Kitobni o'qish: «Норвудский архитектор»

– С точки зрения криминалиста, – сказал однажды Шерлок Холмс, – Лондон сделался со дня смерти блаженной памяти профессора Мориарти самым неинтересным городом.

– Не думаю, чтобы ваше мнение разделяло много почтенных граждан, – возразил я.

– Ну, конечно, я не буду эгоистом, – отвечал он, рассмеявшись и отодвинув свой стул от стола, за которым мы только что позавтракали. – Обыкновенный обыватель во всяком случае в выигрыше, но зато жаль беднягу специалиста, который остается без занятий и без заработков. Прежде бывало газеты каждое утро приносили ему приятные надежды. Часто это был лишь слабый след, Уотсон, самый тонкий намек, и все-таки он обозначал, что для сыщика есть еще работа, подобно тому, как ничтожное колебание на краю паутины обращает внимание стерегущего в центре ее паука на близость добычи. Мелкие кражи, незначительные нападения, пустячные оскорбления – все эти преступления человек, держащий нити в руках, мог связать и свести к одной первопричине. Для изучения тонкостей преступного мира ни один город не давал столь обильного материала, как в свое время Лондон. А теперь… – он пожал плечами, огорченный положением вещей, для установления которого он сам столько поработал.

Этот разговор происходил через несколько месяцев после возвращения Холмса из путешествия, когда я по его совету продал свою практику и снова поселился в нашем старом доме на Бейкер-стрит. Молодой врач, по фамилии Вернер, перенял мою незначительную клиентуру, заплатив такую сумму, какую у меня хватило смелости запросить. Это странное обстоятельство выяснилось только спустя несколько лет, когда я узнал, что Вернер дальний родственник Холмса, выступившего посредником в этом деле.

Однако это время вовсе не было таким бессодержательным, как он сказал. Судя по моим заметкам, в тот период случилось дело президента Мурилльо и ужасное происшествие на голландском пароходе «Фрисландия», когда мы оба чуть было не погибли. Но холодная гордая натура Холмса была против каких бы то ни было громких похвал и поэтому он убедительно просил меня не предавать гласности эти дела. Это препятствие, как я уже упомянул в одном из прежних рассказов, лишь теперь устранено.

После своего странного протеста Шерлок Холмс откинулся на спинку кресла и взялся за чтение утренних газет, как вдруг раздался сильный звонок и ряд ударов в парадную дверь. Когда отворили, кто-то с шумом бросился вверх по лестнице, и минуту спустя перед нами стоял молодой человек, до крайности взволнованный, с растерянным взглядом, растрепанный, бледный, весь дрожащий. Он с изумлением смотрел то на меня, то на Холмса и, вероятно, понял по нашим удивленным лицам, что мы ждем извинений за его бестактное вторжение.

– Мне очень жаль, мистер Холмс, – начал он торопливо. – Пожалуйста, не взыщите. Я чуть не схожу с ума. Я – несчастный Джон Гектор Ферлэн.

Он произнес последние слова таким тоном, как будто одно его имя должно было объяснить нам как его визит, так и поведение. По лицу моего друга я видел, что это имя говорило ему так же мало, как я мне.

– Не угодно ли папиросу, мистер Ферлэн, – сказал Холмс, придвигая посетителю коробку, – При вашем состоянии необходимо, чтобы мой друг, доктор Уотсон, прописал вам успокоительное средство. Ну-с, если вы немного успокоились, присядьте, пожалуйста, вот там на стуле и расскажите нам спокойно, не торопясь, кто вы и что вам угодно. Вы назвали свое имя, как будто я должен его знать, но смею вас заверить, что я вижу только то, что вы холостяк, адвокат, франкмасон и страдаете астмой, но больше о вас я ничего не знаю.

При моем знании приемов, посредством которых мой друг делает выводы, мне было нетрудно догадаться, как он их сделал в данном случае. Я заметил некоторую небрежность в костюме посетителя, сверток документов, торчащих из его кармана особой формы брелок на цепочке от часов и затрудненное дыхание. Но наш клиент был изумлен.

– Да, мистер Холмс, все это совершенно верно, но, кроме того, я в настоящую минуту самый несчастный человек во всем Лондоне. Не откажите мне, ради Бога, в своей помощи, мистер Холмс! Если меня арестуют здесь, прежде чем я окончу свой рассказ, то постарайтесь, чтобы мне дали время окончить его и сказать вам всю правду. Я буду считать себя счастливым, если отправлюсь в тюрьму с сознанием что вы хлопочете за меня вне ее стен.

