Kitobni o'qish: «Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 5»

Глава 1

Вписал в дневник «К-9, плюс двенадцать — окно», произнёс про себя фамилию Иванова. Номер пропуска пока держал в памяти. Точность тут нужна была позарез. На экране отдельно время по графику, отдельно сам вход; вернулся взглядом к обоим и записал, какую задержку считаем условной. Когда Гоша перелистнёт, останется только моя запись, и уточнять по чужому планшету уже поздно.

— И вот здесь, — Гоша пролистал дальше и открыл пустую ячейку. — Смена на складе В-4. Пустая ячейка. Фамилия отсутствует. Но номер ячейки зарезервирован под временного хранителя. Хранитель появляется в системе только тогда, когда вносится груз. Груз не вносился. Ячейка занята виртуально. Это значит, что там лежит что-то, чего нет в учёте.

Посмотрел на пустую ячейку В-4, потом вернулся к своей записи К-9. Номер пропуска оставался в памяти; вписал его рядом с двенадцатью минутами, пока экран передо мной. Иначе придётся искать любое опоздание Иванова и гадать, какое имел в виду Гоша. С номером смогу открыть именно этот вход. Чёрт, от мельтешения цифр уже зверски уставали глаза; ещё немного — и запомню лишнюю вместо нужной. Так и буду записывать: сначала проверяемая строка, затем то, что условились ею передавать.

— Это твой канал, — сказал Гоша и развернул планшет к себе. — Ты будешь подавать служебные замечания о таких расхождениях от своего экспертного номера. Ошибки в графиках, пустые ячейки, задержки пропусков. Мои аналитики будут видеть паттерны. Твои люди — тоже. Очень люблю взаимовыгодную наблюдательность. Но только ты и я будем знать, какой из этих паттернов означает предупреждение, а какой — приглашение на обед.

Он открыл форму замечания, дал мне прочитать поля. Вместо правки чужого графика мог оставить отдельную отметку, которую увидят именно его аналитики. После такого торга лазейка выглядела возмутительно скромно.

Гоша встал и протянул руку через стол. Убрал карандаш в сгиб дневника, подал левую. Ему пришлось сменить хват; правая так и осталась в фиксаторе. Его сухая горячая ладонь стиснула мою; после воды и раскалённого проводника стало больнее, до искр в глазах. Разжал хват сразу после рукопожатия, забрал руку и придвинул к себе обёрнутый обрезок. Канал согласовали, а проводник заберу с собой. Спасибо, эту гадость я слишком дорого выдрал из твоей руки, чтобы оставить на столе.

— Первая передача сегодня ночью, — он свернул на планшете форму канала и снова открыл график. — Я жду от тебя первую порцию. Прямо сгораю от любопытства. Проверим, насколько честна твоя память.

— Милости прошу, проверяй. — Я раскрыл дневник и поставил кончик карандаша на чистую строку. — Куда нести и когда?

Он выделил на экране пару строк и повернул планшет ко мне. В графике К-9 уже стояло двенадцать минут опоздания. Ниже шла строка второго поста.

— Третья кабинка вокзального перехода, между платформами. — Гоша указал на время в графике и провёл пальцем до отметки опоздания. — В это окно капсулу оставляешь в бачке. Мой человек заберёт. Двенадцать минут перенесёшь в пакет тем же знаком. Совпадёт — аналитики принимают данные как твои и передают на проверку.

Записал место и срок: ящик совпал с тем, который заранее дал Грише. От совпадения отпустило с невероятной силой. Рядом повторил знак, обвёл карандашом обе строки К-9.

— А снимут посты — тоже аналитики решат? А то меня твоя щедрость до слёз трогает. — Я повернул к нему дневник и удержал страницу раскрытой.

— По твоему сообщению подадут заявку на проверку адреса. — Гоша вернул планшет на середину стола и выделил обе строки. — В заявке укажут эти два экипажа К-9. Если её примут, первый поедет проверять, второй останется до отбоя. После проверки оба возвращаются на базу. Маршруты меняет дежурный по заявке. Тебе останется посмотреть, вышло ли.

— Погоди, где смотреть? — Я вписал возле первой строки «проверка» и оставил карандаш у второй.

— Откуда угодно, только под машины сам не лезь. — Он сдвинул планшет к краю стола и придержал экран, давая дочитать строки. — Сначала отъезжает одна, потом приходит отбой второй. Увидел обе — заявка прошла. Увидел одну — второй пост по-прежнему на месте. Про охрану внутри этот график тебе ничего не обещает.

Дописал «отбой», вернулся к двум отметкам. Дневник сохранял условие; подтвердить его придётся снаружи, по машинам. Даже знакомый знак в пакете ещё требовал принятой заявки.

— Знак в пакете тот же, подтверждение — обе машины на выезде. — Я перечитал записанное и убрал карандаш в сгиб дневника. — Отлично, годится. Страшно люблю, когда обещание можно за колёса пощупать.

— Тогда успей к окну. — Гоша повернул планшет экраном вниз и положил на папку. — А память твою проверим по тому, что найдём на месте.

— У неё стажа побольше твоей формы, — я закрыл дневник на записанных координатах и прижал к груди. — Для первой проверки хватит.

Поймал его усмешку и закончил торг за эту точку. Он принял мою цену; от этого распирало безбожно. Дневник держал у себя, прижав обложку: пусть интересуется одним адресом, которого уже не видно.

— Это делает её чрезвычайно интересной. — Гоша убрал карточку службы в папку и защёлкнул застёжку. Этот щелчок доставил мне нечеловеческое удовольствие.

— Ты прямо светишься от интереса, — положил дневник у локтя и поправил мокрую подкладку возле чехла. — Это у тебя перед каждой встречей так или только после порванного поводка?

— После целого разговор обычно короче, — Гоша проверил застёжку папки и отставил термос. — Поэтому сегодня и разговариваю лично. Ты же хотел, чтобы я слушал.

В дверь постучали трижды. Вскинулся раньше Гоши; от резкого движения мокрая ткань натянулась на плечах, снова вспомнился мост. Закрытый дневник придержал на столе. Координаты под обложкой останутся скрыты от вошедшего. Гоша потянулся к замку, а я повернулся боком к входу, оставив себе обзор двери.

— Входите, — Гоша подошёл к двери и повернул ключ в замке.

Дверь открылась, впустив техника из службы эксплуатации. Молодой парень в сером комбинезоне держал инструмент и посмотрел на меня, потом на Гошу.

— Господин куратор, резервуар нужно сливать. Система фильтрации перегружена органическими остатками, смотреть на показатели страшно. — Техник упёр папку учёта в косяк и вытащил бланк для подписи.

Гоша кивнул.

— Сливайте. Но сначала проведите инспектора. Пусть осмотрит повреждения оборудования. — Гоша потянул папку к себе и проверил заголовок бланка.

— Эй, третью со стойки снимите до слива, — я положил ладонь на папку и остановил её у края стола. — Живая, до хрипа надрывается. Двое погибли. Не запиши четыре трупа ради удобства.

Техник сверил номера и вписал строку под моим пальцем. Гоша отвёл его руку от мокрой страницы. Пусть считают.

Техник вышел и задержался у двери с папкой учёта. Гоша вернулся к столу, схватил свою куртку, висевшую на спинке стула.

— Нам пора, Дима. Подвал — место сырое, вредное для здоровья. А нам нужны здоровые игроки. До обидного быстро здесь люди портятся. — Он надел куртку и придержал дверь локтем.

Мы вышли из служебной комнаты. Коридор был узким, стены покрыты конденсатом. Сева вслед за нами вышел из резервуарного зала и лёг у двери в тени, свернувшись клубком. Когда Гоша переступил через мокрый след, Сева поднял голову, и его жёлтые глаза нашли мои. Следил за мной, осторожно приподняв подбородок.

— Вожака зовут Сева, — сказал Гоша и нажал кнопку лифта. — Он выбрал тебя. Забирай. Мне нужен живой управляемый актив.

Он потянулся к обрубку у моей ладони и остановился, когда Сева приподнялся. Зверь распрямил передние лапы, и Гоша убрал пальцы от троса.

Остановился перед лифтом, заслонив Севу от Гоши.

— Он человек, — я приблизил ладонь к Севиному плечу и дождался, пока он перестанет пятиться. — Или был им.

— Был, есть, станет. Ах, как тебе хочется сохранить это слово. Реестр не создаёт жизнь, Дима. Реестр управляет её формой. Бери трос. Он твой трофей. И твоя ответственность. — Гоша отвёл ладонь от обрубка и снова нажал кнопку лифта.

Оставил обрезок на собственной стороне.

— На сутки под моё сопровождение. Время выдачи, номер ошейника и твоя подпись. Ох как дороги мне твои автографы. Завтра покажу состояние. Твой поводок он порвал. Посмотрим, пойдёт ли со мной сам. — Я преградил ему дорогу к лифту и указал на папку техника.

