Kitobni o'qish: «Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 7»

Глава 1

Перебрал мысленно стволы: нижний левый, правый средний. Помнил, как вырвал опору, как заклинил шестерню. А сколько заряда оставалось уцелевшему сенсору до попадания? Пусто. Я опёрся плечом на пилон, перевёл дыхание. Система взяла знание целиком; нынешний бой оставила, старые расчёты вынула вместе с углами и временем перезарядки.

Попытался начать с учебных стрельб, с голоса инструктора, и опять упёрся в провал. У насосов я ещё мог сравнить карту с нынешними стенами. Здесь же остались знакомые кожухи: углы и паузы Система забрала. Сейчас зацепиться можно было только за Катину запись. Она ещё шла впереди, и мне пришлось окликнуть её, прежде чем она ушла из-под пилона к лестнице.

— Дима? — Катя остановилась, обернулась ко мне. Взгляд задержался на побелевших губах. — Что случилось?

— Данные, — прижал тетрадь через ткань кармана, остановился за пилоном. Голос звучал до ужаса чужим. — Потерял данные.

— Погоди, какие данные? — Катя протянула экран, но я отодвинул его от бока. Куртка там прилипла к коже, каждое касание отдавало в ожог. Она опустила корпус, оставила объектив на моём лице.

— Турели помнишь? — Катя понизила голос и указала на разбитую нишу.

Обернулся к разбитым кожухам.

— Старый пакет, про турели в этом створе, — отвёл край камеры от ожога, показал ей разбитый шестой сенсор. — Только что знал каждый угол. Сейчас спроси, сколько зарядов или есть ли резервный канал, — не отвечу. Всё стёрто.

Катя поднесла экран ближе. Попробовал ещё раз назвать паузу и запнулся. Она убрала камеру от больного бока, отвернула экран ко мне и стала искать начало файла.

— Ну, тогда по записи сверим, — сказала Катя, остановив ползунок на моём расчёте перед боем. — Цифры здесь, сегодняшний бой ты помнишь. Для камеры расскажи, что сошлось.

Посмотрел на её пальцы. Она нашла нужное место быстрее, чем сумел признать, что опять ищу стёртый пакет. На экране мы ещё стояли у решётки, Петя тянул стопу к проёму. Мой голос называл цифры.

— Зачем опять всё диктовать? — Упёрся здоровым плечом в пилон, освободил левую ладонь и придержал её экран снизу. — Катя, да ради бога, расчёт уже у тебя, ты же видишь. А наверху уже провода тянут.

— Потому что камера запомнила. — Катя прибавила звук и поднесла динамик к моему уху, перекрывая гул вентилятора. — Ты забудешь — найду здесь. Упадёшь — останется запись. Реестр назовёт аномалией — покажем, что было. Пока пишешь, я тоже работаю, Дим. Ты себе оставляешь цифры, мне оставь, где ошибся расчёт. Иначе второй раз полезешь под новый щит, а я буду стоять рядом с красивым роликом.

— Под нижним правым. Там закрыли привод, удар отскочил. Этот кусок помню, — повернул экран к разбитой нише и провёл ногтем вдоль вмятины на изображении.

Катя задержала ползунок на кадре со щитом, подвела экран под мой палец. Пришлось чуть наклониться, чтобы показать место удара.

Она дала дослушать расчёт до конца и остановила файл. Развернул тетрадь, нашёл чистое место на странице, левой списал углы, паузы и строку о питании; Катя возвращала ползунок, когда карандаш отставал от голоса.

— Теперь скажи, что сработало. И где они поставили новый щит. Старое не выдумывай обратно. Я включаю второй файл. Говори, — она сохранила первый ролик, нажала запись заново.

На экране стоял неподвижный кожух. Поднял палец, указывая, с какой ниши начать.

Посмотрел на объектив. Возле него вспыхнул красный индикатор; можно говорить.

— Сектор «Лекс-4». Шесть стволов, двухосевое управление. Инфракрасный захват. — Опустил взгляд к новой выписке, повторил цифры: — Цикл облёта четыре секунды. Пауза восемь десятых. Ниже тридцати градусов ствол не берёт.

Катя подвела объектив к неподвижному кожуху. Показал ей щит на нижнем правом.

— Вот это добавили. В схеме был открытый привод. Ручной режим включали справа, палец оператора у переключателя видел сам. Это уже сегодняшний бой, — указал на погнутую защиту, коснулся пикой вмятины от первого удара.

Она опустила объектив к люку центральной опоры. Я придержал страницу запястьем, нашёл последнюю выписанную строку.

— Питание автономное, аккумулятор в полу. Полностью отключить можно через люк у центральной опоры. Кода доступа у нас нет, — дочитал выписку, повернул страницу к объективу.

Последнее сказал прямо в объектив: на старой записи расчёт кончался до кода. Пусть в новом файле тоже останется только то, что мы действительно знаем.

Переносил цифры с бумаги в новый файл и смотрел, куда Катя направляет объектив. Выписку левой приходилось разбирать по буквам, а старый голос оставался в первом ролике. Зато новый щит, сломанный кронштейн и сегодняшние удары называл сам. Она держала два файла раздельно: расчёт перед входом и то, что получилось в створе. Закрыть тетрадь и экран — и опять придётся искать паузу в этих записях. Но перед другим станком смогу попросить Катю открыть нужное место. Это уже больше, чем голая дыра в голове.

Закончив диктовать, опустил ладонь. Катя выключила запись.

— Спасибо тебе. — Отодвинул экран от её мокрого рукава и придержал защитную крышку, пока она застёгивала её. Катя дёрнула застёжку второй раз, проверяя, держится ли. Сапёрский провод наверху снова хрустнул.

— Не благодари, — она убрала камеру в подсумок, затянула защитный клапан. — Просто не умирай. Нам нужна твоя новая память. Та, что на бумаге и плёнке. И ты сам, слышишь? Живой, упрямый до невозможности. Бумагу я за тебя перелистаю. Дальше вести людей кому?

Кивнул на подсумок, ещё раз коснулся тетради. Старые расчёты по-прежнему оставались только на носителях. Обе записи зато можно будет унести отсюда вместе с нами.

Сапёры заметили наше движение. Ближайший привстал из-за опоры с автоматом, его товарищ выше потянул за собой провод. Они отступали по ступеням, оставляя пакеты на местах. Придержал Тагира за щит и принялся считать огоньки. Тот у центральной балки уже мигал чаще остальных. Приор ушёл, места подкрепления у станков пустовали; а эти ждали нас на единственном выходе.

Турельный створ Приор бросил с двумя операторами. Они видели нас, пытались остановить, один прожёг мне бок. Полковник ушёл к лестнице, оставив операторов под ударами. Поднял глаза к несущей балке, потом к сапёру, отходящему по маршу. Сколько людей Приор согласен положить здесь, лишь бы мы дошли до этих пакетов?

Шаг к лестнице, и острый край пыли посыпался на Тагиров щит. Остановился за ним. Если рванёт наверху, бетон полетит сюда же: нас погребёт прямо между разбитыми турелями. Мы сами вышли в удобное место. До балки можно добраться по маршу, если успеть раньше сапёра у провода. А обратно теперь только под стволы тех, кто идёт из бункера.

Пакеты висели над проходом, у опор. Тагир двинулся было к первой ступени, подняв щит выше. Придержал его за край, разглядывая скобы под маршем. Провод от нижнего заряда уходил в тень за основание опоры.

— Погоди, глянем, что они тут натянули, — сказал и повёл пикой вдоль арматуры, удерживая острие над проводом.

Тагир опустил щит до пола, прикрывая мне ноги и Петю за спиной. Осколки бетона сыпались с него при каждом движении, и он чуть повернул корпус, чтобы они летели мимо Лёвиной подстилки.

— Ага, вижу провод, — Стёпа встал возле подстилки, поправил фонарь Тони за ободок. — От нижнего узла вправо, вдоль опоры. За ней снова вверх. Вон, возле скобы.

— К большому пакету? — спросил и отвёл пику, давая Стёпе рассмотреть скобу.

— За опорой теряется. Может, оттуда к пакету, может, к отдельному блоку, — Стёпа отпустил фонарь, присел обратно к Лёве. — По этому куску только гадать. Нам бы соединение увидеть.

— Слушай, я за щитом могу до ступени подлезть, — Петя поправил на плече сумку с двумя кумулятивами, приподнял лом над её ремнём. — Оттуда скобу видно будет.

— Сюда не лезь. Заряды не трогай, — отвёл его за щит и направил пику к центральной балке. — Их провод уже под ступенью. Твоих двух нам хватит, чужие оставь сапёрам. Нужен будешь здесь, у людей.

Большой пакет висел на ней выше остальных. Сапёр возле него тянул провод, оглядывая нас поверх поручня. Автоматчик ниже переместился за бетонный выступ, оставив ствол на кромке прохода.

— Тагир, что видишь по маршу? — подвинулся к краю щита и уступил ему место у выбоины.

Тагир переставил щит на полшага вбок, заглянул сквозь выбоину в плите.

— Ступени слева сбиты, справа целые. Поручень на месте. До балки по правой стороне, но нижний нас достанет. Прикрою оттуда? — он подвинул щит к пролому между опорами, развернул край под ствол автоматчика.

— Здесь держи, — упёр комель пики у его сапога, остановил щит до первой ступени. — К балке полезу сам. Остальных закроешь от автоматчика.

Тагир кивнул и развернул щит так, чтобы плоскость закрывала подстилку и Петю одновременно. Тони перевёл фонарь с заряда на опору. Свет прошёл по балке над большим пакетом и упёрся в свод.

— Его крепят к несущей, — провёл остриём вдоль балки и опустил к проходу под ней. — Рванёт здесь — бетон завалит лестницу. Тимуру с двадцатью тоже сюда выходить. Нам всем нужна целая.

— Вот сволочи. То есть рванут даже своих? — Лёва потянул к себе сумку, упёр её в здоровую ногу. Голос хрипел.

— Приор уже ушёл. А эти пока здесь, — показал Лёве сапёра у основания, потом поднял пику к большому пакету.

Из рации сапёра у верхнего марша донеслось хриплое: «Коридор очистить». Он оглянулся вниз, поспешно подтянул колени на следующую ступень. Тот, что у основания, приподнялся над проводом и снова склонился к соединению, косясь на наш щит.

— Верхний уже пятится, а нижний всё ещё подключает, — Стёпа приподнял рацию над подстилкой, повернул динамик к себе. — По команде им пора уходить, а двое с проводами возятся. Пока соединят, пока соберутся...

— Может, за нами кто-то идёт, вот и чистят, — Петя придержал щит изнутри, подался к Тагирову плечу. — Наёмники же гнались...

— Потом спросим у Приора, для кого коридор, — отвёл Петину ладонь от края, вернул щиту место перед ним. — Сейчас большой с балки снимем. Иначе спрашивать отсюда будем через завал.

Автоматчик ниже отвёл локоть за бетон, ствол оставил на кромке. Один огонёк уже мигал ровно, у другого пакета сапёр ещё дотягивал провод. Успеть бы к его рукам раньше, чем он закончит. Под пакетом сапёр перехватил свободный конец, повёл к коробке.

— Стёпа, после меня — Тимуру, — отступил к связисту, придержал ремень его рации над мокрым плащом. — Сначала наружный путь проверю, потом дашь маршрут. Пусть двадцать ждут сигнала.

— Есть. Сперва твой знак, потом ведём людей, — Стёпа присел у подстилки, закрепил рацию над мокрым краем плаща. — Канал Тимура держу.

— Аким, держишь Лёву. Тони, свети на опору. Петя, кумулятивы не снимать, — обернулся к подстилке, подвинул свисавший ремень за край щита.

