаки врага или же создавать боевое ядро, вокруг которого мог сплотиться фирд. Эти крепости стали первыми городами Англии, благодаря которым англичане перестали считаться чисто сельским народом. Оборонительные меры Альфреда Великого дали возможность людям жить и трудиться в мире, а поразительные восстановительные способности всех народов, занимающихся натуральным земледелием, получили возможность сыграть свою роль в истории.
Альфред побуждал приезжать в страну образованных людей из Европы и даже из Уэльса и уже в зрелом возрасте выучился сам читать и писать по-английски и по-латыни – подвиг, который Карл Великий так и не смог совершить. Он с жадностью усваивал самые передовые знания, которые давала эпоха, и если бы ему довелось жить в более просвещенное время, то он, вероятно, обладал бы подлинно научным мировоззрением. Слабый здоровьем и никогда не знавший длительного мира, он тем не менее проделал громадную работу, важность и основательность которой подтверждается долгим периодом мирного развития после его смерти. Его преемники – Эдвард, Ательстан, Эдмунд и Эдгарвсе – были талантливыми воинами и руководителями, так что период с 900 до 975 г. знаменуется отвоеванием области Денло, которая, впрочем, продолжала сохранять свой скандинавский характер, хотя и признала превосходство английских королей. Англосаксы и скандинавы были достаточно близки между собой по языку и организации, чтобы сохранять добрососедские отношения, и в X в. многие черты различий между ними постепенно стерлись.
До сих пор мы подчеркивали исключительно разрушительные аспекты датского вторжения, но их влияние на историю этим не исчерпывается. В некоторых отношениях датчане обладали более высокой культурой, чем англосаксы. Мы уже упоминали о широком использовании ими железа и о том, что они ввели в употребление в Англии большой топор. Мы видели, что ранние англосаксонские поселения были ограничены пределами густых лесов, которые покрывали самые богатые для сельского хозяйства земли. Когда «Книга Страшного суда»5 дает нам картину английской сельской жизни, мы узнаем, что вся страна была усеяна деревнями и городками. Большинство существующих деревень можно проследить до этого времени (в поселениях, упомянутых в «Книге Страшного суда», можно видеть Памятную табличку). Разумно предположить, что появление датского большого топора послужило решающим импульсом развитию лесного хозяйства и сделало возможным более полное использование самых богатых сельскохозяйственных угодий Англии.
Более того, по сравнению с домоседами саксами датчане были торговым и городским людом. Еще до того, как они вторглись в Англию, они уже совершали далекие морские путешествия. У людей, пересекавших Средиземное море и видевших великий Константинополь, не оставалось места суеверному страху, с которым англосаксы все еще относились к римлянам и их творениям. Датчане были как торговцами, так и пиратами, и торговля считалась среди них делом почетным. «Если купец преуспел и трижды переправился через море своими силами, тогда он отныне считается по праву достойным», – доносит до нас ранний закон (это был саксонский закон, но скандинавы ценили торговлю даже выше, чем саксонцы), напоминающий, что классы среди скандинавов, как и среди англичан, основывались скорее на богатстве и социальном положении, чем на крови или унаследованных правах. Датское нашествие привело к повсеместному строительству городов и росту торговли, и ко времени нормандского завоевания города и торговля в Англии достигли уже значительного развития.
5. Конец саксонского периода
Три поколения после смерти Альфреда Великого отчетливо демонстрируют вырождение культуры и институтов Англии. Благодаря движению к феодализму произошел практически полный распад родового строя, но английское общество казалось неспособным своими собственными силами пойти дальше определенной точки. Возможно, остановка была лишь временной, но рассуждения на эту тему бесполезны, поскольку промежуток между двумя нашествиями на Англию, сначала датчан при королях Свене и Кнуде, а затем нормандцев, оказался слишком короток, чтобы дать стране время оправиться.
На всем протяжении X в. объединение Англии в единое королевство идет рука об руку с созданием шайр (графств), нередко возникающих вокруг построенных Альфредом или датчанами укрепленных городов. Если более мелкими ранними королевствами могли управлять из единого центра, то административного аппарата, способного охватить всю страну, не существовало, и, хотя шериф (шайра-рив) теоретически нес ответственность перед королем за управление шайрой, фактический надзор из центра на практике был весьма незначительным. Над шерифом стоял олдермен, который управлял группой шайр, нередко примерно соответствовавших какому-нибудь из прежних королевств. И если шериф продолжал оставаться чиновником и впоследствии стал главным звеном в государственной организации, то олдермен, подобно европейскому графу или герцогу, вскоре превратился в слабо зависимого от центра местного магната. Власть олдермена особенно возросла во время непродолжительного существования империи Кнуда, когда Англия являлась лишь частью гораздо большего государства. Усиление власти олдермена совпало с принятием им датского титула графа.
В сфере правосудия также были достигнуты значительные успехи в направлении феодализма, путем делегирования королевских судебных прав влиятельным лицам. Прежняя система судов шайры, сотни и тауншипа действовала успешно только до тех пор, пока какой-нибудь землевладелец данного округа не оказывался настолько могущественным, чтобы оспорить их решения. С появлением влиятельных полуфеодальных лордов авторитет традиционных судов ослаб, и они были дополнены и частично вытеснены предоставлением этим самым лордам права держать собственные суды. Таких прав настойчиво добивались для получения прибыли, которую приносили штрафы. Новый суд по-прежнему использовал старые суровые методы (ордалии) испытания огнем или водой наряду с более новым, но не менее уважаемым методом компургии, или очищения клятвой, в соответствии с которым обвиняемый должен был привести на суд несколько своих односельчан, в количестве, зависимом от тяжести предъявленного обвинения, готовых клятвенно удостоверить суд в его невиновности. Частные суды, всегда являвшиеся одним из наиболее характерных признаков феодального строя, прочно укоренились в Англии к моменту нормандского завоевания.
Другая характерная особенность феодального поместья – это закрепощение крестьян, что становится обычным явлением, за исключением области Денло Данелаг. Датское вторжение имело весьма курьезные двойственные последствия. В самой области датского права вторжение замедлило процесс закрепощения земледельца, тогда как в саксонской части Англии оно его ускорило. Свидетельства «Коллоквиума Эльфрика» (Alfrec’s Colloquy) – серии диалогов, написанных незадолго до 1000 г. в виде учебного пособия по изучению латыни для учеников монастырских школ Винчестера, – поражают своим предположением, что типичный земледелец не был в то время свободным.
«Скажи, землепашец, как ты работаешь?» – спрашивает учитель.
«О, сударь, я тружусь не покладая рук. Встаю с рассветом, выгоняю волов в поле и запрягаю их в плуг; как ни сурова зима, я не смею остаться дома из боязни перед моим господином; закрепив лемех и резак плуга, каждый день я должен вспахать не меньше акра, а то и более».
«А что еще ты должен сделать в течение дня?»
«Дел очень много. Надо наполнить кормушки волов, напоить их и убрать навоз».
«О, тяжела твоя работа».
«Да, тяжела, ибо я несвободен».
Термины «фримен» (свободный) и «серв» (крепостной) могут привести в замешательство современного человека, поскольку в феодальную эпоху они употреблялись в своеобразном значении. Их можно понять только в связи с владением землей. Человек, не владеющий землей, не был ни свободным, ни несвободным, он не принимался в расчет. (Он, конечно, мог бы быть рабом, но тогда он считался бы своего рода собственностью, а не личностью.) Свободным считался тот, кто имел землю на условиях несения военной службы или какой-либо другой почетной обязанности, или же тот, кто платил денежную ренту. Сервом, или вилланом, считался тот, кто держал землю на условиях выполнения сельскохозяйственных работ на земле своего господина. Он был прикреплен к своему наделу, тогда как фримен мог оставить свою землю и перебраться в другое место или даже в некоторых случаях «забрать свою землю», как тогда говорилось, и напроситься к другому господину. Серв пользовался некоторыми правами, четко определенными обычаем, даже если не всегда юридически защищенными. Одним из следствий нормандского завоевания являлось то, что линия раздела между сервом и фрименом – очень слабо намеченная в саксонской Англии – проводилась теперь по более высокой социальной шкале, и все, кто оказывался ниже этой линии, низводились до самого низкого уровня рабства.
В конце X в. возобновляются набеги скандинавов на Англию под предводительством короля Свена, которому удалось объединить Данию и Норвегию. Предшествующий период в значительной степени заполняют набеги на земли Северной Франции, но после установления сильного скандинавского герцогства в Нормандии центр их нападений перемещается. Богатство и упадок Англии, о котором скандинавы были хорошо осведомлены, снова делают ее самым прибыльным объектом их посягательства. Эти новые вторжения были организованы по хитроумному коммерческому плану: предварительный набег сопровождался требованием уплаты денег в качестве условия отвода войск. Через пару лет вся операция повторялась.
Такая выплата датских денег (Danegeld) производилась в период между 991 и 1014 гг. семь раз и составила общую сумму 158 тысяч фунтов серебром, что в современном эквиваленте составляет не менее 10 миллионов фунтов стерлингов – гигантская сумма для того времени. Когда Кнуд в 1018 г. стал королем и выдал своим воинам денежное вознаграждение, из англичан были вытянуты последние датские деньги в размере 82 500 фунтов. Из этих поборов и выросло первое постоянное налогообложение. В правление Кнуда и нормандских королей налог этот взимался регулярно и послужил основой налога на имущество, составлявшего важную статью доходов всех королей вплоть до эпохи Стюартов. В социальном отношении этот налог также имел ощутимые последствия, поскольку он тяжким бременем лег на плечи земледельца, таким образом еще более ускорив процесс его закрепощения. Соответственно усилилась и власть местных магнатов, которые несли ответственность за сбор налога и использовали эту должность в качестве дополнительного рычага для утверждения своей власти как хозяев земли над теми, кто ее обрабатывал. С этого времени феодальное изречение «нет человека без хозяина» и «нет земли без хозяина» может быть полностью применено к Англии.
Другой характерной чертой этого периода нашествий стало лидерство лондонских горожан в организации сопротивления врагу. Когда центральное правительство Этельреда6 бесславно пало, Лондон продолжал стоять неколебимо. К тому времени город становится уже значительно больше, чем все другие английские города, и начинает появляться в истории практически как независимая политическая единица. Значение его стало настолько велико, что в 1016 г. ополчение Мерсии отказалось выступить против датчан, «пока они не получат поддержку горожан Лондона». Год за годом Лондон отражал атаки датчан от своих стен и сдался только тогда, когда сопротивление в других местах практически прекратилось. О богатстве Лондона можно судить по тому факту, что при выплате большой суммы датских денег в 1018 г. Лондону пришлось отдать сумму в 10 500 фунтов, то есть более одной восьмой всей суммы, заплаченной всей страной.
Когда в 1018 г. сын Свена Кнуд стал королем Англии, а также Норвегии и Дании, на какое-то время можно было подумать, что будущее Англии связано со Скандинавскими странами, а не с Францией. Однако общественный строй северных народов оставался по-прежнему в значительной степени родовым и не подходящим для создания устойчивой империи. Достигнутое на время политическое объединение этих стран слишком многим обязано было индивидуальным качествам короля и закончилось после его смерти. И только объединение мощи северян с феодальными институтами Франции смогло способствовать развитию постоянной государственной власти.
Дальнейшим шагом вперед при правлении Кнуда стало создание небольшой постоянной армии хорошо обученных профессиональных солдат – хускерлов, которым выплачивалось жалованье. Для феодализма характерна периодически повторяющаяся тенденция превращения феодального и полуфеодального класса воинов (рыцарей и тэнов) в крупных землевладельцев, которые со все большей неохотой несут военную службу. Создание Кнудом войска хускерлов послужило, по существу, сходной заменой феодального рыцаря профессиональным наемником во время Столетней войны. Следует также отметить, что период правления Кнуда Великого знаменателен усилением дома Годвинов7, которые поднялись из безызвестности к практически безраздельной власти над всей Англией за пределами Денло.
После смерти Кнуда его сыновья не могли удержать в руках распадающуюся империю, и семейству Годвинов без труда удалось восстановить на престоле старую англосаксонскую линию. Новый король Эдуард Исповедник, проведший юность изгнанником в Нормандии, был человеком набожным и слабоумным. Возвратившись, он привез с собой целую свиту нормандских монахов и знати, которым роздал лучшие и богатейшие епархии и земли. История его правления представляет собой непрерывную борьбу между нормандским влиянием при дворе и властью Годвинов. Распространением нормандского влияния в Англии и объясняется в значительной степени та легкость, с которой им удалось завоевать ее.
Со временем Годвины одержали верх и установили над королем полный контроль, отчасти подобный тому, который Капетинги осуществляли над потомками Карла Великого во Франции. Вся Англия теперь была разделена на шесть больших графств, три из которых принадлежали Годвинам. Когда в январе 1066 г. Эдвард умер, уитенагемот, или «совет мудрецов», – собрание, некоторыми чертами схожее с тевтонским собранием свободных граждан, а еще более с феодальным королевским советом, – провозгласил королем Гарольда, старшего сына Годвина. Вильгельм, герцог Нормандский, также предъявлял свои права на трон и начал собирать армию, дабы добиться выполнения своих требований.
Покорение Англии нормандцами можно рассматривать одновременно как последнее нашествие скандинавов и как первый крестовый поход. Хотя Вильгельм и был феодальным князем, армия его не походила на феодальную, поскольку состояла из людей, набранных со всех краев и привлеченных обещаниями земли и добычи. Он предусмотрительно обезопасил себя продуманным подбором союзников, заручившись также поддержкой папы римского, что позже послужило причиной многочисленных претензий и разногласий. Армия Вильгельма была невелика – вероятно, около 12 тысяч, – но была обучена новым приемам ведения войны, неизвестным в Англии. Англичане научились у датчан использовать лошадей для быстрого передвижения войск с места на место, но продолжали сражаться пешими, тесно сомкнутой массой под прикрытием традиционной «стены щитов». Главным оружием им служил боевой топор. Нормандцы применяли искусное сочетание тяжелых конников в доспехах и стрелков из арбалетов, что позволяло разбить ряды противника еще издали до начала решающей атаки. Как только стена щитов была пробита, конница бросалась вперед, не давая преследуемому врагу ни малейшей возможности исправить положение. В этом была причина победы нормандцев с военной точки зрения. Политическая причина заключалась в обладании им твердой властью над своими вассалами, тогда как эрлы Мерсии и Нортумбрии оказывали Гарольду открытое неповиновение.
Все лето 1066 г. Гарольд прождал в Суссексе высадки нормандцев. К началу сентября терпение его воинов иссякло, и они стали требовать, чтобы их распустили по домам. Через несколько дней до Гарольда дошло известие, что его тезка, норвежский король, высадился на севере и захватил Йорк. Со своими хускерлами Гарольд спешно устремился на север и 25 сентября наголову разбил захватчиков у Стэмфорд-Бридж. 1 октября ему донесли о высадке Вильгельма в Певенси. Спустя неделю он вернулся в Лондон, где пробыл несколько дней в ожидании сбора ополчения, после чего двинулся к югу и расположился лагерем на меловом холме у Баттла (Баттл-Хилл), откуда виден был лагерь Вильгельма. С тактической точки зрения быстрота и решительность передвижения Гарольда оказались превосходными, а его хускерлы показали себя слаженной боевой машиной. Но стратегически благоразумнее было бы оставаться в Лондоне. К сожалению, только часть фирда успела собрать силы, а хускерлы, единственные, кто мог противостоять кавалерии нормандцев, были измотаны тяжелой победой и двумя маршами, почти не имеющими себе равных в истории того времени.
Однако в любом случае новые методы ведения войны делали победу нормандцев почти неизбежной, и одной битвы оказалось достаточно, чтобы определить судьбу Англии на много веков. Хроника описывает эту битву в словах, ставших формулой, которая почти обязательна при описании сражений английских королей и краткость которой лишь подчеркивает их решительность:
«Весть эта дошла до короля Гарольда, и он созвал тогда большое войско и двинулся к Хор-Эпл-Три, а Вильгельм выступил против него неожиданно, не дав собрать своих людей. Однако король храбро бился с воинами, что пошли за ним, и много людей полегло и с той и с другой стороны. Пал король Гарольд и его братья, эрлы Леофвин и Гирт, и еще много добрых мужей, и французы захватили это место жестокой битвы».
Глава III
Феодальная англия
1. Нормандское завоевание
В битве при Сенлаке8 Вильгельм сломил силу Годвинсонов и открыл для вторжения всю Англию к югу от Темзы. Центральные графства и Север все еще оставались непокоренными, а Лондон и на этот раз образовал центр сопротивления, вокруг которого постепенно стали собираться войска Эдвина и Моркара, эрлов Мерсии и Нортумбрии. Армия Вильгельма была недостаточно велика для прямого нападения на Лондон. Вместо этого он совершил блестящий обходной марш, переправился через Темзу выше Лондона, опустошая всю местность на своем пути, и в конце концов отрезал город от Севера, лишив его всякой надежды на подкрепление.
Лондон сдался, поспешно созванный уитенагемот провозгласил Вильгельма королем, после чего на Рождество он был коронован в Вестминстерском аббатстве. Земли всех тех, кто оказывал поддержку Гарольду или принимал участие в битве при Сенлаке, были конфискованы и поделены между нормандскими соратниками Вильгельма. Остальная часть Англии, признавшая Вильгельма королем, была оставлена нетронутой. К 1069 г. Вильгельм был готов к следующему этапу завоевания, когда Мерсия и Нортумбрия подняли мятеж и получили поддержку короля Дании.
После похода, в котором военный талант Вильгельма проявился в полной силе, союз этот был разгромлен. Завоеватель принял меры для предотвращения подобных восстаний в будущем с такой жестокостью, перед которой меркла свирепость скандинавов. Большая часть Йоркшира и Дарема была превращена в пустыню и в течение нескольких поколений оставалась почти безлюдной. И только в XII в. эти области ожили по-настоящему, когда монахи Цистерцианского ордена превратили склоны Пеннинского хребта в обширные пастбища для овец. Над развалинами сожженных деревень Севера вознесся грандиозный Даремский замок, как бы утверждающий незыблемость нового порядка. За окончательным покорением страны последовали новые конфискации земель и новое распределение их между нормандцами.