— Изволь. На сутки берёшь, на сутки и отвечаешь, — Гоша придержал папку техника за корешок и повернулся ко мне. — Порвёт кого-нибудь снаружи — звонить станут тебе. Эту часть тоже прочти, прежде чем подпишешь. Безмерно ценю сознательных добровольцев.

— Прочту всю. И срок впишем весь, — придвинулся к папке и наклонился ближе к свету. — Здесь он на людей по твоей команде шёл. Снаружи посмотрим, как будет рядом со мной. Твоя подпись подтвердит, откуда я его вывел. А то память у вас тут до смешного избирательная.

Остался ждать оформления. Гоша задержался у кнопки, вернулся к технику; только теперь тот раскрыл бланк. Палец поставил на срок и прочёл до конца: двадцать четыре часа от передачи. Срок до утренней смены позволил бы забрать нас обоих, пока я сплю; настоял на полных сутках. Левой подпись вышла корявая, зато напротив появилась Гошина. Когда техник принёс обычный поводок и отдал копию, посмотрел на Севу. Получилось вывести. Пока на сутки. Ух, сейчас бы ухватиться за Севин загривок и увести его отсюда, пока чернила сырые. От этой почти полученной улицы дурело в голове. До завтрашнего вечера узнаю, чем ему помочь, и с этим пойду торговаться о продлении.

Лифт приехал. Двери раскрылись, выпустив облако теплого воздуха из шахты. Гоша вошёл и нажал кнопку второго этажа. Последовал за ним, оставив Севе место возле себя.

Гул мотора забрал голоса из коридора. В руке оставался тёплый обрезок троса; подхватил его ближе к середине, перевернул горячим концом от пальцев. Рядом живой Сева, в документе сутки. Сейчас Гоша ещё может спросить, ради чего я его вывожу. Теперь отвечать придётся за себя и за того, кто стоит рядом.

— Почему ты не убил его? — спросил Гоша и повернулся к отражению Севы в грузовой двери. — Севу. Ты мог. У тебя был шанс.

По металлу ползло тусклое отражение ошейника.

В зеркале лифта я встретил собственный взгляд и нестерпимо захотел потереть лицо. Удержал руки внизу: обожжённой ладонью только размажу грязь, правую бережёт фиксатор. Перевёл глаза на Гошу слева. Стоит ровно, будто только что закончил обычный приём посетителей. До чего же бесило это сытое спокойствие. Пусть дождётся ответа.

— Потому что мертвые не говорят, — я перехватил обычный поводок и опустил свободную петлю к бедру. — А мне позарез нужно, чтобы он жил. Хотя бы для того, чтобы я помнил, за что плачу. Очень уж ты ловко выставляешь счета.

Выдержал Гошино хмыканье, сохраняя петлю у бедра. Ярлык идеалиста оставлю ему: этим словом ему удобнее называть человека рядом. Подождал, пока договорит сам.

— Идеализм. Ох, дорогущая валюта. Надеюсь, ты сможешь её потратить. — Он заглянул в копию расписки у меня в руке и отступил к стенке кабины.

На втором этаже я шагнул из лифта и прищурился от света. Сухо, пахнет дезинфекцией и кофе. Люди в халатах и форме обходили нас, спешили по своему делу; я отступил перед одним, оставив Севе место у стены. После подвала даже это хотелось проверить: идём здесь оба, и люди расступаются, увидев документ в моей руке.

— Иди домой, Дима, — сказал Гоша и указал на выходную лестницу. — Отдыхай. Ужасно рад, что на сегодня мы закончили. Завтра будет новый день. Новый рейд. Новые ошибки в графиках.

Гоша вышел первым и придержал дверь, пока я убирал документ.

Кивнув, повернул к выходной лестнице. Шаги Гоши некоторое время слышались за спиной; на повороте мучительно хотелось взглянуть, куда он пошёл, но Сева уже шагал рядом. Сверился с ним, оставил ремню слабину. Гоша свернул в другую сторону. Вот теперь можно дойти до выхода, глядя на лестницу перед собой, даже когда за спиной хлопнет дверь. Его подпись на расписке уже есть. До завтра за Севу отвечаю я.

Снаружи сперва вдохнул слишком глубоко, поперхнулся выхлопом. Машины проносились мимо тусклых фонарей. Задержался у двери, пропуская прохожих и привыкая к улице после подвала. Переждал, пока перестало драть горло. Бензин вместо резервуарной сырости — сейчас и это устраивало. Господи, обычная дорога, люди едут домой. Как же хорошо было стоять среди них после подвальной воды. Можно звонить своим и говорить всё, что захочу.

У наружной двери остановился и сверил часы с телефоном. Копию временного сопровождения техник отдал ещё у лифта в подвале; теперь записал время выдачи в дневнике и убрал бланк к документам. Тёплый обрезок завернул в полу куртки, обычный поводок оставил свободной петлёй на запястье. Суточный срок уже шёл.

На телефоне горели пропущенные звонки от Пети и Кати. Ответил сразу: вышел, жив, пику сейчас заберу. Катя стояла у технического поста и молчала в трубку три секунды. Потом выдохнула. Мы условились встретиться у машины.

Условия моей сделки теперь лежали в дневнике: вместо службы у Гоши получил канал и живого подопечного на сутки. Отдал один проверочный адрес, который и в голове, и в дневнике остался тем же. Теперь требовалось убедиться, что канал работает. Что ложный пакет купит мне время у К-9.

Но прежде всего, мне нужно было проверить своё тело. Левая ладонь горела от проводника. Правая ныла в фиксаторе, пальцы дрожали от напряжения. Разогнул их перед собой. Под ногтями темнела земля, в кожу въелась ржавчина. Проклятый поводок, до чего же хотелось разломать и оставшийся обрубок.

Вспомнил своё «Твой инструмент течёт». На столе остался чужой операторский договор. Со мной вышел обрубок чужого управления. Ха, проверять меня спустил, а чай наливал уже после сломанного поводка. Чертовски приятно было помнить эту последовательность.

Течёт, ещё как течёт. Сегодня Гоше пришлось смотреть на это снизу.

Спустился к входу, показал ключ от шкафчика, забрал пику. Проверил все три секции и чехол. У приёмной горловины сохранился прежний рисунок царапин. Охранник сверил номер и забрал ключ. Цепь вернулась в тот же чехол. Одноканальный приёмник с наушником вернул на пост, откуда его получил. Убрал чехол в багажник своей машины, отводя Севин поводок от замка. Он сел на заднее сиденье боком, как человек, которому мало места. Катя подошла и замерла у открытой двери.

— Чур, пассажиру не удивляйся, — я вынул расписку и развернул перед ней, оставив Севу на сиденье.

Катя дочитала до подписи Штерного и заглянула мимо меня в салон. Сева чуть отодвинулся к спинке.

— Он понимает, что мы говорим? Мне ужасно совестно спрашивать при нём. — Она остановилась у двери и убрала сумку с прохода. — Можно я сяду спереди? Я к тебе, не к нему. Пусть видит.

— Садись, пожалуйста. Только резко к нему не тянись, он от чужой руки страшно дёргается, — опустил расписку и отступил, освобождая ей дверь. — В подвале сам выбрался со мной. Пока только это могу сказать наверняка.

— Ой, а это он тебе сделал? — Катя посмотрела на левую и задержала сумку у колена.

— Проводник. Его поводок, — развернул обожжённую сторону к свету и тут же прикрыл обратно. — У Гриши промоем. Печёт зверски, дай только забраться.

Она прочла срок, посмотрела на ожог левой ладони и села рядом со мной. Петя получил время вокзальной передачи и просьбу встретить нас по условленному плану.

Севе нужно было найти полное имя, которое носил человек, прежде чем Реестр переплавил его в зверя.

В дневнике ещё предстояло соединить «стойку левши» с настоящим именем.

Сел за руль, завёл двигатель и задержался у обочины. В зеркало проверил, как устроился Сева: дверь закрыта, обычный поводок лежит свободно. Катя рядом. До Гриши довезу обоих сам. И только когда включил поворотник, догнал, насколько иначе закончился этот вечер. Гоша остался ждать пакета. После моего отказа от службы он всё-таки открыл окно для данных. От этой мысли захотелось улыбнуться; я позволил себе, глядя на дорогу. Здорово же выкрутился, аж мокрая рубашка под курткой перестала так бесить.

Радоваться можно, считать канал проверенным — рано. Эй, попридержи восторг: слишком уж сладко получилось, уже тянет поверить обещанию. Адрес на бумаге у меня, Гошина группа пока только собирается его проверить. Везу капсулу сам и после передачи посмотрю на К-9. Результат покажут снятые посты.

Включил радио и поймал тихую музыку. На неё было легче вести машину, чем на собственные мысли о резервуаре. Но на ближайшем светофоре снова посмотрел в зеркало на Севу. Везу одного, а другие остались там, под номерами, и просто доехать сейчас домой означало бы всё-таки оставить их там. Сколько ещё поводков натянуты. По зеркалу я заметил, что Сева повернулся к динамику. Тихо дышит, прислушиваясь к мелодии. Убавил звук почти до шёпота и снова проверил его глаза. Оставлю ту громкость, при которой он спокойно сидит.

