Kitobni o'qish: «Пламенная маджента»
– Что такое цвет?
Цвет похож на жидкую пудру, которую наносят на лицо самые продвинутые девчонки из нашего класса. Цвет мажется по рукам, как сок чистотела, если сломать стебель на сгибе. Цвет можно поймать на кончик кисти, окунув её в солнечный зайчик в стекле старых деревянных рам. Цвет можно нацедить в зелёную бутылку прямо с радуги после весеннего дождя. Дотронувшись до человека, цветом можно испачкаться, как ручкой с потёкшими чернилами, или окраситься, как на фестивале холи. Если знать, где искать, вокруг можно найти множество цветов!
– Света, ты меня слушаешь вообще?
Валерий Николаевич строго смотрит на меня сквозь черепаховые очки.
– Да!
– Хорошо, тогда ответь мне, пожалуйста, что такое рефлекс.
Рефлекс… Что-то биологическое… Эх, прослушала…
Валерий Николаевич качает головой и ставит точку в журнал. Это "жёлтая карточка". Вообще, нам на живописи не ставят оценки, но если мы отвлекаемся или болтаем, то Валерий Николаевич делает отметку в журнале. Если точка превращается в "бочку" – обводится большим кругом, то Валерий Николаевич требует дневник и пишет в нём замечание для родителей.
Но вообще он неплохой учитель, хоть и строгий. Иногда, очень-очень редко, он бывает красным или синим, но никогда – бледно-зелёным. По-моему, люди с бледно-зелёным не должны работать с детьми, это заразный цвет, он разлетается по классу через зевки. В моей новой школе каждый второй учитель – зелёный. Не успеет пройти пяти минут урока – уже все одноклассники позеленели. Хотя бы в художке не так. Ой, надо же слушать!
Когда Валерий Николаевич дал нам задание нарисовать графин с рефлексами от голубого столика и красной драпировки, в класс постучали. За дверями Валерию Николаевичу что-то сказали, и в класс он вернулся с бумагой в руке и с мальчиком.
– Ребята, познакомьтесь. Это наш новый ученик… – Здесь Валерий Николаевич на секунду запнулся, бросив взгляд на бумаги, а я успела рассмотреть новичка.
Он был похож на мужскую версию меня в фейсаппе: такая же бледная кожа, чёрные короткие волосы, тёмно поблескивающие глаза. Чёрно-белый этюд человека, только я хотя бы краской перепачкана и в жёлтой футболке, а этот чудик ещё и вырядился во всё чёрное.
– … наш новый ученик, Светозар, – закончил Валерий Николаевич.
Вот тут-то я не удержалась и хихикнула. Кажется, получилось громче, чем я ожидала, потому что пара ребят обернулись к моему мольберту, Валерий Николаевич нахмурился, а новый парень заметно смутился.
– Светлана, я что-то смешное говорю?
О, если я уже Светлана, то дела мои плохи…
– Если ничего смешного нет, то передай, пожалуйста, мне свой дневник. Светозар, проходи за вон тот мольберт.
Пока Светозар и Валерий Николаевич раскладывали мольберт, я сделала вид, что копаюсь в рюкзаке. Конечно, хитрить плохо, и мама всегда строго учит меня жить честно, без уловок. Но «радовать» её, помимо школьных оценок, ещё и замечанием из художки мне не хочется. Извини, мама, всего один раз за месяц, и никому это не повредит, честно-честно!
На мою удачу как раз сейчас на деревянной ножке мольберта играло пятнышко солнечно-жёлтого. Он-то мне и нужен! Пальцем левой руки я набрала цвета из этого пятнышка и на страничке, куда должно было быть вписано замечание, нарисовала улыбающуюся рожицу. Как раз вовремя, чтобы успеть захлопнуть дневник и передать его в требовательно застывшую надо мной руку Валерия Николаевича.
Дневник отправляется на стол. Сработает, нет? Учитель ходит по студии, раздаёт советы, поправляет кисть. Так, спокойствие. Я погружаюсь в задание и краем глаза слежу за новеньким. Светозар смущается, переливаясь розовым цветом. Я вижу в нём нотки синей грусти и раскаиваюсь за неуместный смешок. Сама же месяц назад стояла перед новым классом, могла бы понять человека! От стыда рисую неожиданно хорошо, и спустя какое-то время слышу за спиной одобрительное хмыканье Валерия Николаевича.
– Хорошие рефлексы, грамотно подбираешь краски!
Урок подходит к концу, Валерий Николаевич направляется к учительскому столу. Задерживаю дыхание, когда он медленно пролистывает дневник до нужной страницы. Двигает пальцем по линовке.