Петя сдвинулся глубже за Тагиров щит, уложив лом поперёк сумки. Лёва приподнялся в подстилке, уступая место Акиму, и устроил сумку-журнал на коленях.

— Ох, и как ты его снимешь-то? Одной рукой? — Лёва отодвинул сумку от края и прижал подошвой свободный ремень подстилки.

— Доберусь до крепления. Там стропа вокруг балки, — поднял пику к большому пакету, очертил наконечником тёмную полосу крепления. — Вскрывать не буду. Снять и убрать от несущей.

— Ещё попасть надо, — буркнул Лёва и подтянул подстилку за край. — Ну-ну, снимай. Мы пока на бетон полюбуемся. Только вниз-то гляди, прежде чем бросать. В таком подарке мне даже расписываться жалко.

— Мимо вас уберу. Вместе с балкой нам этот пакет незачем, — отвёл наконечник от подстилки и повернулся к лестнице.

Лёва спрятал журнал под сумку, сдвинул здоровую ногу к Акиму. Тони поднял фонарь, освобождая мне вид на стропу.

Переложил пику ближе к середине левой ладони, прижал правую к фиксатору. Бок отзывался на каждое движение с такой злостью, что темнело в глазах; до первой ступени ещё дойду, а выше придётся прыгать.

Сапёр возле большого пакета пропустил провод под стропой, снова нагнулся к скрутке. Стёпа поднял рацию к губам, приготовившись передать Тимуру путь после моего сигнала.

Посмотрел на лестницу: огоньки мигали всё чаще. До подхода основных сил наёмников оставались четыре минуты, до возможного подрыва — две. Подтянул фиксатор повыше, чтобы ремень освободил локоть для рывка.

Два шага до первой ступени. Дальше три чужие руки, три пакета и автомат ниже. В обычном темпе доберусь только до первого — остальные успеют соединить провода. Согнул пальцы правой. Боль отозвалась у локтя. Если сейчас просить у неё ещё скорости, хват оборвётся раньше, чем я попаду на балку.

Три капсулы лежали в отдельном кармане, и после ожога я ещё чувствовал их тепло через ткань. Операторская добыча: две E, одна D. Вытащил все три, подставил левую под дрогнувшую правую. С виду обычный товар для барыги у портала. Если проглотить нестабильные ядра без стабилизатора, скорость прибавится сразу; расплачиваться тоже придётся здесь, у лестницы. Поднял корпуса к фонарю, показывая маркировку Кате.

Проверил на свету синие корпуса. Два малых, один побольше; все пульсировали, и через мокрую ладонь шло тепло. Катя поймала маркировку, подалась камерой ближе.

Спрятал дрожащую правую у корпуса, положил пику на сгиб левой. Неудобно: древко давило, капсулы грозили скатиться. Зато пока могу одновременно держать оружие и то, что заставит его двигаться быстрее.

Две минуты, если ядра вообще пустят в форсаж. Спрятал дрожащие пальцы от Петиного лица. Ему достаточно было видеть ожог; цену за связки он услышит, когда Система перечислит условия.

Петя стоял рядом с щитом, уставившись на капсулы. Катя удерживала камеру чуть ниже моего лица. Василиса оглянулась на лестницу: сапёр наверху уже скручивал провод. Поймал её взгляд, кивнул на аптечку. Она подтянула сумку ближе, освобождая застёжку.

Стёпа приглушил рацию рукавом: сквозь помехи снова прошёл чужой вызов. Аким поправил Лёву в подстилке. Все готовились к рывку, пока я держал капсулы перед камерой.

Мне нужно успеть до того, как эти руки у проводов закончат свою работу. У Пети под щитом успел. На балке скорость придётся покупать.

— Закрой глаза, — прикрыл три капсулы ладонью, повернулся к Пете.

— Зачем? — Петя отодвинул ладонь от щита, подался ко мне.

— Чтобы не видеть, как я делаю глупость, — отодвинул капсулы от него и спрятал за корпусом Тагирова щита.

Он улыбнулся, потянув уголок рта, и зажмурился так крепко, что между бровей легла складка.

Поднёс капсулы к лицу; от них пахнуло озоном и кровью, горло стянуло ещё до первого глотка.

— Зачитай, когда строка появится. Целиком, с ценой, — поднял капсулы к свету Тониного фонаря, пальцами показал Кате три корпуса и подождал, пока она наведёт резкость. — Хочу, чтобы на записи осталось, на что соглашаюсь.

За щитом было слышно, как сапёр перекладывает провод. Ждал строки Системы, всё ещё удерживая капсулы перед камерой.

Повернулся к лестнице, прижимая капсулы большим пальцем. Пока Система молчала, ещё раз оглядел верхний марш: сапёр тянулся за проводом, второй держал наружный блок у основания.

Щёлкнуло реле наверху. Вскинул глаза: сапёр у основания повернулся к автоматчику, показал два пальца. Эти пришли отдельно, по приказу Приора минировать лестницу. Перед нами работала ещё одна его группа, пока позади гремели сапёры из бункера. Стёпа придерживал край Лёвиной подстилки, и я слышал, как раненый скрипит зубами при каждом толчке. Кровь проступила возле старой повязки на бедре, там, где кожух оставил новый разрез. Даже встать раненый мог только с помощью двоих.

У подножия лестницы задержался за щитом. Старый марш поднимался во тьму второго яруса коллектора, ступени широкие, на каждой можно развернуть плечи. Автоматчик выше видел бы нас от головы до сапог, если Тагир двинется первым. Капсулы грели кожу сквозь мокрую повязку, пика лежала на сгибе локтя. Отсюда придётся отрываться одним движением: замешкаюсь с оружием — сапёр успеет соединить провод.

Глава 2

— Дима, — Катя подвела камеру к краю щита, увеличила фигуру сапёра у опоры. Голос был тихим, почти шёпотом. — Трое с зарядами. Один у верхнего марша, второй у основания. Третий на центральной балке. И... ещё один ниже, с автоматом.

Прикрыл глаза, вслушиваясь. После «Подземки» слух сам выцеплял щелчки из общего гула; сейчас заставил себя отделить реле от сухого хруста проволоки. Сапёр на балке дышал через нос, сопел с усилием, когда наклонялся к креплению. Между этими вдохами можно было услышать, как он тянет новый конец провода. Скрутку ещё готовит. Открыл глаза и проверил его руки по Катиному экрану: так и есть, пальцы у пакета, скрутка пока свободна.

На верхнем марше успели протянуть новый провод. Моих четырёх минут могло остаться три или даже две с половиной. Если они успеют заложить всё и уйти, лестница рухнет. Нас погребёт под тоннами бетона или отрежет от выхода, оставив в этом каменном мешке на растерзание остальным волнам «Авроры».

Донимал тело весь день и уже знал, сколько обычного рывка у него осталось. От щита до ступени, может, до следующей. Дальше ногу сведёт от боли, пика вывернется из кисти, и сапёр спокойно закончит провод. В бумагах у меня ранг, а здесь — ступени до балки. Там потребуется нынешняя скорость, та, которую можно выжать из мышц сейчас, со всеми мокрыми повязками и прожжённым боком.

Сдвинул три капсулы к большому пальцу, прикрывая ладонью их свечение. Красиво падать буду потом. Сейчас надо обогнать три чужие руки у проводов.

Разжал пальцы. Вода на корпусах уже подсохла; запах мокрой операторской сумки смешивался с озоном. За эти две E и одну D у портала ещё можно торговаться, потом пустить в стабилизатор. Взял бы хорошую цену. Сейчас покупатель будет один и условия поставит сам: Система перечислит срок и ущерб, мне останется принять или оставить капсулы на ладони.

Система мигнула перед глазами; вслед за строкой заломило затылок, пришлось выпрямить шею.

«Предупреждение. Активация форсированного режима кровяного давления. Источник: ядра низкого класса. Риск перегрузки сердечно-сосудистой системы. Прогнозируемая длительность буста: 120 секунд. Побочный эффект: гарантированный механический разрыв связок правого предплечья при превышении нагрузочного порога. Принять условия?»

Сто двадцать секунд. Две минуты бога.

Лёва упёр журнал в здоровое колено, Аким держал подстилку рядом. Тони поднял фонарь выше, направил свет на капсулы. Василиса расстегнула аптечку, разобрала пальцами узел бинта; её руки дрожали, и первый конец пришлось ловить заново. Стёпа слушал рацию. Поискал Петю и нашёл у стены: проверял зажигалку, перекатывал корпус под большим пальцем. Когда заметил мой взгляд, спрятал пластик. Он ещё ждал, отчаянно ждал, что я передумаю после предупреждения.

Согнул правые пальцы до упора в фиксатор. Эта рука ещё придерживала пику при ударе, пока левая вела круг. Без второго хвата длинное древко выворачивалось из обожжённой ладони. Система обещала разрыв при перегрузке — именно той перегрузке, ради которой открывал капсулы. Может, на месяцы останусь с одной рабочей ладонью. Может, прежний хват останется только в первой жизни. Посмотрел на верхний марш: там уже заводили провод за край балки.

Сапёр затянул провод под стропой. Дальше ждать было опасно.

Открыл три капсулы над ладонью, пустые корпуса вложил Стёпе. Он показал их Кате в кадре: две E, одна D. Ядра пахли озоном и старой кровью монстров. Поднёс ко рту. Вкус был металлический, до рвоты отвратительный, как кровь из носа.

— Дима, прошу тебя, не делай этого, — Петя ухватил моё запястье, потянул ладонь вниз от рта. Голос сорвался. — Там есть обход. По коллектору. Мы можем вернуться к решётке, там же вода шла в другую сторону. Я пойду первым, нащупаю. Дай попробовать, хватит с тебя...

— Нет времени на обходы, Петя, — освободил ладонь от его пальцев, показал большой пакет на балке. — Они замкнут кольцо через пять минут. Через десять нас здесь не будет. Только кости. До решётки ещё дойти, потом тащить Лёву обратно в поток. Ты его сейчас на себе поплывёшь?

— Да подхвачу, — Петя посмотрел на подстилку, снова на ядра. — Только ты ведь всё равно проглотишь.

— Да. Держись с остальными, — подвинул его за щит и поднял ядра ко рту.

Петя убрал ладонь от моего запястья. Зло прикусил губу, уступил мне место за щитом. Попросил Стёпу ещё раз показать пустые корпуса в камеру. Тот поднёс их к объективу, Тони подвинул луч. Маркировка записана, условия тоже. Теперь можно платить.

Принял условия и проглотил первое ядро. Оно обожгло язык металлической горечью; второе пришлось проталкивать слюной. На третьем дёрнуло грудь. Сердце сбилось; я согнулся над пикой, удерживая её левым локтем. Петя шагнул ко мне, но остановился, когда я поднял голову. Удары уже сливались, быстрее и быстрее. Свет фонаря дробился на отдельные края: провод у балки, пряжка автоматчика, Катин мокрый ремень. Сквозь вентилятор прорезалось сердцебиение сапёра наверху. Мерное, с паузой между ударами. Отцепил пику от локтя, сжал обеими ладонями. До него теперь можно успеть.

«Форсаж активирован. Таймер: 120... 119... 118...»

Две секунды ушли на первый спазм в груди. Теперь оставались сто восемнадцать, которыми мог распорядиться. Вдохнул, развернул пику левой. Сапёр наверху держал руку над реле, в том же движении.

Правое предплечье ныло, но боль будто доносилась из соседнего помещения. Сжал пальцы: слушаются, ещё можно перехватить древко. Система уже назвала цену; теперь её придётся выдержать до конца боя. Сто восемнадцать секунд купил собой. Надо потратить их до последней.

— За мной, — вывел пику остриём от своих, выскочил из-за щита. Голос вышел хриплым, низким. — Катя, включи запись на максимум. Тагир, щит на первом пролёте. Василиса с Лёвой — в центр, Аким подхватывает, Тони светит. Стёпа у Кати. Петя, замыкаешь. Не стрелять. Просто идти.