Именно с этого момента можно считать, что феодализм в Англии утвердился окончательно. Мы видели, как в таун-шипах Англии постепенно создавалась экономическая база феодализма и как ее политический строй начал принимать феодальные формы еще до нашествия нормандцев. Теперь создание политической надстройки в соответствии с экономическим базисом было завершено с жесткостью и непреклонностью нормандцев. За какие-нибудь несколько лет все земли страны перешли из рук их прежних владельцев в руки Вильгельма Завоевателя.
Неотъемлемой политической особенностью феодального строя является делегирование власти сверху вниз, при этом вся власть опирается на земельную собственность. Король был единым и безраздельным собственником всех земель, он мог жаловать их своим главным арендаторам в обмен за несение военных и прочих служб, а также за уплату некоторых установленных повинностей. Вместе с землей жаловалось также политическое право управлять людьми, обрабатывавшими землю: право вершить над ними суд, взимать налоги и требовать выполнения повинностей. В отношении короля самая важная обязанность его вассалов заключалась в том, чтобы следовать за королем на войну, и вся страна делилась на округа, известные под названием «рыцарских гонораров»9 и приблизительно соответствующие прежним владениям тэнов. Каждому из таких округов вменялось в обязанность снаряжать и содержать для армии одного тяжеловооруженного всадника.
Поскольку Англия была покорена за сравнительно недолгий период и политические институты феодализма умышленно насаждались сверху, эта система получила здесь более законченное выражение, чем в большинстве других стран. Повсюду собственность короля на всю землю являлась всего лишь фикцией. Здесь же он владел ею на деле и жаловал ее своим вассалам на чрезвычайно выгодных для себя условиях. Как говорилось в летописи, «король отдавал землю в аренду как можно за более высокую плату; потом приходил кто-нибудь и предлагал больше, чем давал тот, другой, и король оставлял землю тому, кто давал больше… И он не взирал на то, какими греховными способами шерифы взимали ее с бедняков и как много неправды они вершили; но чем больше говорилось о справедливом законе, тем больше вершилось незаконных деяний».
Феодализм теоретически всегда был своего рода договором короля со своими вассалами, но в Англии этот договор более соответствовал действительности, чем в какой-либо другой стране.
Та завершенность, которую приняли формы феодализма в Англии, не замедлила создать в стране предпосылки для государственной организации, переступающей рамки феодальной системы. Она базировалась на могуществе Вильгельма как военного лидера победоносной армии и на до-нормандской организации шайров у саксов. Вильгельм имел возможность раздавать своим сторонникам земли в разрозненных частях страны. На деле он вынужден был так поступать, поскольку страна покорялась по частям, и по мере того, как каждая новая область попадала под его власть, он давал соратникам то, что они считали частью должного вознаграждения за свои труды. По этой причине ни один барон в Англии, каким бы большим количеством земли в целом он ни владел, не имел возможности сконцентрировать крупные военные силы в каком-то одном месте. Более того, во владении самого короля оставалось еще так много земли, что он был несравненно сильнее любого барона или любого возможного объединения баронов. Помимо сотен своих поместий Вильгельм присвоил себе все леса, которые в то время занимали третью часть страны. Вряд ли он поступил так по той причине, что «высоких ланей он любил, как если бы был их отцом». Гораздо вероятнее, что он осознавал огромные возможности развития этих еще неосвоенных пространств.
За исключением Честера и Шрусбери, которые предназначались для сдерживания Уэльса, а также занимающего такое же положение по отношению к Шотландии графства Дарем, находящегося под властью князя-епископа, в Англии не было допущено возникновения крупных княжеств, владельцы которых могли стать полунезависимыми феодальными князьями, как это произошло со многими представителями феодальной знати во Франции. Вследствие чего шериф, представитель центральной власти в каждом из графств, обладал большей силой, чем любой барон в своих владениях. А поскольку не возникало необходимости чрезмерно усиливать власть шерифов, дабы позволить им оказывать давление на местную знать, не возникало и опасности того, что шерифы, в свою очередь, смогут стать независимыми по отношению к короне.
Развитие феодализма в Англии, таким образом, является достаточно уникальным в европейской истории. Изначально государственная власть здесь была более сильной, а влияние феодальной знати более слабым. Междоусобные войны среди представителей знати были скорее исключением, чем правилом, и личные войска и замки находились под ревностным наблюдением короля и запрещались, насколько это было возможно. Несомненно, что действия королевских приспешников жестоко эксплуатировали массы вилланов и жизнь которых была крайне тяжела. Однако королевские поборы были до определенной степени фиксированными и регулярными, а наиболее жестокие из них ограничивались законом.
Имеются также некоторые свидетельства тому, что английский народ взирал на власть короля как на защиту от своих непосредственных господ – лордов. Когда в 1075 г. бароны, недовольные притеснениями короля, подняли мятеж, Вильгельму удалось созвать ополчение, чтобы его подавить. Жестокость, сопровождавшая завоевание, вскоре была забыта крестьянами, которые за долгие годы датских нашествий привыкли к завоеванию и грабежам и которые предпочитали суровую, но твердую власть Вильгельма феодальной анархии, из-за которой они страдали больше всего. Совершенно очевидно, что на практике присутствие чужеземного лорда в поместье было для земледельца куда более тягостно, чем присутствие чужеземца-короля в Вестминстере. И хотя главным противоречием феодального общества является противоречие между крестьянами в целом и их эксплуататорами, включая сюда как баронов, так и короля, были времена, когда король мог использовать крестьянские массы в момент кризиса, чтобы противостоять мятежным баронам, угрожавшим его положению. При правлении Генриха I, когда восставшие бароны попытались посадить на трон его брата Роберта, герцога Нормандского, Генрих вторгся в Нормандию с армией, состоящей в значительной части из саксов, и разбил Роберта и его феодальные войска в битве при Теншбре в 1106 г.
Полуторавековой период между нормандским завоеванием и Великой хартией стал периодом, когда феодализм в Англии существовал в своей наиболее завершенной форме. Однако было бы ошибочно считать, что в эти годы ничего не менялось. Устойчивое представление о Средневековье как о периоде стабильности или едва ощутимых изменений крайне далеко от истины, поскольку не только каждое столетие, но и каждое последующее поколение привносило в жизнь свои характерные особенности и свои значимые изменения. И нельзя, указав пальцем на какую-нибудь дату, сказать: «В это время феодализм в Англии существовал в абсолютной и полной форме».
Весь этот период отмечен непрестанной борьбой между централизованной властью трона и феодальными устремлениями к децентрализации. И хотя основным направлением развития являлось усиление центральной власти, эта власть распространялась в рамках феодальных институтов, определяющих ее характер и ограничивающих ее. Некоторые из действующих сил являлись общими силами в рамках исторических условий, присущими для всей Европы, другие же возникли из особых условий, созданных пережитками дофеодальных саксонских институтов, а также из особенностей географического положения Англии. Теперь нам предстоит проследить ход этой борьбы в истории того времени и наблюдать возникновение и развитие новых классовых групп как на местном, так и национальном уровне.
2. Социальная структура Англии времен «Книги Страшного суда»
Спустя двадцать лет после завоевания Вильгельм отправил почти во все города, деревни и деревушки Англии специальных посланцев, уполномоченных созвать всех влиятельных людей каждой общины с тем, чтобы выслушать их и составить подробное описание экономической жизни страны. Задавались самые разные вопросы: сколько земли? Кто ею владеет? Сколько она дает дохода? Сколько плугов? Сколько нанимателей? Сколько рогатого скота, овец, свиней? Перепись эта была крайне непопулярной. «Стыдно даже об этом говорить, но он не счел за стыд это делать», – возмущенно сетует монах-летописец. Тем не менее ничто с такой убедительностью не свидетельствует о полнейшем покорении страны и о могуществе Вильгельма, как составление «Книги Страшного суда» всего через двадцать лет после сражения при Сенлаке. Ни одна страна не знала ничего подобного. Такой переписи одинаково невозможно было бы провести как в Англии саксонского периода, так и в феодальной Франции, и тем не менее у нас нет ни малейшего основания предполагать, что мероприятие это встретило сколь-либо заметное сопротивление со стороны даже самых могущественных баронов.
Перепись преследовала две цели: во-первых, получить сведения, необходимые для сбора гельда или поимущественного налога, и, во-вторых, предоставить королю подробную информацию о размерах и распределении богатств, земель и доходов его вассалов. Для истории этот документ представляет еще большую ценность, поскольку дает нам исчерпывающую, если и не абсолютно точную, картину социальной структуры Англии во время его составления. Сельскохозяйственной единицей экономики служило поместье (манор), наложенное на более ранний тауншип. Не стоит забывать, что страна в то время была еще почти полностью сельскохозяйственной. Некоторыми из этих маноров владел непосредственно король; остальные он даровал своим многочисленным мирским и церковным вассалам. Те, в свою очередь, имели некоторое число субвассалов, которые и являлись фактическими держателями поместий. Каждая деревня, даже самая маленькая и отдаленная, должна была вписаться в эту схему социального устройства, и все общество было разделено на ряд групп, поднимающихся шаг за шагом от серва на самом низу до самой верхушки – короля.
«Книга Страшного суда» подразделяла земледельцев на социальные группы и даже приводила их численность, так что у нас есть возможность привести приблизительные статистические данные о населении, принимая во внимание, что речь идет только о взрослых мужчинах, которые являлись фактическими держателями арендованной земли. Результаты можно представить в следующей таблице:

Увеличивая эти цифры в пять раз, чтобы получить среднюю численность крестьянских семей, и принимая в расчет те группы, которые остались невключенными (лорды и их непосредственные вассалы, управляющие манора, священники, монахи и монахини, купцы и ремесленники, безземельные наемные работники и отдельные земледельцы, избежавшие внимания королевских посланцев), мы получаем приблизительную численность всего населения 1,75—2 миллиона человек.
Социальные группы, учтенные в переписи, распределялись по различным частям страны весьма неравномерно. Больше всего рабов было на юго-западе, где их процент от общего населения составлял 24 в Глостершире, в Корнуэлле и Гемпшире – 21, а в Шропшире – 17. В Линкольне, Йоркшире и Хантингдоне о них не упоминается вовсе, в Восточной Англии или восточных центральных графствах их насчитывалось крайне мало. Бордарии и коттарии распределялись пропорционально, только некоторые графства имели более 40 и менее 20 процентов этой группы населения. Вилланы также размещались по стране равномерно, не считая только Восточной Англии и Линкольна, где было много свободных арендаторов, а также Эссекса и Гемпшира, где особенно многочисленны были бордарии и коттарии. Свободные арендаторы встречались только на востоке и в восточных центральных графствах, старой территории Денло. В Линкольне они составляли 45 процентов всего населения, в Суффолке – 40 процентов и в Норфолке – 32 процента. Если в Ноттингеме, Лейстере и Нортгемптоне их проживало внушительное число, то они почти совсем не встречались в остальных графствах. Для удобства близкая к ним социальная группа сокменов также причислялась к свободным.
Рассмотреть эти социальные группы по отдельности и проследить, как изменялась их судьба в последующие поколения, будет, пожалуй, наиболее верный способ изучения социальной истории того периода.
Рабы во времена составления «Книги Страшного суда» становились быстро исчезающей группой. В основном это была домашняя прислуга или пастухи и пахари на господской земле. Лорды считали, что экономически выгоднее нанимать своих личных работников и обрабатывать домениальные земли подневольным трудом сервов. Приблизительно около 1200 г. рабы исчезают, полностью поглощаясь более высокими по положению группами вилланов и коттариев.
Выше уже упоминалось о бордариях и коттариях, которые, по-видимому, были людьми одной и той же группы, включенными в списки в различных частях страны под разными именами. Они держали небольшие наделы, не входившие в общую систему общинных полей. Хотя большинство из них были крепостными, некоторые относились к разряду свободных арендаторов, и, когда в XIV в. началась волна раскрепощения, эта группа стремилась освободиться быстрее, чем вилланы, которые были слишком тесно связаны с хозяйством манора. Многие из тех, кто владел каким-нибудь ремеслом, платили оброки продуктами своего производства – холстами, кузнечными или столярными изделиями, вместо работы на господской земле. Вполне резонно, что положение ремесленников считалось менее рабским, поскольку они работали самолично, а не под надзором управляющих манора.
Вилланы, держатели наделов в общинных полях размером от 15 до 30 акров, являлись тем стержнем, вокруг которого вращалась вся жизнь манора. После нормандского завоевания их повинности были четко регламентированы и зачастую увеличены. Эти повинности делились на два вида: барщина и благотворительная работа10. Барщина выполнялась в течение определенного числа дней каждую неделю – обычно в течение трех дней. Благотворительную повинность могли потребовать в любое время. Она считалась наиболее тягостной из двух, и от нее труднее было освободиться, поскольку отрабатывать ее приходилось в самый разгар уборки урожая или стрижки овец, когда труд виллана был необходим как в господском поместье, так и в его собственном.
Ясно, что при таких тяжких повинностях виллана основную часть работ в его хозяйстве должны были выполнять члены семьи – женщины и дети.
Между вилланами и коттариями существовала тесная связь. Наделами коттариев зачастую владели члены семей вилланов, у которых не имелось своей доли в общинных полях, в то время как наделы коттариев образовывали нечто вроде резерва, из которого можно было пополнить владения вилланов, если они по какой-то причине пустели.
С течением времени эти две группы все более и более объединялись с точки зрения закона под общим именем вилланов или сервов.
Как и рабы, группа свободных людей времен «Книги Страшного суда» постепенно становилась исчезающей. Уже в 1086 г. многих из тех, кто были свободными до нормандского завоевания, стали причислять к несвободным в результате изменения отношения к земельной собственности. Общая тенденция того времени заключалась в том, чтобы считать всякого крестьянина крепостным, если только он не предоставлял неопровержимых доказательств обратного. После составления «Книги Страшного суда» исчезновение свободных крестьян ускорилось, и когда в Англии снова появляется значительное количество свободных держателей небольших земельных участков, то это уже, как правило, не прямые потомки libri homines времен «Книги Страшного суда», а вилланы, которым удалось добиться определенной степени свободы.
Нормандцы ввели в Англии свод писаных и жестких феодальных законов, которые отражали усиление эксплуатации земледельцев и стремились слить всех земледельцев в единую массу сервов, «не владеющих ничем, кроме своего собственного брюха» и не защищенных никакими законами от произвола лордов манора, за исключением того предписания, что они не могли быть убиты или искалечены без надлежащего суда. Это означало повышение статуса раба, но для остальной части населения это было шагом назад – к отягощению бремени бытия и общих страданий.
Все ухищрения законников были направлены на дальнейшее увеличение этого бремени, и кроме того, что вилланы отрабатывали тяжкие повинности, они подвергались всякого рода притеснениям. Сельская мельница, например, принадлежала лорду, и все зерно следовало свозить туда для помола, что создавало такую благодатную почву для злоупотребления, что во всей средневековой популярной литературе не сыщется ни одного мельника, который не был бы пройдохой. К тому же точно так же, как король присвоил себе все леса, лорды маноров присвоили себе исключительные права над деревенскими пустошами. После того как стали строго требовать исполнение этих прав, вилланы не могли больше добывать торф и рубить дрова и у них не осталось пастбищ для выпаса свиней. Одновременно с этим появляется длинный свод правил об охоте, которые на долгие столетия тяжким бременем легли на сельское население Англии. И быть может, самое худшее заключалось в том, что все земли, отвоеванные у пустошей, включались в господский домен и становились недоступными для расширения площади общинных полей.
В целом, с учетом местных особенностей, мы можем применить к Англии обобщение, сделанное современником короля Джона11, папой римским Иннокентием III: «Крепостной трудится; его запугивают угрозами, изнуряют барщиной (принудительным трудом), избивают, лишают собственности; ибо, если у него нет ничего, он вынужден зарабатывать, а если он имеет что-либо, вынужден этого лишиться; проступок господина – это наказание крепостного; проступок крепостного – это оправдание господина за то, что он измывается над ним… О, беспредельное рабство! Природа породила людей свободными, но фортуна сделала их рабами. Крепостной должен страдать, и никому не позволено ему сочувствовать, он должен оплакивать свою судьбу, и никому не позволено плакать вместе с ним. Он не принадлежит самому себе, и ни один человек не принадлежит ему!»
Таково было законное положение вещей, которое лорды и их приспешники всеми силами стремились применять повсеместно. На практике закон до некоторой степени смягчался обычаем, и в среднем маноре в мирное время крепостной был в относительной безопасности. Законники могли утверждать, что крепостному «не должно знать сегодня, что ему прикажут делать завтра». Но на деле все работы были достаточно четко и монотонно распределены на целый год. Если ничто иное не помогало, само упорство и консерватизм виллана, его отказ изменить своему привычному образу жизни являлись мощным орудием для защиты старинных обычаев от нападения. Более двух столетий в каждом маноре не затухала напряженная борьба между крестьянским упорством и хитростью нормандского законника. Поначалу представителю закона удалось одержать ряд впечатляющих побед, однако дальше определенного предела дело не пошло. Даже в самые тяжелые моменты в маноре сохранялась основа незыблемых прав, которые признавали серва человеком, а не вещью, те самые остатки свободы, которые послужили отправной точкой для борьбы за получение дальнейших прав, когда в XIV в. экономические силы начали мощно действовать в другом направлении, превращая крепостного в свободного наемного работника или владельца небольшого земельного участка, который платил за свою землю уже не трудовой повинностью, а рентой.
Эту непрестанную борьбу следует учитывать при изучении политической истории того периода, ибо одно помогает понять другое, и ни один из этих факторов, взятых в отдельности, не дает возможности понять до конца весь ход истории той эпохи.