– Арестуют! – прервал его Холмс, – это становится опасным и чрезвычайно интересным. По какому обвинению вы опасаетесь ареста?

– По подозрению в убийстве Джона Ольдэкра из Норвуда.

На лице моего друга выразилось участие, к которому, не хочу скрывать, мне показалось, примешивалось чувство удовлетворения.

– Скажите на милость! А я только сегодня за завтраком жаловался моему другу, доктору Уотсону, что газеты перестали давать сведения об интересных уголовных случаях, – сказал он.

Наш посетитель взял дрожащими руками номер «Дэйли Телеграф», все еще лежавший непрочитанным на коленях у Холмса.

– Если бы вы просмотрели газету, то сейчас же уяснили бы, что привело меня к вам. Мне кажется, мое имя и моя несчастная судьба должны быть уже у всех на устах.

Он перелистывал газету в поисках нужной страницы.

– Вот она. Если позволите, я прочитаю вам. Слушайте, мистер Холмс! Заглавие, напечатанное жирным шрифтом, гласит: «Тайна в Норвуде. Исчезновение известного подрядчика-архитектора. Подозрение в убийстве и поджоге. Напали на след преступника». Этот след уже найден, мистер Холмс, но он непременно приведет их ко мне. За мною уже следили со станции «Лондонский мост» и теперь только ждут ордера, чтобы меня арестовать. Это убьет мою мать – это поразит ее сердце! – Он ломал в отчаянии руки и ерзал от волнения на стуле.

Я с любопытством смотрел на человека, которого подозревают в совершения столь тяжкого преступления. У него были светлые, как лен, волосы, голубые глаза, подбородок, лишенный растительности, и небольшой чувственный рот; в общем, он был недурен собой. Ему было на вид около двадцати шести лет. Костюм и манеры указывали на то, что мы имеем дело с воспитанным человеком.

– Нельзя терять времени, – сказал Холмс. – Будьте добры, Уотсон, прочитайте нам заметку.

Под заголовком, который прочитал молодой человек, было напечатано следующее:

«Вчера поздней ночью или сегодня на рассвете случилось происшествие, указывающее, по-видимому, на ужасное преступление. Мистер Джон Ольдэкр, известный в упомянутой местности старожил, много лет занимался строительными подрядами. Он холостяк, пятидесяти двух лет и живет в собственном доме в Дип-Дин, в конце Сайдегэмпской улицы. Около двух лет тому назад он оставил свою специальность, благодаря которой успел скопить себе порядочное состояние. Он считался человеком со странностями и жил совершенно уединенно. Во дворе за его домом находился небольшой лесной склад, и вот вчера ночью поднялась тревога, ввиду возникновения в одном из штабелей пожара. Немедленно прибыла пожарная команда, но сухое дерево оказалось настолько горючим материалом, что усилия пожарных были напрасны, и пожар уничтожил целую клеть. До этого момента дело как будто ограничивалось обыкновенным пожаром, но позднейшее расследование указывает на ужасное преступление. Все были удивлены отсутствием на пожаре хозяина и его исчезновением из дома. Осмотр его спальни установил, что его постель была не тронута, стоявший в той же комнате денежный шкаф оказался открытым, а вокруг него на полу валялось множество документов; кроме того, местами обнаружены кровавые пятна, а окровавленная дубовая палка указывает на борьбу с убийцей. Далее известно, что у мистера Ольдэкра был поздний гость, причем установлено, что именно ему принадлежит упомянутая палка. Это молодой лондонский адвокат, по имени Джон Гектор Ферлэн из дома 426 по Грисгэм-стрит, Полиция усматривает в этом важную улику преступления и следует ожидать сенсационных разоблачений».

«Дополнительные сведения. Во время подготовки газеты к печати мы получили известие, что отдан приказ об аресте мистера Гектора Ферлэна по подозрению в убийстве. Полиция производит дальнейшее расследование этого трагического случая на месте происшествия. Кроме кровавых пятен в спальне теперь обнаружено еще, что дверь на террасу была отворена, и обнаружен след от этой двери к сгоревшему штабелю, будто здесь протащили тяжелый предмет; наконец, в угле и пепле были найдены обуглившиеся останки. Полиция подозревает, что совершено из ряда вон выходящее преступление, а именно, что жертва была убита в спальне, ценные бумаги похищены, затем труп вытащен к штабелю, который подожжен с целью сокрытия следов преступления. Расследование поручено опытному инспектору Лестрейду из Скотленд-Ярда, который со свойственной ему энергией и искусством занялся поиском следов».