Мы рванули.

Ступени мелькали под ногами; на очередной выступ ставил сапог уже тогда, когда глаза ещё искали его в темноте. За спиной грохотал щит Тагира. На первом пролёте он остановился, пропуская остальных под прикрытием, а я уже смотрел выше — к руке у реле.

Наверху, на втором марше, сидел сапёр. Он услышал топот, обернулся. Его лицо в тактическом шлеме выражало недоумение. Я взлетел по ступеням, прыгнул на два метра вверх, цепляясь за перила одной рукой. Сапёр всё ещё смотрел на нижний марш, откуда я уже ушёл.

Врезался плечом ему в грудь. Прижал его разгрузкой к стене; детонатор вывалился из пальцев. Ударил ногой в челюсть; пластик шлема хрустнул, голова стукнула о бетон.

Первый сапёр лежал, пульт оказался возле моего сапога. Вырвал батарею из крышки. На его пакете местный отсчёт ещё не шёл; внешний командный блок снял с крепления, провода внутри взрывателя не трогал. Второй заряд был ниже, у основания лестницы. Третий — над входом в коллектор, на центральной балке. Скользнул вниз по поручню, как по санкам, скорость была такой, что ветер свистел в ушах. Сапёр у основания увидел меня над собой и дёрнулся.

Его руки уже лежали на проводах.

Вытянул левую, оставив правой только хват на пике, и схватил его за воротник комбинезона. Дёрнул к себе, развернул его к перилам, поставил сапог за стойку, упираясь в неё всем весом. Ударил коленом в грудь, вышибая дух.

Сапёр осел к перилам; отпустил воротник и освободившейся левой вырвал блок питания из крепления на поясе. Правая удерживала пику у корпуса. Разъём наружного блока выскочил, провода искрили на контактах. На экране пакета горела строка ожидания. Оттолкнул сапёра от проводов, отделил блок от ремня, не полез резать жилы взрывателя. Ждал хлопка, задержав дыхание, но слышал только треск искр на контактах и сапёрский кашель.

«Таймер: 95... 94...»

Третий заряд, самый крупный, висел на центральной несущей балке, прямо над входом в нижний коллектор. Если он рванёт, потолок рухнет нам на головы.

От поручня ушёл на площадку третьего яруса, с неё — выше. Прижался плечом к стене, пропустив угол у лица. Сапёр возле большого пакета встретил меня у балки: закрылся щитом и сунул руку за пистолетом. Этого пришлось бы рубить всерьёз.

Он вытягивал пистолет поверх щита. Я выбросил пику раньше, чем ствол повернулся ко мне.

Метнул древко левой, как копьё. Оно вошло в тонкую боковую накладку щита, которую он повернул к моему прыжку, проткнуло её и застряло в плече наёмника. Он закричал — глухо, в шлем. Подскочил к нему, упёр сапог в край щита и выдернул пику. Следующим ударом выбил пистолет из его руки.

«Таймер: 70... 69...»

Правая ещё держала хват, но под кожей предплечья тянуло и потрескивало. Перенёс вес древка на левую, правой только придерживал. Пику клонило к полу; стоило отпустить второй хват, и приходилось поднимать острие всем плечом. Каждый следующий замах отдавал сухим треском под кожей.

Над входом висел чёрный пакет. На его красном экране шли свои секунды — до подрыва. Сапёр замкнул цепь, мигающий отсчёт ускорился. Он мог отползти, прижаться к стене и дождаться, когда нас накроет балкой.

Пика мешала взяться за стропу. Упёр её в угол площадки, потянул крепление правой, левой полез в узел. Мокрая тесьма врезалась глубже. Кожа скользила по ней; с каждым рывком петля стягивалась ещё туже.

«Таймер: 50... 49...»

— Дима! — Петя взмахнул ломом с нижней ступени и ткнул им в боковой ход.

В боковом ходе, который мы только что миновали, блеснул ствол. Ещё один наёмник. Петя уже махал ломом, но автоматчик смотрел мимо него, на Тагиров щит и людей, которые теснились за ним на лестнице. Довернёт чуть левее — и прошьёт их через просвет.

Схватил пику и прыгнул от перил к нижнему выступу. Сапог нашёл опору; толкнулся ещё раз, прямо поперёк ствола. Автоматчик уже доворачивался, срезая возможность обойти сбоку. Бронежилет успел закрыть ту линию, по которой сейчас шли мои люди.

Две пули ударили в бронежилет, третья прошла в правое плечо. Боль была острой, но короткой, затопленной химией крови. Врезался в наёмника всем весом, сбил его с ног, ударил кулаком в лицо, вложив в короткий удар весь разгон корпуса. Костяшки садануло болью; пику перехватил выше, пережимая разбитые пальцы. Автомат улетел в сторону.

Сапёр наверху отползал от большого пакета, поворачивая разбитый щит. Успел ли он запустить общий счёт?

Снова поднялся к балке; на три прыжка ушло пять секунд. Заряд всё ещё висел над проходом, стропа натянулась от толчка площадки. Срезал размокшую крепёжную стропу ножом с пояса сапёра; второй конец подхватил левой, удержал пакет над маршем. Он оттянул ладонь так, что пришлось упереться бедром в ограждение: рывком эту тяжесть я уже едва удержал бы.

Считать провода взрывателя было уже поздно. Подхватил пакет за стропу, отнёс к боковой технической шахте за толстой бетонной переборкой. В дневнике она уходила в пустую сервисную секцию за стеной нашего лестничного хода. Проверил проём глазами, размахнул стропу левой и сбросил пакет туда. Пусть рвёт там. Пусть наёмники потом разгребают собственный проход.

«Таймер: 20... 19...»

Под несущей балкой болтались срезанные концы стропы.

Повернулся к своим и шагнул к перилам, но под сапогом захрустело.

Сапог поехал вместе с куском площадки. Справа лопнула стена — как раз там, куда упирался при прыжке. Щель побежала к потолку, из неё сыпанул раствор. Взрыв ещё предстоял. Это я разворотил старый бетон: форсаж разогнал мои прежние килограммы так, что опора выдержала удар, а теперь расходилась по швам.

Сверху посыпались камни. Пригнулся, закрывая затылок левым плечом. Один кусок стукнул по древку, второй разбился о ступень у ботинка. Видел Тагира сквозь пыль — и вдруг перестал видеть: между нами легла плита, за ней повалило мелкое крошево.

Надо было вернуться туда. Перебросить пику, взобраться, дать им конец ремня. Под завалом ещё осыпались края, на них придётся лезть вслепую.

— Петя! Назад! — Выставил пику поперёк провала, потянулся комлем к его ремню.

Он уже стоял на верхней ступени. Держал свободный конец ремня, собирался подать мне: на плече у меня темнела кровь. Замыкать у щита велел ему, а он полез вытаскивать меня. Под его сапогом край ступени разошёлся.

Петя прыгнул ко мне. Поймал его левой за ремень, вытянул на целую площадку; сзади осыпался край, где только что была его нога. Мы оба уставились туда. Он хватал ртом воздух, я всё ещё сжимал ремень, вдавливая пряжку ему в бок.

«Таймер: 5... 4...»

В правом предплечье рвануло. До этого ещё удавалось держать древко; теперь кисть разжалась, и пика потащила меня вперёд. Отпустил Петин ремень, поймал её левой у середины. Плечом ударился в Петю, прижал его к стене.

Правая повисла. Попытался согнуть пальцы — кисть осталась развёрнутой ладонью к стене. У самого локтя натянулось что-то тугое, болезненное, и сразу отпустило. Лучше бы не отпускало.

«Таймер: 0.»

Форсаж кончился.

Ещё секунду назад мог перескочить весь пролёт. Попытался поставить ногу шире, но колени подломились, пришлось сесть на щебень. Перед глазами стояла сплошная краснота. Попробовал вдохнуть и подавился собственным дыханием. Сердцебиение слилось в частую дрожь под рёбрами.

Петя присел вместе со мной. Подсунул ладонь под разгрузку, потянул к целому камню, другой стёр пыль с моего рта. Хотелось сказать, что удержусь сам. Вместо слов вышел хрип. Он услышал его и придвинул лицо совсем близко.

— Ты... ты живой? — Петя потянул меня за разгрузку, заглянул в лицо и стёр пыль с моего подбородка. Голос дрожал. — На меня смотри, Дим. Хоть ругнись. Слышишь меня?

Открыл рот, пытаясь выговорить хоть слово. Горло свело, воздух вышел с присвистом. Правая свисала с ремня, повёрнутая кистью наружу. Даже после спазма её приходилось перекладывать левой.

— Да, — упёр пику комлем в щебень, приподнялся возле его руки. — Живой. Идём. Нужно найти выход. За плечо держи, кисть оставь на ремне. На тебя завалюсь — толкай к стене, ноги под меня не подставляй.

— Господи, разберусь уж. Левое плечо давай, вот так. Теперь шагай, я рядом, — Петя подсунул ладонь под здоровый локоть и помог мне оттолкнуться от камня.

Пику пришлось переставить ближе к ноге; с Петиной опорой сумел выпрямиться, сохраняя её перед собой.

В боковой шахте рванул сброшенный пакет. Толстая переборка приняла удар, в наш лаз выбило пыль. Центральная балка выдержала: через завал Стёпа уже считал ответы, все семь откликнулись. Слушал до последнего голоса. Ответить так же громко удалось только сипом, но их пересчитал.

Мы двинулись вперёд по узкому лазу, открывшемуся после обвала. Шёл я сам, а равновесие теперь держал за двоих Петя. Он подвязал мою правую кисть ремнём к груди; другой рукой держал меня под здоровое плечо. Чувствовал его поддержку при каждом шаге и держался ближе к нему: сейчас мне нужна была эта рука. Свет фонарей Кати и остальных был далеко, за стеной камней. Но слышали, как они перекрикивались, разгребая камни. Стёпа снова позвал меня по имени.

Они думали, что нас похоронило.

Пика цеплялась за стены. Правая висела на ремне; перехватывал пику левой, ловя середину длинного древка. Петя шёл рядом, подставлял плечо, когда начинало заносить. Простреленное плечо отзывалось на каждую встряску: острие задевало бетон, и под правой ключицей жгло сильнее.

Впереди посерела решётка. Городской коллектор; сверху светил уличный фонарь. В этом свете наконец удалось разглядеть пол под бликами воды. Ещё несколько шагов — можно будет остановиться, позвать остальных, перевести дух.

Петя отпустил моё плечо. Я распрямился и увидел человека у края света.

Он поднялся из обломков, цепляясь левой за стену. Забрало разбито, поллица в крови. Правый оператор из дальней ниши — тот, кому я снёс станок. На рукаве висел кронштейн; он притянул руку ремнём к груди прямо вместе с этим железом. При каждом шаге железка скребла по ткани.

За ним открывался сервисный лаз. Из ниши сюда можно было пролезть раньше нас, пока мы возились с зарядами. Вот он и пролез. Слышал его дыхание, хриплое, с клокотанием; от одежды несло гарью так нестерпимо, что перебивало коллекторную вонь.

Он удерживал автомат левой рукой, целясь прямо в меня.

Попробовал довернуть пику. Острие качнулось, не добравшись до ствола: левую свело, а правую я уже не мог приподнять даже к древку. Автомат стоял прямо перед грудью. Наёмнику оставалось нажать.

Петя шагнул между нами.

Выстрел щёлкнул в тесном лазу. Куртка на Петиной груди дёрнулась, он попробовал втянуть воздух — и в горле забулькало. Я ещё держал пику на весу, ещё собирался оттолкнуть его за плечо. Он уже оседал.