3. Королевская власть, бароны, церковь
Сыновья Вильгельма Завоевателя, Вильгельм II и Генрих I, продолжали проводить политику укрепления королевской власти за счет ослабления феодальных магнатов. Генрих, выдающийся среди королей своего времени умением читать и писать и, таким образом, умевший ценить и использовать в своих интересах аппарат образованных бюрократических чиновников, осуществил в стране целый ряд преобразований. Свое правление он начал с попытки снискать расположение саксов тем, что собрал и снова ввел в действие старые законы, которые к тому времени ошибочно приписывались Эдуарду Исповеднику. По мере возможности он привел эти законы в соответствие с новыми концепциями нормандского феодализма.
Генрих разработал судебный процесс, который со временем изъял управление судопроизводством из рук частных лиц и превратил его полностью в дело государства. В более ранние времена преступление прежде всего считалось проступком против самой жертвы или ее семьи и, таким образом, улаживалось уплатой соответствующей компенсации пострадавшим. Теперь преступление все чаще и чаще воспринималось как проступок, совершенный против «королевского мира»12, за который государство было вправе покарать преступника. Концепция «королевского мира», возникшая в позднюю англосаксонскую эпоху, становилась все прочнее с каждым новым этапом усиления власти государства.
Для ведения судов стали рассылать разъездных судей, также была введена новая форма процедуры с участием присяжных. Изначально присяжные были группой выборных людей, которые под присягой обязывались «представить» на суд всех людей в данной округе, подозреваемых в совершении преступления. Их избирали не за подлинное или предполагаемое беспристрастие, а потому, что считали лицами, уже осведомленными обо всех фактах. Суд присяжных не рассматривался как право каждого индивидуума, но как особая королевская привилегия. Это была новая форма судебного механизма, разработанная для привлечения дел в королевский суд, и никто другой не имел права воспользоваться им, не поплатившись за это. Государственный интерес в осуществлении судопроизводства заключался главным образом в получении денег. «Где правосудие, там большие деньги» – приблизительно так можно перевести правовой афоризм того времени. Корона желала привлечь как можно больше дел в королевские суды из-за взимаемых штрафов, и если рост королевских судов ослабил могущество знати, то это было скорее случайным, а не преднамеренным результатом.
Почти все нововведения Генриха преследовали финансовые цели, и одним из наиболее важных было учреждение специального ведомства, казначейства, для ведения сбора доходов. Значительную часть доходов короны приносили королевские поместья, остальное составляли государственные налоги и всевозможные феодальные сборы и ренты. Сбором доходов занимались шерифы каждого графства, передававшие их затем в казначейство. Казначейство являлось особой ветвью Curia Regis (Королевской курии), органа, состоящего из чиновников, посредством которых осуществлялась повседневная работа управления. Заседания Curia Regis проводились регулярно, тогда как феодальный «королевский совет», состоявший из главных арендаторов в том количестве, которое король считал необходимым для совета, собирался только несколько раз в году. Довольно скоро королевский совет начал распадаться на ведомства. Сам совет, объединявший самых влиятельных представителей светской и духовной знати, послужил зародышем парламента. Более тесный круг королевских советников, с которыми можно было совещаться изо дня в день, вырос в Тайный совет и, косвенным образом, в современный кабинет министров. Из Королевской курии, также разделенной, выросли Суд королевской скамьи, казначейство и ряд других судов. Большинство этих преобразований относятся к гораздо более поздней эпохе и упоминаются здесь ради удобства. В те времена они не воспринимались еще как самостоятельные органы, а скорее как различные формы, принимаемые советом для осуществления определенных видов деятельности, теоретически оставаясь все тем же королевским советом. Важно отметить, что именно из этого феодального органа возникла перманентная бюрократия для выполнения работы центрального правительства государства.
После смерти Генриха все эти преобразования были приостановлены, так как он оставил после себя наследницей престола только дочь Матильду. Группа влиятельных баронов отказалась признать ее и оказала поддержку племяннику Генриха Стефану Блуа. Последовало двадцать лет войны, в которой ни той ни другой стороне не удавалось одержать окончательной победы. Это было время, надолго оставившее о себе память в народе. Все самые худшие тенденции феодализма, которые подавлялись при нормандских королях, теперь вырвались на свободу. Феодальные междоусобицы и укрепленные феодальные замки возникали повсюду. Сотни местных тиранов убивали, терзали и грабили многострадальное крестьянство, повсюду царил хаос. «Никогда еще мучеников не истязали так, как этих людей», – сообщает нам летописец, повествуя об ужасах того времени.
И все же события, произошедшие при правлении Стефана, знаменательны не своими бедствиями, а исключительностью, тем фактом, что условия, для большей части Европы являвшиеся естественными, возникли в Англии только при исключительных обстоятельствах – из-за спора о престолонаследии и слабости короны, которая оказалась не способной восстановить порядок. Испытав на себе всю тяжесть необузданной феодальной анархии, народные массы приветствовали новую попытку короны обуздать произвол знати, хотя это продлилось недостаточно долго, чтобы все стало на свои места. В 1153 г. представители обеих сторон встретились в Уоллингфорде и достигли компромисса. Стефан был признан пожизненно королем, а после его смерти престол должен был перейти к сыну Матильды Генриху Анжуйскому.
В следующем году Стефан умер. Генрих, присоединивший к Англии и Нормандии свои обширные владения, стал, бесспорно, самым могущественным монархом в Западной Европе. Хотя теоретически его владения на континенте, наибольшая и богатейшая половина Франции, принадлежали ему на правах феодального держания, полученного им от французского короля, фактически он являлся их абсолютным правителем. Он сразу же повел борьбу с могуществом баронов, которое они приобрели за время предыдущего правления. Сотни замков были разрушены, и на их месте начали строиться неукрепленные помещичьи усадьбы, которые остаются характерными жилищами высших классов в Англии на протяжении всего Средневековья.
Государственный аппарат, созданный Генрихом I, был восстановлен и расширен. Все большей властью наделяются особые разъездные уполномоченные, которые представляют короля во всех частях страны, да и сам Генрих непрестанно объезжает свои владения. Отчасти эти поездки являлись вынужденными, поскольку большая доля государственных доходов поступала в виде зерна, мяса и другой продукции королевских поместий. Во времена, когда наземный транспорт был медленным и дорогостоящим, единственной возможностью использовать все эти продукты для короля и его двора было передвигаться из поместья в поместье и потреблять все на местах.
Все более широко в качестве постоянных представителей верховной власти использовались шерифы. В то же время за ними был установлен строжайший контроль и введены определенные ограничения на их способы обогащения путем ограбления населения графства и мошеннического хищения денег, причитающихся королевской казне. В 1170 г. была произведена широкомасштабная чистка, так называемое «Расследование шерифов», после чего более половины шерифов были отстранены от должности и заменены новыми, более тесно связанными с королевским казначейством. В интересах короны было пресечь все незаконные вымогательства, дабы как можно сильнее умножить свои собственные доходы. Почти все реформы этого периода имели своей целью увеличение и улучшение сбора королевских податей.
Помимо баронов, усиливающейся государственной власти пришлось столкнуться с претензиями церкви, которая желала быть признанной как независимая международная организация, выходящая за все национальные рамки. Противоборство между церковью и государством в Англии являлось только частью битвы, охватившей всю Европу и имевшей везде разный исход. В Германии, в 1177 г. в Каноссе, император Генрих IV вынужден был смиренно подчиниться папе Григорию VII, тогда как во Франции победа, по существу, осталась за короной. Вопрос упирался в двойственную роль церкви и ее служителей. С одной стороны, епископы и аббаты были феодальными лордами, владевшими обширными землями и доходами. С другой же стороны, они являлись представителями власти, имеющей международную организацию и штаб-квартиру в Риме. Корона желала самолично распоряжаться ими как своими феодалами; папство претендовало на собственную власть над ними, как над своими представителями. Положение осложнялось еще и тем, что чиновничий аппарат, от которого зависела верховная власть, почти целиком состоял из церковников, кроме того, церковь всегда поддерживала корону в ее борьбе против баронов, в то же время предъявляя свои претензии на независимость. Успех происшедшего позднее баронского восстания против короля Иоанна в значительной степени обязан исключительной поддержке, которую церковь оказывала мятежникам.
При Вильгельме I было достигнуто неустойчивое равновесие, но уже в следующее правление началась длительная борьба за инвеституру – за право назначать высших должностных лиц церкви. И лишь только в 1106 г. удалось достичь соглашения, согласно которому корона отвоевала право отбирать новых епископов, которые избирались затем капитулами кафедральных церквей, формально рукополагались папой и, в конце концов, приносили присягу верности королю как его феодальные вассалы. По сути, это явилось победой короны.
При Генрихе II борьба приняла новую форму. В то время как корона стремилась возбуждать все больше и больше дел в рамках собственных судов, церковь отстаивала право судить всех клириков в особых церковных судах. Эти суды действовали на основании канонического права, и наказания налагались гораздо менее тяжкие, чем в обычных светских судах. Не стоит забывать, что к клирикам относили не только священников, но и гораздо более многочисленную группу людей низкого положения – настолько большую и значительную, что всех, кто умел читать, стали причислять к клирикам, предоставляя им возможность судиться по законам канонического права. Центральной фигурой в борьбе между церковью и государством был Томас Бекет, личность и карьера которого явились ярким воплощением двойственного положения церкви его века. Бекет, будучи сыном богатого лондонского купца, поступил на службу к королю и стал канцлером, с неутомимым рвением проводя в жизнь реформы Генриха, направленные на централизацию власти короны. Когда Генрих пожелал распространить эти реформы и на церковь, он сделал Бекета архиепископом Кентерберийским, рассчитывая, что тот будет способствовать его начинаниям. У Бекета, однако, имелись собственные идеи, и он выступил против короля с не меньшей энергией, с какой прежде действовал ради его интересов.
После долгой борьбы Генрих достаточно опрометчиво позволил своим придворным убрать архиепископа. Последовавший за этим скандал, вероятно обдуманно поднятый церковью, принял такой размах, что Генрих вынужден был отказаться от своих планов и позволить церковным судам продолжать разбирать дела всех преступных клириков. Практика «привилегий духовенства» просуществовала вплоть до самой Реформации. Убийство Бекета13 повлекло за собой любопытный и неожиданный результат. Он был канонизирован, и гробница Бекета в Кентербери стала одним из популярнейших мест паломничества. Два века спустя было написано первое великое классическое произведение на английском языке, что стало возможным благодаря слиянию саксонского и нормандского французского. Это были знаменитые «Кентерберийские рассказы», в которых описывалось содержание бесед и досуга группы типичных паломников, направлявшихся к усыпальнице святого Томаса.
Однако победа церкви оказалась неполной. Государству пришлось передать ей уголовные дела, гражданские же по-прежнему оставались в ведении королевских судов. В течение того же периода развивается так называемое общее право14, свод законов, действующий на всей территории страны и отменяющий все местные законы и обычаи. Это общее право в уголовных делах опиралось на принципы и практику англосаксонских законов эпохи, предшествующей нормандскому завоеванию. После нормандского завоевания в судебных процессах, касающихся землевладения и прав собственности, была разработана сложная система делопроизводства по общему праву. Благодаря силе общего права римское право, которое принято за основу большинством европейских кодексов, не привилось в Англии. В результате церковное каноническое право, основанное на принципах римского права, оказалось изолированным, ослабленным и осталось чуждым основной тенденции правового развития. Здесь мы сталкиваемся с еще одной противоречивой особенностью классовых отношений феодального периода. В то время как церковь в основном поддерживала королевскую политику централизации против баронов, последние выступали противниками церковных судов. Эти суды отнимали дела у местных феодальных судов, точно так же, как и у королевских судов, и бароны подозрительно относились к любой попытке церкви ввести в стране римское право по той причине, что оно служило укреплению государственного абсолютизма. Такого же рода причины объясняют нестабильность союзов и постоянный переход на другую сторону, что свидетельствует о существовании трехстороннего антагонизма между короной, баронами и церковью в Средние века.
4. Международные отношения
После нормандского завоевания английские короли по-прежнему оставались нормандскими герцогами и даже использовали Англию как базу для расширения своих владений во Франции. Точно так же большое число соратников Вильгельма Завоевателя, которые одновременно являлись феодальными лордами Нормандии, продолжали владеть землями по обеим сторонам Ла-Манша. В течение не менее полутора столетий правящий класс Англии был чужеземным правящим классом, или, выражаясь иными словами, классом с двойной национальностью. Почти до конца XIII в. французский был общепринятым языком, и, когда в 1380 г. Чосер в своих «Кентерберийских рассказах» мягко высмеивает аббатису, которая «и по-французски говорила плавно, как учат в Стратфорде», мы не должны делать заключение, что французскому в Стратфорде учили недостаточно хорошо.
Этот двунациональный характер королей и баронов, а также тот факт, что поначалу Франция была им роднее Англии, определил и основное направление международных отношений. Для английских королей и тех баронов, что имели владения по ту сторону Ла-Манша, вошло в привычку проводить половину лета в походах во Францию. Поначалу Англия, возможно, имела для них большее значение в первую очередь потому, что являлась источником людских ресурсов и богатств, необходимых для их военных авантюр.
Гораздо важнее этих войн, которые не приводили к каким-либо долговременным результатам и подробности которых теперь уже забыты, было установление новых экономических связей и новых торговых областей, а также появление новых товаров и ремесел, занесенных в страну иностранными мастерами. За Вильгельмом Завоевателем шли не только солдаты. Многих торговцев словно магнитом притягивал к себе Лондон, неизменно являвшийся центром торговли Северной Европы. О росте Лондона мы уже упоминали; и его превосходство было теперь утверждено окончательно. Лондон служил складом для всех товаров, стекавшихся из богатых долин Англии. Он располагался напротив устья Рейна, служившего главным торговым путем между Средиземноморьем и Севером. Лондон уже установил тесные торговые связи со Скандинавией и Прибалтикой. Ко времени Этельреда там образовались постоянные колонии «людей императора», вероятно, рейнских купцов. За ними последовали купцы из северогерманских городов Ганзейского союза и Прибалтики.
Новые партии, на этот раз нормандских и фламандских купцов, стали прибывать в Лондон, привлеченные, по выражению одного из современников, тем, «что он лучше подходил для их торговли и надежнее хранил товары, которыми они имели обыкновение торговать».
Помимо Лондона выросла торговля с Фландрией и Прибалтикой через Ла-Манш в портах южного берега и таких городах, как Линн, Бостон и Ипсвич. И даже если объем этой торговли был не слишком велик по нынешним стандартам, он включал в себя целый ряд жизненно важных для Англии товаров, таких как железо, соль и ткани. Вплоть до XV в. Англия добывала и выплавляла совсем немного железа, и большая часть того, что использовалось в стране, поступала из Швеции и Северной Испании. В условиях, когда общий уровень цен составлял примерно один к двадцати по сравнению с современными, готовое железо стоило до 14 фунтов стерлингов за тонну. Дороговизна железа являлась одной из наиболее серьезных помех в развитии сельского хозяйства, поэтому на сельскохозяйственные орудия его расходовали крайне экономно. Бороны, например, почти всегда изготавливались из дерева, а в плугах только лемеха и резаки делались из железа. Шерсть и холсты были тоже несоразмерно дороги. Читатели баллады «Старый плащ» обратили внимание на то, как почтенный человек говорит о своем плаще как о предмете, служившем ему всю жизнь, и нередко одежда переходила из поколения в поколение по завещанию. В Англии делали только самые грубые ткани, более тонкие привозились из Фландрии. Соль тоже, несмотря на то что некоторое ее количество выпаривали в солеварнях по побережью, по большей части поставлялась из юго-западных областей Франции.

После нормандского завоевания список ввозимых товаров значительно расширился. Вина из Гаскони, дорогие и самые разнообразные ткани и пряности с Востока и даже такой громоздкий товар, как строительный камень, становятся в центре внимания. На строительство многих нормандских замков и церквей по берегу моря или вдоль судоходных рек использовали камень, добытый в каменоломнях Кана. В состав экспорта, согласно списку Генриха Хантингдонского, составленного им в середине XII в., входили шерсть, свинец, олово и скот. Правление английских королей по обеим сторонам Ла-Манша сделало путешествия для купцов относительно безопасными по значительной территории и препятствовало пиратству в Ирландском море.
Помимо купцов в Англию начали съезжаться и искусные мастера. Нормандцы слыли настоящими умельцами в строительстве каменных зданий; и для возведения замков и церквей им, вероятно, потребовалось большое число чужеземных каменотесов. Вильгельм I, взявший в жены дочь графа Фландрии, поощрял возникновение поселений фламандских ткачей. Эти поселения начали появляться сразу же после завоевания, а возможно, еще и до него. Мы находим, например, что деревня Флемптон в Суффолке упоминается в «Книге Страшного суда» под названием Флемингтун. Приходская церковь в этой деревне носит имя святой Катерины, чья мученическая смерть на колесе сделала ее покровительницей ткачей. Поселения фламандцев располагались по всей стране, пока по велению Генриха I большая их часть не была вынуждена переселиться на юг Уэльса.
Именно в связи с этими ткачами мы имеем возможность наблюдать первые зачаточные признаки классовой борьбы в городах. Купеческие гильдии, ставшие появляться в XII в., нередко издавали постановления, препятствующие ткачам получать городские привилегии. Совершенно очевидно, что купцы поступали так, поскольку пытались удержать ткачей на положении зависимых ремесленников, а не потому, что коренные горожане были враждебно настроены к незваным гостям из чужих мест, как это говорилось ранее.
По мере роста торговли центр тяжести перемещался, и Англия становилась для королей и баронов важнее Нормандии или Анжу. А поскольку поместья барона в Англии становятся главным средоточием его интересов, он все с меньшей охотой стал проводить лето во Франции, сопровождая короля в его военных походах. По установленным законам, феодальное войско обязано было отбывать военную повинность королю только сорок дней в году. Возможно, этого срока хватало для войны между двумя соседними европейскими государствами или владениями баронов, но для экспедиции из Англии во Францию этого было недостаточно. Чтобы найти выход, Генрих II разрешил и даже стал поощрять баронов выплачивать специальный налог, скутагии (щитовые деньги), в качестве заменены личной воинской повинности. Доходы от налога шли на то, чтобы нанять войска на все время похода.