Валерий Николаевич снял очки и потёр уставшие глаза. Потянулся за красной ручкой, лениво цапнул пальцами воздух и улыбнулся собственной оплошности. Сейчас он должен вспомнить что-то хорошее.
Учитель надел очки, осмотрел класс за мольбертами, залитыми оранжевым светом осеннего дня. Поймав мой взгляд, быстро стёр улыбку с лица, но глаза за стёклами продолжили улыбаться сеточкой морщин.
– Света, забери дневник. Сегодня ограничимся устным предупреждением.
Фух, сработало! Солнечно-жёлтый почти никогда не подводит! Осталось только исправить нечаянный синий.
Я нагоняю Светозара на выходе из художки.
– Подожди! Привет, извини, что засмеялась, когда тебя представляли! – выпаливаю я скороговоркой.
Блин, ну торопыга, он не понял ничего, вон как засверкал розовым!
– Да ничего страшного, – буркнул в ответ Светозар, сворачивая направо по улице. Значит, хотя бы "извини" услышал.
– Кажется, нам по пути? Ты, пожалуйста, не подумай ничего, у тебя очень красивое имя!
Капец он светофорит! Как будто видеосклейку Руанского собора пустили в ускоренном темпе! Может, это от того, что он бледный такой? Со взрослыми так не бывает, они обычно придерживаются какого-то одного цвета, и если уж меняют, то медленно, как ленивые хамелеоны.
– Осторожно, красный!
Красный? Да вроде же нормально общаемся, вот он оранжевеет уже. Ааа, это он про дорогу.
Смеюсь.
– Я и не заметила. На самом деле, я тогда засмеялась не потому, что у тебя имя необычное, а потому что знала, что оно будет какое-то необычное, как и у меня.
– А мы… получается, тёзки?
Тёзки, слово-то какое странное. Туплю.
– Ну… тебя же Света зовут, я правильно запомнил?
– Да… Но я не Света. Я просто прошу учителей меня так называть.
Вижу, как Светозар ярко вспыхивает пурпуром интереса к секрету.
– Меня зовут Шеви. Ше-ви.
– Прикольно!
– Если кто-то любопытный сует нос в классный журнал и спрашивает, почему я "Рыбовская Ш.", то я говорю, что паспортистка шепелявила и записала меня как Шветлану.
Светозар смеётся. У него красивый, голубой, необидный смех, а цвета подсвечивают его будто светомузыка.
– Так что учителя и новые одноклассники зовут меня Светой, а для друзей я Шеви.
– А я?
– Что, ты?
– Я же теперь знаю твоё имя. Как мне тебя называть?
Вот же ляпнула! Но, странно, оттого что Светозар узнал моё настоящее имя не стыдно, а по-летнему тепло, как в Taperaa Mahana Гогена.
– Называй Шеви. Придётся нам теперь с тобой дружить! – пытаюсь отшутиться.
– Хорошо.
Серьёзно говорит, не шутит. Почему этот Светозар так похож на меня? С тех пор, как мама разошлась с отцом и увезла меня куда подальше, не с кем и поговорить было. Конспирация! А из-за этой конспирации я даже к подругам в Москву попасть не могу. Ой, мам, прости…
Идём, молчим. С удивлением наблюдаю, как Светозар даёт моему внутреннему чувству подсветку – тоже переходит в сирень разлуки. Будто мысли читает.
– А ты тоже недавно в Сергиев Посад переехал? – наугад спрашиваю я.
– Нет, я тут давно живу.
– А в художку почему только сейчас пошёл?
– Папа сказал, что нужно, чтобы я хоть чем-то занимался. А то только в компьютере сижу.
– А ты только в компьютере сидишь?
Улыбнулся, не обиделся.
– Бывает, но я ещё и рисовал на нём.
– Ого, здорово! Я тоже хотела научиться, но у меня графического планшета нет, пока.
– Хочешь, я тебе на своём дам попробовать?
– Хочу!
А вот и дом, где мама сняла квартиру. Наш дом в Москве она не разрешает вспоминать, но я всё равно часто думаю о нём ночами. И о папе. Я знаю, что он очень плохо поступил. Если бы он нас любил, то никогда бы так не поступил. Наш папа променял нас на интрижку. Ударил маму ножом в спину.
Не буквально, конечно. Он бы никого в жизни ничем не ударил. Однажды он даже осу, которую я боялась, вытащил из варенья и отпустил на волю – подальше от дома, чтобы она к нам не вернулась. Наверное, он тоже скучает по мне. Вот бы всё, как раньше…
– Мне пора! Вот в этом доме я живу.