Перед светлой щелью Петя достал зажигалку, наверху хотел чиркнуть. Теперь сжимал её, падая на колени. То самое дешёвое колёсико выглядывало между пальцами. В гаражах успел его подхватить. Сейчас видел, как он падает, а свободной ладонью всё ещё ловил древко.

— Петя... — Перехватил пику, шагнул к нему через щебень.

Пика легла поперёк лаза; наёмник тоже двинулся ближе, опуская ствол вслед за падающим телом. Добить хотел. Вижу его левый палец на спуске, вижу кровь на подбородке — расстояние уже в один короткий удар.

Подал комель вверх, в горло. Он захлебнулся; автомат задрался и ударил очередью в потолок. Крошка посыпалась мне на шею. Наёмник отшатнулся, оторвавшись от стены. Развернул пику остриём и добил его, прежде чем он смог снова опустить оружие.

Ствол отодвинул под тело. Пусть даже палец у него ещё дёрнется — в Петю больше не попадёт. Потом бросил пику и опустился рядом с другом.

Глава 3

Петя лежал на спине, смотрел на меня. Я видел, как он пытается заговорить, и наклонился ниже, подставляя ухо к самым его губам.

— Ты... — Он захрипел, сглотнул кровь. На губах вздулась розовая пена. — Ты говорил... всех... кого сможешь...

Правую держал ремень, который сам Петя только что привязал. Одной левой стянул край куртки к дырке на его груди, придавил. Изо рта выходила розовая пена. Петя сглатывал, кашлял, пробовал вдохнуть снова.

— Василиса! Стёпа! Сюда! — Придавил рану плотнее, повернул голову к завалу.

За щебнем откликнулись. Назвал поворот, крикнул ещё раз, чтобы шли быстрее. Пику оставил поперёк прохода: если сейчас уберу руку с груди, кровь пойдёт свободно. Ткань промокла насквозь; складывал её под ладонью, собирал новые слои поверх раны.

— Я смог тебя вытащить, — сказал ему в лицо, удерживая ткань на груди.

Сам услышал, как это прозвучало. Он лежит здесь, у меня под рукой, а я про «вытащить». Петя зацепил пальцами мой рукав. На секунду перестал давить ткань — хотел понять, что ему нужно.

— Не... все... Долг... закрыт... — Он поднял уголки губ, слабо потянул меня за рукав.

Нет. Смотри на меня. Пальцы на рукаве разжались, но зажигалку он всё ещё держал. Наклонился ниже, почти коснулся его лба своим. Его взгляд больше не следил за моим лицом. Уголки губ так и остались чуть приподняты: он успел сказать про долг и ждал моего ответа.

Под ладонью грудь ещё была тёплой. Задержал своё дыхание, слушая его. Подождал. Прижал пальцы к шее, снял, приложил снова. Пульса не было. Кожа стала скользкой от моей крови, и я вытер её рукавом, словно это мешало нащупать пульс.

Вода капала с решётки. За стеной гудела вентиляция. Стёпа звал меня, называл по имени; пришлось несколько раз заставлять себя поднять голову. Ответил, где мы, и голос ушёл в бетон, глухой, едва слышный. Он переспросил. Повторил громче.

Руку пришлось подвести к зажигалке дважды. Разжал Петины пальцы по одному, глядя на колёсико между ними. Она ещё грела ладонь. Захотелось оставить её ему, снова сложить пальцы вокруг корпуса. Взял зажигалку за ободок большим и указательным: эту вещь я ещё мог унести с собой. Спрятал в нагрудный карман возле дневника. Прижал карман ладонью и опять вернулся к его шее. Проверил ещё раз.

Мне нужно было укрыть его от крыс и наёмников. Если до щели доберутся раньше наших, я должен успеть убрать его с открытого прохода. Хотя бы здесь. Хоть на эти несколько минут.

Осмотрелся. Вокруг были плиты. Тяжёлые, бетонные блоки, которыми укрепляли стены коллектора. Один из них лежал свободно, отошедший от основания. За ним чернел старый ремонтный карман; под сводом ещё висела скоба трубы. Вход забило рыхлым раствором и мелким щебнем, камни выкрашивались от нажима сапога.

Снял пику с прохода и стал разбивать раствор вокруг входа. Первый удар стёр повязку на левой ладони, второй выбил целый кусок. На третьем уже пришлось упереться в стену плечом. Щебень сыпался в воду; сгребал его сапогом, освобождая место для Пети.

Сначала взял за ворот и потянул. Плечо зацепилось за кромку, мокрый жилет прилип к бетону. Снял свою куртку, подсунул под его спину. Теперь удавалось двигать, по ладони за раз. Останавливался, менял хват и снова тянул. Правую прижимало ремнём к груди; от толчков в ней начинало пульсировать, а я всё считал, сколько осталось до ниши.

Уложил его глубже. Поправил смятый ворот, распрямил ногу, которая осталась согнутой. Глаза закрыл большим пальцем. Держал ладонь на веках: почему-то казалось, стоит убрать — и они снова откроются. Пусть останутся закрытыми, пока я укладываю его в эту щель.

Плиту пришлось поднимать пикой. Подвёл комель под край, опёр древко о соседний блок и навалился всем боком. Плита едва оторвалась. Подтолкнул бедром; бетон заскрёб, медленно встал на ребро. Между ней и полом оставил щель под комель. Наши придут, смогут отвести обратно. Только бы наши пришли первыми.

На бетоне вывел остриём рейдерский крест. Знак для тех, кто ищет своих под обвалом: здесь человек. Ниже нацарапал две буквы.

«П.С.»

Пётр Смолин.

Спасённый в гаражах. Спасший меня в тоннеле.

Выпрямился с опорой на пику. Колени дрожали. Правую кисть держал только ремень; попробовал согнуть палец — от локтя прострелило до ногтей, а палец остался неподвижным. Система обещала разрыв связок. Получил обещанное точно в названный срок. Купленных секунд хватило дойти сюда, к Петиной плите.

За обвалом стучали. Несколько человек переговаривались, надвигались по лазу. Слова тонули в грохоте осыпающегося щебня. Повернулся к светлой щели, выставил пику: если опять наёмники, ближе этого изгиба не пущу.

Первой показалась Катя. Объектив смотрел на меня; она застыла у поворота, упираясь локтем в стену. Стоял возле плиты. У ног кровь, на бетоне крест. Катя опустила глаза к буквам, подняла обратно ко мне. Слёзы прорезали белую пыль на щеках.

Запись захватила последние движения у плиты. Выстрел она не видела: между нами тогда ещё стояла каменная стена. Хотел объяснить, что случилось, но она уже поняла.

За ней протискивались Василиса и Стёпа, несли Лёву. Те, кто шёл дальше, остановились, упершись в них. Тагир наткнулся взглядом на крест и прижался спиной к стене, пропуская Василису.

Василиса подошла ко мне, подхватила правую под локоть. Кисть сползала с ремня; она вернула её на место и велела сжать пальцы. Попробовал. По предплечью прострелило, пальцы так и лежали распластанными на ремне.

— Связки, — сказала она, поддерживая кисть своей ладонью. — Рука вне строя. По кисти видно. Надолго. Возможно, навсегда.

Прямой кусок арматуры подложила под предплечье, обернула тканью, затянула ремни. Стоял, пока она возилась со мной, и смотрел поверх её головы на буквы.

— Точнее без врача не скажу. Этой больше не тяни, — Василиса проверила натяжение ремней, подложила ткань под край арматуры.

Кивнул. Катя выключила камеру, ухватила мой свободный рукав. Потянула, заставляя повернуться к ней.

— Дим, родной. Что нам делать? — Катя удержала меня за рукав, отвела камеру за спину и заслонила мне вид на буквы. — На меня посмотри. Лёву вынесем, остальных дождёмся. Тебя тоже надо вывести. Скажи, куда идти.

На плите оставались две буквы. П.С. Можно было бы стоять здесь до рассвета, пока на камне сохнет кровь и моё отражение темнеет в ней. Петя всё равно не выйдет следом.

— Мы идём, — упёр пику в пол и выпрямился под Катиной рукой. — Мы выходим в город.

— Его заберём, — Тагир опустил щит у плиты, подвинулся к оставленному зазору. — Аким, иди с этой стороны. Дим, место дай.

— Зазор внизу. Под комель оставил, — подвёл пику к щели и отступил, освобождая место Тагиру.

Прижался к стене, держа пику левой. Аким прошёл мимо меня боком, присел возле плиты.

Стёпа с Василисой перевели Лёву со своей ременной подстилки к стене, посадили на сухой край. Тони держал ему фонарь и сумку. Тогда Тагир поддел плиту за оставленный мною зазор, Аким удержал край.

Петину сумку Аким снял отдельно, до переноса тела: внутри оставались два неиспользованных кумулятивных заряда. Закрепил на своём ремне, отодвинув от бинтов и рации. Василиса наклонилась к Пете, проверила шею, задержала пальцы. Стоял, пока её ладонь лежала там, и ждал. Она убрала руку, закрыла ему лицо моей курткой.

Они сняли ременную петлю со щита, пропустили под курткой, вынесли его из ниши вдвоём. Аким придержал голову, Тагир приподнял ноги над кромкой бетона. На стене остались П.С. и рейдерский крест — место, куда я его уложил, пытаясь хоть что-то удержать. Когда они вынесли Петю к нам, накрыл выступавшую из-под ткани руку, пока Тагир поднимал свой конец.

Мы пошли. Медленно, гуськом, в луче фонаря Кати. Коллектор шумел, принимая нас внутрь себя.

Когда мы вышли к лестнице, ведущей на поверхность, до рассвета ещё оставалось время. Над люком серело от уличного фонаря, тучи закрывали небо.

Остановился у последней ступени, прислонил пику к стене. Достал Петину зажигалку и сжал так, что костяшки побелели.

— Долг я тебе верну по полной, — повернул зажигалку в левой ладони, убрал её в нагрудный карман. — С процентами.

Стёпа коротко передал в рацию путь через городской коллектор к нашему люку. Тимур ответил: двадцать ждут, услышали. Восемь живых ответили здесь, у лестницы; Петю Тагир с Акимом держали на ременной петле.

— Давай сигнал, Стёпа. Сейчас. До люка ход проверен, наружу выводишь за парапет, к насосной площадке. На сливе вдоль стены, друг друга на ремнях. Ильина поддерживать с двух сторон. У лестницы идти через наш лаз, не под осыпавшуюся площадку, — попросил у связиста микрофон, провёл ногтем по метке на его карте.

Стёпа прижал рацию к губам, повторил повороты и мои метки. Из динамика треснуло:

— Принял. Открываем дверь. Артур ведёт, я замыкаю. Двадцать со мной, Ильин тоже, — я прижал динамик к уху, расслышал за Тимуровым голосом лязг щеколды. — Идём по меткам.

— Счёт у выхода. По головам, Тимур, — вернул микрофон Стёпе, освободил лестницу и прижал пику к стене. — Если кто отстал, сразу зови. Ещё раз в эту воду за человеком полезем, вслепую всех по домам отпускать рано.

Связист остался у лестницы с фонарём, направленным вниз. Тони занял поворот к площадке: отсюда было видно дорогу, а из сектора бронегруппы нас закрывала насосная стена. Прислонил пику к парапету и дождался его поднятого большого пальца.

Стёпа вызвал по рабочей частоте Женю, который держал внешнюю связь у теплотрассы. Назвал номер люка, попросил фургон. Слышал оба голоса, пока Василиса проверяла шину. Несколько минут ждали за парапетом, фонарь направляли только в люк. Затем за поворотом загудел мотор. Фургон подали к насосной площадке, вне светового сектора бронегруппы; Стёпа махнул водителю низко, у самого борта.

Из люка показался Артур. За ним выходили по одному, мокрые до груди; двое ремонтников подняли Ильина за ремни, прикрывая раненое плечо от кромки. Стёпа отсчитывал каждого, Тимур вышел последним.