И сколько из них я смогу перерезать.

Включил передачу и влился в ночной поток.

Гриша открыл дверь подсобки и тут же придержал её плечом. Смотрел мимо меня, вниз, на Севу. Из комнаты тянуло паяльной кислотой; за Гришиной спиной светилась лампа над разобранной жестянкой.

— Ты за капсулой пришёл или уже выселять меня? Дим, подожди у порога. Я сейчас эту штуку с пола уберу, он лапой наступит.

Он поднял моток провода, забросил под верстак и только потом освободил проход. Сева вошёл следом за мной, пригибая голову под дверным косяком. Гриша попятился к табурету. Катя осталась у двери, пока мы устраивались между верстаком и стеной.

— Зовут Сева. Из подвала Штерного. На сутки вывел под расписку, — положил документ под лампу и отпустил поводок посвободнее. — Нам бы до вокзала добраться так, чтобы на него никто с петлёй не кинулся. Чертовски надоело за сегодня смотреть на поводки. Найдёшь ремни? На морде закрепить, чтоб видно было издалека.

— Издалека его и так прекрасно видно, — Гриша наклонился к расписке, прочёл подпись и поднял голову. — Охренеть. Взял у Штерного на сутки... Ты хоть спросил, чем кормить?

— Спросить ещё успеем. Только, ради бога, посвободнее. Ему этой тесноты уже по горло. Пока сделай, чтобы мог рот открыть и дышать. Затягивать наглухо я тебе не дам.

Сева повернул голову на мой голос. При таком повороте стали видны ободранная шея и ошейник. Гриша досмотрел, потёр переносицу и полез в ящик под верстаком.

— Да уж вижу. Тут затянешь, ещё и тебя в расписку допишут. Смена рамы у меня есть, ремни подберём. Ты его возле себя посади, а то мне жутко неловко примерку начинать: куда ни подойду, всюду зубы.

Присел возле Севы, положил поводок поперёк колена. Он следил за ящиком, из которого Гриша вытаскивал кожу и стальную рамку. Когда металл звякнул о пряжку, Сева дёрнулся всем плечом. Левой удержал ремень и сразу ослабил хватку: ладонь обожгло до локтя. Ну вот, ещё и собственным рывком его напугал.

Катя присела с другой стороны, оставив между собой и Севой мой ботинок.

— Гриш, сначала сюда положи. Мне невыносимо больно смотреть, как он от тебя шарахается. Он на железку смотрит. Пусть хотя бы увидит, с чем ты к нему лезешь. Ты сам ему страшнее этой рамки, всё время заходишь сбоку.

Гриша застыл с ремнями, потом опустил их возле моего колена. Сева наклонился, втянул воздух. Приподнял голову, опять взглянул на меня. Протянул рамку на открытой левой, терпя, как металл давит на ожог.

— Погляди, Сева. Мне до чёртиков стыдно тебе это надевать, но с этим выйдем к людям. Гриша застегнёт сзади, я здесь посижу. Давай попробуем, а если жмёт, сразу снимем.

Рамка прошла над зубами, кожаная полоса легла под челюсть. Сева подался вслед за моей кистью, позволяя Грише протянуть ремень за затылком. Катя отвела свисавший конец от ошейника. Пряжка щёлкнула, и Сева прижал подбородок к груди. Сталь вдавилась в кожу под нижней губой.

Глава 2

— Стоп, сними. Он голову опустить не может, — я придержал рамку снаружи и повернул к Грише. — Вот здесь упирается. Видишь, как губу подняло?

— Вижу, отпусти железку. Господи, тебе же адски больно её держать. Я перехвачу.

Гриша забрал рамку и распустил ремень. Сева выдохнул мне в колено; горячий воздух прошёл даже сквозь джинсы. Пришлось пересесть, развернув колени к выходу. После этого выдоха ужасно хотелось и самому растянуть ворот, впустить воздух.

Мастер переставил крепление на ремне, подал нижнюю полосу дальше вперёд. Примерял уже сбоку, оставаясь у Севы на виду. Когда наклонился затягивать, Сева следил за его лицом, и Гриша заговорил тише:

— Ну, вот так. Теперь подбородком к Диме. Молодец, ещё немного. Ох, если мне когда-нибудь такое понадобится, ты хоть на старые ремни не скупись, Пырьев. Новые кожу сдерут.

— На тебя ошейника хватит. Будешь на прохожих ворчать, они и сами разойдутся. Прямо до безобразия приятно будет вести.

— За ошейник отдельно возьму. У меня шея дорогая, с головой в комплекте.

Катя фыркнула и закрыла рот тыльной стороной кисти. Сева перевёл взгляд на неё. Подождали, пока снова опустит подбородок. На этот раз рамка осталась свободной у губы. Он открыл пасть, облизнулся и задышал, выпуская воздух между прутьями. Гриша проверил крепление, просунув под ремень два пальца, и отступил к верстаку.

— Ух, село. Вся моя профессиональная гордость сейчас у него под челюстью. Зевнуть может, скинуть сразу будет трудно. А что писать на бирке? За такого пассажира нас на первом же перекрёстке спросят.

— Собака-компаньон. Инвалид. Не трогать, — развернул расписку к свету и подтянул к себе. — Слова покрупнее. Бумагу из отдела покажу, если потребуют. А от него пусть держатся подальше.

— С собакой ты, конечно, загнул, — Гриша вытащил заготовку бирки и развернул к свету. — Ладно, занимаюсь легализацией биомассы. У меня станок для метки скота, ему всё равно, кого позорить.

— Гриш, человека, — Катя перестала улыбаться и посмотрела на Севу. — Хоть при нём давай по имени. Жутко слушать, как ты его в вещи записал.

Гриша задержал заготовку над станком. Посмотрел на Севу, который сидел у моего колена и ждал.

— Прости, Сева. Треплюсь по привычке. Совсем дурная, согласен. Сейчас сделаю, погуляете с человеческим комфортом. Насколько тут вообще получается.

Он выбил печати, закрепил бирку на ошейнике и повернул надпись наружу. Отступил, разглядывая свою работу от двери. Катя тоже поднялась: с этого места слова читались целиком. Потянулся к табурету, чтобы встать, и Сева поднялся следом. Едва опёрся левой о сиденье, под кожей полыхнуло. Пришлось остаться на корточках.

— А теперь вторую лапу на стол, — Гриша подвинул ко мне табурет, вытащил аптечный ящик. — Дим, серьёзно. Ты сейчас со своей рукой хуже него управляешься. Катя, придержи воду, пожалуйста.

Пересел на табурет и, пока Катя открывала флакон, положил предплечье на сложенную ткань. Ожог пересекал ладонь там, где держал проводник. Попробовал разогнуть кисть целиком и остановился на середине. Вот же дрянь, до самого мизинца тянет.

— Сжимать пока можешь? — Гриша подставил под кисть пустую миску и забрал у Кати воду. — Сильно не надо, только скажи.

— Могу. Разгибать хуже, мерзость ещё та. Промой, дальше я сам.

— Дальше сам у тебя уже получилось. Правую в фиксатор загнали, за левую принялся. Мне до печёнок осточертело смотреть, как ты себя расходуешь. Посиди уж, дай человеку бинт размотать.

Вода ударила по коже, я вцепился пятками в пол. Сева шагнул к табурету. Катя удержала аптечный ящик на верстаке и отодвинулась, пропуская его ко мне. Он ткнулся носом в рукав возле локтя.

— Тише, всё хорошо. Это мне помогают, — повернул к нему голову и дождался, пока перестанет толкать локоть. — Сиди рядом, пожалуйста. Сейчас закончим и пойдём.

Гриша промыл ожог, промокнул мокрую кожу. Подал бинт Кате, пока укладывал лёгкую повязку. Она разматывала с катушки столько, сколько он просил; я смотрел на их работу, пережидая зуд. Руки чесались обе, а почесать хотя бы одну было решительно нечем. Тьфу, хоть зубами хватай.

— Поводок на запястье, петлю свободно, — Гриша закончил перевязку и помог протянуть ремень выше бинта. — Сожмёшь тут, сам же потом отдирать будешь. От нагрузки ожог береги. На двери нажми плечом, если приспичит, а лучше попроси кого-нибудь.

Катя убрала воду в аптечный ящик и протянула ко мне пустую ладонь.

— Дальше поведу я. А ты сиди и командуй, это у тебя даже с двумя замотанными руками чудесно получается.

— Ещё и бесплатно, заметь, — достал ключи от машины и положил ей в ладонь. — Ладно, веди. Мне до вокзала нужно бумагу дописать.

Гриша придвинул под лампу капсулу. Внутри жестянка была промазана воском; крышка шла по резьбе с тугим последним поворотом. Он вынул сухой пробный клочок, раскрыл передо мной. Потом закрыл пустую банку, опустил в миску с чистой водой и прижал ко дну. Всплывающий металл стукнул по его ногтю.