Холмс выслушал это замечательное сообщение молча, с закрытыми глазами.

– В этом деле несомненно есть интересные пункты, – произнес он обычным деловым тоном. – Позвольте вас спросить, мистер Ферлэн, каким образом вы находитесь еще на свободе, несмотря на то, что имеются, по-видимому, достаточные основания для вашего ареста?

– Я живу в Блекгите у родителей, мистер Холмс, но вчера засиделся допоздна у мистера Ольдэкра, переночевал в гостинице в Норвуде и предполагал отправиться утром в контору. О несчастии я узнал только в поезде из газеты. Я сразу понял об ужасной угрожающей мне опасности, и поспешил сообщить обо всем вам. Я не сомневаюсь, что меня уже арестовали бы, будь я дома или в конторе. Какой-то человек следил за мной от вокзала и наверное… О Господи! Вот они пришли…

В это время раздался звонок и вскорости на лестнице послышались тяжелые шаги. Через минуту открылась дверь и в ней появился наш старый знакомый Лестрейд, а за ним я увидел мундиры двух полицейских, оставшихся в коридоре.

– Мистер Джон Гектор Ферлэн? – спросил Лестрейд.

Наш несчастный клиент поднялся, дрожа от волнения.

– Я арестую вас по обвинению в убийстве Джона Ольдэкра из Норвуда.

Ферлэн взглянул на нас с отчаянием и как пораженный громом снова упал на стул.

– Одну минуту, мистер Лестрейд, – сказал Холмс. – Получасом раньше или позже – это не составит разницы, а мистер Ферлэн только что начал рассказывать нам чрезвычайно интересную историю. Быть может, его разъяснение будет всем нам очень полезно.

– Я полагаю, разъяснение не встретит особых затруднений.

– Тем не менее я охотно выслушал бы его, если вы ничего против этого не имеете.

– Мне трудно отказать вам в чем-нибудь, мистер Холмс, потому что вы не раз оказывали полиции значительные услуги, и мы в Скотленд-Ярде у вас в долгу, – заявил Лестрейд. – Тем не менее я должен охранять арестованного и обязан предупредить его о недопустимости ложных показаний.

– Я хочу говорить только истинную правду, – заметил наш клиент, – я прошу лишь об одном, чтобы вы дали мне возможность ее высказать.

Лестрейд посмотрел на часы.

– Даю вам полчаса.

– Я должен прежде всего сказать, – начал Джон Ферлэн, – что совершенно не знал о деле мистера Ольдэкра. Правда, его имя было мне известно, так как мои родители много лет тому назад встречались с ним, но впоследствии они разошлись. Поэтому я немало был удивлен, когда он вчера после обеда явился в мою контору. Еще более удивила меня причина его визита. У него в руках было много исписанных листков из записной книжки – вот они. – Ферлэн положил бумаги на стол.

– Это мое завещание, – сказал мистер Ольдэкр. – Я обращаюсь к вашей помощи, мистер Ферлэн, дабы оно было надлежащим образом оформлено. А пока я присяду!

– Я взялся за переписку, и можете себе представить мое изумление, когда увидел, что за некоторыми исключениями, он оставляет все свое состояние мне. Это был странной наружности маленький вертлявый старичок, седой и с белыми ресницами. Когда я на него взглянул, то увидел, что он смотрит на меня с улыбкой. Я не верил своим глазам, когда прочитал его завещание. Видя мое изумление, Ольдэкр пояснил мне, что он холост и не имеет родных, что в молодости он очень близко знал моих родителей, обо мне же слыхал, как о порядочном молодом человеке, так что он может быть уверен, что его состояние попадет в хорошие руки. От волнения я мог только пробормотать пару слов благодарности. Завещание было оформлено и подписано, при чем мой писец был свидетелем. Оно вот в этом синем конверте, а листки, как я уже вам сказал, представляют собой лишь черновой проект мистера Ольдэкра. Затем он сообщил мне, что у него дома имеются еще бумаги: арендные договоры, купчие крепости, закладные и другие акты, которые мне необходимо рассмотреть. Он просил меня приехать с этой целью в тот же вечер в Норвуд, захватив с собой завещание, дабы все было в порядке. «А до того, – сказал он, – я не успокоюсь. Пожалуйста, мой милый, не говорите ни слова родителям, пока все не будет закончено. Мы приготовим им маленький сюрприз». Он сильно настаивал на этом и взял с меня слово, что я буду молчать.