— Слава богу, двадцать, — связист пропустил Тимура от люка, опустил фонарь и вытер рот рукавом. — Все здесь. Дим, слышишь? Те, кто ждал за дверью, все дошли.

— Слышу, Стёп. Спасибо. Молодец, — отодвинул его фонарь от своих глаз и уступил место у стены Василисе.

Он повернул луч к Ильинову плечу, подсветил Василисе повязку. Ремонтники осторожно опустили раненого у стены.

Василиса присела к Ильину у насосной стены. Приподняла ткань на виске, прижала свежий бинт поверх, проверила, отвечает ли он на вопросы. Он назвал своё имя и попробовал встать; ремонтники удержали под здоровый локоть.

— До медпункта на подстилке, — велела Василиса, придерживая бинт на Ильиновом виске. — Сам не идёт. Плечо не дёргать. Если начнёт путаться в ответах — сразу по рации.

Артур с Тимуром растянули между собой его плащ, ремонтники помогли уложить Ильина. Остальных собрали у стены. Стас стоял рядом, придерживая мокрый список двумя пластиковыми пальцами. На верхней строке над расчётами прочёл: «С. Лузин».

— Лузин? — Коснулся сухого края листа, проследил пальцем верхнюю строку.

— Стас Лузин. Так и записывай. Людей двадцать, командиры уже внутри счёта, — он развернул лист ко мне, отвёл пластиковым пальцем мокрый угол.

Назвал ему улицы от насосной площадки до городского медпункта: по дворам за теплотрассой, без возврата к освещённому выходу. Женя только что прошёл этот участок; подтвердил, где открыт проход, и показал Артуру поворот за глухой стеной. Стёпа записал частоту Тимура на своём списке.

— Идите туда. Раненых сдать, остальным домой. К порталу за нами не сворачивать. Тимур, доложишь, когда примут Ильина, — показал ему поворот за стеной, уступил место у подстилки.

Тимур кивнул и поднял передний край подстилки. Стас спрятал список под куртку, подхватил чужую сумку. Проходя мимо, Ильин повернул голову ко мне.

— Да что ж вы, сам вышел, командир, — он оторвал голову от плаща, попробовал подвинуться к краю и упёр здоровую ладонь в ткань. — Ещё дойду. Чего им меня через весь город тащить, тоже устали.

— Вижу. Хорош геройствовать, дай себя донести. Артур с Тимуром уж как-нибудь поделят, кто больше устал. Ты им второе плечо береги, оно у тебя последнее целое, — поправил плащ под его плечом, убрал свисавший ремень с дороги.

Он лёг обратно. Двадцать ушли за насосную стену своей колонной; Стёпа дождался последнего и вернулся к нам. Забрал пику. У парапета осталась наша восьмёрка и Петя на ременной петле.

Кузов открыли. Женя оставил ключ на панели, Стёпа попросил его привезти новый блок и приёмник: бункерный глушитель остался внизу. Женя кивнул и ушёл к своей внешней укладке; пока он только дал нам машину, в колонну не вставал. Тагир с Акимом положили Петю на брезент, Лёву усадили у борта. Помог заправить куртку под Петину кисть. Его ладонь осталась поверх ткани; зажигалка оттягивала мой карман.

Катя показала экран камеры, открыв последний кадр с поверхности.

На видео, случайно попавшем в запись нашего выхода, горела вывеска складского терминала у портала. Двор за воротами пустовал; снаружи, у входа, стояли в очереди независимые рейдеры. Приблизил экран к глазам, пытаясь прочесть название.

Узнал склад из первой жизни. Смотритель, журнал рейдерских заходов, ворота у самого портала. До укрытия оставалось добыть подпись хозяина — купить или вынудить. Попросил Катю оставить вывеску крупно, прикрыл камеру от пыли. Пику прислонил к борту, сел рядом с Лёвой и положил тетрадь на колено. Переписал адрес левой. Карандаш дважды сорвался с мокрой страницы.

У нас был адрес. У нас был план. Кому придётся отвечать за этот выстрел, я ещё не знал; до заказчика доберёмся через ворота и журнал.

У нас больше не было друга.

От насосной площадки добрались до грузового двора той же ночью. Фургон спрятали за складским поворотом; из кузова выбрались тихо, оставив Петю под брезентом. Господи, как же хотелось задержаться у кузова. Поправить что-нибудь, укрыть его получше. До ворот оставалось несколько десятков шагов. Адрес, наскоро переписанный у люка, наконец вывел нас к месту, где можно укрыть живых.

В 03:40 залегли за штабелем поддонов у грузовой площадки. Портальная зарница на секунду выбелила краны над бетонным двором и опять погасла. В темноте слышно было, как за мной дышат люди. Восемь живых, считая меня. Пересчитал ещё раз, всё равно восемь. До жути хотелось ошибиться в счёте.

Позади должен был кашлянуть Петя, щёлкнуть зажигалкой. Совсем недавно он курил у нашего костра и смеялся над моими шутками. Теперь лежал в фургоне. Эх, Петя, как же я хотел услышать твой кашель. Час назад Тагир с Акимом забрали его из отмеченной ниши; Тагир на моих глазах расправлял мокрую куртку под брезентом, закрывая лицо. Прижал нагрудный карман локтем. Зажигалка там, рядом с дневником. Раньше с превеликим удовольствием сунул бы её назад и велел дымить в другую сторону, а сейчас её пластмассовое ребро упиралось мне в грудь.

Шина вдавливала арматуру в предплечье — чертовски больно, до тошноты. Разорванные связки отзывались болью на каждый толчок. Ремень натягивал повязку на простреленном плече. При повороте ожог под курткой запёк сильнее, пришлось выпрямиться. Пику держал левой. Штырь в муфте крепко соединял секции, тяжесть древка тянула кисть. При каждой смене хвата повязка шоркала по стали.

В первой линии правой мог срезать антенну с головы мутировавшего генерала и сохранить ему оба глаза. Сейчас даже ремень поправлял левой. Ну и к чёрту, на этот забор её хватит.

— Тс-с, звери. До утра покричать успеем, сейчас каждый шорох чертовски далеко слышно, — прошипел я и прижал древко к бедру, отводя от угла поддона.

У фургона возились с дверью. Вернулся Женя с ящиком электроники: привёз нас и Петю от люка, а потом ушёл за новым блоком и приёмником, как попросил Стёпа. Бункерный глушитель остался внизу, под обстрелом «Авроры»; теперь приходилось собирать замену.

Стёпа разложил схему, ткнул пальцем в стёртый пароль на копии. Женя наклонился над ней, подцепил провод к клемме; связист придержал корпус блока. Нас стало девять живых. Снова пересчитал, будто от этой девятки могло что-то исправиться. Девятым стал Женя, а Петя по-прежнему лежал в фургоне. Чёрт, до чего же гадко было радоваться лишнему человеку и тут же вспоминать, кого недосчитался.

Рация Стёпы тихо треснула. Он прикрыл динамик ладонью, поднёс к моему уху.

Глава 4

— Это Тимур, мы у медпункта. Ильина приняли, виском и плечом занимаются. Всех двадцать пересчитал ещё раз. Остальные уходят по дворам, как приказал. Лузин уже повернул домой. — Голос в рации заглушил подъехавший мотор; Тимур дождался, пока машина проедет, и повторил число.

— Спасибо, принял. Держи рацию до ухода последнего, — придержал динамик у уха и повернулся к воротам. — Если кто обратно к нам соберётся, разворачивай. На сегодня с них хватит.

— Слышь, командир, а мне-то чего домой? — переспросил Тимур и переждал треск в динамике. — Да ладно тебе, ребят провожу, тут всё. Могу ещё пригодиться, уж поверь. Воды довезти, перевязку. Ты скажи толком, чего вам там надо, а я уж доберусь. Мне же ужасно паршиво просто уйти, когда вы там ещё возитесь.

— Нам надо, чтобы ты дошёл живым. На сегодня ты сделал всё, что требовалось, поверь мне, — прижал локтем нагрудный карман и опустил глаза на список Стёпы. — Двадцать дошли. Ты сам это сказал. Дай мне и за тебя перестать дёргаться, а? Мне до озноба страшно уже от каждого треска в рации. Ты уж пожалей командира, ладно?

— Ну вот, уже и воды нельзя привезти, — проворчал Тимур; в рации щёлкнуло, и он снова нажал передачу. — Ладно, домой так домой. Только ты тоже поберегись, слышишь? А то меня отправляешь отдыхать, сам опять во что-нибудь влезешь. Ох, и невыносимо тяжело же с тобой договариваться. Поберегись, правда.

— И сам до дома дойди, Тимур. Пожалуйста, очень тебя прошу. С меня этой ночи хватило с лихвой, — выдохнул в динамик и вернул его связисту. Выговаривать эти просьбы было до нелепости трудно; всё хотелось прикрыть их приказом.

Стёпа отнял ладонь от динамика, записал время на списке. Двадцать дошли. Можно было перестать ждать их шагов за спиной. Господи, какое же облегчение — самому себе до боли стыдно, что захотелось сесть прямо здесь. Пластик под локтем впился в ребро; выпрямился и повернулся к воротам.

Перед нами высился складской терминал «Приор-Логистик». Забор из профлиста, две камеры слежения, на которые Женя вывел повтор последнего пустого кадра через служебную сеть. Женин блок у фургона гасил отдельные маячки; к складской мачте его ещё предстояло протянуть. А за камерами сидел Лёва Приор со своей бандой. Бывший снабженец C-ранга выкупил охрану объекта у города и теперь брал деньги с каждого, кто добирался до грузового двора.

На записи с поверхности были видны только ворота. За створками шевелились постовые, и от их сигарет вспыхивали красные точки. Пустой ангар Приор держал зря, а деньги ему позарез требовались: за ним висел долг Ткачуку, барыге с чёрного рынка. С этим кредитором довелось встретиться в первой жизни. Приор пока мог расплатиться; нужную фамилию мы проверим у него на столе. До подхода вписал её в тетрадь. Расправил открытый лист на поддоне, прежде чем снова взяться за пику. Это знание было чертовски кстати: его хватало, чтобы перевернуть ночь.

Первым делом нужно было снять внешних. Если мы полезем напролом, сюда сбежится весь квартал, а вслед за зеваками пожалуют те, кого я хотел видеть последними: полиция или хвост «Авроры».

— Женя, давай сигнал. Только обоих сразу, — велел ему и направил остриё на автобус у ворот. — Чтобы второй следом за первым тревогу не поднял.

Электронщик кивнул и достал планшет; в свете экрана блеснули пятна канифоли на рукавах. Служебную сеть он проверил заранее. Во внутреннем канале появилось подложное сообщение диспетчера: «Водитель автобуса ждёт ведомости в кабине. Обоим постовым явиться с накладными». Старый пароль пустил Женю на один служебный маршрутизатор. Я подсказал, где у этого склада держат бумажную ведомость: в первой жизни сам таскал её ночному начальнику.

Через пять минут двое постовых на въезде засуетились. Они переглянулись, кто-то схватил рацию, и оба побежали к служебному автобусу, припаркованному у ворот. Один прижимал папку подмышкой, второй на ходу докладывал по связи. Их маршрут подтвердился; Тагир махнул из тени. Аким проверил два оставшихся кумулятивных заряда из Петиной сумки и спрятал их под куртку: с открытыми подсумками через двор идти опасно. Пока хватало старого пароля, рвать вход было ни к чему.

Тагир с Акимом перехватили обоих у двери автобуса. Из-за поддонов удалось разглядеть, как одного прижали к борту, второму зажали рот; потом обоих опустили на ступеньки и стянули руки их же ремнями. Рацию Аким унёс с собой. Наверху оставался третий постовой. Похоже, вызов по накладным его вообще касался мало: он охранял вышку. В синем свете мониторов было видно, как он держит оружие поперёк колен. На лестницу смотрел чаще, чем на экран; такой встретит накладную стволом.