— Смотри на стык. Резьбу довёл, сейчас повторим. Тебе её там с первого раза закрыть придётся. Хочешь, я закручу, а ты только положишь?

— Оставь мне. Бумагу сам уложу. До зубовного скрежета надоело всё из чужих рук получать. Дай сначала попробовать на сухую, с водой ты и сам справишься.

Он вытер капсулу, открыл, провёл сухим клочком изнутри. Бумага осталась светлой. Крышку положил на ткань рядом со мной. Зажал корпус между коленями и попробовал левой попасть в резьбу. Бинт мешал чувствовать металл; крышка пошла наискось. Снял её, придвинул лампу и начал снова, ослабив нажим. На этот раз витки сошлись, последние пол-оборота дались туго, но крышка села.

— Ага, теперь я открываю, — Гриша принял жестянку, отвинтил крышку и вернул обе части на ткань. — Ты резьбу поймал, этого хватит. Дальше бумагу давай, а то до утра будем банку консервировать.

Вытащил приготовленный лист. Левой под повязкой выводить мелкие цифры было мучительно долго. Гриша забрал ручку и поставил чистую бумагу перед собой.

— Диктуй, у меня пока все пишущие конечности на месте. Только помедленнее, пожалуйста, страсть как боюсь вам тут цифру испортить. Прочтёшь, если я чего напутаю.

Назвал настоящий адрес восточного склада. Гриша записал, придержал ручку над следующей строкой. Катя склонилась посмотреть, что получается.

— Склад пустой. Туда пошлют проверять груз ядер, — раскрыл дневник и сверил адрес, прежде чем продиктовать выдуманную партию. — Здесь цифру разборчиво. От всей души желаю им приятной прогулки. Пусть прочитают, куда ехать.

— И сколько у нас времени, пока они пустоту найдут? — Катя подняла голову от листа. — Ты же дальше к К-9 собираешься. Я отчаянно хочу понять, когда тебя оттуда ждать. До дрожи противно сидеть и гадать.

— Пока только проверю, уйдут ли машины с двух постов. На пустом обещании туда всех не поведу. Сначала донесу пакет, потом посмотрю сам. Ты у вокзала ждёшь в машине, Петя знает, где нас встретить.

Она ещё раз прочла адрес и отодвинула к лампе дневник. Гриша закончил последнюю строку. Знак из Гошиного графика объяснил ему отдельно: где поставить черту, где оставить разрыв. Проверил по памяти, точно ли повторён знак, перечитал цифры. Настоящее место, ложный груз; ради этой простой комбинации пришлось и подвал пройти, и левую поджарить. Теперь строчки можно было сложить в карман. До отвращения хотелось скорее увидеть пустые места тех патрульных машин.

— Здесь всё. Оставь открытой, сам сложу, — сдвинул лист к жестянке и посмотрел на часы. — А переодевание моё готово?

— В четыреста второй, как просил. Держи ключ, одежду потом вернёшь, я в ней ещё жить собираюсь. Особенно шарф побереги, — Гриша снял ключ с гвоздя и положил возле дневника. — И мы завтра мышат ждём вместе с тобой. Так что хватит сегодня деталей от себя отламывать.

— Помню я твоих великих рейдеров. До их рукоятей ещё доберёмся, — убрал ключ, сложил бумагу в капсулу и наживил крышку. — Спасибо, Гриш. За Севу тоже. Прямо до слёз обрадовался, когда ты ему ремни поправил.

Мастер подвинул табурет, освобождая нам дорогу. У порога Сева остановился, повернул голову к лампе. Гриша стоял возле аптечного ящика, прижимая к животу мокрое полотенце. Кивнул ему и вывел Севу в коридор. Катя пошла вперёд открыть наружную дверь.

У машины она забрала водительское место, я устроился рядом, пропустив поводок к заднему сиденью. Капсулу убрал в карман, ключ от четыреста второй перед вокзалом переложил в носок. Позади остались светофоры, впереди открылась привокзальная площадь. Катя заглушила мотор у колонн, а я вышел первым, держа поводок наготове.

У вокзальной колонны я дышал ртом: мокрая шерсть мешалась с дешёвым кофе, и на каждый вдох до одури хотелось уйти обратно к машине. Поводок сжимал левой, под повязкой ладонь тянуло. Ослабил хватку, оставил только петлю. Сева и так чувствовал каждое напряжение моей ладони.

Сева сел рядом со мной на корточки, как уставший человек: локти на коленях, тяжёлый затылок опущен вниз. До чего хотелось сейчас посидеть с ним так же, без всяких закладок. На нём был намордник-корсет из кожи и стали, который Гриша собрал из готовых ремней и сменной рамы при нас, назвав это «легализацией биомассы».

Следил, куда смотрят проходящие. Сначала на Севину морду, потом на бирку ошейника: «Собака-компаньон. Инвалид. Не трогать». Косились и проходили дальше. Впервые обрадовался, что люди доверяют этой убогой бумажке и держат руки при себе. Надо же, стоило назвать Севу собакой, и клочок с печатью справлялся с прохожими на удивление надёжно. От чужого отдела у нас была настоящая расписка. Бирка держалась на честном слове и поддельных печатях, которые Гриша выбивал на станке для метки скота.

Катя везла нас к вокзалу и дальше должна была ждать в машине; пока она устраивалась за рулём, достал из бардачка платок, на котором перед вечерним отъездом остался её волос. Спрятал в карман молча.

У колонны я ощупал куртку сбоку. Жестянка размером с мятную конфету легко терялась под складкой; сжал ткань, нащупал твёрдый край и только тогда отпустил. Первый пакет для Гоши Штерного нёс в этом кармане, от машины до бачка. Настоящий адрес пустого склада на восточной окраине, ложные сведения о партии ядер. Сверил окно на телефоне. По нему ещё успеваю, до закрытия окна остаются минуты. Знак из графика должен привести группу на настоящий пустой склад, а ложные ядра — снять два известных поста у К-9. Если ошибся в коде, просто промочим хорошую бумагу. После закладки проверю машины сам, но до этого ещё нужно донести жестянку до бачка.

Поймал себя на том, что перестал идти прямо. Ноги уже выбирали место, откуда видно зал сбоку. Что зацепило? К киоску повернул голову раньше, чем успел сформулировать ответ.

У киоска видел мужчину с газетой уже второй раз. Когда переставил ногу, он тоже сменил место. Напряг мышцы спины, словно ожидая удара. Сохранил голову прямо и замедлил шаг, ведя Севу так, чтобы он загораживал обзор слева. Там, в толпе, параллельным курсом двигались трое. Держали между собой по нескольку метров.

Газету у мужчины в сером пальто я ещё мог принять за привычку. После моего замедления он всё ещё держал открытой ту же страницу. Женщина в короткой юбке и плотных колготках смотрела на табло; я дождался, куда она повернёт глаза от расписания. Снова к нам. Высокий с рюкзаком стоял у автомата с напитками. Каждого по отдельности мог принять за пассажира. Все трое сразу — уже повод перестать идти к закладке прежним шагом.

Хвост прицепился раньше, чем я рассчитывал.

Связать этих троих с Гошей по одной походке значило выдать догадку за факт. Но в отражении стекла мужчина с газетой следил именно за нами. После подвала сюрприз был ожидаемым. Да уж, заботой окружили по самое горло. Проверку начнём с него.

Остановился у киоска с прессой, сделал вид, что выбираю журнал. На Севин тихий рык я перестал листать страницы. Скосил глаза на зверя у своего колена. Почувствовал тех же людей? Или просто голодный, а я назначаю его своим вторым дозором? Одного рыка для ответа мало. Укоротил петлю до колена, оставив между Севой и прохожими шаг свободного места.

— Тш-ш, Сева, стой рядом, — прошептал я и придержал петлю поводка, оставляя ремень свободным.

Женщина с табло двинулась ближе. Видел, как она прикоснулась к пряжке на сумке. Пряжка была слишком большой для украшения. Телефон? Микрофон? Аналитики Штерного использовали личную структуру, вне государственных каналов Реестра. Знакомый корпус служебного приёмника. В первой линии видел такие у негласной охраны Реестра. Похоже, к камерам добавили людей, следивших за нами лично. На проходы смотрели внимательно, и у закладки такие сразу возьмут меня с поличным.

Отвёл глаза от перехода. Если пойду в туалет под их взглядами, покажу и кабинку, и руку с капсулой. Оставалось отменить окно или оторваться от этих троих до перехода. Тьфу, отступать уже возле самой закладки было обидно до злости. Сначала попробую протащить пакет. Отмена понравилась бы моей усталой ладони; на К-9 за неё платить придётся уже всем. Капсула должна уйти сегодня, иначе сектор К-9 останется под контролем патрулей, а завтра у стройки мы подойдём под чужой патруль.

До конца окна мне нужно было успеть стать другим человеком.