Щитовые деньги свидетельствуют о том, в какой степени денежные взносы стали заменять теперь целый ряд старых повинностей и личных услуг, которые еще сохранялись в XI в. В то же время и со стороны лендлордов также наблюдается четко выраженное стремление превращать часть своих поместий в держание на условиях уплаты ренты и даже «коммутировать» на тех же условиях трудовые повинности своих вилланов. Деньги становятся все более необходимой потребностью отчасти еще и потому, что обмен стал делом обычным, а отчасти в связи с начавшимся с середины XII в. процессом повышения цен, который длился полтора столетия.
Во всех этих изменениях, приведших к тому, что деньги все больше входили в привычный обиход, определенная роль принадлежала целой серии войн, известных как крестовые походы, которые начались в 1096 г.
Крестовые походы были войнами переходного характера, сочетавшими в себе некоторые черты набегов скандинавов, совершавшихся в поисках добычи и земель, с характерными чертами поздних войн, которые велись с целью торговых и династических завоеваний. Поначалу эти походы предпринимались не королями, а баронами, жаждавшими заполучить новые, более богатые и независимые от короны владения, чем те, которые у них уже имелись. В этих ранних крестовых походах особенно активное участие принимали бароны из покоренных скандинавами областей Франции и Италии. Регулярному войску зачастую предшествовали орды изголодавшихся по земле крестьян, которые бродили по Европе, грабили, подвергались нападениям и находили свой бесславный конец.
В то же время крестовые походы были ответным ударом на новое вторжение мусульман, которые угрожали отрезать торговые пути на Восток и даже грозили покорить Константинополь. Религиозным мотивом этих войн служила цель освобождения святынь Иерусалима, и Палестина тогда была стратегическим ключом к Леванту. Во всяком случае, мусульманское нашествие преградило путь потоку паломников в Иерусалим, а эти паломничества были умело организованным коммерческим предприятием, не менее важным для некоторых стран средиземноморского побережья, чем туристический бизнес в современной Швейцарии. Папство возглавило организацию крестовых походов как средства усиления своего политического могущества.
Англия почти не принимала участия в первых крестовых походах, когда был захвачен Иерусалим и образовано Латинское королевство. Причина крылась в том, что английские бароны были заняты утверждением своей власти в новых, только что захваченных ими владениях, а позднее в том, что Уэльс и Ирландия предоставляли для наиболее рискованных и жадных до новых земель баронов – именно для таких, кто составлял основное ядро армии крестоносцев, – схожие, но более многообещающие возможности гораздо ближе к дому.
В Третьем крестовом походе, для которого поводом послужило взятие Иерусалима армиями Саладина, европейские короли впервые приняли непосредственное участие. Среди них особенно видную роль играли французский король Филипп и король Англии Ричард I. Впервые в истории английские корабли вошли в Средиземное море, и избрание покровителем святого Георгия Ричардом послужило одновременно и символом, и прямым результатом его союза с восходящей морской державой, Генуэзской республикой. Сам крестовый поход оказался неудачным, стоившим колоссальных людских потерь и огромной суммы денег, к тому же Ричарду, истратившему целое состояние на подготовку похода, пришлось собрать не меньше денег, чтобы дать за себя выкуп германскому императору, в плен к которому он попал, возвращаясь домой в Англию. Тем не менее этот поход привел к установлению прямых и прочных связей между Англией и торговыми городами Италии, и, таким образом, Англия вступила в мировую торговлю.
В самой Англии одним из первых результатов крестового похода был еврейский погром. Евреи пришли в страну вскоре после нормандского завоевания и считались королевской собственностью особого рода. Им были запрещены все обычные виды торговли и ремесла, и корона использовала их в качестве ростовщиков на манер губки, которая впитывала деньги их соседей и затем выжималась королевской казной. Таким способом удавалось маскировать королевские поборы, а гнев, вызываемый этими поборами, обращался на евреев, а не на короля. Всякий раз, когда корона ослабляла свое покровительство, как это случилось в 1189 г., евреи подвергались резне и грабежу.
Снаряжение такого большого войска, с которым Ричард отправился в крестовый поход, потребовало исключительно больших сумм наличных денег. Взимались эти деньги различными путями, но в первую очередь посредством продажи хартий городам. Ко времени нормандского завоевания эти города, за исключением Лондона, представляли собой не более чем разросшиеся деревни, принадлежавшие либо короне, либо некоему феодальному лорду или монастырю. По-прежнему находясь в зависимости от обработки общинных полей, эти города отличались от окружавших их сельских местностей главным образом несколько менее тягостными условиями земельных держаний. Тем не менее с них взимали всякого рода поборы и ренты, как произвольные, так и вынужденные. По мере роста города начинают вступать в сделки со своими сеньорами, обязуясь выплачивать единовременную сумму или, что чаще, ежегодный откуп, дабы освободиться от своих повинностей. Эта сделка требовала специальной хартии и создания корпоративного органа горожан, коллективно ответственного за уплату откупа. По мере своего развития купеческие гильдии все теснее сплетались с этими организациями горожан и нередко сливались с ними полностью.
Генрих II жаловал такие хартии, хотя и довольно скупо. Нужда в деньгах привела к тому, что Ричард стал применять эту практику шире, а безотлагательность этой нужды позволила городу заключать очень выгодные для себя сделки. Во всяком случае, в то время, когда шло развитие торговли и городов, такие фиксированные взносы, становившиеся менее тяжкими, представляли для горожан немалую выгоду, что позволило повысить общий уровень благосостояния. Здесь мы снова можем наблюдать развитие денежной экономики в рамках феодального строя.
Возникновение самоуправляющихся городов, «коммун», свободных от системы личной зависимости и услужения, привело к образованию новых общественных классов, готовых вступить на политическую арену. Недолгое правление Ричарда стало, таким образом, периодом важнейших преобразований. Это было также время, когда созданный Генрихом II бюрократический аппарат правления подвергся испытанию в отсутствие самого короля. Под управлением юстициария Хьюберта Уолтера15 он доказал свою жизнеспособность, когда попытка Иоанна, брата Ричарда, поднять мятеж была успешно подавлена. Этот мятеж был в истории Англии последним случаем, когда феодальный магнат пытался установить власть, противоположную и независимую от государства.
5. Великая хартия
Хотя период от нормандского завоевания до 1200 г. был временем роста власти государства и короля как его главы, этот рост не выходил за рамки условий, определяемых характером феодального строя. Ни один из королей не стремился к абсолютному правлению и не питал надежды, что ему удастся преодолеть расплывчатые, но в целом чтимые пределы феодального соглашения, в рамках которого воплощался существующий баланс классовых сил. Было общепризнано, что король имеет определенные права и обязанности – оберегать мир, возглавлять армию во время войны, обеспечивать своим вассалам сохранность их владений, а также право взимать определенные поборы, взыскивать военные и другие повинности со своих вассалов и принимать от них присягу на верность как верховный владетель всех земель. В свою очередь, и вассалы короля также имели свои права и обязанности.
В частности, обязательства их ограничивались конкретными случаями и твердо установленным размером, а после смерти королевского вассала поместье должно было перейти к его наследнику после уплаты общепринятого взноса.
За основными правами шло право вершить суд над своими арендаторами, что являлось важной статьей дохода. Хотя, как мы видели, королевские суды расширяли сферу своей деятельности за счет уменьшения доли частных юрисдикций, осуществлялось это тем не менее весьма осторожно и скорее путем введения более эффективных механизмов судебного процесса, чем путем прямого принуждения.
На крайний случай за баронами сохранялось право поднять мятеж. Если феодальное соглашение бессовестно нарушалось королем и все попытки восстановить справедливость терпели неудачу, бароны имели право отречься от верности своему сюзерену и добиваться восстановления своих прав войной. Этот способ всегда был делом крайне рискованным, а в Англии, где корона обладала властью более сильной, чем где-либо, а бароны слабее, и безнадежным занятием. Даже самым сильным союзам баронов не удавалось победить корону, когда, как это было в 1095 и 1106 гг., она находила опору среди остальных классов и слоев населения.
Иоанн, самый способный и беспринципный из всех королей Анжуйской династии, попытался преступить пределы полномочий, на которые корона могла претендовать без нарушения феодальных соглашений. Он взимал чрезмерные платежи и налоги такими способами и при таких обстоятельствах, которые не дозволялись обычаем; он конфисковал поместья у своих вассалов без суда; произвольно забирал дела из баронских судов и передавал их в свои королевские суды. Одним словом, всячески пренебрегал законом и обычаями. Его административный аппарат непосредственно угрожал правам баронов и фактически правам всех свободных людей, то есть всех тех, кто стремился поддерживать эффективную деятельность феодального государства, основной обязанностью которого, чего никогда не следует забывать, было держать в повиновении массы сервов и коттариев, лично свободных малоземельных крестьян. Новые порядки Иоанна касались не одних только баронов. Угрозе подверглись также церковь и города, которые во время двух предыдущих правлений все более четко осознавали свои корпоративные права, а теперь вынуждены были платить всевозможные новые налоги и сборы.

В результате корона оказалась полностью изолированной от тех общественных слоев, которые прежде служили ей самой надежной опорой. Особенно неудачным оказалось притеснение Иоанном прав церкви, так как оно совпало с периодом необычайного усиления власти церкви при папе Иннокентии III.
Но даже несмотря на этот произвол, Иоанн мог добиться успеха, если бы не провал его внешней политики. Спор о престолонаследии с его племянником Артуром вовлек Иоанна в длительную войну с Францией. Одну за другой он потерял провинции, принадлежавшие его отцу, включая и герцогство Нормандское. Потеря Нормандии означала для многих английских баронов утрату огромных родовых поместий. В их глазах Иоанн не исполнил свою первейшую обязанность – охранять владения своих вассалов.
И в то же время потеря владений за границей заставила их еще больше заботиться о сохранении тех, что все еще оставались в Англии.
В этот период, лишившись поддержки своих баронов, Иоанн вступил в прямой спор с Иннокентием III за назначение на вакансию архиепископа Кентерберийского. Игнорируя королевского кандидата и нарушая установленные правила, Иннокентий посвятил в архиепископы Стефана Лэнгтона и для подтверждения своего назначения подверг Англию интердикту16. Вслед за этим он объявил Иоанна лишенным престола и отлученным от церкви и убедил королей Франции и Шотландии начать против него войну. В ответ Иоанн заключил военный союз с Фландрией и германским императором. Однако его силы были ослаблены в битве при Бувине в 1214 г., а английские бароны отказались сражаться. Даже объявление о покорности Иннокентию в последнюю минуту не смогло вернуть Иоанну поддержки английской церкви, а Лэнгтон продолжал действовать в качестве мозга баронского восстания.
Иоанн остался один. Теперь он был лишен возможности созвать ополчение, которое в прежние времена являлось козырной картой короны в ее борьбе со знатью. Уже один этот факт свидетельствует о том, что движение против Иоанна приняло в известной степени общенародный характер. Нехотя он сдался и 15 июня 1215 г. в долине Раннимед согласился принять программу требований, изложенных баронами в Великой хартии.
Великую хартию справедливо считают поворотным пунктом в английской истории, однако почти всегда по неверным причинам. Хартия не являлась «конституционным» документом. Она не воплощала принципа «никаких налогов без утверждения». Она не гарантировала парламентского правления, потому что его тогда еще не существовало. Она не устанавливала права ведения судебных дел через присяжных, по той простой причине, что присяжные являлись частью королевского судебного аппарата, против которого бароны питали самую большую неприязнь.
Однако в ней содержалось подробное перечисление совершенных Иоанном нарушений тех прав, которыми он мог пользоваться как феодальный сюзерен, и требование о том, чтобы его беззаконные деяния были прекращены. Она ознаменовала союз между баронами и лондонскими горожанами, настаивая на освобождении купечества от произвольного налогообложения. В других же отношениях, как, например, в попытке ослабить влияние королевских судов, хартия оставалась реакционной. И несмотря на то что ее самая знаменитая статья провозглашала, что «ни один свободный человек не может быть арестован, или заключен в тюрьму, или лишен имущества, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо иным способом погублен и что мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе как по законному приговору его пэров и по закону страны», слова «свободный человек» не позволяли пользоваться этими привилегиями широким массам населения, находившимся все еще на положении крепостных. Уже позже, когда крепостной строй пришел в упадок, эта статья хартии приобрела новый смысл и новую значимость.
Важнее всех перечислений злоупотреблений, совершенных королем, была статья, учреждающая создание постоянного комитета из двадцати пяти баронов, которые должны были следить, чтобы Джон сдержал свои обещания. Это была реальная попытка создать механизм, который устранял бы необходимость открытого восстания, ибо оно могло иметь успех только при таких исключительных обстоятельствах, какие создались в 1215 г., или, в самом худшем случае, гарантировать, что восстание начнется для баронов наиболее благоприятным образом. Сам по себе этот новый механизм не действовал особенно эффективно, но он открыл новый путь, создав баронам возможность вести политическую борьбу как общественному классу, а не в одиночку. Это нововведение подготовило также путь для вступления на политическую арену новых классов. Оно привело к развитию парламента как инструмента, с помощью которого сначала знать, а позднее и буржуазия могли отстаивать и защищать свои интересы.
Как только бароны разъехались, Иоанн денонсировал хартию и собрал войско. Бароны ответили ему тем, что объявили его низложенным и предложили корону Людовику, сыну французского короля. Последовала гражданская война, прерванная смертью Иоанна в октябре 1216 г. Его сыну Генриху было только девять лет, и сторонники Людовика поспешили переметнуться на сторону юного принца. Генрих был коронован, и группа баронов во главе с Уильямом Маршаллом, графом Пемброком и Хьюбертом де Бургом стала править от его имени. За долгий период несовершеннолетия короля принципы хартии приняли характер основных законов страны. В последующие века Великая хартия торжественно подтверждалась всеми королями от Генриха III до Генриха VI.
Последующая история этого документа весьма любопытна и делится на три периода. С упадком феодализма практическая нужда в хартии отпала и о ней потихоньку забыли. Тюдоровская буржуазия находилась в слишком тесном союзе с монархией, чтобы желать установления какого-либо контроля над ней, в то время когда силы знати были подорваны войнами Алой и Белой розы. Шекспир в своей пьесе «Король Иоанн» ни разу не упоминает о Великой хартии и, вполне возможно, никогда о ней и не слыхал.
Когда во времена Стюартов буржуазия вступила в революционный период, хартию снова извлекли на свет и, будучи оформленной на специальном феодальном языке, она была совершенно неверно истолкована и использована в качестве основания для требований парламента. Такой взгляд на хартию как на краеугольный камень демократических прав продолжал существовать в течение большей части XIX столетия. И только в последние пятьдесят – шестьдесят лет историки критически рассмотрели ее как феодальный документ и раскрыли его подлинную сущность и значение.
Именно потому, что Великая хартия отмечает высшую точку феодального развития и наиболее четко выражает природу феодальных классовых отношений, она также знаменует выход общества за пределы этих отношений, являясь одновременно и кульминацией, и отправной точкой. Добившись хартии, бароны одержали свою величайшую победу, но только ценой действий, которые не являлись уже строго феодальными, а путем формирования новых социальных объединений, как внутри своего класса, так и в союзе с другими.
Глава IV
Упадок феодализма
1. Торговля и города
XIII век в Англии отмечен всеобщими изменениями в феодальном строе, ведущими в конце концов к упадку этого строя и развитию капиталистического сельского хозяйства. Однако немедленный эффект оказался совсем не таким, каким можно было ожидать на первый взгляд. В XII в. получает развитие процесс, известный под названием коммутации, при котором трудовые повинности частично или полностью заменялись денежными платежами. С ростом использования денег, о чем уже упоминалось, возникает обратный процесс, главным образом в наиболее доступных и наиболее процветающих областях, а также в поместьях монастырей и крупных лордов. Здесь развитие денежного обращения и неуклонный подъем цен привели к тому, что стало более выгодным обрабатывать господские земли трудом крепостных и продавать производимые ими шерсть, мясо, кожи и зерно, чем получать фиксированную денежную ренту, реальная стоимость которой непрерывно снижалась. В результате чего на протяжении всего XIII в. многие лорды, практиковавшие ранее в своих поместьях барщину, теперь восстановили прежний порядок, нередко добавляя новые поборы и сопротивляясь любым просьбам о новых коммутациях. И только в глухих районах, находящихся далеко от главных рынков и торговых путей, мы иногда еще обнаруживаем замену барщины денежными платежами.
В XIV в. намечается новая тенденция. Рост сельскохозяйственной продукции для рынка значительно обогнал рост производства промышленных изделий и вызвал относительное падение цен на сельскохозяйственные продукты. Теперь помещики снова изменили свою политику. Появляется новая тенденция к коммутации, или, во всяком случае, требования крестьян о коммутации лорды уже не отвергают столь решительно, как прежде, и все шире применяется наемная рабочая сила. Это со временем приводит к упадку крепостнических отношений и распаду феодального поместья. Наряду с этим увеличение производства шерсти для фламандского рынка вызывает рост международной торговли и купеческого капитала. В области политики государство постепенно поглощает функции феодальной знати – отправление правосудия в баронских поместьях, защиту земледельцев и службу в феодальном войске во время войны. По мере того как бароны освобождались от всех этих обязанностей, они постепенно превращались в землевладельцев в современном смысле слова, которые получали доход из своих имений и все более склонялись к тому, чтобы смотреть на короля и его столицу как на естественную сферу своей политической деятельности.
В предыдущей главе упоминалось о росте городов и о том, какими способами они получали хартии, освобождавшие их от обременительных феодальных обязательств. Такую хартию легче всего было получить от самого короля, так как деньги ему всегда были нужнее обычных феодальных повинностей, с меньшей легкостью у знати и лишь с большим трудом у крупных монастырей, под стенами которых во многих местах возникали города. История таких городов – Сент-Олбанс, Бери-Сент-Эдмундс и Рединг – изобилует ожесточенными схватками, иногда переходящими в вооруженные восстания горожан, как это было, например, в 1327 г. в Бери. Здесь городское население при поддержке вилланов близлежащих деревень штурмовало аббатство и основало коммуну, которая продержалась шесть месяцев, прежде чем была уничтожена. Стоит отметить, что после восстания тридцать два приходских священника были осуждены как зачинщики восстания.