Тагир ждал под грузовой стропой. Примерился к освещённой лестнице и покачал головой: щит цеплялся за ограждение.

— Там проход до смешного узкий, командир. Снимет, зараза, — Тагир отступил за стропу и убрал щит из света. — Со щитом застряну, без щита подставлюсь. До верхней площадки он успеет дважды выстрелить. Будь другом, дай мне его здесь встретить.

— Я знаю их стук. Выманим его вниз, — отвёл щитоносца за кожух и показал, где ждать. — Отсюда до последней ступени достанешь? Только честно, Тагир, мне чертовски не хочется проверять это на тебе.

— Достану, куда денусь. Только ты его сюда приведи, а дальше уж моя работа, — Тагир присел у кожуха и примерил щит к свободному проходу. — Со своей пикой поперёк мне не вставай. Тут нам вдвоём разворачиваться до неприличия тесно, ещё тебя зацеплю. Себя потом ругать будешь, а мне слушать.

— Ладно, пику оставлю. Стучать хватит камня, — приглядел место за поддоном и отвёл древко подальше от щита. — Только дай сойти с последней ступени, слышишь? Если повиснет на лестнице, весь двор разбудим.

— Да понял я, до земли пущу, чего так разволновался, господи, — Тагир отодвинул щит от металла и устроился за стропой. — А ты после стука сюда отойди. Ему же вниз смотреть надо, пока спускается. Увидит тебя раньше времени — так и останется наверху. Очень мне хочется потом за ним лезть.

Отсюда наверх шли ступени, по которым в прошлой жизни таскал ведомости для «Авроры». В памяти сохранилась эта вышка: смазка на перилах, скрип третьей ступени, обязательный стук снизу, прежде чем поднимешься. Щёлкали как замком, только в обратном порядке. Новичок простучит прямо и получит ствол в лицо. Своего выходили встречать.

Пику положил на землю за поддоном. Подобрал камень, подошёл к основанию вышки и дважды ударил по металлической лестнице. Выдержал паузу и добавил третий стук, покороче.

В будке перестали шевелиться. Потом открылась дверь; заскрипели ступени. Постовой спускался один, проверять, кто подал условный стук. Щурился после света мониторов, силясь разглядеть нас у основания, за кожухом.

Тагир дождался, когда он сойдёт с последней ступени, и вышел сбоку. Аким с другой стороны ударил рукояткой под дых. Охранник согнулся; второго короткого удара хватило, чтобы ноги подломились. Тагир удержал за ворот и уложил набок. Связали, вложили в рот сложенную тряпку.

Аким снял поясной подсумок и протянул мне защитную капсулу. Внутри голубело целое ядро E-класса. Опустевший подсумок оставил возле хозяина. Убрал добычу в нагрудный карман. Тугое свечение пробивалось даже сквозь ткань; от бункерных форсажей у Стёпы остались одни корпуса. Подцепил древко из-за поддона.

За внутренним контуром спали семеро ночной смены. Из бытовок доносился храп, двери были заперты. Офис над ними тоже темнел; по старой привычке Приор мог спать прямо за столом, уткнувшись в свои ведомости. Мы двинулись вдоль стены. Лом щёлкнул в замке, и Тони поймал дверь, прежде чем она смогла стукнуть по бытовке. Вошли по одному. Стёпа с Василисой остались у бытовок, Тони занял проход: разбуди их хозяин криком, хотя бы получим предупреждение.

Кабинет Приора встретил нас запахом дешёвого табака и пота. Приор проснулся и рванулся к оружейному ящику. Острие успел подвести к крышке; он глянул на сталь и отдёрнул пальцы.

— Тихо, хозяин. До ящика ты всё равно не дотянешься, не заставляй меня доказывать, очень тебя прошу, — остановил его и придвинулся к столу. Шина на правой мешала развернуться в тесноте. Пусть принимает мою неловкость за слабость, лишь бы заговорил раньше, чем потянется к ящику снова.

Приор был крупным мужиком, с рябым лицом и брезгливо оттопыренной нижней губой. Он то подавался к выходу, то отступал к оружейному ящику; под остриём пальцы распластались по столешнице.

— Ты кто такой? У тебя есть ордер, а? — Он расправил плечи и попытался заслонить ящик животом. — Я охрану вызову. У меня люди за стеной спят, им только крикни. Ты хоть понимаешь, куда влез, пацан? Совсем страх потерял, что ли? Господи, да отойди ты от ящика!

— У меня есть долг, — подцепил остриём крышку и прижал её обратно. — Ткачук передаёт привет. Чрезвычайно настойчиво передаёт, между прочим.

Приор отвёл подбородок от наконечника. Уперся глазами в меня, вжимаясь поясницей в столешницу. По старой хронологии три недели назад у него кончились деньги. Под его локтем торчал конверт с кредиторским уведомлением; похоже, с этим долгом всё повторялось. Помнил, как Ткачук взыскивает просроченное: после него люди считали монеты здоровой рукой.

— Господи, это ошибка, чудовищная ошибка! — Приор накрыл ладонью красный конверт и потянул его к себе. — Я переведу завтра... Слышишь, завтра, честное слово. Зачем посреди ночи врываться, как к себе домой? Ты меня до смерти напугал, ещё и душу трясёшь! Пойми, у меня деньги в обороте, их сначала собрать надо, ты вообще в курсе, что такое оборот? Ткачуку так и передай.

— Передам, слово в слово, — опустил остриё чуть ниже и дал ему отодвинуться от ящика. — Только ты сам послушай: человек страсть как хочет вернуть деньги, а денег сегодня опять нет. Завтра обещает с превеликим удовольствием. Очень убедительно, Лёва, можно расчувствоваться.

— Эх, тебе смешно, а мне с этим жить, — Приор прижал конверт к животу и потёр мокрый висок. — Я ведь отчаянно выкручиваюсь, слышишь? Проснулся — и уже должен. Ещё глаза толком продрать не успел, а ты стоишь, пикой тычешь. Господи, хоть бы минуту человеку дал сообразить.

— Вот её и даю, — отвёл наконечник от бумаги и дождался, пока он перестанет мять конверт. — Мне тоже чертовски хочется разговаривать с тобой спокойно. Ты пока всё норовишь к ящику, и выходит ужасно неловко: я предлагаю послушать, а ты заставляешь за тобой следить.

— Ну, положил я его, положил, — он вернул уведомление на стол и прижал локоть к боку. — Смотри, совершенно мирный человек. До омерзения мирный, сам себе противен. Теперь говори, чего тебе надо, пока у меня от твоей вежливости зубы целы.

— Эх, Лёва, завтра будет поздно, совсем поздно, — принял от Кати подготовленный договор и загородил им уведомление. — Я даю тебе шанс жить здесь и работать. Охрану ты вызовешь, она прибежит. Потом вы все вместе будете объяснять Ткачуку, почему опять пусто — вот это будет разговор куда неприятнее нашего. Лучше послушай, что предлагаю.

Положил на стол E-капсулу, снятую Акимом с внешнего постового. Под ней оказался красный конверт с уведомлением: «Получатель: Ткачук». Я перевернул его фамилией к Приору. Значит, взыскать с него по-прежнему могли. Одно трофейное ядро E-класса пошло ему как аванс. Между его пальцами голубели узкие полоски света. Такую капсулу можно спрятать в кулаке, а Приор зарабатывал её цену целый квартал; теперь мог отдать кредитору хотя бы часть.

— Это что ж за задаток такой? — он накрыл капсулу ладонью и не убрал, будто проверял, настоящая ли. — Аванс за что? За то, что ты мне посреди ночи людей по ступенькам разложил, а теперь ещё и смотришь мне в глаза? Тут хозяин, чудак, хозяин! Охрану у города выкупил!

— Выкупил, это уже слышал, — удержал остриё над ящиком и кивнул на его зажатую кисть. — Теперь даже возмущаться тебе ужасно неудобно: выпустишь капсулу — вдруг заберу. Расслабься, Лёва, она уже перед тобой. Можешь ругаться совершенно свободно.

— Ах, разрешил, благодетель! — Приор оторвал локоть от стола и подался вперёд. — Тебе страшно благодарен за это, прямо слов подобрать не могу. Это ты у меня дома, между прочим. Здесь каждый замок мой, каждый из них до дрожи берегу. А ты ещё говоришь: расслабься! Тебе бы у себя так расслабиться.

— Поэтому и принёс договор, — развернул лист текстом к нему и положил поверх конверта. — Чтобы утром ты мог прочесть, что мы решили ночью. Память после такого пробуждения, понимаю, чертовски избирательная. Особенно насчёт того, сколько получил.

— Ох, вот это верно, — он подался к свету и склонился над договором. — Записывать надо всё. До крайности полезная привычка, советую. Сейчас невыносимо на тебя зол, командир, но за эту мысль готов поблагодарить. За остальные пока погожу.

— Хозяином был — и остаёшься, Лёва, об этом и бумага, — вытащил из-за договора второй экземпляр и развернул перед ним оба листа субаренды двора, ворот и пустого ангара. — Ты остаёшься смотрителем. Ты ведёшь журнал, встречаешь клиентов, не лезешь в мои дела. Терминал теперь мой. Взамен — аванс, что лежит у тебя под ладонью, и место при живой кассе.

— Эх, красиво рассказываешь, — Приор наклонился к перечню и оттянул тесный ворот. — До обидного красиво. Слушаю тебя — будто мне ещё и повезло. А сам дико хочу, чтобы ты отсюда ушёл, и можно было закрыть дверь. Мою дверь, слышишь? С превеликим удовольствием проводил бы тебя сейчас отсюда, да ты чересчур убедительно у ящика встал.

— Слышу, Лёва, — прижал договор к столу и повернул его к свету. — Потому и говорю подробно. Тебе до боли хочется проснуться и обнаружить, что всё осталось по-старому. На твоём месте тоже бы страшно обрадовался этому. Только утром здесь будут люди, и им нужно знать, кому платить и кто за них отвечает.

— Это что ж выходит, — он потянулся к листам, но отдёрнул кисть и сжал её в кулак, — я тут кассу держал, будку на замке держал, клиентов встречал, горбатился — а теперь при своих же ключах чужой? Вот те и спасибо, да? Обидно до чёртиков, ты хоть это понимаешь?

— При своих ключах и останешься. Я не выгоняю тебя, слышишь? — подвинул к нему договор и прижал загнувшийся лист. — Сдаёшь двор в субаренду, сам работаешь смотрителем. Вот перечень, читай. За кассу так цепляешься, что мне даже чертовски спокойнее стало. Уж её ты сбережёшь.

— Постой-ка, а тариф кто ставит? — Приор отвёл глаза от капсулы и уставился на меня. — Скажи на милость, я что, по твоим расценкам считать буду, ещё и улыбаться при этом? Спасибо, осчастливил!

— Ох, и мрачный же ты человек, — удержал лист на столе и кивнул на его поджатые губы. — С тебя улыбку брать — себе дороже. Мне совершенно достаточно, чтобы в графах сходилось.

— Ага, обойдёшься, — Приор потёр щёку и поглядел на капсулу. — За такую ночь улыбаться буду мучительно долго, милок, у тебя терпения не хватит. Вот считать мне страшно интересно, тут хоть сейчас сажай. Только цену назови как следует, а то вы сначала говорите «сам разберёшься», потом удивительно обижаетесь на результат.

— По моим. Согласен с ценой или нет — в журнале должна стоять та, которую заплатил человек.

Он всё же придвинул капсулу к себе дрожащими пальцами, но листы не взял — придавил их локтем.