Гриша оставил стопку вещей в камере хранения номер 402. Ключ, полученный у Гриши, я переложил в носок перед вокзалом. Прямой путь к ячейке проходил перед их глазами. Эти трое видели, как мы вошли. Они видели нас все время.

Повернулся к Севе и дождался, пока поднимет голову. Жёлтые глаза смотрели сквозь прутья намордника. Просить его сейчас напугать человека очень удобно, слишком удобно. Присел ниже и выставил ладонь перед его глазами: пусть увидит направление.

— Сева, слушай меня, — я коснулся бирки на его ошейнике и поднёс ладонь к морде. — Ты помнишь запах страха? Помнишь звук кости, которая ломается?

Зверь зарычал глухо, в горле.

— Умница. Сейчас ты будешь смотреть туда. — Я провёл ладонью у его глаз, потом повернул её к автомату.

Показал направление на автомат с напитками, где стоял третий хвостовой.

— Рычи громко, пусть он испугается. — Я присел рядом, собрал ремень в левую ладонь и указал пальцами на бак в стороне от людей.

Следил за Севиной головой, пока она поворачивалась к парню с рюкзаком. Медленно, со скрипом в шее. Дал ему время перевести взгляд с парня на бак. У парня уже дёрнулась рука к рации. Вот на этом движении и начинать, раньше его доклада старшему.

— Давай, Сева, к баку! — Я пропустил ремень между пальцами на всю длину и зацепил петлю за ножку скамьи.

Оттуда Петя сможет забрать Севу по моему сигналу.

Сева сорвался с места. Рванул низко над полом, резко выбросив вперёд плечи. Перехватив мой жест, он пошёл туда, куда показал: в сторону, к мусорному баку, и ударился об него всем телом, издав такой рев, что у нескольких женщин вздрогнули плечи. Грохот бака заставил меня дёрнуть подбородком. Удержал голову: этого и добивался, теперь воспользуйся. Нелепый спектакль получился настолько громким, что расхохотаться захотелось раньше, чем успел уйти. Смешного Севу ещё нужно будет забрать живым. Ух ты, какой рёв выдал. Самого до мурашек пробрало, хоть беги от бака.

Люди в радиусе десяти метров развернулись к источнику шума. Трое хвостовых потеряли концентрацию на секунду, две. Женщина с табло инстинктивно шагнула назад, оценивая угрозу. Мужчина с газетой поднял голову.

Пока трое следили за гремящей жестянкой, шагнул за колонны. К Севе сейчас подойдут сами; каждый мой шаг к нему выдаст связь между нами. До ячеек оставалось пройти на этом шуме. Пусть охранник обходит бак, пусть газетчик смотрит на зверя — я уже выбирал внутреннюю сторону ряда, обходя его со стороны спины.

Уходил по внутреннему боку ряда колонн. До 402 — шесть шагов. Пока охранник обходил бак, я добрался до дверцы. Ключ, полученный у Гриши, достал из носка ещё за первой колонной. Теперь он лежал в ладони, а бирка совпала с номером нужной ячейки.

Замок щёлкнул, и дверца подалась ко мне. Внутри лежала стопка одежды, завязанная в узел. Куртка, шарф, пара старых кроссовок. Схватил узел, выскочил обратно и скрылся за колонной в нише, за глухой стенкой со стороны зала ожидания. Прежнюю одежду свяжу тем же узлом; ботинки оставлю на ногах. Под стелькой ботинка была неиспользованная ампула.

К узлу я полез быстрее, чем слушались пальцы. Блин, как же люто мешала торопливость; сейчас всё выигранное потрачу на рукав. Сердце колотилось так, что слышал его даже за вокзальным шумом; прижал ткань коленом и перестал дёргать. Сейчас зацеплю фиксатор рукавом — и вся Севина шумиха уйдёт на то, чтобы я выпутался из собственной куртки.

Свою мокрую куртку я стянул, придерживая рукав у фиксатора. Выдохнул, когда ткань наконец отпустила правую, и полез в зелёную рабочую. Пятна краски на груди; оттянул подол и укрыл им край прежней одежды. Шарф намотал повыше, закрыл часть лица. Под шарфом сразу взмокло горло; прижал ткань плотнее к подбородку. Телефон и документы переложил в новую куртку, чехол диктофона закрепил под её воротом, микрофоном к ткани. Капсула легла в боковой карман, отдельно. Правый фиксатор спрятал под рукавом; правая всё ещё болела при нагрузке. Слегка приволок ногу, сутулясь.

Попробовал пройти два шага с согнутой спиной. Приволакиваемая нога мешала привычному развороту; пришлось повернуться всем корпусом. Так и выйду. Ага, собственную походку приходилось выворачивать, до смешного нелепо. Зато со стороны как раз зашибись. Если у автомата резко оглянусь прежним движением, одна зелёная куртка меня не спасёт. Старую куртку вместе с оставшимися в узле кроссовками вернул в 402 и запер дверцу. Ключ убрал в носок.

Сева закончил свой спектакль. Он лежал на полу, поскуливая, а парень с рюкзаком уже подходил к нему, пытаясь успокоить. Охранник бежал к месту происшествия. Хвост рассредоточился. Они высматривали мою мокрую куртку и открытое лицо, а рядом прошёл сутулый рабочий с шарфом до носа.

Вышел через боковую дверь, ведущую в переход между платформами. Капсула стукнула о пуговицу. Севу Петя заберёт после билетной сцены. Об этом отправил короткое сообщение, прикрыв экран ладонью.

Туалет в переходе был грязным, пах аммиаком и старой кровью. Камер оказалось меньше. В кабинке номер три ждал сливной бачок. Тот самый, который Гриша назвал «мёртвым почтовым ящиком». Смотрел на бачок: вот он, мой канал, с трубкой перелива и облупившейся крышкой вместо передатчика. Пф, вот тебе и Гошина аналитика. Дерьмом здесь разило убойно, куда убедительнее всех его обещаний. Придётся поднять крышку, оставить вещь для чужой руки и уйти. Гриша объяснял спокойно; теперь стоял у кабинки с зажатой в кармане жестянкой и медлил. Придётся выпустить её из пальцев. Дальше распоряжаться ею будут другие.

Вошел, закрыл дверь. Заперся на щеколду, которую Гриша проверил сегодня. Достал капсулу. В маленькой жестянке, промазанной изнутри воском, лежала сухая бумага с настоящим адресом склада и ложью о грузе. Этой ложью я собирался освободить подход к К-9.

Но стоило мне поднять крышку бачка, как я услышал шаги снаружи.

Глава 3

Вслушивался в шаги у занятой двери. Человек шёл ровно и остановился напротив моей кабинки. От этого жутко хотелось открыть щеколду и посмотреть сильнее, чем от любого стука. Оставил засов на месте, держал крышку бачка и ждал следующего звука.

Может, это уже наш почтальон пришёл за капсулой.

Он пришёл раньше окна. Если это наш получатель, он проверяет закладчика. Обычный пассажир тоже мог остановиться у занятой двери; знать бы его лицо. До чего же бесил этот любитель постоять у двери. Снаружи негромко звякнули ключи. Удержал крышку бачка на весу, отведя угол от края: стук выдаст занятие точнее любого разговора.

Рука зависла над водой. Бачок гудел тихо, монотонно.

Отменить закладку означало оставить оба поста у стройки, куда нам завтра идти. Чертовски жалко отдавать им завтрашний подход. Закладку ещё можно сделать убедительнее. Дать им то, чего они ждут.

Вспомнил Катину заколку, лежавшую у зеркала, и волос на платке.

Если Гоша проверит капсулу на ДНК, он найдет следы человека. След должен привести его к «сети гильдии», которую он сам подозревал у меня. Фантом. Призрак.

Вытащил из внутреннего кармана платок. На нём был волос Кати. До выхода она расчёсывалась у меня в комнате; её платок собрал упавшее с расчёски. Потом сложенный лоскут остался в бардачке. У вокзала забрал его оттуда, пока она сидела за рулём, и спрятал в карман. Теперь положил в маленький сухой пакет к бумаге внутри капсулы. Эта оболочка защитит волос от воды в бачке. Всю дорогу вёз платок для этого. От собственной предусмотрительности стало мерзко до тошноты: заранее приготовил её след. Фу, за такую находчивость хотелось самому себе врезать. Пальцы так и тянуло просунуть под крышку, забрать этот волос.

Обернул капсулу краем платка и наживил крышку на резьбу. В последний раз проверил пакет внутри, подогнул выступавший угол бумаги. Анализ мог дать чужой профиль; сверить его с ведомственной базой ещё придётся людям Гоши. До имени их доведёт только совпадение с профилем в базе. Но если сверят — дойдут до неё. Посмотрел на сухой пакет через открытую ещё на палец крышку, затем затянул резьбу до упора.

Если сверят профиль, выйдут к Кате. Придержал край платка, пока мысль ещё позволяла убрать пакет обратно. Гоша получит именно ту связь, которую искал: моё прикрытие, чужой канал. Для себя выигрываю ещё один ход, а ей оставляю проверку и чужие вопросы. Ещё мог раскрыть платок, вынуть пакет и отправить один лист с адресом. Вместо этого дожал крышку пальцами. Кате придётся рассказать именно об этом движении, которое сделал за неё, сам.