К концу XIII в. почти всем городам, как крупным, так и мелким, за исключением нескольких находящихся под властью монастырей, удалось добиться известной степени самоуправления. После получения свободы от феодальных поборов главной целью каждого города стало сосредоточение торговли в руках полноправных горожан по принципу, что лишь тот, кто внес свою долю в выкуп городских вольностей, имеет право пользоваться привилегиями. Эта цель была достигнута путем организации горожан в купеческую гильдию. Эти гильдии, объединявшие всех тех, кто занимался ремеслом в данном городе (вначале не существовало четкого разделения между торговцами, которые покупали и продавали изделия, и ремесленниками, которые их производили, поскольку обе функции обычно выполнялись одним и тем же лицом), были строго замкнутыми, и их регулирование усиливалось штрафами и, как крайняя мера, изгнанием из гильдии.
По мере роста городов образовываются также и ремесленные гильдии, иногда в противовес купеческим гильдиям. Они включают в себя только представителей определенных ремесел: кузнецов, шорников, пекарей или портных. Их цель состояла в том, чтобы регулировать все ремесленное производство своей отрасли, устанавливать правила на ценообразование, на качество продукции и условия работы ит. п. В них входили мастера, работающие каждый у себя на дому, обычно с одним или несколькими учениками, а иногда и с подмастерьями или наемными работниками. Подмастерьем считался тот, кто прошел уже стадию ученичества, но еще не стал мастером.
Вначале подмастерья не образовывали отдельного класса, а считались людьми, дожидавшимися того времени, когда станут самостоятельными мастерами. К концу XIII в., однако, классовое расслоение в городе начинает обозначаться более четко. Число подмастерьев значительно выросло, и многие из них так и оставались наемными работниками на протяжении всей своей жизни. С утверждением высоких вступительных взносов и других ограничений гильдии становятся все более замкнутыми и недоступными для вступления в них объединениями. Это привело к тому, что подмастерья начинают создавать свои особые объединения, так называемые гильдии йоменов.
Эти гильдии, как и первые профсоюзы, не вызывали поощрения и часто вынуждены были действовать тайно. Вот почему мы узнаем о них только урывками – когда их члены предстают перед судом или как, например, в 1303 г., когда лондонская гильдия кордвейнеров (кожевников по тонкой коже) объявила, что «воспрещается работникам по кожевенному или иному какому делу проводить сборища и принимать решения, могущие нанести ущерб делу».
В 1387 г. «Джон Кларк, Генри Дантон и Джон Хичин, работники по кожевенному делу… собрали большое сборище подобных себе людей и тайно сговорились о сообщничестве» и были заключены в Ньюгейтскую тюрьму мэром и олдерменами «до тех пор, пока не получат дальнейших указаний о том, как надлежит с ними поступить». Подобные сведения сохранились о забастовках или объединениях и в других ремеслах и городах, как, например, в случае с лондонскими шорниками в 1336 г., ткачами в 1362 г. и пекарями Ковентри в 1494 г.
Помимо квалифицированных ремесленников, входящих в гильдии, более крупные города вскоре стали привлекать пришлых людей из беглых крепостных и прочих жителей, которые составляли низший класс неквалифицированных и лишенных постоянного занятия работников. В Лондоне эта категория была особенно велика, и если положение квалифицированных рабочих могло считаться вполне удовлетворительным, то средневековое население трущоб жило в такой беспросветной грязи и нищете, которую трудно себе и вообразить.
Следует отметить еще одно явление более позднего периода, которое ознаменовало процесс социальной дифференциации в городах. Это был рост гильдий скупщиков и купцов, которые стали доминировать над гильдиями производителей. Так, к концу XIV в. лондонские торговцы сукном стали диктовать свои условия сукновалам, мастерам, занятым стрижкой, и ткачам, а из двенадцати крупных гильдий, из которых только и дозволялось выбирать мэра города, всего лишь две, состоящие из ткачей и ювелиров, были гильдиями производителей. Тот же процесс более медленно и в менее широких масштабах шел и в других городах, что служит нам напоминанием о том, что изначальное крупное накопление буржуазной собственности произошло именно в форме торгового капитала.
Первое и наиболее важное поле деятельности, которое торговый капитал нашел себе в Англии, была торговля шерстью. Еще с самых давних времен шерсть вывозилась из страны в Гент, Брюгге, Ипр и другие города Фландрии, где из нее ткали сукно. К XIII в. эта отрасль торговли выросла до широких масштабов, с лихвой превосходивших по объему и стоимости весь другой экспорт, вместе взятый.
Однако Англия не являлась политически зависимой от Фландрии, как это обычно бывает со странами, производящими сырье, по отношению к странам индустриальным. Это отчасти обусловливалось внутренним положением Фландрии, политически ослабленной непрерывной борьбой между купцами, ткачами-ремесленниками, фландрскими графами и французскими королями, борьбой, которая разъединяла Фландрию и в XIV в. повлекла за собой важные последствия в английской истории.
Гораздо более важное значение имело монопольное положение Англии, как страны, производящей шерсть. На всем протяжении Средних веков ни одна другая страна не производила регулярного избытка шерсти на экспорт, и не раз запрет на экспорт шерсти вызывал мгновенный и сокрушительный кризис во Фландрии. Английская монополия явилась следствием подавления феодальных междоусобиц раннего периода, что отражало исключительную силу короны по сравнению с феодальными баронами. Из всех видов собственности овец легче всего было разводить и труднее всего сберечь, поэтому только в мирных условиях, столь несвойственных для Средневековья, овцеводство могло стать делом прибыльным в крупных масштабах.
Еще в XII в. монахи Цистерцианского ордена основали на сухих восточных склонах Пеннинских гор крупные овцеводческие фермы. Монахи были не только превосходными фермерами, но также и расчетливыми финансистами; через их руки и руки ломбардских и флорентийских купцов, действовавших как их агенты, передавалась большая часть доходов, получаемых из Англии папством, доходов, которые, как отмечалось парламентом Эдуарда III, в пять раз превышали поступления в королевскую казну. Значительная часть этих доходов собиралась шерстью, а не деньгами.
Уже к XIII в., если не раньше, помимо Йоркшира, крупными производителями шерсти становятся Котсуолд-Хилс и Чилтерн-Хилс, Херефорд и возвышенности Линкольншира. Поначалу основная часть экспортной торговли находилась в руках итальянских и фламандских купцов. Первые, особенно пришедшие из тех городов, где банковское дело уже добилось больших успехов, могли производить финансовые операции в масштабах, которых еще не знала Северная Европа. Это объяснялось тем, что ломбардские ростовщики были в состоянии финансировать Эдуарда I куда эффективнее, чем евреи, изгнанные из Англии в 1220 г. Этот акт, часто представляемый как образец бескорыстного патриотизма, в действительности являлся результатом интриг конкурирующей группы ростовщиков, которая могла предложить королю ссуды на более выгодных условиях.
По мере роста торговли английские экспортеры начинают бросать вызов своим иностранным конкурентам. Цифры экспорта за 1273 г. (неполные, но, вероятно, довольно достоверные) показывают, что более половины всей торговли находилось в руках англичан. Создание штапельной (стапельной) торговли шерстью знаменует собой данный этап роста английского купеческого капитала. Идея создания штапельной торговли заключалась в том, чтобы сосредоточить весь экспорт шерсти в одном или нескольких местах, как для защиты торговцев от пиратов, так и для облегчения сбора налогов. Сначала были выбраны несколько городов во Фландрии, затем в 1353 г. – несколько английских городов. Наконец, в 1362 г. штапельный центр был зафиксирован за Кале, захваченным во время Столетней войны. Изначально штапельную торговлю контролировали английские купцы.
Развитие торговли в национальном масштабе повлекло за собой потерю целого ряда исключительных привилегий городов, гарантированных им хартиями. Как Эдуард I, так и Эдуард III поощряли приезд в Англию иностранных купцов и предоставляли им льготы, что вызывало конфликты между купцами и жителями городов. Предпринимались меры по улучшению дорог и гаваней, а также для обеспечения свободы и безопасности торговли по всему королевству. Насколько несовершенным было даже относительное спокойствие в Англии в этот период, ярко иллюстрирует предписание Винчестерского статута (1285), который велит расчистить все большие дороги, «так, чтобы не оставалось ни канавки, ни кустика, где мог бы схорониться человек со злым умыслом, в пределах двухсот футов по ту и другую сторону».
Еще одним фактором, способствовавшим ослаблению местной изолированности, стала ярмарочная торговля. Эти ярмарки в известной степени находились вне контроля купеческих гильдий, и наиболее крупные и важные из них привлекали торговцев со всей Европы. У ярмарок имелся свой кодекс законов – «Торговое право», что являлось важным достижением в то время, когда каждая страна и каждый район имели свои особые правила и обычаи. «Торговое право» было международным кодексом, так что торговцы всех стран были знакомы с устанавливаемыми им правами и обязательствами. В целях развития международной торговли были введены также золотые монеты, наряду с серебряными. На Западе первые золотые средневековые монеты (флорины) были выпущены во Флоренции в 1252 г. В Англии первую золотую монету (нобль) стали чеканить за три года до захвата Кале в 1347 г. Большая компактность золота давала новой монете явные преимущества, однако широкое употреблении золотых монет в Англии получило распространение лишь спустя несколько столетий.
Упадок феодального строя и развитие торговли привели к изменениям в системе налогообложения, что имело для страны важные последствия. В нормандские времена король, как и любой барон, жил «на свои собственные средства». Только при особых обстоятельствах принято было взимать специальные налоги, и поначалу такими налогами являлись налоги на землю. С ростом городов налогами стали облагаться и другие виды собственности, а следовательно, и другие классы, помимо баронов, оказались непосредственно заинтересованными в делах государства. Обложение налогом на собственность производилось вначале на основании грубой оценки имущества, но вскоре размеры налога стали фиксироваться, и его обычная норма, «десятая или пятнадцатая» часть имущества, составляла в среднем доход около 40 тысяч фунтов стерлингов.
Во время правления Генриха III резкий подъем цен приводит к тому, что обычных доходов короля становится крайне недостаточно, особенно если принять во внимание, что государство начинает брать на себя все большую часть функций, которые прежде исполнялись баронами. С этого времени вопрос об использовании королевских поместий делается важным политическим вопросом. Все классы имели непосредственный интерес в сохранении земель короны нетронутыми, ибо, если имения короля отчуждались, бремя налогов становилось еще тяжелее. Немаловажен тот факт, что все короли, которые столкнулись с наиболее серьезной оппозицией, – Генрих III, Эдуард II, Ричард II, Генрих VI, – были королями, при которых королевские земли опрометчиво отчуждались.
При таких обстоятельствах неизбежно возникло объединение баронской оппозиции, направленной против отдельных аспектов королевской политики, что привело к выдаче Великой хартии, и оппозиция растущего купечества в городах стала неминуемой, ибо у них чаще возникали общие основания для недовольства и куда реже для определенных интересов. Средством для выражения этой новой оппозиции стал парламент. Но при этом и сама корона нередко использовала городское купечество в качестве противопоставления баронам, и в этом смысле рост политического веса городского купечества можно рассматривать как побочный результат борьбы между королем и знатью, борьбы между двумя равными по силе противниками, каждый из которых стремился заполучить союзника. Во всяком случае, именно в этом столкновении классов нам надо искать причины зарождения и развития парламента.
2. Зарождение парламента
В период несовершеннолетия Генриха III баронская партия, которая одержала победу в долине Раннимид, заправляла всеми государственными делами от имени короля. Уильям Маршалл, де Бург и архиепископ Лэнгтон были, вероятно, людьми достаточно способными в делах управления, поэтому под их руководством и в отсутствие оппозиции бароны сплотились и значимость Великого совета как центра государственного аппарата сильно возросла. У баронов имелся опыт в административных делах, что позволило им действовать как единому классу и стремиться к установлению объединенного управления всем государством, а не к достижению личного могущества в своих феодальных владениях.
Когда Генрих достиг совершеннолетия и сделал попытку взять правление государством в свои руки, борьба вспыхнула вновь. Неопытность Генриха уравновешивалась его тщеславием, которое мешало ему осознавать ограниченность своих сил, а легкомысленная расточительность в сочетании с ростом цен вынуждала его постоянно требовать денег. Сам король находился под сильным влиянием друзей своей жены-француженки, раздавая им земли, которые, по мнению баронов, следовало сохранить за английской короной, и должности, которые следовало предоставить им самим. Генрих был сильно набожен, как ни один другой король со времени Эдуарда Исповедника, и за период его правления Англия превратилась в главный источник доходов для римских пап. Эти доходы папство получало частично от прямых налогов, а частично от предоставленной ему возможности беззастенчиво продавать церковные должности кому угодно – будь то англичанин или иностранец – кто больше давал денег.
В результате, в то время как Генрих постоянно требовал у своих вассалов субсидии, государственный аппарат работал все менее эффективно. Торговля стала идти хуже, и не только бароны, но и мелкие землевладельцы и горожане снова стали объединяться в оппозицию к королю. Эта оппозиция поначалу принимала традиционную форму баронской оппозиции.
Когда в 1257 г. Генрих позволил папе уговорить себя принять сицилийскую корону для своего сына Эдмунда и обратился к совету за средствами, необходимыми для отвоевания острова у Гогенштауфенов17, оппозиция достигла своего апогея. Бароны отказали в деньгах, а собравшийся в Оксфорде совет создал детально продуманную систему комитетов, ответственных перед советом за разрешение всех вопросов государственного управления. Они потребовали права назначать верховного юстициария, канцлера и других должностных лиц, а также шерифов графств. Приблизительно с этого времени совет становится известен как парламент.
Через три года слабость чисто баронского движения стала очевидной. Бароны всегда были подвержены расколу из-за личных распрей и противоречивых интересов, ощущаемых каждой группой между новой классовой солидарностью и старым, но по-прежнему сильным желанием действовать ради укрепления своей феодальной вотчины. В результате королю удалось отколоть и привлечь на свою сторону часть баронской оппозиции и начать гражданскую войну. Те бароны, что остались в оппозиции во главе с Симоном де Монфором, вынуждены были полагаться на поддержку других классов, и, когда в 1264 г. армия Симона нанесла королевским войскам поражение при Льюисе, целый фланг его армии был набран из граждан Лондона.
После битвы при Льюисе ряды баронской оппозиции продолжали редеть, и в результате движение стало принимать народный характер. В него влилось городское купечество, мелкие землевладельцы, часть клириков, недовольных растущей властью папства, и студенты Оксфорда, которые обычно были выходцами из средних или низших слоев средних классов и на всем протяжении Средневековья выступали в крайне радикальном духе. При такой политической обстановке Монфор созвал в 1265 г. в свой парламент представителей горожан из самоуправляющихся городов, а также по два рыцаря от каждого графства.
Парламент де Монфора, хотя и созванный в соответствии со строго законными положениями, следовало бы правильнее описать как собрание революционной партии. В него вошли только пять эрлов и семнадцать баронов, и горожане явно были задуманы как довесок против баронов, покинувших Монфора. Несмотря на то что парламент 1265 г. был органом революционным, его созыв вполне вписывался в общий процесс исторического развития предыдущих десятилетий, который сам являлся следствием изменений классовой структуры английского общества.
Упадок феодализма вызывал все большую дифференциацию между крупными баронами и более мелкими землевладельцами или рыцарями. В то время как первые все еще сохраняли отряды вооруженных соратников и смотрели на войну и политику как на свою естественную сферу деятельности, последние все более довольствовались жизнью в своих поместьях и извлечением из них наибольших доходов. Пока крупные лорды по-прежнему зависели от труда крепостных для обработки своих доменов, рыцари уже начали широко применять наемный труд. Развитие торговли шерстью, дававшее мелким землевладельцам возможность производить продукт, который можно было легко и выгодно продать, активно способствовало этому направлению. И в XIII в. уже можно проследить начало той английской сквайрархии (сословия крупных помещиков), которая продолжит доминировать в сельской местности на протяжении пяти веков.
Еще с ранних времен рыцарей привлекали к участию в местном управлении через суды графств, а в 1254 г. выборные представители рыцарей от графств были официально приглашены в совет, хотя всего лишь для того, чтобы доложить о решениях, уже принятых судами графств. В период между 1254 и 1266 гг. рыцарей приглашали несколько раз по разным причинам. Теоретически никаких поразительных изменений в парламентской политике Монфора не произошло, но на практике характер совета и равновесие сил в нем изменились, и его нельзя было больше считать чисто феодальным органом.
В следующем году после блестяще проведенной операции в долине реки Северн Монфор был побежден сыном Генриха Эдуардом и погиб в битве при Ившеме. Эдуард счел более благоразумным принять изменения, требуемые мятежниками, и в правление Эдуарда парламент принимает те постоянные формы, которые установил для него Монфор. Не имеется каких-либо данных о том, что вначале рыцари и горожане принимали сколько-нибудь активное участие в работе парламента. Они присутствовали на его заседаниях главным образом для того, чтобы выражать свое согласие на налоги, которых требовал король, помогать в предоставлении сведений, необходимых для обложения населения, и по возвращении домой следить за тем, чтобы их графства и города собирали деньги. Они также подавали петиции от своих областей и помогали правительству следить за действиями местных властей.
Аналогично институту присяжных, парламент был создан скорее ради удобства короны, чем ради прав подданных. Расходов на участие или присутствие в парламенте старались избегать как те, кто посылал в него своих представителей, так и те, кого туда посылали, и нередко города подавали петиции с просьбой освободить их от обязанности посылать своих представителей в парламент. Парламент развивался в качестве органа, ведающего вопросами налогообложения, и если он стал средоточием оппозиции, то это никак не входило в замысел короны.
Между 1265 и 1295 гг. было проведено еще несколько преобразований, но, лишь когда назрел новый кризис, в парламенте произошел следующий крупный сдвиг. В 1295 г. Эдуард оказался втянутым в войну с Францией и Шотландией, при этом перед ним стояла задача удержать недавно покоренный Уэльс. Тогда он созвал парламент, вошедший в историю под названием Образцового парламента, потому что он включал в себя все элементы английского общества, которые в дальнейшем были признаны необходимыми для проведения полноправного собрания. Этот парламент с большой неохотой предоставил королю крупную субсидию, но уже через два года король снова потребовал денег. Он обложил население высоким налогом на имущество, увеличил пошлины на экспорт шерсти и захватил часть церковных владений.