— Ты мне ещё расскажи, как кассу вести! Я тут до тебя считал, и после тебя считать буду, уж будь спокоен. Ночью все хозяева, с утра попробуй их найти — ох, как это знакомо. А мне народ в будку стучит: где сдача, где ведомость? Хочешь, чтоб я отвечал, — так своих приучи сперва, они у тебя до безобразия шустрые.

— За недостачу с тебя спросим по журналу, и только по журналу, — придвинул к нему второй экземпляр и освободил место для подписи. — А если мои полезут брать без записи — тем более зови. С ними я сам поговорю, и разговор будет противнее нашего с тобой. Тут уж я с тобой совершенно согласен: отвечаешь за кассу — имеешь право гнать от неё любителей выпить.

— Ого, значит, и гнать можно? — Приор оживился и убрал локоть с договора. — Слушай, вот это уже, чёрт возьми, разговор. Мне до одури надоедает быть жадной сволочью за всех сразу. Один взял, другой за него попросил, третий страшно оскорбился, что хочу всё записать. А деньги будто сами в ящике водятся!

— Попросил — пусть и запишет, — придвинул лист обратно и задержал его у Приора перед глазами. — Тебе же потом отвечать. За чужую щедрость платить ужасно противно, тут могу тебя понять до конца.

— Эх, польстил, командир, — он расправил смятый угол и глянул на меня поверх листа. — Уже почти расчувствовался, честно. Обалденно приятно, когда хоть в этом согласны. Ещё бы пику убрал — совсем душевно посидели бы.

— После подписи, Лёва, — опустил остриё к крышке ящика и освободил ему место перед бумагами. — Нам обоим чертовски хочется закончить. Читай внимательно, а то потом будешь жутко сердиться, что я поторопил.

Приор покосился на Тагира и снова наклонился к листам.

— Ладно уж, согласен, чёрт с вами всеми, — выдавил он, подтянул оба экземпляра и отложил E-капсулу подальше от края. — Только твои пусть в кассу не лазят, слышишь? Каждому понадобится то на патрон, то на выпить, а недостача потом моя? Спасибо, накушался я таких щедрот по самое горло. Смотрителем оставляешь — дай смотреть, мне это отчаянно нужно, не мешай. И ключи от будки останутся у меня, за них я до одури переживаю.

— Ради бога, ключи твои. Читай.

— Прочту, не пыли, — буркнул он, придвигая лист к свету. — Ты таких, как я, не торопи. Чего-чего, а строчек хитрых за свою жизнь начитался вдоволь — меня не проведёшь, уж поверь.

— Проверяй на здоровье, — отступил на полшага и отвёл древко от бумаг. — Мне нестерпимо хочется выйти отсюда. Только спорить с тобой из-за непрочитанной строчки будет ещё противнее, так что уж потерплю.

— Ещё и издеваешься, ага, — он поднёс лист ближе к глазам и наклонил к свету. — «Субаренда», «смотритель»... Господи, слова-то какие бархатные. Эх, Лёва, Лёва, говорю я сам себе, доигрался. До слёз обидно: читаю и прекрасно понимаю каждое слово. Прикинуться дураком ужасно хочется, а придраться толком не к чему.

Он прочёл перечень помещений, поставил подпись на обоих листах. Катя снимала заполненный договор, пока я забирал наш экземпляр. Пику передал Тагиру и только тогда пожал Приору руку. Левое предплечье до слёз сводило после тяжёлого древка, правая висела в шине. Улыбку держал, пока он косился под стол. Приор скользнул свободной ладонью за свисающую ткань; оттуда донеслось шуршание, потом заскрёб карандаш. В гудении холодильника скрежет едва пробивался; с такого расстояния всё-таки расслышал.

Глава 5

Лист скрывался под столом. Может, долг подсчитывает, а может, жалобу строчит. Катя приблизила телефон к росчерку на нашей копии, подбирая резкость. Этого мне с избытком хватало.

— Свою копию сбереги, — наклонился к нему и задержал его ладонь в своей. — Если жалобу пишешь, приложи. Пусть читают весь договор. Особенно строку, что аванс ты получил. Капсулу уже спрятал? Вот и хорошо, искать потом не придётся.

Карандаш остановился. Приор вытащил его из-под стола, положил на папку.

— Чертовски хорошо работаем, Лёва. Начинай с утра, — отпустил его и забрал пику у Тагира. — Кассу ведёшь ты, со своими я разберусь. Только брать с людей больше вывешенной цены не вздумай. Соблазн-то ох какой, понимаю. Теперь за это ко мне придут. А я до крайности не люблю возвращать чужую сдачу из своего кармана, уж извини.

— Да знаю я, знаю, — Приор усмехнулся и отодвинул папку от договора. — Господи, как же трудно слушать разумное, когда тебя обидели. Хочется хоть в чём-нибудь возразить. Просто до бешенства хочется! А ты всё про сдачу да про записи. Издевательски здраво рассуждаешь, сил моих нет.

— Возражай, только в журнале оставляй правильные числа, — отвёл древко от стола и пропустил его к двери. — Мне чертовски жалко было бы потерять такого въедливого смотрителя из-за чужой сдачи.

— Ах, ещё и бережёт, — он придержал дверь и оглянулся на свои бумаги. — Ну, иди уже, пока я от благодарности совсем растрогался. У тебя вид до ужаса паршивый, прости за откровенность. Мне теперь страшно интересно, чем это ты собрался с утра командовать.

Хозяин сам вызвал ночную смену и подтвердил, что учёт будут вести по нашему тарифу. Связанных постовых отпустили после его приказа; отнятое оружие сложили в запертый ящик.

Снаружи светлело, над кранами тянулась ржавая полоса рассвета. Пока мы возились с договором, ребята занялись периметром. Женя забрался к мачте, пробовал разнести глушитель и приёмник так, чтобы гасить чужие маячки на одних частотах и слушать «Аврору» на других. Внизу Тагир с Акимом устанавливали ловушки у боковых въездов.

Контейнеры с кислотными отходами разлома нашли на складе Приора, сверили маркировку и закрыли под кожухами. Главную колею оставили чистой: караваны пойдут здесь, врага потянет к незакрытым бокам.

Поднялся на крышу склада. Отсюда просматривался весь терминал, от ворот до заднего ограждения. Меловая пыль летела в лучах восходящего солнца.

Внизу, у главных ворот, остановился первый одиночка. Рейдер-неудачник, судя по поношенной броне и грустному взгляду. Он прочитал надпись, которую Тони только что вывел по моему приказу. Буквы заняли всю перекладину. Тони отступил от них, отряхнул рукав и показал смотрителю на цену.

«ПРОХОД: 1 ЯДРО С ВОСЬМИ».

Одиночка постоял, почесал затылок, поводил носом перед запертыми створками и перевёл глаза на хмурого смотрителя, вышедшего навстречу. Они о чём-то поспорили. Смотритель указал на журнал. Одиночка вздохнул, выложил из грузового подсумка восемь маленьких капсул. Приор пересчитал их, занёс восемь в журнал и оставил одну на стойке. Семь рейдер забрал. Первое оплаченное ядро светилось на столе у входа. Ворота открылись.

Впервые за долгие годы можно было остаться здесь на ночь и завтра самому открыть ворота. Под нашей вывеской платили. Господи, как же хотелось сейчас позвать всех к этому столу: посмотрите, получилось! Первое ядро, совсем крохотное, а отвести взгляд было чертовски трудно.

Женя окликнул меня с мачты. Потянул последнюю гласную, требуя моего внимания.

— Ого, командир, тут кое-что жутко интересное, — он помахал планшетом и спустил одну ногу на перекладину.

Спустился по лестнице, держась левой за перила. Оружие нёс у локтя, останавливался на каждой площадке, чтобы перехватить поудобнее; правая оставалась на ремне шины.

— Что случилось? Ты хоть одну хорошую новость поймал или у нас антенна только на неприятности настроена? Ужасно хочется ошибиться, изо всех сил хочется. — Поставил пику к стойке мачты и освободил ладонь для планшета.

— Приёмник рядом с глушителем поймал чужую передачу, — Женя повернул ко мне планшет и убавил яркость полосатого от помех экрана. — Тут сразу несколько групп переговариваются, на разных каналах, представляешь? Я сперва обрадовался: ура, наконец слышно, наша железка работает! Тьфу ты, потом послушал, кто едет, — аж до самых костей пробрало, честное слово. Ты сам глянь, может, для тебя это хорошая новость. Пожалуйста, скажи, что хорошая.

Подхватил протянутый планшет снизу. Сквозь шипение проступали голоса. Грубые женские команды, звук работающих двигателей, скрип телег.

— Марьяна Швец, — прочитал я вслух имя, всплывшее в открытом канале, и вернул планшет Жене экраном к карте.

В первой жизни Швец знали все, кто брал плату за проход. Она вернулась инвалидом после первой волны, сохранила B-ранг и свой караван. За попытку взыскать пошлину её люди платили кровью сборщиков.

— Она идёт сюда, — Женя приблизил маршрут на экране и провёл ногтем к нашим воротам. — Её караван уже на горизонте портала. Оттуда ещё четыре часа пути. Скажешь снять вывеску — я успею. И мел смою, будто мы просто прибрались. Не улыбайся, мне эту мачту потом на себе уносить. Ох, и тяжеленная же, зараза. Мне до ужаса жалко будет её бросать.

— Вывеска стоит, мел остаётся, — кивнул на строку у ворот и повернулся к Жене. — Давай вслух, Женя. У нас три выхода: убрать пост, пропустить её даром или взять с неё деньги. Считаю вслух — ты меня ругай.

— Ну так и ругаю! — он соскользнул на перекладину пониже, прижимая планшет к груди. — Убрать пост — это ты вообще про что? Мы его с ночи поднимали! Частоту ловил, у меня руки в канифоли по локоть — и всё в кусты, потому что к нам едет сердитая баба? Нет уж, уволь. И так трясусь, хочешь знать.

— Убрать не собираюсь. Считаю вслух, сказал же. Если уберём — завтра первый одиночка спросит, куда делась цена, и мы ему ответим: была, да спряталась. После этого наш тариф будет стоить ровно столько, сколько в него веры.

— А нынче-то сколько веры, позволь спросить? — Женя стянул один наушник и замотал проводом запястье. — Она караваном идёт, Дим. Не одиночка с ржавым ножом. Пропусти её даром — и жить-то спокойнее: день переживём, я не жадный, господи, я живой остаться хочу. И тебя, дурака, живым хочу.

— Знаю, Жень, — посмотрел на провод у него на запястье и подвинулся ближе к стойке, освобождая ему место. — Оттого и прошу ругать. Мне безумно хочется услышать, что всё уже сделали, можно закрыть ворота и сесть. Очень соблазнительно самому себе поверить. Ты хоть испорти мне удовольствие.

— Ох, нашёл удовольствие, — Женя распутал провод и высвободил кисть. — Я тут до одури пытаюсь придумать, как тебя отговорить, а ты меня в советчики записал. Чертовски удобно устроился! Теперь скажу глупость — ты её всерьёз обдумаешь. Скажу умное — всё равно перед воротами встанешь.

— А ты попробуй сказать, — упёрся боком в стойку и дождался, пока он поправит наушник. — Я тебя совершенно серьёзно слушаю. Вредная у тебя привычка считать себя трусом всякий раз, когда тебе кто-то дорог.

— Эх, давай без этого, — он отвернулся к экрану и потёр переносицу. — Мне и так до безобразия неловко. Считай вслух, я послушаю. Только, ради бога, оставь мне право сказать, что ты придумал ужасную глупость. Даже если ты её уже успел полюбить.