– А я на улице Дружбы, во втором.
– Это далеко?
– Улица Дружбы вот, – указывает рукой Светозар. – Мой дом через дорогу от твоего.
Ой, да, Дружбы, я и забыла. Теперь у меня есть друг на улице Дружбы! Только вот поговорили мы мало, расходиться совсем не хочется.
– Ты пока совсем город не знаешь? – сочувственно мотает головой Светозар, – Хочешь, я тебе всё расскажу, сходим сегодня к озеру у Келарки? Я только домой зайду переоденусь. И вернусь сюда.
И тут у меня перехватывает дыхание. Произнёс он эти слова самым будничным тоном, но цвет!
На глазах у меня цвет робко толкнулся от груди в голову, засветился тёплым на мочках ушей, матовым светом полился на руки Светозара. Он был тёплым, радостным и грустным одновременно, говорил о несомненной приязни и непонятной тревоге. На языке вертится слово из определителя, но всё никак не хочет прийти на ум. Волшебный, магический цвет!
Маджента!
– Шеви? – осторожно переспрашивает Светозар.
– Да-да-да, конечно, извини! – бормочу я, а сама тяну руку – никогда не видела такого цвета. Пламенная маджента – точно она! – разливается на этом странном мальчике, словно избыток краски на мокром листе. Хорошо, что Светозар принял протянутую руку за прощальное рукопожатие, а то я бы так и тыкнула прямо в него пальцем.
– Договорились.
– Договорились! – торжествующе шепчу я и, еле сдерживаясь от того, чтобы пойти вскачь, захожу в подъезд. Там, за дверью разворачиваю ладонь. Добыла! Пламенная маджента светится в темноте, её свет мягко перекатывается на пальцах, как ручная белочка. Что умеет этот цвет? Я гляжу на него, и сердце стучит так, как когда мы с папой пошли на самую высокую горку в парке аттракционов, но при этом ещё внутри сладко и тепло, будто напилась горячего шоколада.
Аккуратно переливаю мадженту на левую руку и сжимаю цвет в кулаке. У меня есть ещё минут пять, пока у мамы не закончится занятие с учеником.
Достаю из-за батареи в подъезде тряпку с щёткой и тщательно убираю следы краски с обуви, одежды, рюкзака. Я неряха, а маму бесят грязь и краска, которые я наношу в коридор. То дурацкий жёлтый лист к ботинку прилипнет, то чешуйка красной гуаши свалится откуда-то с куртки и растечётся по полу во время ежедневной уборки. Поднимаюсь на этаж и толкаю входную дверь.
Звучит музыка. Кажется, вторничный ученик доигрывает ноктюрн фа диез Скрябина. Уже третью неделю его точат. Ещё раз протираю туфли и куртку. Время ещё есть.
Проходя мимо закрытой двери маминой гостиной слышу, как мама раздраженно стучит перстнем по крышке пианино. Ученик не выдерживает пафос финала. Прямо представляю, как мама морщит бровь и поправляет смоляную косу. Дурочки из моего класса сказали, что так никто не ходит. Да моя мама по сравнению с ихними – ой, их – красавица! Она вообще в двадцать лет играла на концерте в кремлёвском дворце, а ваши что?
В своей комнате разворачиваю кулак. Блиииин, цвет уходит, а я даже не знаю, как его применить! Инстинктивно подношу пальцы к губам, провожу по ним, будто мажу блеск.
Ничего. Или пока ничего?
Переодеваюсь для прогулки. Надеть оранжевую кофту? Она удобная. Что такое Келарка? А вдруг куда-то зайдём? А там единорог, это по-детски.
Хлопает входная дверь. Теперь мама протрёт пианино, закроет крышку и пойдёт в ванную. Она всегда принимает душ после рабочего дня. А я отпрошусь у неё погулять и вернусь как раз к ужину! Если я буду уже собрана и на пороге, то она не захочет сбивать свой распорядок и, скорее всего, отпустит. А если не отпустит, то я хотя бы спущусь к Светозару, извинюсь и узнаю, как найти его в соцсетях.
Надеваю оранжевую кофту, некогда рассуждать, нужно не упустить момент. Выхожу в коридор и начинаю зашнуровывать кроссовки. Шелест тряпки по клавишам и случайно сорвавшаяся нота. Надеваю куртку, застегнусь потом. Стук крышки. Обматываю вокруг шеи красный шарф. Шаги, и в момент, когда я уже собрана выходить, дверь в гостиную распахивается и появляется мама.