Высокие налоги встретили резкое противодействие, и в 1297 г. королю пришлось гарантировать «Подтверждение хартии». Эдуард пообещал не взыскивать впредь никаких налогов без согласия парламента. Оппозиция все еще имела по большей части традиционный баронский характер, но важно то, что это противостояние стало принимать новые формы. То же можно сказать и о правлении следующего короля. Эдуард II заставил отвернуться от себя баронов провалом Баннокбернской кампании 1315 г., а также тем, что раздавал земли короны своим личным друзьям из низших сословий, которые поднялись благодаря этим дарам до положения, равного представителям старинной знати. В 1327 г. после баронского восстания Эдуард II был низложен, но это низложение было проведено обычным парламентским решением, создав прецедент, которому предстояло иметь огромное значение в будущем.
Постоянная нужда Эдуарда III в средствах для продолжения Столетней войны привела к дальнейшему развитию парламентского контроля над обложением. В период между 1339 и 1344 гг. парламент фактически отклонял просьбы короля о субсидиях, пока не будут рассмотрены все представленные в парламенте жалобы. Такой прогресс произошел скорее из-за острой потребности короля в деньгах, чем благодаря силе самого парламента; Эдуард, видимо, посчитал, что важнее продолжать войну с Францией, нежели ссориться с парламентом из-за, казалось бы, второстепенных вопросов. Поэтому он позволил парламенту избирать казначеев, которые должны были контролировать расход утвержденных парламентом ассигнований и проверять королевские счета. Это было, по существу, не только признанием права парламента отказывать короне в субсидиях, но и выражало также, пусть еще в скрытой форме, установление косвенного парламентского контроля над тем, куда тратились государственные деньги, а следовательно, и над политикой.
Значение всех этих преобразований легко переоценить. На деле парламентский контроль был только номинальным, кроме тех периодов, когда корона оказывалась особенно слабой. И тем не менее были установлены прецеденты, позволившие парламенту занять прочную позицию на поле классовых битв грядущих столетий.
Одновременно с этим были предприняты последние шаги, давшие парламенту возможность приобрести его современную форму. Вначале все сословия заседали вместе как единый орган, и перевес во всех решениях неизбежно оказывался на стороне крупных баронов. Затем наступил период экспериментов. В какое-то время «палат» в парламенте было три – бароны, духовенство и общины. Иногда для принятия законов о торговле горожане заседали отдельно, как это было в парламенте в Актон-Бернеле в 1283 г. Временами рыцари графств заседали в одной палате с баронами, а иногда с горожанами. Потом духовенство вышло из состава парламента и созвало свою особую конвокацию, после чего парламент разделился на палаты лордов и общин, в соответствии с установкой, существующей и поныне. При этом окончательном разделении рыцари графств, представлявшие интересы более мелких землевладельцев, заняли места в палате общин вместе с представителями горожан.
Такая группировка, встречающаяся только в Англии, полностью отражала уникальное распределение классовых сил в этой стране к концу Средневековья. Запрещение частных войн и развитие торговли шерстью, как уже упоминалось, вызвало глубокий разрыв между крупными и мелкими землевладельцами. Последние, заинтересованные главным образом в получении дохода от земли, начали в широких масштабах заниматься овцеводством. У них имелось куда больше общих интересов с купечеством, которое также процветало за счет торговли шерстью, чем с крупными баронами, чье мировоззрение все еще оставалось воинственным. В то же время рыцари образовывали связующее звено между горожанами и баронами, что давало возможность всем трем социальным группам время от времени действовать сообща.
Именно союз горожан и сквайров послужил ключом к росту политической силы парламента. Он дал возможность горожанам набирать силы при поддержке уже сформировавшегося класса и позволил палате общин выступать временами независимо от лордов.
В то время как в большинстве стран Европы представительные органы, которые образовались в тот же период, приходят в упадок, а иногда и вовсе отмирают вместе с разложением феодального строя, в Англии упадок феодализма только усиливает влияние палаты общин, как неофеодальной части парламента.
В конце XIV и в XV в. парламент номинально обладал весьма значительной силой. Однако было бы ошибкой переоценивать его могущество и силу городского сословия. Если парламент и получил возможности иметь целый ряд полномочий, то это произошло благодаря тому, что его, как правило, возглавляла палата лордов. Упадок феодализма, хотя и породивший слой сквайров, в то же время способствовал концентрации силы в руках небольшой кучки могущественных знатных фамилий, в основном связанных родственными узами с королем и ожесточенно боровшихся за превосходство между собой. Они видели в парламенте удобное средство, с помощью которого можно было захватить в свои руки управление государственным аппаратом, и широкие полномочия парламента на практике нередко использовались правящей кликой знати. Весь этот период был переходным периодом хрупкого равновесия классовых сил, а парламент стал одновременно отражением и полем битвы этих сил.
3. Уэльс, Ирландия, Шотландия
Нормандское завоевание вначале распространялось только на области, приблизительно покрывавшие собственно Англию: остальная часть Британских островов оставалась все еще независимой и подразделялась на бесконечное множество мелких королевств и княжеств, где в основном сохранялся родовой строй. Попытки норманнов и их преемников подчинить себе и установить феодальный строй в этих областях продолжались в течение нескольких столетий. Шотландия, хотя и феодальная уже в южной части, никогда не была покорена, в то время как в Ирландии вплоть до правления Тюдоров колонизирован был только небольшой укрепленный район вокруг Дублина.
Покорение этих областей началось с Уэльса. Сначала англосаксы отодвинули границу Уэльса к линии, проходящей приблизительно по рекам Ди и У ай, однако они не предпринимали серьезных попыток пересечь горный массив и равнины, тянущиеся вдоль южного берега полуострова. После нормандского завоевания произошло покорение некоторых территорий Уэльса, но не короной, а феодальными лордами, чьи владения находились на границе с Уэльсом. Поскольку предполагалось, что эти владения должны были служить опорными пунктами против набегов с гор, они были обширнее и намного компактнее, чем поместья королевских вассалов в других частях Англии, кроме того, подразумевалось, что всякий хозяин пограничных владений имеет право присоединять к ним любые земли, которые он сумеет отвоевать у валлийцев.
Беспорядочные военные столкновения не прекращались в последующие 150 лет, в результате чего валлийцы постепенно оттеснялись все глубже в горы, а в долинах и на побережье вырастало множество нормандских замков. Владельцы замков вели себя как независимые князья – наполовину феодальные лорды, наполовину родовые вожди – на всей земле, которую они могли защитить с помощью своих вооруженных вассалов как от валлийцев, скрывавшихся в горах, так и от посягательств своих нормандских соседей из ближайших долин. К 1200 г. только князья Северного Уэльса сохранили свою независимость. Имея гору Сноудон в качестве естественной крепости, а богатые хлебородные земли Англси в качестве основы выживания, дом Ллевеллинов правил княжеством Гиннедд, и даже в XIII в. он смог отвоевать значительную часть своих прежних владений, воспользовавшись междоусобицами английских пограничных феодалов.
Это восстановление силы уэльских князей, достигшее наивысшей точки при Ллевеллине ап Гриффит (1246–1283), привело к первой прямой попытке английской короны покорить Уэльс. Эдуард I следовал римской стратегии: он строил замки в важных с военной точки зрения пунктах и прокладывал между ними военные дороги. Двигаясь вдоль побережья из Честера, он отрезал Ллевеллина, который укрылся, как обычно, под защитой хребта Сноудон, от его продовольственного снабжения в Англси, и к 1285 г. полное покорение Уэльса было завершено. Северный Уэльс был разделен на графства, находящиеся под непосредственным управлением представителей короны, хотя в остальных районах права пограничных лордов оставались нетронутыми.
Это частичное завоевание Уэльса имело неблагоприятные политические и военные последствия. Долгое время, после того как в самой Англии наступил относительный покой, Уэльс продолжал оставаться кишащим воинственно настроенной знатью: Мортимерами, Бохунами, Клерами, которые были постоянным взрывоопасным фактором в английской политике. Когда феодализм повсюду уже пришел в упадок, в Уэльсе он еще обнаруживал ложную жизнестойкость, и пограничные лорды составляли значительную часть знати воинственных феодалов, которые вели войны Алой и Белой розы.
Средства для ведения войны находились тут же под рукой, поскольку нищета валлийского народа облегчала вербовку наемных солдат из жителей горных областей страны. Во время войны с Шотландией и Столетней войны значительную часть пехоты составляли валлийцы. Более того, условия войны в Уэльсе способствовали формированию боевой тактики англичан. Большой лук, обеспечивший им превосходство в военной технике над всеми своими противниками, был прежде всего валлийским оружием, и именно в бесконечных войнах в горах и долинах Уэльса отрабатывалось сочетание отрядов хорошо вооруженных войск и стрелков из большого лука, которое одинаково доказало свое превосходство как в борьбе с нерегулярными воинами ирландских племен, так и с вооруженными пиками шотландцами и с французской феодальной кавалерией.
Впервые эта новая тактика прошла испытание в Ирландии. Воспользовавшись междоусобицами в стране, граф Пемброк, прозванный Большим Луком за искусное владение этим оружием, высадился здесь в 1170 г. с конницей из нескольких сотен хорошо вооруженных всадников, сопровождаемых валлийскими лучниками. Их новая для того времени тактика, отличавшаяся как от феодальной, так и от родовой, оказалась исключительно эффективной в стране непроходимых болот и холмов, а также против отчаянного, но плохо поддерживаемого сопротивления.
После того как был пройден первый этап завоевания, характер завоевателей помог им легко и быстро ассимилироваться среди покоренного населения. Большинство завоевателей были выходцами из валлийских племен и мало чем отличались от ирландцев, среди которых поселялись. Даже на военных вождях сказывалось столетнее влияние уэльского окружения. В результате сформировался правящий класс, который не был ни феодальным, ни родовым. С каждым новым поколением Фитцжеральды все больше становились похожими на ирландцев, а де Бурги быстро трансформировались в Берков. Кроме их каменных замков и одетых в броню вассалов, да еще феодального отголоска в земельных законах, мало что отличало их от коренных ирландцев О’Конноров и О’Доннелей. Отличие это казалось совсем ничтожным по сравнению с пропастью, отделявшей всех их от англичан Пейла – окруженного гарнизоном и непосредственно управляемого из Англии района вокруг Дублина. Любая попытка использовать Пейл как базу для дальнейшего захвата наталкивалась на яростное сопротивление как кельтов, так и англоирландцев, и этот район по-прежнему оставался не более чем аванпостом до тех пор, пока за покорение Ирландии всерьез не взялись Тюдоры.
Такие попытки были обречены на неудачу, вероятно, потому, что не имелось средств содержать на таком большом расстоянии многочисленную постоянную армию, необходимую для экспансии, и не было средств для предотвращения ассимиляции новых групп поселенцев, подобно ассимиляции первых завоевателей. Во всяком случае, со времени начала Столетней войны попыток завоевать Ирландию не предпринималось, за исключением Ричарда II, которому пришлось отказаться от своих намерений из-за внутренних распрей в самой Англии. Ирландия так и осталась страной, поделенной между бесчисленными родовыми вождями и баронами, раздираемой междоусобицами, мешавшими экономическому развитию страны и разорявшими жителей. В этот период родовая структура здесь уже стала медленно распадаться, а землю постепенно начали считать собственностью вождя, а не всего племени. В то же время на смену загнивающему родовому строю не пришла еще новая передовая социальная формация. Ирландия, бывшая в раннее Средневековье одной из наиболее цивилизованных и богатейших стран Западной Европы, после датского и английского нашествий становится одной из самых бедных и отсталых.
Методы ведения войны, разработанные в Уэльсе и усовершенствованные в Ирландии, были испытаны впервые против регулярных войск противника в Шотландии. Шотландия, в отличие от Уэльса и Ирландии, стала в значительной степени феодальной за период от 1066 до 1286 г. Смерть шотландского короля Александра III в 1286 г. и отсутствие после него наследников предоставили Эдуарду I возможность продвигать политику расширения границ своего государства на всю Британию.
За несколько столетий до этого вторгшиеся англы основали свои поселения вдоль восточного берега Шотландии и на равнинах Лотиана, и эти области долго оставались частью английского королевства Нортумбрия. В 1018 г. в результате битвы при Кареме Лотиан был присоединен к Шотландии. Эта битва не только установила границу между Англией и Шотландией в ее современном виде, но и определила весь ход англо-шотландской истории, предрешив, что Шотландия не будет исключительно кельтской страной и что ее наиболее плодородная и экономически развитая часть будет английской по языку и национальности и будет подвержена феодальному влиянию с английского юга. После 1066 г. в Шотландии выросло феодальное баронство, тесно связанное с Англией и владеющее обширными поместьями в обеих странах. Так, Роберт Брюс, например, имел 90 000 акров земли в Йоркшире, а его соперник Джон Баллиоль, помимо Шотландии, держал земли в Англии и в Нормандии.
В течение двух веков отношения между Англией и Шотландией носили в основном дружественный характер, нарушаемый время от времени только вмешательствами Шотландии в английскую политику, как в том случае, когда Вильгельм Лев был захвачен в плен близ Алника в 1170 г. Широкий пояс диких болот разделял две страны и служил препятствием для вторжений. У нас нет достаточных свидетельств тому, что на границе происходили постоянные мелкие столкновения, которые начались в более поздний период. И лишь изредка английские короли выдвигали в расплывчатой форме притязания на свое владычество в Шотландии, и еще реже их притязания признавали шотландцы. Тем временем развитие Шотландии шло приблизительно в том же направлении, что и Англии. Однако не следует забывать нищенское положение населения Шотландии, ее удаленность от торговых центров Европы, а также обширные и слабо заселенные разрозненными племенами районы, все еще сохраняющиеся на западе и севере страны.
Когда после смерти Александра III и его малолетней дочери едва ли не дюжина знатных феодалов стала претендовать на шотландский престол, бароны, будучи настолько же англичанами, насколько и шотландцами, обратились за разрешением спора к Эдуарду I. Эдуард подвел к границе сильную армию, объявил себя верховным правителем Шотландии и принял решение оказать поддержку Джону Баллиолю18. Обоснованность его притязаний на роль сюзерена Шотландии бароны не оспаривали, хотя сохранились сведения, что «людское сообщество» выразило свой протест, природу которого ни один летописец не потрудился сообщить.
Посадив на трон Баллиоля, Эдуард принялся подстрекать его к бунту, выказывая пренебрежение и всячески оскорбляя, и, наконец, в 1286 г. добился желаемого. Тогда Эдуард снова двинулся на север, захватил и разграбил Берик, важный торговый город Шотландии с многочисленным фламандским населением, свергнул с трона Баллиоля и в очередной раз добился повиновения шотландских баронов своей власти.
Эдуард оставил правителем страны эрла Джона де Баррена, графа Суррея, с оккупационной армией, вероятно посчитав, что покорение Шотландии завершено. Однако если знати безразлично было, чью землю держать, то для шотландского населения присутствие иностранного гарнизона вскоре стало невыносимым. В 1297 г. мелкий землевладелец Уильям Уоллес взбунтовался и возглавил армию соотечественников из крестьян и городских жителей, которая нанесла Баррену поражение при Стерлинге. Через несколько месяцев в Шотландию вернулся сам Эдуард и встретился с армией повстанцев у Фолкерка. Повстанцы выстроились в традиционный шотландский круг копейщиков, следуя саксонской тактике щитовой стены. Английские лучники пробили в рядах противника брешь, сквозь которую смогла начать атаку кавалерия. Поскольку круг был разорван, всадники в доспехах с легкостью расправились с копейщиками.
Спустя несколько лет Роберт Брюс, внук претендовавшего в 1286 г. на шотландский престол Роберта Брюса, который переходил то на одну, то на другую сторону с большим дипломатическим искусством, сумел использовать народное движение в своих личных интересах. Брюс самолично короновался в Сконе и в течение нескольких лет успешно вел партизанскую войну. Удалось ему это по той причине, что, хотя Эдуард и мог собрать армию достаточно сильную, чтобы разбить любую оппозицию, он не мог при существовавшем транспорте и наличии обширных неосвоенных земель, отделяющих Англию от Шотландии, все время держать такую армию на поле боя. Постоянный гарнизон, насчитывающий около 2 тысяч человек, мог удержать лишь несколько основных городов и замков. В 1307 г. Эдуард повел на Шотландию еще одну армию, но умер в походе.
Беспорядочная война не прекращалась и в следующее правление, замки один за другим переходили в руки шотландцев, пока у англичан не остался один только Стерлинг. В 1314 г. Эдуард II двинулся на помощь с самой большой армией, какая только когда-либо покидала пределы Англии, и потерпел сокрушительное поражение при Баннокберне. Шотландцы одержали победу отчасти благодаря искусно выбранному Брюсом месту боя, но в первую очередь благодаря глупости английского командования. Полагаясь на свое большое численное превосходство и игнорируя все уроки предыдущих десятилетий, Эдуард напустил свою кавалерию на шотландских копейщиков без предварительной заградительной стрельбы лучников. Ограниченность возможности феодальной кавалерии проявилась здесь с такой же очевидностью, как позднее при Креси и Пуатье.
Битва при Баннокберне хоть и была немаловажным событием, однако она не имела того решающего значения, какое ей часто приписывают. Эдуарду помешали возобновить против баронов военную борьбу, которая закончилась со свержением и убийством Эдуарда в 1327 г. Однако ее возобновил Эдуард III. Междоусобные распри шотландской знати и боевое искусство английских лучников принесли ему победу при Халидон-Хилл, после которой сын Брюса Давид вынужден был искать спасения во Франции. В течение некоторого времени еще велась партизанская война, которую казалось невозможным привести к какому-нибудь завершающему концу и которая постепенно прекратилась главным образом потому, что Столетняя война начала поглощать все главные ресурсы Англии.