Опустил капсулу в бачок, стараясь удержать её подальше от стенки. Раздался тихий плеск. Закрепил платок под трубкой перелива. Отсюда жестянку можно достать рукой, просто подняв крышку.

Шаги снаружи удалились. Дослушал, как человек дошёл до выхода, и выждал ещё. Лицо осталось неизвестным. Если почтальон, жестянка дождётся его после меня; если караулит выход, увидит уже рабочего в зелёной куртке. Ну же, пошёл.

Вышел из туалета, хромая и придерживая на груди свежий узел шарфа.

На платформе меня ждали неприятности. Или помощь. У выхода встретил мужчину с папкой. Он пропустил меня мимо и сверил часы. Запомнил лицо; имя выясню потом.

Дальше увидел Петю — моего верного, глупого и живого друга. Он стоял у края платформы с двумя мышатами из бригады, которых я попросил держаться с ним и поднять билетную сцену по сигналу. Заметил Петю и придержал шаг. Ух, сейчас бы к своим, хоть на секунду почувствовать себя среди них. Потянуло с такой силой, что пришлось снова нацелиться на нужную женщину; Петя пусть пока орёт для всех. Сам просил мышат держаться с ним, а теперь хотелось одним взглядом узнать, всё ли у них получилось. Узнаю, когда выйдем вместе. Сейчас Петя должен видеть хромого рабочего, которого удобно втянуть в ссору.

— Дядь, отойдите! — Петя загородил женщине дорогу, делая вид, что сердится на меня. — Тут такая история, хоть караул кричи! У одного билета не хватило, кондуктор орет, а этот тип...

— Который тип?! — один из мышат выставил билет над головами и вклинился между Петей и женщиной. — Ты сначала свой покажи! Сначала сам покажи, потом на других ори!

— Да вот мой! Теперь посчитай нас, умник! Пальцев хватит или с ботинками помогать? Дядь, вы сами видели, он у меня из рук выдернул! — Петя обернулся к поднятому билету и загородил парню дорогу плечом.

— Свой держать надо, умник хренов! — второй мышонок протянулся за билетом и отскочил от Петиного локтя. — А то все виноваты, только ты пассажир!

По Петиной руке я нашёл женщину с пряжкой. Она смотрела на состав; обошёл её со стороны толпы. Дождался, пока Петя размахивает руками, а мышата подхватывают визг, и двинулся вместе с теми, кто шёл поглазеть. Пусть сама отступит ко мне, освобождая место этому ору. Петя уже толкал соседей, толпа вокруг него сгущалась.

Женщина-аналитик раздраженно посмотрела на источник шума. Она сделала шаг назад, пытаясь сохранить дистанцию, но Петя, повернувшись к мышатам, толкнул её плечом.

— Извини, гражданочка, тут тесно до жути! — гаркнул Петя и подхватил её сумку, пока она отступала.

Когда она пошатнулась, я уже подставлял локоть. Шарф щекотал рот; нестерпимо захотелось отбросить его, чтобы вдохнуть, но именно теперь нельзя открывать лицо. Обычный работяга подхватит пошатнувшуюся женщину и сразу отпустит. А пряжку успею увидеть между этими двумя движениями.

— Опа, держитесь, гражданочка, — я поймал её за локоть и помог выпрямиться. Голос понизил, шарф приглушил его ещё сильнее.

Взяв её руку, я подался к сумке будто для того, чтобы удобнее поддержать. Пряжки коснулся, глядя ей в лицо: туда сейчас смотрит она, когда поправляет вещи. В первой линии на курсах мелкого воровства для трущоб учили прежде всего смотреть на лицо человека, пока рука работает у кармана. Держать своё лицо занятым чужим падением, а пальцам дать знакомую работу.

Пряжка оказалась съёмным служебным приёмником. Вынул его, прикрывая её ладонь своей, увидел на маленьком экране номер группы и частоту. Прошептал цифры в микрофон диктофона на вороте. Приёмник вернул под клапан, пока она поправляла сумку. Взять с неё вещь насовсем означало бы поднять тревогу прежде, чем отработает пакет. Мне хватило настройки.

Вернул её руку к поручню. Отступил на полшага боком к ней, спрятал нос в шарф. Номер и частоту уже получил; теперь сохранить маскировку до выхода. Петя всё ещё орал из-за билета; двое мышат спорили с ним, оттесняя зевак от скамейки.

— Прошу прощения, — сказал я и растворился в толпе, направляясь к выходу.

Уходил и вслушивался в шум за спиной. Женщина вернулась к своей сумке; похоже, приняла за случайного попутчика. Хромал и после следующей колонны: вконец осточертела эта походка, но частоту забрал, теперь главное дотянуть до машины.

А у меня была запись номера группы и частоты их открытого канала. Пока только числа; получится ли услышать сеть, ещё проверю.

Обошёл колонны, вернулся к 402, забрал узел со своей одеждой. Петя сидел с Севой у боковой скамьи и держал свободный конец поводка. Зверь поднял голову раньше него. Присел, дал обнюхать перевязанную ладонь, забрал поводок. Мы вышли вместе. Катя ждала в машине и спросила только, где мой шарф. Показал на узел. Бинокль для наблюдения забрал из дверного кармана, передатчик Ефима с пояса настроил по записанным цифрам. Прежнюю настройку сохранил в дневнике.

Ночь перевалила за полночь, когда мы выехали с вокзала. К-9 лежал на пути к бару; попросил Катю остановиться у дома напротив недостроя, чтобы проверить чужую настройку с крыши.

Фары высветили туман над пустым перекрёстком; за освещённой полосой дороги чернел недострой.

Сектор К-9 выглядел заброшенным. Высокие здания недостроя торчали из темноты бетонными клыками. Вокруг них вились ленты строительного мусора, ржавые краны застыли в неподвижности.

Катя довезла нас до дома напротив К-9 и уехала к бару; о подброшенном волосе я ей ещё не сказал. Поднялся с Севой по лестнице, держась левой за перила. На крыше девятиэтажки присел у парапета. Ветер сбивал дыхание, холод проникал сквозь куртку; упёр локти в парапет и подставил порывам спину. Поднёс бинокль к глазам и нашёл первый пост.

За три часа на крыше успел несколько раз захотеть спуститься и посмотреть на посты вблизи. Оставался у парапета. С биноклем их движение видно, а внизу придётся ещё объяснять своё. Пальцы уже затекали на корпусе; перекладывал их по одному, сохраняя К-9 в центре стёкол. Капсула ушла, теперь дождаться ответа по обоим известным постам.

Сначала подъехала патрульная машина Реестра. Синяя вспышка на крыше разрезала туман. Двое офицеров вышли, осмотрели территорию, заглянули в окна нижних этажей. Потом сели в машину. Уехали.

Уже начал опускать бинокль и остановил себя. Второй пост оставался на месте. Фары внизу видны издалека, а пеший наблюдатель спрячется в тени бытовки. Продолжил искать движение у неё. Снова перенёс вес на руки у бетонного края.

Штерной, зараза, умный до обиды. Он мог послать один патруль для вида, а за ними поставить наблюдателей.

Пока ждал, мороз крепчал; через перчатки добирался до кожи и сковывал хватку. До остервенения хотелось сунуть руки под куртку.

И вот, спустя двадцать минут после ухода первого экипажа, из-за угла свернула вторая машина. Тёмная, с погашенной мигалкой. Она остановилась в ста метрах от входа на стройку. Дверцы оставались закрытыми, за стеклом краснел огонёк сигареты.

Сжал зубы: как же бесило это ожидание. Если бы я сейчас полез внутрь, меня бы взяли тёпленьким. Один патруль всё ещё здесь, а второй мог просто сменить позицию.

В динамике моего передатчика Ефима, настроенного на открытый канал аналитиков, затрещало.

«...Восточный адрес подтверждён. Склад по восточному адресу пуст. Повторяю, восточный склад пуст. Возвращаемся на базу».

Голос был женский. Холодный. Он повторил адрес с моей бумаги. На вокзале записал только настройку; сейчас впервые слышал людей, которые по ней говорили.

Машина с погашенной мигалкой завелась. Медленно развернулась. И уехала в противоположную сторону, от сектора К-9.

Так и проводил машину биноклем, а когда она скрылась, выдохнул сквозь зубы, едва удержавшись от смеха. Есть, чёрт побери, оба ушли! До одури приятно было увидеть пустую дорогу; так бы и смотрел на неё до утра.

Они проверили адрес. Патрули ушли. Ложная партия ядер сработала. О причине решения Гоши пока мог только гадать; видел машины и слышал приказ. Ладно, твоим мотивам подождать. На пустой подход смотрел бы и смотрел, до одури довольный собственным пакетом.