— Пропуск даром дешевле боя, спорить не стану. Только вот что. Первый одиночка уже заплатил. А завтра спросит: почему караван Швец прошёл за здорово живёшь? И что Лёва ответит? Что цена от погоды зависит? К обеду вся округа будет знать, что у новых хозяев цена держится до первого ствола. Пропустить — значит обмануть его и каждого, кто заплатит завтра. Убрать вывеску — обмануть самих себя.

— Значит, берём с неё? — Женя спрыгнул с перекладины совсем и встал рядом, глядя то на меня, то на ворота. — Она таких, как ты, за завтрак ест, командир. Твой договор она даже развернуть не станет, ей мел под ногами мешать будет. У неё целый караван, а у тебя одна пика и правая рука в тряпках.

— Ты мне, Жень, оставь хоть левую, — отодвинулся от выступа стойки и опустил взгляд на шину. — Правую уже списал, договор порвал, мел затоптал. До обидного старательно готовишь меня к встрече.

— Ох, ещё пожалуйся, — Женя ткнул в ремень и отступил, давая мне повернуться. — Смешно ему, гляди-ка. Я сейчас до тошноты боюсь, а ты ведёшь себя так, будто мы вдвоём страшно удачно пошутили. Тебе самому хоть жутко?

— Жутко, ещё как, — проверил, надёжно ли стоит пика, и снова повернулся к нему. — Было бы удивительно приятно встретить её здоровым и выспавшимся. Только до того, как она приедет, я таким стать едва ли успею. Придётся разговаривать этим.

— Эх, дурак ты, — он выдохнул и потянул наушник к уху. — До чего же трудно на тебя злиться. Начинаешь сердиться — и тут же хочется поправить тебе ремень. Очень мешает ругаться, между прочим.

— Значит, берём. Со мной её ребята и не столкнутся, Жень. Столкнутся с ценой.

— Мелом она нам и заплатит, ага, — он нервно хмыкнул и прижал наушник ладонью, вслушиваясь в канал. — Ладно. Ладно, чёрт с тобой. Тогда обещай одну вещь: скажешь «тяжело» с первого раза, а не с третьего. Мачту не бросим, на частоте посидим до последнего. Сам чёрт её у меня не отнимет, мне её потом на себе уносить, между прочим.

— Обещаю. А если она не заплатит — не будем выдумывать цену за неё. Услышим, зачем приехала, и тогда решим.

Глянул на часы. За четыре часа успеем развернуть пост; спать хотелось безумно, но поспать придётся потом. Наш экземпляр субаренды Катя убрала в папку. Швец эту бумагу порвёт, если захочет проехать через ворота.

Забрал пику от стойки мачты. Предплечье болело; опёр древко о землю, попробовал разгрузить кисть. Швец придётся встретить здесь, у журнала и ворот. Если она заплатит, другим можно будет предъявить её строку.

До каравана оставалось меньше четырёх часов. Пересчитал, что успеваем: шлагбаум, журнал, касса с капсулами. Потом вернулся к воротам и встал под вывеской. Первую телегу страшно хотелось встретить на ногах, пока удавалось терпеть натяжение ремня на плече.

От портального горизонта на бетон ложился грязно-жёлтый отсвет. Я стоял у ворот, прижимая пику левой рукой к боку. Правая была подвешена на ремне; в самодельной шине из арматуры и тряпок разорванные связки тянуло от холода.

— Едут, — Женя прижал наушник под каской и повернул ко мне раскрытую на экране ведомость. — Четырнадцать телег, по ведомости шестьдесят четыре ядра груза. До надрыва тяжело идут. Даже по рации только короткие доклады. Ух, дисциплина зверская. Значит, командир дьявольски серьёзный.

Караван Марьяны Швец двигался шагом. Головная телега остановилась в тридцати метрах от наших ворот, и из неё вылезла женщина в железном корсете. При подъёме металл скрипнул. Она оперлась на палку с набалдашником из слоновой кости, выпрямилась; сварные полосы корсета держали спину. В этой штуке просидеть весь путь — и всё-таки выйти первой. Отвёл наконечник чуть в сторону. Эта женщина сама выбирала, когда ей встать; встречать её сталью в живот значило выдать собственный страх.

Из телег выбирались её ребята. У старших лица в рубцах от кислотных брызг, молодые первым делом задирали головы к вышке. На мачту с глушителем смотрели долго. До чего же хорошо, что заметили. Нужно показать, за что эта железка и наша разметка берут деньги.

Марьяна дошла до арки, прочла: «ПРОХОД: 1 ЯДРО С ВОСЬМИ». Меня оглядела следом, от шины до ботинок, задержавшись на левой руке. При таком взгляде до дрожи хотелось либо выпрямиться, либо сразу назвать цену подешевле. Выпрямился.

— Ох ты ж, побор, пацан? — Марьяна ткнула набалдашником в меловую строку и постучала по цифре. — Я там за каждое ядро людей под щитами держу. А ты у ворот встал и уже восьмую часть себе отписал? До неприличия смелый. Уж сделай милость, скажи, за что платить.

От её хриплого голоса засаднило в горле; ужасно хотелось откашляться за неё.

Передал пику Тагиру, достал кальку из внутреннего кармана. Разложил на крышке старого ящика у въезда, пригладил загнувшийся край. Здесь были вторые пасти портала: где возникает выброс, где остаётся безопасный подход. Сто метров от точки раскрытия — ближе с телегой нельзя.

Расчёты первой жизни перенёс в тетрадь после возвращения, при живом Пете. Сегодня Женя сверил по нашей записи край выбросов; поправки легли поверх прежних линий. Старое знание давало участок поиска, но телегу я собирался вести по сегодняшним отметкам на бетоне.

Марьяна склонилась над ящиком. Глазами прошла по линиям, потом нос дёрнулся, будто учуяла подвох. Палку положила кончиком на лист.

— Нарисуешь мне карту, — она зацепила набалдашником кальку и подтянула к себе, — а я до одури счастливая тебе кровь сдавать буду? У нас тут свои правила. Кто первый пришёл, тот и хозяин поля. А ты тут с рассвета торчишь. Может, мне тебя просто растащить на запчасти и пройти бесплатно?

Ребята за ней засмеялись. Вразнобой, лениво: слышали такое, привыкли проходить после такой угрозы даром. У меня за спиной кто-то ругнулся. Женя стянул один наушник и подошёл к плечу.

— Можешь попробовать, только запчасти нынче паршивые, — повернулся к свету и дал ей разглядеть шину. — Сама видишь, Марьяна. Мне бы до крайности хотелось продаться подороже, а товар ужасно потрёпанный.

— Ах, юморист, оказывается, — она хохотнула и вернула палку на кальку. — Почти нравишься, гад. Почти — это очень большая оговорка, сынок. Заруби себе на носу, до чего же большая. Уж больно ловко от разговора уходишь.

— От этого разговора мне и правда страшно хочется уйти, — расправил лист под набалдашником и повернул его к ней. — Он тебе ни одной телеги не довезёт. Лучше посмотри сюда, это до обидного полезнее моих запчастей.

— Ну-ну, — она упёрлась палкой в ящик и наклонилась к отметкам. — Считаешь, я до одури люблю людей пугать? Люблю, чего уж там. Особенно когда они страшно довольные с меня деньги требуют. Только ты пока ни разу толком на цену не посмотрел. На моих смотришь, на телеги. Что, так уж жалко?

— Жалко, Марьяна, — удержал лист от ветра и повернул отмеченный подход к воротам. — Чертовски жалко. Представляю, как тебе хочется довести их и сесть, чтоб никто ничего больше не требовал. Мне тоже. Потому и стою здесь.

— Дим, давай пропустим их даром, ради бога, ну пожалуйста, — Женя притянул мой локоть к себе и показал за край ворот. — Они нас в клочья порвут, к чёртовой матери. Четыре снайпера на крышах торчат, я их всех вижу. За такую осаду заплатим людьми. Зачем нам её восемь ядер, если мы потом хоронить будем троих? Мне страшно, Дим. Вот настолько просто, без всяких расчётов.

Посмотрел на крыши. Женя прав: стрелки заняли места. Если сорвёмся на бой, защищать придётся живых людей, пока те с крыш спокойно расстреливают нас.

— Сегодня Швец пропустим, завтра следующий караван спросит, почему ей бесплатно, — придвинулся к Жене и прикрыл кальку от ветра. — Ему что ответим, как думаешь? Она пригрозила, мы открыли? Тогда и он пригрозит, и все после него. До вечера от нашего тарифа одна меловая пыль останется.

— Так я ж про сейчас говорю, не про завтра! — Женя перехватил меня за рукав и потянул от ящика. — Ты даже пику двумя руками держать не можешь, сам же видишь. Упрёмся — хуже будет всем, всем, понимаешь? Мы тут людей с ночи собираем, Дим, еле собрали, господи. Отдать их за право с неё деньги взять — паршивая получится покупка. До омерзения паршивая.

— Никого отдавать не буду, — прикрыл кальку локтем и придвинулся к Жене, чтобы Швец не слышала нас через весь ящик. — Я совершенно серьёзно тебя слушаю. До чего же гадко выходит, когда человек боится за тебя, а ты ему опять про тариф. Прости, Жень, сам бы страшно разозлился.

— Ну, хоть заметил, спасибо, — он ослабил хватку и покосился на Марьяну. — Мне сейчас мучительно хочется тебя отсюда утащить. Совсем, вместе с твоими расчётами. И до омерзения стыдно, что я лезу под локоть, когда ты с ней говоришь. Очень паршиво себя чувствую, если тебе любопытно.

— Тогда дай мне договорить, — повернул кальку к воротам и расправил загнувшийся угол. — Мне позарез нужен ты с приёмником. И отчаянно нужен твой голос, если я ошибусь. Ты лучше всех здесь слышишь, когда люди собираются сделать глупость.

— Ага, особенно ты, — Женя потянулся к наушнику и прикрыл его от ветра. — До неприличия громко собираешься, тебя и без приёмника слышно. Ладно, слушаю. Господи, хоть бы сейчас твоя полезность оказалась ужасно убедительной.

— Поэтому драться с ней я и не собираюсь, — высвободил рукав и развернул к нему лист с отметками. — Вот за это пусть платит. Восемь ядер она отдаст, если увидит, что ей от этого толк. Ты передачу слышал: караван тяжёлый, идёт медленно. Ей своих довести позарез надо. С этим и подойдём.

— Слушай, она карту уже видела, и что толку? Сейчас предлагает тебя на запчасти пустить, — Женя опустил взгляд на кальку и убрал с неё свисающий провод наушника. — Очень тебе за рисунок благодарна, аж до слёз. А мы стоим и выбираем, как повежливее продать. Господи.

— Карту она видела. Как работает — ещё нет, вот в чём дело, — разгладил лист на ящике и повернулся к Марьяне. — Дам проверить. Иначе за бумагу она нам ничего не заплатит, тут ты совершенно прав, не спорю.

Женя отпустил мой локоть, но остался у плеча. На крыши поглядывал чаще, чем на схему; прикрыл наушник и вслушался в канал. Ему потом здесь работать, под этой мачтой. На его месте я тоже отчаянно хотел бы услышать что-нибудь поубедительнее.

Нужно дать Швец основание платить, которое она сама назовёт своим ребятам. Пусть покупает полезное, сохраняя право грозить мне перед каждым рейсом. Разложил кальку перед Марьяной так, чтобы стоящим за ней тоже было видно.

— Испытание, — развернул кальку к ней и приложил ноготь к первой отметке. Голос вышел ровнее, чем ожидал. — Проход по моей разметке. Бесплатно. Если мой расчёт времени раскрытия ошибётся хотя бы на секунду, терминал открывает ворота всем даром навсегда. Навсегда, Швец, слышишь? Публично, на глазах всего чёрного рынка. А если сработает... тариф. И твоё слово.

Марьяна молчала. Изучала схему, задержалась на моём лице и опустила глаза к правой руке, замотанной в тряпки.