С этого времени Англия не предпринимала дальнейших попыток покорить Шотландию, однако между странами продолжались нерегулярные войны, которые превратили большую часть территорий по обе сторонам англо-шотландской границы в пустыню. Эти войны положили конец начавшемуся развитию шотландской торговли и промышленности и не давали Шотландии покончить с феодализмом, в то время как в Англии этот строй быстро клонился к упадку.
Последствия этих войн для Англии оказались не столь пагубными, поскольку они затрагивали только Север, и без того отсталый и бедный. Однако они породили могущественную и непокорную знать, которая подобно пограничным лордам Уэльса сохранила феодальные черты, находившиеся в полном противоречии с развитием остальной части страны, и в значительной степени была ответственна за внутренние беспорядки и войны в Англии XV в.
4. Столетняя война и переворот в военной технике
Войны в Уэльсе и Шотландии являлись войнами средневекового характера, имевшими своей целью расширение земель английских королей и баронов. Столетняя война была войной нового типа, будучи прежде всего торговой войной, и только внешне, по форме, еще носила характер средневековых завоеваний. Эдуард III, находившийся под сильным влиянием идей о рыцарстве, которые получили развитие только в период заката феодализма, действительно предъявлял притязания на французскую корону, но эти притязания едва ли принимались всерьез и служили не более чем прикрытием подлинным целям войны.
Переключение интересов английской внешней политики с Шотландии на Францию можно объяснить тем, что Франция была куда богаче как Шотландии, так и Ирландии, однако тут кроются и другие причины. Ни Шотландия, ни Ирландия не имели существенного значения для развития английской торговли, тогда как в состав Французского королевства входили две области, представлявшие для Англии большой торговый интерес. Это были Фландрия, центр шерстяной промышленности, и Гасконь, находившаяся по-прежнему во владении английских королей. Гасконь являлась главным поставщиком вина и соли, а также важной базой по импорту железа.
Столетняя война, таким образом, отражала растущую силу английского торгового капитала в Англии, а также заинтересованность многочисленного и влиятельного слоя землевладельцев в торговле шерстью. Подлинная цель войны состояла в том, чтобы объединить Англию, Фландрию и Гасконь, уже связанные между собой торговыми отношениями, под единым политическим контролем. Основные военные действия развернулись во Фландрии и Гаскони.
Происхождение этой войны настолько тесно связано с классовой борьбой во Фландрии, которая в XIV в. достигала такой остроты, какой она не достигала где-либо еще в течение нескольких веков, что о ней следует коротко рассказать. К концу XIII в. экономика Фландрии приобретает явно выраженный городской характер и ее крупные города становятся скорее промышленными, чем торговыми центрами. Подсчитано, что из 50 тысяч жителей Гента 30 тысяч были непосредственно связаны с шерстяным производством. В Генте, Брюгге, Мехлине и других центрах шерстяной промышленности небольшая кучка богатых торговцев, снабжавших ткачей шерстью, которую те перерабатывали в сукно, создала замкнутую олигархию и подчинила своей власти органы городского управления. Начиная примерно с 1250 г. обычным делом становятся стачки и вооруженные бунты ткачей. В 1280 г. поднялось всеобщее восстание, и ткачи получили поддержку от фландрского графа и другой знати, которая желала ослабить могущество городов. Торговцы, потерпевшие поражение под натиском этого альянса, обратились за помощью к французскому королю, который, в свою очередь, живо ухватился за предоставлявшуюся возможность укрепить свои позиции в полунезависимой Фландрии.
Последовала ожесточенная борьба, не прекращавшаяся на протяжении жизни целого поколения. В 1303 г. в решающей битве неподалеку от Куртре ткачи разбили лучшие силы французской феодальной знати и на короткое время захватили власть в городах. Скоро междоусобная вражда ткачей и сукновалов позволила торговцам вернуть себе власть в главном городе Генте, и тогда фландрский граф обратился за помощью к Англии. Брюгге и Ипр, все еще управлявшиеся ткачами, предложили свою поддержку Эдуарду III и признали его правителем Фландрии и Франции.
В 1327 г. английское правительство совершило хитрый дипломатический ход. Оно запретило экспорт шерсти во Фландрию, чем немедленно вызвало кризис, который по своим последствиям можно сравнить с хлопковым голодом в Ланкашире во время гражданской войны в США. Результатом послужило временное объединение всех классов Фландрии для поддержки политики войны против Франции, в обмен на обещание снять эмбарго. Теперь Эдуард получил надежную военную базу.
Первые военные кампании велись из Фландрии, тогда как Гасконь была использована как плацдарм для последующих нападений. Серия первых кампаний не увенчалась особым успехом, и их неудачи подорвали престиж Эдуарда во Фландрии. Противоестественный союз между классами Фландрии распался, как только перестали существовать породившие его особые обстоятельства. В 1345 г. потерпел поражение и был убит Филипп ван Артевельде, руководитель крупных торговцев и главный сторонник Эдуарда.
Следующий год стал свидетелем первого крупного сражения близ Креси. Подобно последующим битвам при Пуатье и Азенкуре битва при Креси явилась результатом ошибочной стратегии англичан, которые с недостаточной по численности армией прошли в самую глубь Франции, где оказались зажатыми в угол превосходящими силами противника. Однако просчет стратегии восполнило превосходство тактики. Уроки войны с Шотландией и битвы при Куртре показали как слабость феодальной кавалерии, так и преимущества большого лука и обученной и решительно действующей пехоты. Впервые феодальные рыцари спешились и сражались бок о бок с лучниками. Французы, вместо того чтобы взять в тиски окруженную армию англичан и вынудить ее начать атаку, бросили отряды своей кавалерии на линию приготовившихся к отпору стрелков и потерпели полное поражение. Позже это же самое повторилось при Пуатье в 1356 г. Первый этап войны закончился заключением мира в Бретиньи в 1360 г.
Эдуард отказался от своих притязаний на французскую корону и не смог добиться Фландрии. Он получил большую часть Франции к югу от Луары и город Кале, захваченный через год после Креси. Кале имел весьма важное значение как центр для экспорта шерсти. Через несколько лет война возобновилась, но уже при совершенно иных обстоятельствах. Силы англичан были ослаблены после неудачного похода в Испанию, а французы теперь находились под командованием Бертрана Дюгеклена19, быть может, самого выдающегося полководца Средневековья. Дюгеклен, сын мелкого бретонского сквайра, первые годы своей военной карьеры провел среди лесов и холмов Бретани в качестве предводителя объявленных вне закона сторонников претендента на герцогскую корону20. Здесь он избавился от всех романтических идей рыцарства и в совершенстве изучил уловки и приемы партизанской войны. Став коннетаблем Франции, он принудил французскую знать вопреки ее воле сражаться пешими, уклоняться от боя, нападать на аванпосты и отставшие части противника. Он был первым командующим, оценившим значение пороха при осаде, и разработал такую технику штурма, при которой самые неприступные крепости брались за несколько дней.
Но важнее было то, что, находясь вне закона, Дюгеклен сблизился с крестьянами, и это позволило ему осознать, что если профессиональные английские воины могут разбить недисциплинированные феодальные войска Франции в открытом бою, то они окажутся бессильными перед лицом народного сопротивления. В 1358 г. вся Франция была потрясена Жакерией, восстанием доведенных до отчаяния крестьян, которых притесняли и грабили с обеих сторон и которых не могли защитить их сеньоры. Дюгеклен настоял на том, чтобы его воинам регулярно выплачивали жалованье, даже если деньги для этого приходилось изыскивать ему самому, и запретил обирать крестьян. Вскоре англичане столкнулись с сопротивлением народа, когда в каждой деревне их окружали враги и о каждом их шаге немедленно сообщалось французскому командованию.
За девять лет (1369–1377) не произошло ни единого сражения, однако провинция за провинцией переходили к французам, пока в руках у англичан не остались только Кале, Бордо и еще несколько прибрежных городов. После смерти Эдуарда III в 1377 г. французы перешли в наступление и атаковали английское побережье. Они захватили остров Уайт, а высадившиеся в Суссексе войска дошли до самого Льюиса.
Последние события войны, так же как и ее начало, были связаны с внутренней политикой Фландрии. В 1375 г. Филипп ван Артевельде, сын союзника Эдуарда, возглавил гентских ткачей и захватил власть, встав на сторону англичан. В 1382 г. он потерпел поражение в битве при Вест-Роозбеке и был убит, а в следующем году Спенсер, епископ Нориджа, прославившийся своей жестокостью при расправе с восставшими крестьянами Восточной Англии, был послан с армией во Фландрию для возобновления войны. Эта кампания, величественно названная крестовым походом, потому что французы поддержали папу-соперника против того папы, который был признан в Англии, окончилась полным провалом. После сорока лет почти непрерывной войны государство было крайне истощено, все сильнее обострялись внутренние конфликты между самыми влиятельными и знатными фамилиями Англии. Все это положило конец войне с Францией, пока в 1415 г. она не была возобновлена Генрихом V.
Непосредственные результаты Столетней войны были почти катастрофическими и для Франции, и для Англии, поскольку ни та ни другая страна не получили возмещения за огромные людские и денежные потери и длительное опустошение сельских местностей. Однако косвенным образом война способствовала ускорению упадка феодализма. Французская корона окрепла благодаря авторитету, который она приобрела как лидер народной борьбы, и созданию в ходе войны регулярной армии и развитию артиллерии. В Англии неудача с покорением Фландрии привела к тому, что правительство стало всячески содействовать развитию собственной шерстяной промышленности. Оно поощряло иммиграцию в Англию фламандских мастеров. Угнетаемым торговцами ткачам говорили о том, «как счастливы они будут, стоит им только приехать в Англию и привезти с собой секрет своего мастерства, которое обеспечит им процветание повсюду. Есть станут они только говядину да баранину, и набивать свой живот вкусной едой под самую завязку». Англия стала страной, скорее производившей сукно, чем просто производившей необработанную шерсть. К XV в. она уже почти полностью покрывала свои собственные нужды и начала экспортировать сукно за границу.
На полях Столетней войны престижу снаряженных в броню феодальных всадников был нанесен смертельный удар. И отнюдь не изобретение пороха, как это принято иногда считать, а большой лук послужил причиной технического прогресса, который отнял у рыцарей их превосходство в бою. Использование большого лука поставило метко стрелявшего крестьянина-лучника в один ряд с его господином, лишив последнего его главной претензии на особое положение военной элиты. Порох имел значение поначалу только при осаде крепостей, лишая феодальный замок его неуязвимости. Ручное огнестрельное оружие или мушкет появилось лишь к концу Средневековья. Впервые оно было использовано в Германии и завезено в Англию иностранными наемниками Эдуарда IV во время Войны Алой и Белой розы.
Вначале новое оружие во многом уступало большому луку. У него была меньшая дальность, более медленная скорострельность и более слабая сила проникновения. Однако все это компенсировалось тем, что из него мог стрелять довольно быстро обученный человек, тогда как для искусного владения луком требовалась долголетняя практика. Введение мушкета в конце XV в. совпало с упадком йоменов в Англии и набором армейского войска из безземельных жителей деревень и городской бедноты.
И наконец, хотя это относится уже к несколько более позднему времени, после периода, когда основой английской армии служила пехота, появляется новый тип кавалерии. Теперь всадники не были закованы в броню и под ними шли более легкие и резвые лошади. Быстрота натиска и огонь из пистолетов решали исход кавалерийской атаки. Это была кавалерия Тридцатилетней войны, кавалерия Руперта и его всадников, кавалерия, которая, хотя и состояла в основном из дворян и их свиты, отражала структуру общества в переходный период от феодализма к буржуазии. В дальнейшем мы увидим, как эта кавалерия использовалась Кромвелем и английской буржуазией в своей борьбе за власть.
В то время как преобразование военной техники явилось продуктом изменений в структуре общества, оно со своей стороны также оказало влияние на это общество. Война стала поставлена на поток; она велась с использованием более сложных приспособлений и более сложных финансовых механизмов. Во время Столетней войны английские солдаты набирались как регулярные войска, пешие лучники получали плату по 3 шиллинга, а всадники – по 6 шиллингов в день. «Обеспечение армии порохом и огнестрельным оружием требовало промышленности и денег, которые находились в руках у горожан. Итак, с самого начала огнестрельное оружие было оружием городов и набирающей силу монархии, получавшей поддержку из городов в борьбе с феодальной знатью» (Энгельс. «Анти-Дюринг»).
Феодальные войны, перерастая в национальные, превышали организационные возможности феодальной системы и ускоряли ее упадок.
5. «Черная смерть» (чума)
Когда осенью 1348 г., через два года после Креси, на юге и западе Англии стала распространяться «черная смерть», в английской деревне уже шел процесс социального преобразования, длившийся почти сто лет. Выше мы рассмотрели устройство феодального поместья-манора, с типичным нахождением в нем крепостных, привязанных к земле и несущих трудовые повинности перед своим лордом. Мы видели, как в Англии начинали действовать силы, постепенно меняющие этот уклад: происходило усиление централизованного управления, замена феодальных повинностей лордам на денежную ренту, развитие торговли и городов, а также производство шерсти в крупных масштабах для внешнего рынка. Все эти и другие факторы, действуя совместно, неуклонно вели к замещению примитивного натурального хозяйства манора производством товаров для рыночной продажи.
Тем не менее первые результаты этих преобразований не были направлены на освобождение крепостного от его повинностей. В ответ на рост цен и повышение спроса феодальная знать предприняла вначале попытку «заняться коммерческой деятельностью» собственными силами. Так, в XIII в. наблюдается широкомасштабное движение за увеличение поместий, использование пустошей и осушение болот, а также увеличение трудовых повинностей вилланов в деревнях, по крайней мере у крупных землевладельцев. Естественно, что в результате площадь обрабатываемых земель значительно увеличилась, однако с точки зрения землевладельцев это нельзя было считать явным успехом. Повторное наложение или увеличение трудовых повинностей встречало повсюду упорное сопротивление крестьян, а медлительный и подневольный труд крепостного никогда не мог быть высокопроизводительным. Нелегко было также организовать разрозненные и громоздкие средневековые владения в экономически эффективное объединение или найти необходимое количество добросовестных и знающих дело людей, которым можно было бы доверить управление. И по мере того, как торговые и промышленные группы в городах постепенно закрепляли права на ведение своих дел и начинали распоряжаться большими ресурсами, а также улучшали свою организацию, их контроль над городскими рынками позволил поднимать цены на товары своего производства по сравнению со стоимостью продуктов сельского хозяйства.
В результате начало XIV в. отмечается новым поворотом в сторону более широкого использования наемного труда, особенно в небольших поместьях, а также к тому, что можно было бы назвать политикой взимания арендной платы в поместьях крупных светских и церковных землевладельцев. Теперь уже можно наблюдать первые признаки появления новых классовых группировок в английской деревне, хотя их характер не проявляется окончательно до XVI в. Здесь имелся крупный землевладелец, который все больше и больше становился лишь получателем ренты, в то время как на деле обработка земли переходила в руки крестьянина и землевладельца-посредника, имелись предки йоменов и помещиков более поздних времен, уже ставшие «капиталистами» в той мере, в какой наемный труд являлся основой их экономики.
Таким образом, процесс коммутации проходил неравномерно и неодинаково, отличаясь в различных районах, в поместьях различной величины и в разное время. Более того, в любом конкретном поместье вполне могло быть так, что только некоторые услуги заменялись денежной рентой – как правило, это была барщина, тогда как «добровольная помощь» сохранялась прежней. Изменения, однако, в основном происходили без особых трений, поскольку это было в интересах обеих сторон. К тому же наемный труд был гораздо производительнее подневольного труда крепостных. Он не требовал слишком тщательного надзора и позволял лорду использовать лучшую тяговую силу и более совершенные орудия труда вместо тех захудалых, которыми пользовались крепостные, к тому же его легче было регулировать. Исчезновение класса рабов привело к тому, что лорды стали нанимать пастухов и других работников, которым необходимо было иметь постоянное занятие.
По мере того как зависимость крепостного от его лорда становилась менее непосредственной, менялась постепенно и прежняя структура манора. Коммутация не ограничивалась только созданием слоя крестьян, выплачивающих ренту, она породила класс наемных рабочих, в невиданном ранее масштабе, поскольку лордам теперь приходилось платить за обработку своих земель. Эти два класса еще не имели четкой дифференциации, и не возник еще стоящий между помещиками и массой трудового крестьянства средний класс фермеров-арендаторов. Наряду с этими экономическими изменениями и в зависимости от них происходили и изменения в правовом статусе виллана, выражавшиеся в тенденции предоставлять крепостному больше прав и давать более широкое толкование его обязанностей.
Между 1066 и 1348 гг. численность населения возросла от менее чем двух миллионов почти до трех с половиной миллионов человек – прирост, который был поразительным в условиях Средневековья и отражал непривычную безопасность жизни в Англии. Однако еще до 1348 г. появляются угрожающие признаки перемен. Все острее становился нанесенный долголетней войной ущерб, сдерживавший прирост населения и понижавший уровень его жизни. Все это, наряду с падением цен на продукты сельского хозяйства, положило конец периоду экономического подъема, когда создавались большие имения. Вместо прежнего земельного голода, наблюдаемого ранее, обнаруживаются все признаки нехватки наемной рабочей силы. Такова была Англия, когда в нее нагрянула «черная смерть», которая ускорила темпы намечающихся преобразований и породила многие скрытые классовые антагонизмы в деревне. Однако следует особо подчеркнуть, что «черная смерть» лишь ускорила процесс преобразования по уже четко обозначенным линиям и что ее воздействие было менее сенсационным, чем можно было бы предположить по некоторым отзывам. И когда мы говорим о «воздействии» «черной смерти», то следует всегда помнить, что имеется в виду ее влияние на весь комплекс преобразований, изменивших общество Англии в XIV в.