Два известных поста сняты. С подрядной охраной внутри ещё предстояло разобраться. Площадку придётся брать самим, но её внешний дозор увёл.

Опустил бинокль на парапет, ладонь ещё держала корпус. Голова закружилась; поднял глаза к редким бледным звёздам, дал зрению перестать искать силуэт машины в каждом тёмном пятне. Два поста ушли. Можно наконец снять пальцы со стекла; для входа всё равно придётся разведать двор и бытовку.

Повернул голову к Севе. Сидит, смотрит на стройку. Он встретил мой взгляд и остался сидеть, спокойно дожидаясь следующего движения. Я встал, а он выпрямился следом. Оставил петлю свободной ещё на секунду, радуясь этому нелепо сильно после двух уехавших машин. Вот ведь, простое движение рядом, а пробирало до слёз, сильнее, чем от удачной закладки.

По пожарной лестнице я спускался медленнее, чем поднимался: после крыши сгибал затёкшие колени с усилием. Слушал шаги Севы за собой, ждал их на каждом повороте. Домой хотелось отчаянно, к своим и карте площадки. Выигранной тишиной воспользуюсь после подготовки.

У подъезда я поднёс руку к двери и остановился: дрожит. От крыши до подъезда успел согреться ходьбой, а пальцы всё равно дрожали. Сейчас войду, поставлю будильник, усну после удачного хода. А Катя даже не знает, какой ценой я снял эти посты. Подождал, пока сумею взяться за ручку здоровым краем ладони.

Солгал профессионально и цинично. Молодец, своих же обвёл с омерзительной ловкостью. Использовал дружбу Кати, рискнул её безопасностью, чтобы получить преимущество. У куратора такие ходы проходили под графой «операторское решение». У меня будет имя человека, которому я это скажу. Катя. Сегодня сама услышит от меня, что сделал.

Но первый ход в партии двух лжецов всё-таки выиграл я.

Достал телефон. Экран светился тускло. Сообщение с неизвестного номера. Освободил два поста для собственного входа. Дневник и опыт остались со мной. Купленная тишина была настоящей.

«Восточный склад сгорел дотла. Хорошая была приманка. Г.»

На «Г.» рот сам растянулся в усмешке. Хорошую приманку он хвалит или показывает, насколько дураком меня считает? Ага, так и подмывало отправить ему фотографию пустого поста. Слишком уж хотелось ткнуть в полученный результат. Перечитал начало, упёр телефон краем в ладонь, уняв дрожь. Ответить захотелось сразу. За этим желанием и придержал палец.

Перечитал подпись «Г.», потом строку про приманку. Значит, ложь заметил, адрес всё равно проверил. Зачем ему понадобилось её принять, мог гадать хоть до рассвета; две ушедшие машины видел сам. Сохранил сообщение и погасил поле ответа. Гоше ещё нужен следующий пакет. Посмотрим, сколько моей правды он за него потребует.

И тут пришло второе сообщение.

«Не ходи на стройку, Дима».

Остановился с телефоном перед лицом, прервав движение к двери.

Слова короткие, имени достаточно, чтобы перестать улыбаться. Предупреждает? Угрожает? Вернул на экран предыдущее сообщение. Если считать их одним разговором, он сначала похвалил мой ход, а теперь запретил пользоваться выигрышем. Не слишком ли удобно ему будет, если я так это и прочту?

Если Гоша знал, что склад сгорел, значит, он контролировал ситуацию. Почему он предупредил меня?

Может, на стройке была реальная опасность, о которой он знал? Может, там сидели те, кто замечал съезд линии? «Кто-то третий»?

Или это был тест? Проверка, послушаюсь ли я его?

Поднял голову к тёмному окну своей комнаты. Ещё постою, выдумаю третий смысл его сообщения и приму его за решение. Хватит мёрзнуть: ответы придётся искать на самой площадке. Эх, явиться бы туда уже сейчас, до чесотки хотелось проверить, чем он так заботливо меня пугает.

Всё это было ценой. Но кое-что я уже получил: канал, чужую настройку, сутки для Севы и свободный подход к К-9.

Вспомнил лицо Виктора, когда он плакал. Перед глазами стояла Севина стойка у оборванного троса. Петю на вокзале, живого, удерживающего обычный поводок. Было ради кого сохранить полученное время.

Моя память знала старый график К-9 и место нижнего стока. Сегодня я добавил к нему два ушедших поста. Гоша прислал предупреждение. Буду проверять нынешнюю площадку с преимуществом, которое за двенадцать лет уже однажды оплатил.

Закрыл дверь комнаты. Пика осталась у койки, обрубок в пакете, Сева устроился у двери. Будильник я переставил на четыре часа позже и проверил, включён ли звук. От времени на экране стало немного противно: посплю, пока Катя ещё ничего не знает. Но если сейчас вместо сна полезу к К-9, утром буду объяснять ей уже с чужого поста. Сначала скажу ей. Потом войду на стройку.

До утра хотя бы перестану дрожать от крыши, и тогда скажу ей всё.

Утро пришло вместе с запахом перегара и жареного лука из-под крыши бара. Тронул Севу за загривок: за «Тотемом» и миской следовало навестить человека, умеющего рисовать чужие заборы по памяти.

Севу звали Сева, но в баре «Серых мышей» его называли Тотем. Кличку ему дал Петя, когда впервые увидел, как здоровенный зверь с облезлой шерстью и глазами цвета мутного стекла ложится у моих ног, подставляя пузо для почесушек.

— Ёлки, это не собака, это тотем, — сказал Петя бармену Толе и придержал метлу, уже занесённую над Севой. — Если его прогнать, у нас все ставки на удачу сгорят.

— Ставки твои я и так каждый вечер выметаю, — Толя опустил метлу к ботинку и окинул взглядом пол под столом. — Если этот тотем ещё и мебель сожрёт, с тебя начну.

— Моя ножка тебе зачем, у стола четыре, — Петя поджал колено и освободил Севе место у прохода. — Видишь, воспитанный. Лёг, ждёт. Вот мне до смерти хочется, чтоб ты завтрак с таким уважением подавал.

— Тебе подам, когда так же спокойно ляжешь, — Толя упёрся в метлу и скосил глаза на Петины ботинки. — Без своего утреннего концерта на весь бар.

Видел, как Толя отвёл метлу и всё-таки наклонился к Севе. За две минуты выучил с ним «лежать». С Петей бы на такое два часа потратил, да ещё потом доказывал, зачем понадобилось. Здесь Сева послушно улёгся, и Толя прислонил метлу к стене. Я расстегнул ремни намордника и положил его у ножки своего стула. Сева лежал под столом, жевал сосиску, которую ему тайком сунул один из Гришиных мышат, сидевший ближе к краю стола, и тяжело дышал, выпуская воздух через ноздри. Запах был странный: мокрая шерсть, бетонная пыль и что-то сладковатое, химическое, будто зверя недавно вынули из пробирки.

После четырёх часов сна я привёл Севу в бар. К вчерашней раскладке Гриши добавились миска и Петино прозвище. Сел напротив Пети и крутил бумажный стаканчик, пока он расправлял на столе жирную салфетку. Чернила расползались; уже хотел дать ему другую, когда узнал забор. Рисует уверенно, сразу выводит знакомые повороты. Придвинулся ближе, чтобы увидеть, откуда вошёл. До жадности хотелось разглядеть каждую Петину линию; чай можно пить потом.

— Точно говорю, братан, — он ткнул пальцем в квадратик забора и обвёл путь обратно. — Там есть чем поживиться. Вечером охраны нет. Я сам проверял. Залез через пролом, посмотрел, вышел. Никто не видел.

Уже растягивал рот в улыбке, когда спохватился. Охрану Реестра увёл первым ложным пакетом. Два известных поста уже ушли проверять настоящий пустой склад и выдуманные ядра. Охрана подрядчика внутри оставалась неизвестной. На слове «проверял» захотелось взять его за ворот; прижал ладонь к столешнице. Ах ты ж придурок драгоценный, так и тянет дать затрещину вместо похвалы. От одной мысли, как его могли прижать к забору, бесило до дрожи. Вот сидит передо мной, этот наивный преданный дурак, и ждёт похвалы за то, что один вылез из незнакомой охраны. Сначала дослушать, куда именно совался; ругаться успею, а его дорогу ещё нужно увидеть. Его карандаш показал новое: у пролома за ночь раскопали канаву. В старой линии там был ровный проход. Эту поправку он принёс живым.

— Петя, мать твою, ты зачем ходил? — я прижал салфетку у нарисованного пролома и отвёл его карандаш от линии.

Глава 4

Дождался, пока Петя оторвёт глаза от рисунка. Замер; на миг до боли захотелось смягчить вопрос, пожалеть его после вчерашнего. Вместо этого молча смотрел на него. В следующую секунду он уже выпятил грудь — сейчас расскажет, как пригодился. Значит, запрет придётся произнести прямо: он уже ждёт награды за вылазку.