Я уже говорила, что моя мама очень красивая? Папа показывал её фотографии из института и говорил, что мама – грузинская царевна. И я верила! Потому что в маме царственно и изящно всё: у неё чёрные строгие брови, золотисто-каштановые глаза, длинные волосы, которые она заплетает в косу, белая и чистая кожа. Если я не буду неряхой и вруньей, то я тоже когда-нибудь смогу стать такой красивой! Ну, может быть, хотя бы немножко такой красивой.
Мама оценивающе смотрит на меня.
– Привет. Мам, можно я пойду погулять?
– Погулять?
– Да, погулять, пожалуйста, а к ужину я вернусь.
– Нет.
– Ну, пожааалуйста, меня подружка ждёт.
– Подружка?
Мама делает пару шагов ко мне и скрещивает руки, распахнув шаль из чёрного кружева. Я упираю взгляд вниз на кроссовки, хочу сжаться в точку, перестать быть. Простипростипрости…
– Д-да, мам, пожалуйста, можно я просто её предупрежу, чтобы не ждала?
– Не ври мне.
Я не вижу, но макушкой ощущаю, как мамины родные глаза смыкаются в грозном прищуре.
– Я не вру! – вскидываю взгляд.
– Врёшь. – бесстрастно заключает мама, вмиг оценив мой жалкий вид.
В носу начинает щипать.
– Шеви.
Приоткрываю рот и начинаю дышать глубже, пока держусь.
– Я не требую невозможного. Главное – не врать.
Дыши, дурында, раз-два, раз-два.
– Не врать другим. Не врать мне.
– Я не вру… – севшим голосом скулю я.
Мамино лицо начинает расплываться передо мной.
– Я вижу все твои уловки. – мама протягивает руку к моему плечу. Я чувствую как её тонкие, но сильные пальцы ложатся на него, как на клавиши пианино. – Посмотри на меня.
В моих глазах стеной застыли слёзы. Мамины горящие каштаны прожигают её, и рука на плече связывает нас так, что я могу почувствовать, как вибрирует мой пульс в её ладони. Мама поднимает вторую руку со сжатым кулаком, и мне так стыдно перед ней, что лучше бы она меня сейчас ей ударила. Но она начинает считать.
– Я вижу, когда ты грустишь. – она разгинает указательный палец, и синяя печаль из моих глаз течёт к ней, а потом как по вене наполняет цветом разогнутый палец.
– Я вижу твою радость и твои невинные шалости, когда ты пытаешься заразить ею других. – жёлтый, солнечный жёлтый, преступный жёлтый наполняет средний.
– Твою скуку, когда я пытаюсь научить тебя хоть чему-то полезному. – и зелёный, перемешанный с розовым стыдом, как на листке фиттонии, втекает на мамин безымянный.
– И твой гнев на меня, когда ты врёшь, что не скучаешь по отцу. – и последний тёплый цвет, яростный красный, покидает меня.
– Я не злюсь, мам, нет. – всхлипываю я.
Она знала, она про всё знала, и про цвета, и про мои уловки! Кусаю губы, на которых догорают последние искорки моего волшебного цвета.
Мама поднимает голос:
– И я готова простить тебе многое. Но не враньё ради… – Первая слеза, а за ней сразу вторая. Мама тянет разноцветную руку к моему лицу. – …ради какой-то мимолётной влюбленности.
Слёзы струёй бегут по моим щекам, но чистая, холодная мамина рука не вытирает их. Большим пальцем она жёстко трёт мне губы, и моё лицо мотает так, что глаза уже не могут удерживать солёное море за ними.
– Она уже сгубила твоего непутёвого отца!
– Мамаааа! – реву я, и сквозь туман вижу, как цвета сливаются, смешиваются, превращаются в чёрный, самый глубокий и живой чёрный, который я видела в своей жизни. Как будто мама держит на ладони чёрную дыру, куда убегают жёлтый, зелёный, синий, красный и, наконец, моя стыдная, моя маленькая, моя первая огненная маджента. – Мамочка! – до боли в голове плачу я, переставая видеть вообще всё, и наконец встречаю её, тону в её объятьях.
Мама укрывает меня шалью, прячет от мира мои красные глаза, мокрые щёки, распухший нос, ласково похлопывает по спине и задерживает свою руку на ней. И я обнимаю маму крепко-крепко, проваливаясь в её ласку будто в тёмную земляную нору, и плачу, плачу досыта, пока все цвета перед моими глазами не утрачивают равновесие и не сливаются в белое, серое, чёрное, тёмное, покойное, тихое, глубокое, беззвучное ничто.