«Черной смертью» называли жестокую эпидемию бубонной чумы, занесенную с Востока и распространившуюся по всей Европе. В Англии первая вспышка случилась в августе в Мелкомб-Регисе. Весной 1349 г. эпидемия охватила Восточную Англию и центральные графства. В 1350 г. она опустошила Шотландию и Ирландию. Как всякая эпидемия, занесенная на новую территорию, чума была смертельно опасна. Она унесла, вероятно, около одной трети всего населения, хотя не стоит забывать, что средневековые данные весьма недостоверны и заболеваемость чумой не везде была одинаковой. В некоторых областях вымирали целые деревни. Так, например, в епархии Нориджа умерло две трети приходских священников, в Колчестере – треть всех горожан, а в Лейстере уцелела только половина жителей.
Сельское хозяйство пришло в полный упадок. Поля не засевали и не убирали, цены выросли вдвое за один только год. Повышение цен потребовало более высокой заработной платы, и уже к сезону уборки 1349 г. она увеличилась до полного соответствия с прожиточным минимумом. Имеются свидетельства тому, что работники могли диктовать свои условия лордам и добиваться повышения, которое в большинстве случаев означало рост реальной заработной платы.
В 1350 г. парламент, почти полностью состоявший из землевладельцев, попытался ограничить рост платы, издав Устав о рабочих, по которому:
«Каждый человек, здоровый телом и не старше шестидесяти, не имеющий средств для существования, будучи затребован, обязан служить тому, кто в нем нуждается, иначе он будет заключен в тюрьму, пока не найдет поручительства для служения.
Если работник или слуга бросит службу до истечения договоренного срока, он будет заключен в тюрьму.
Платить слугам следует как прежде, никак не больше.
Ежели кто-либо… станет брать жалованье более положенного, то будет заключен в тюрьму.
Провизия будет продаваться по умеренной цене».
Полный провал этого устава доказывает хотя бы тот факт, что его пришлось неоднократно переиздавать, как это было в 1357 и 1360 гг., каждый раз увеличивая тяжесть наказаний. Землевладельцы могли издавать законы, но, когда у них на полях гнил урожай, они игнорировали собственные законы и шли на любые сделки со всеми, кто только соглашался работать. Провал Устава о рабочих был открыто признан «Хорошим парламентом»21 1376 г., сообщавшим: «Ежели господа корят их за плохую работу или предлагают работать на условиях, предписанных Уставом, они внезапно бегут, бросают работу и свой край, скитаются из графства в графство, из города в город, по чужим местам, неизвестным их указанным господам. А многие становятся зачинщиками бунтов и ведут нечестивую жизнь… и большая часть упомянутых слуг день ото дня совершает какое-нибудь беззаконие или грабеж». И если «черная смерть» принесла более высокую заработную плату и относительную свободу наемным рабочим, то она точно так же дала равные преимущества и крестьянам-земледельцам. Для тех крестьян, которые вместо своих трудовых повинностей уже платили фиксированную денежную ренту, стоимость этих платежей уменьшилась вдвое из-за роста цен. Те же, кто по-прежнему отрабатывал лорду трудовую повинность, получили возможность настаивать на коммутации своих повинностей на самых выгодных для себя условиях. Борьба внутри английской деревни развернулась главным образом вокруг вопроса о коммутации. Лорды, естественно, пытались заставить тех, кто платил денежную арендную плату, вернуться к отработочной ренте и выступали против любых требований распространить коммутацию на те виды работ, на которые она еще не распространялась. Однако стоимость всякого поместья зависела исключительно от количества крепостных, которых можно было бы эксплуатировать, и на практике те землевладельцы, которые пытались настоять на невыгодной для крестьян сделке, оставались совсем без арендаторов. Беглый крепостной при поимке подлежал суровому наказанию, однако шансов на поимку было мало, а на то, чтобы устроиться где-нибудь повыгоднее, – весьма достаточно. Часть крестьян убегала в города, другие вливались в ряды наемных рабочих, а некоторые находили помещиков, готовых предоставить им пустующие земельные наделы на выгодных для них условиях.
Старинная деревенская община, в которой семьи крестьян из поколения в поколение жили на той же самой земле, начала распадаться, и появились новые работники и крестьяне, переходивших от одной работы и владений к другим. Попытки противодействовать последствиям «черной смерти» прямым принуждением не достигли успеха, хотя, несомненно, многие крестьяне вынуждены были принять условия, которые им навязывали.
Земледельцы, таким образом, должны были искать новые методы эксплуатации. Быть может, самым важным из них стало расширение уже существующей практики сдачи земли в аренду по конкурентоспособным ценам. Выплаты, производимые крепостным, чьи трудовые повинности были коммутированы, еще не являлись подлинной рентой в современном смысле слова, ибо размеры ренты устанавливались скорее в соответствии со стоимостью исполнявшейся ранее работы, чем с земельным участком, находившимся в пользовании. Но по мере того, как землю начинают сдавать в аренду состоятельным фермерам, которые нередко и сами широко используют наемный труд, эта денежная рента начинает приобретать характер подлинной ренты, устанавливаемой на основе прибыли, которую можно получить от данного участка земли.
Вторым способом, которым лорды пытались разрешить дилемму, было введение нового типа землепользования – фондовой и земельной аренды. В этом случае арендатор нанимал участок на несколько лет, а помещик обеспечивал его семенами, скотом и инвентарем. В обмен землевладелец получал ренту, покрывающую стоимость земли и прочего арендованного имущества, а по истечении срока аренды и земля, и инвентарь должны были быть возвращены землевладельцу в хорошем состоянии. Это была переходная ступень, ведущая к современному типу земельной аренды. Поначалу арендованные таким образом участки были, как правило, небольших размеров, но со временем многие из них разрослись, и арендаторы уже сами стали нанимать рабочих.
Оба эти нововведения являлись важной ступенью на пути к капиталистическому сельскому хозяйству, к превращению земли в область для вложения капитала, от которого можно получать регулярный доход. Они также вели к ускорению процесса различных отношений, типичных для натурального хозяйства манора, и замене их на чисто денежные. Неудивительно, что в XIV в. мы сталкиваемся в Англии с первыми проявлениями классовой борьбы в масштабе всей страны. Крестьяне и наемные рабочие вкусили на миг свободу и благосостояние, но теперь им угрожало решительное контрнаступление лордов. Землевладельцам пришлось мириться с меньшей долей дохода, чем они получали со своих земель прежде, и теперь они пытались вернуть потерянные позиции. Именно из этой ситуации и выросло великое крестьянское восстание 1381 г.
6. Крестьянское восстание
Столкнувшись с попыткой землевладельцев загнать их обратно в крепостное рабство, из которого они медленно начали выбираться, вилланы прибегли к трем способам сопротивления. Первым способом, ранее упомянутым, являлся побег. Это был самый простой способ, однако им могли воспользоваться исключительно одиночки, а для обремененного семьей крестьянина он имел множество недостатков. Оставались два других способа – объединяться и бунтовать.
Убегали и рассредоточивались по всей стране наиболее смелые и решительные из вилланов, и под их влиянием повсюду стихийно возникали примитивные местные крестьянские отряды, которые постепенно разрастались до объединений общенационального масштаба. Вступление к Уставу 1377 г. отражает тот страх, который испытывали землевладельцы перед этим новым явлением. Вилланы, говорилось в нем, «угрожают управляющим имений лишением жизни и членовредительством и, мало того, собираются большими толпами и сговариваются, чтобы один помогал другому изо всех сил противиться своим господам. И еще много разного ущерба наносят они своим упомянутым хозяевам и подают дурной пример остальным». Многие деревни, должно быть, имели своих местных организаторов, таких как Уолтер Холдерби в Суффолке, который в 1373 г. был отдан под суд за то, что «в пору жатвы брал с разных людей по шести и по восьми пенсов за день, и тогда же часто устраивал сходки работников в разных местах и увещал их брать не менее шести или восьми пенсов за день». Устав о рабочих определил заработную плату жнецов на уровне двух или трех пенсов в день.
Усилиями этих первых безвестных пионеров и был создан Великий союз – охватившая всю страну организация, которая вела сбор денег для уплаты штрафов за деятельность своих членов и подготовила программу требований, что придало единство восстанию 1381 г.
Некоторыми чертами это восстание резко отличалось от ранних крестьянских восстаний Средневековья. Если Жакерия, например, была мятежом отчаяния, движением доведенных до крайности людей, действующих без плана и с единственной целью причинить как можно больше убытка угнетателям, то восстание 1381 г. было делом людей, которые уже достигли определенной степени свободы и процветания и требовали большего. У вилланов, которые заявляли: «Мы люди, созданные по образу и подобию Божию, а с нами обращаются, как со скотиной», начинало просыпаться сознание своего человеческого достоинства. Многие из них сражались во французской войне и хорошо понимали, что метко пущенная стрела может одинаково сразить и дворянина, и простолюдина. Обыкновенно у английских крестьян имелось оружие, и они умели с ним обращаться. Как отмечает британский историк Джордж Колтон: «Здесь каждый человек в большей степени, чем в любой другой великой стране, был своим собственным солдатом и своим собственным полицейским».
Помимо прямых крестьянских требований, направленных на отмену крепостного права, коммутации всех повинностей и установления единой денежной ренты (4 пенса с акра), а также отмены Устава о рабочих, среди восставших ходили и идеи примитивного коммунизма, исключительно христианского характера. Распространялись они наиболее бедными приходскими священниками и монахами, которые, как писал Лангланд, «проповедуют людям по Платону и доказательства приводят по Сенеке, что все под небесами должно быть общим».
Эти идеи до некоторой степени распространялись и лоллардами22 Джона Уиклифа, хотя их роль в восстании была, вероятно, менее значительной, чем это часто предполагалось, а сам Уиклиф, безусловно, его не поддерживал.
История сохранила нам лишь один яркий образ из этих проповедников христианского коммунизма, Джона Болла. Будучи сельским выходцем с севера, Джон Болл трудился главным образом в Лондоне и близлежащих графствах, обосновывая равенство всех людей их общим происхождением от Адама и заявляя, по словам Фруасара, что «дела в Англии не могут идти хорошо и никогда не пойдут, пока все не станет общим». Среди восставших в 1381 г. личный авторитет Болла, которого они в самом начале восстания освободили из тюрьмы в Мейдстоне, был, несомненно, очень высок, однако в предъявленных ими требованиях не намечалось и следа коммунизма. Требования эти были, по-видимому, тем минимумом, с которым все были согласны.
Весной 1381 г. Великий союз перешел от организационной деятельности в экономической области к подготовке вооруженного восстания крестьян в национальном масштабе. Начавшееся восстание носило все признаки тщательной подготовки, что доказывал характер его широкого распространения и единство требований, выдвинутых повстанцами. Когда наступил решительный момент, таинственные, но хорошо понятные всем сообщения передавались из деревни в деревню.
«Джон Шпатель, некогда священник Святой Марии в Йорке, а ныне в Колчестере, приветствует Джона Безымянного и Джона Мельника и Джона Возчика и велит, чтобы они остерегались обмана в городе и стояли друг за друга во имя Господа Бога нашего, и наказывает Пирсу Пахарю взяться за дело и покарать Разбойника и взять с собой Джона Справедливого и всех его сотоварищей, и никого больше; да смотреть в оба на одну голову (единство) и никак иначе», – говорилось в одном из таких воззваний; другое, написанное более понятным языком, провозглашало: «Джек Справедливый дает понять, что ложь и коварство царствуют слишком долго».
Помимо общих экономических причин, породивших восстание, были еще и другие поводы для недовольства. Затянувшаяся война с Францией, которая приносила Англии поражение за поражением, заставила правительство непомерно увеличить и без того тяжелые налоги. Пока Ричард II был еще ребенком, а Эдуард III уже впал в старческое слабоумие, правление страной осуществлялось корыстолюбивой и продажной знатью, типичным представителем которой был Джон Гонт, дядя Ричарда. С ними в союзе состоял новый слой откупщиков налогов и ростовщиков, таких как Джон Лайонс и Джон Лег, которые были казнены во время восстания. Большая часть собранных у населения налоговых денег вообще не доходила до королевской казны.
От налогов горе нам всем,
Свидетельство тому верная смерть многих,
Но мало что досталось королю,
В руки алчные он попал —
так говорилось в популярном стишке того времени.
Кроме того, землевладельцы в парламенте разработали новый вид обложения, специально направленного против нового благосостояния вилланов. «Богатство нации, – провозгласил парламент, – находится в руках мастеровых и работников», и в 1380 г. введен был подушный налог с целью отобрать у них часть этого благосостояния. Трудовой люд заставили платить налог в размере от четырех пенсов до одного шиллинга на каждую семью. Подушный налог, задуманный и воспринятый как мера классового угнетения, спровоцировал неизбежное восстание именно весной 1381 г., а не в другое время.
В конце мая на юге Эссекса крестьяне напали на сборщиков податей и некоторых убили. Они укрылись в лесах и разослали вестников с просьбой о помощи в другие районы графства, а также в Кент. 5 июня поднялся мятеж в Дарт-форде. 7-го захвачен был Рочестерский замок, а 10-го – Кентербери. К этому времени восстание распространилось уже на все графства вокруг Лондона и в Восточной Англии, и повстанцы согласованно двинулись к Лондону. Одна армия повстанцев расположилась у Блэкхита, другая подошла к городу с севера.
В самом городе у восставших оказалось много сторонников. У подмастерьев и учеников имелись свои счеты с правительством и с Джоном Гонтом, чьи сообщники по финансовым махинациям образовали в городе правящую олигархию. Кроме них были еще многочисленные обитатели лондонских трущоб, пополнившихся за последние два-три десятилетия сотнями беглых вилланов. Повстанцам оказывала поддержку даже часть зажиточных горожан, в том числе и два члена городской управы, Хорн и Сибайл. В четверг 13 июня сторонники восстания открыли повстанцам вход через лондонский мост и Олдгейт, так что вилланы беспрепятственно хлынули в город и полностью овладели им.
Дворец Джона Гонта «Савой» был сожжен, однако особенных беспорядков в городе не случилось. Лидеры повстанцев старались предотвратить грабежи, а если они и происходили, то в основном по вине городской голытьбы. Король и его правительство укрылись в Тауэре, а в пятницу встретились с восставшими в Майл-Энде и пообещали удовлетворить все их требования. Почти в это же самое время был взят Тауэр, государственный казначей и архиепископ Садбери, которого, как канцлера, восставшие сочли виновным в установлении подушного налога, были казнены. На следующий день началась расправа с живущими в Лондоне фламандцами. Возможно, что зачинщиками этих бесчинств стали лондонцы, ибо мятежных крестьян не интересовала чисто местная вражда.
После встречи с королем в Майл-Энде большая часть крестьян вернулась домой, посчитав, что их дело выиграно. Другие же, кто отдавал себе отчет в том, что правительство хитрит и лишь тянет время, остались, дабы удостовериться, будут ли исполняться данные королем обещания. Именно с этого момента восстание начало проявлять неизбежную для крестьянского бунта слабость. Крестьяне могли объединиться на достаточно долгий срок, чтобы нагнать страху на правящие классы, но они не имели возможности осуществлять постоянный контроль над политикой правительства.
Создание крестьянского государства было невозможно, потому что крестьяне рано или поздно должны были разойтись по своим деревням, предоставив лордам управление государственной машиной.
В субботу король во второй раз встретился с предводителями повстанцев в Смитфилде, и во время переговоров, при обстоятельствах так и не выясненных, один из приспешников Ричарда убил их представителя Уота Тайлера. Королю удалось предотвратить немедленное столкновение только тем, что он поспешил подтвердить свои обещания, данные в Майл-Энде. После этого мятежники покинули Лондон, большая часть разошлась по домам, и лишь немногие, более дальновидные, стали готовить народ в провинциях к сопротивлению.
Хотя центром восстания был Лондон, оно отнюдь не ограничилось одними внутренними графствами. Восстала вся Англия к югу и востоку от линии, проходящей от Йорка до Бристоля. Крестьяне громили поместья и расправлялись с особо ненавистными им помещиками и судьями. Больше всего пострадали монастыри, которые менее всего уступали требованиям вилланов перевести их на денежную ренту. Было разграблено аббатство в Сент-Олбансе. В Бери на рыночной площади выставили голову настоятеля монастыря, а рядом с ним голову верховного судьи. Даже после того, как повстанцы покинули Лондон, утихомирить народ в провинциях все еще было непросто.
Между тем знать и ее приспешники, которые попрятались во время восстания, собрались теперь в Лондоне и готовили расправу. От обещаний, дважды данных королем, отреклись, так что простые люди Англии познали на горьком опыте (и не раз), как неразумно полагаться на честность своих правителей. Королевская армия прошла кровавым маршем по взбунтовавшимся районам. Людей сотнями казнили по приговору суда и без него, и, когда жители Уолтема стали просить об исполнении данных королем обещаний, им грубо ответили: «Вы – рабы, рабами и останетесь».
Но хотя восстание потерпело неудачу, полного возврата к прежним порядкам не произошло. Землевладельцы были страшно напуганы. В 1382 г. парламент установил новый подушный налог, распространявшийся теперь только на землевладельцев по причине «обнищания страны». В 1390 г. пришлось отказаться и от попытки удержать на прежнем уровне заработную плату рабочих, когда новый Устав о рабочих предоставил мировым судьям право фиксировать размеры заработной платы в своих районах в соответствии с уровнем преобладающих цен.
Еще несколько десятилетий после 1381 г. были свидетелями ряда мелких восстаний, и союзы вилланов продолжали оказывать давление, требуя более высокой оплаты труда и замену повинностей на денежные выплаты. Коммутация неуклонно продолжала распространяться все шире, и XV в. стал, по-видимому, веком наибольшего благосостояния трудящегося населения сельской Англии. Систему открытых полей постепенно начали вытеснять компактные фермерские хозяйства. Этот период отмечен медленным понижением цен, слегка завуалированным уменьшением веса серебра при чеканке монет, так что реальная заработная плата рабочих оставалась, вследствие этого, высокой и имела тенденцию расти.
Эти благоприятные условия являлись результатом не столько восстания, сколько общей экономической тенденции, однако восстание дало крестьянам новое ощущение независимости и сознания своей силы и общности как класса. После 1381 г. стало еще очевиднее, чем после Креси, что правящий класс не может и дальше обращаться с ними без определенного уважения, проистекающего из весьма реального страха. Крепостной стал свободным фермером или наемным рабочим.
Bepul matn qismi tugad.