— Ну... хотел убедиться. Ты же знаешь, меня от ожидания наизнанку выворачивает. Безумно обидно всё время ждать, пока другие дело делают. Мне отчаянно нужно быть полезным. — Петя разровнял край под моими пальцами и провёл карандашом по собственному пути обратно.

— Проверять одному полезно до первого, кто тебя заметил, — подвинул салфетку обратно к нему и остановил карандаш у канавы. — Здесь тебя могли прижать к забору. Где бы ты уходил?

— Вдоль канавы обратно. Тут ещё место было. Смотрел, Дим. Понимаю, ты сейчас скажешь, что дурак. Страшно злит, между прочим. Но хоть посмотри сначала, что принёс. Ты ведь отсюда этого раскопа не видел. — Петя подался вперёд и упёрся локтем в стол.

— Потому и смотрю. Канаву теперь обойдём. Но из рисунка тебя потом не вытащить, — проследил его обратную линию и вернул карандаш на исходную точку. — Если бы тебя там заметили, сегодня получил бы твой рисунок без тебя?

— Полезным ты можешь быть и живым, — я перехватил его карандаш и положил поперёк пролома. — Самостоятельных вылазок больше нет. Ты мне живой позарез нужен. Сегодня ты идёшь туда разведчиком по сигналу. Со мной. Назад по той же команде. Понял?

Петя кивнул, засунул салфетку в карман куртки, словно прятал сокровище.

— Ладно, командир. Официально так официально. Ой, суров ты до невозможности. — Петя забрал карандаш и убрал вслед за салфеткой.

— Ты сейчас обиделся на «со мной» или на «назад»? — придвинул ему стакан и отодвинул свой локоть, чтобы мог достать.

— На то, что ты сначала спрашиваешь, где был, а потом смотришь, что сделал. Сразу до зуда хочется тебе ещё что-нибудь доказать. Ладно, вместе так вместе. Только разведчиком я пойду настоящим, а не чтоб ты каждые три шага за воротник дёргал. До одури тошно от такой разведки. — Петя отпил, вытер губы запястьем и посмотрел поверх стакана.

— Настоящим. Увидел — сообщил, дождался ответа, — постучал по его карману с салфеткой и откинулся на спинку стула. — И вернулся сам. Остальное вместе решим.

Дождался, пока он заправит в карман всё принесённое, и освободил край столешницы. Пусть сохранит. Разведка принесла пользу; повторять её будет со мной. Иначе следующим утром сам останется в канаве, а мне придётся искать его по оборванной линии на салфетке.

Дверь бара открылась со скрипом, впустив внутрь сквозняк и запах дождя. Вошла Катя, огляделась у двери и заметила нас. Она шла прямо к нашему столу, держась за спинку стула, как за опору. На щеке у неё красовался свежий след от шапки или капюшона. Волосы торчали над ним, примятые по краю.

Катя села и осталась в застёгнутом плаще. Смотрела так, что от её молчания становилось ужасно тревожно; спросить «что случилось» хотелось ещё до её первого слова. Дал ей начать самой; отодвинул свой стакан, освобождая место между нами.

— Их спрашивали про тебя, в канцелярии. Господи, опять за нас взялись, — она придвинула к себе стакан и стиснула ладонями ободок. — Внутренняя безопасность. Виктор еще под следствием, но они уже роют глубже. Ищут связи. Ищут тех, кто мог подсказать, где искать улики.

Петя перестал жевать. Гриша, который сидел рядом и чинил какой-то датчик, отложил паяльник.

Посмотрел на Катю и заставил себя встретить её взгляд. Жалость сейчас прозвучала бы особенно мерзко из моих уст.

— Послушай, есть одна вещь, которую ты должна знать. Очень скверная, — я убрал стакан с её стороны стола и положил ладонь рядом с дневником.

Катя вздрогнула, ожидая худшего.

— Твой волос. Я забрал его перед выходом с платка. На вокзале положил в сухой пакет внутри капсулы. Он уже в игре. — Я выложил на стол свой дневник и показал запись пакета. — Там и сведения о фантомной сети «Авроры». Если Гоша решит проверить и найдёт совпадение с твоим профилем, будет считать тебя частью операции. Осведомительницей.

Слышал, как Петя втянул воздух, собираясь сказать что-то за меня. Поднял руку, дождался, пока закроет рот. Если начнёт оправдывать при Кате, придётся сначала затыкать его, а я уже отнял у неё достаточно. Сейчас мой разговор и её решение. Чур, Петя, со своей помощью повремени. За его болтовню сейчас было бы ужасно удобно спрятаться.

Катя замерла; на побелевшем лице особенно заметен был след капюшона. Три секунды она смотрела мне в глаза. Считал их. Опустил руку с дневника. Теперь удержать её взгляд было труднее, чем разжать пальцы на Гошином поводке. Да уж, до дрожи хотелось опустить глаза и заняться хоть этим дурацким стаканом.

— Ты хочешь выйти? — я открыл банковское уведомление премии и подвинул телефон к ней. — Сейчас. Прямо сейчас скажи «да», и я оплачу дорогу, место, куда уйдёшь, связь отдельно от моей. След уже передан. Стереть переданный след я не могу. Помогу уйти, а риск придётся учитывать и дальше.

— Здрасьте, ты сейчас мне дорогу оплачиваешь, — Катя посмотрела на экран и подвинула его обратно на середину. — А вчера даже спросить успевал? Пока брал платок, пока открывал капсулу. Я в машине сидела, Дима. Рядом, до смешного близко. Ты знал где.

— Знал, — погасил экран и оставил телефон между нами. — Всё это время мог вернуться к машине. Решил сам, чертовски стыдно это признавать. Удобнее было отправить, а тебе рассказать, когда уже поздно.

— Вот это и говори. А то «в игре» звучит, будто он сам туда заполз. До чего удобно. Мне придётся на вопросы отвечать. Про тебя, про Виктора, про то, откуда они вообще меня взяли. До бешенства доводит: я ещё должна угадывать, что у тебя с ними сказано. — Катя провела ногтем по ободку стакана и сдвинула его от себя.

— Мою часть получишь всю. До последнего слова, на записи и по пакету, — раскрыл дневник на переданном адресе и развернул запись к ней. — Что говорил Штерному, что отправил, какой след оставил. Расскажу здесь. Деньги на выход всё равно оставлю, если решишь позже.

Катя молчала. Сева под столом тихо заскулил. Оставил руку на столе: сейчас очень легко заняться зверем, лишь бы Катя перестала смотреть. Пальцами упёрся в собственный дневник, удерживая себя на месте. Пусть видит, что её ответа дождусь, сидя здесь, напротив.

Катя подцепила ногтем корпус телефона и толкнула ко мне.

— Нет, я остаюсь, — произнесла она наконец и отодвинула телефон к моему дневнику.

— Но ещё раз моё имя или моё тело в пакет без вопроса не кладёшь. Следующий пакет сначала покажешь. Я сказала нет — ищешь другой ход. — Она раскрыла записную книжку и провела пальцем по чистому листу.

— Покажу целиком, до отправки, — придвинул дневник ещё ближе и убрал с листа карандаш. — Даже если окно уже закрывается. Твоё «нет» значит, что этот ход отменяется.

— И, пожалуйста, без «я потом тебе всё объясню», — Катя достала ручку и сняла колпачок зубами. — Я умею читать пакет. От твоего спокойствия уже выворачивает наизнанку. Дай прочитать, а не успокаивай.

Петя отвернулся к стойке и потянул к себе остывший чай. Гриша остался смотреть на меня.

— Слышали, — он отодвинул датчик и освободил Кате место на столе. — Лист здесь положи. Будь добр, подпиши так, чтобы завтра свою закорючку узнал.

Она вырвала чистый лист из своей записной книжки, записала условие и повернула ко мне. Взял ручку левой и подвинул лист под себя. Легче всего было бы сослаться на устную договорённость и забрать ручку. Вывел подпись до конца, вернул ручку. Ф-фух, корявая до безобразия получилась; зато моё имя, которое теперь можно ткнуть мне в нос. Петя смотрел на лист между нами, Гриша выключил паяльник. Условие слышали оба. Если захочу забыть про него на следующем окне, будет кому напомнить помимо Кати.

Катя сложила подписанный лист и убрала к своему пропуску. Она отодвинула стул от моего. Потянул дневник между нами, как раньше, и остановился. После «остаюсь» ножки всё равно скрипнули по полу; от этого расстояния было невыносимо паршиво, и его придётся принять. Подпись моя там, со свидетелями. Вынет этот лист при следующем пакете, придётся отложить отправку до её ответа, сколько бы ни торопился. Смотрел, как она вытягивает прижатую стулом полу плаща. Отвёл руку от спинки к себе. Отказ от выхода она сказала сама; расстояние между нами оставила тоже сама. На следующем пакете сперва выложу ей всё на стол. Теперь придётся выполнять это условие, пакет за пакетом.

Гриша вернулся к работе, бурча себе под нос что-то о сложности механических замков. Достал вторую салфетку, чистую, сухую. Попробовал провести линию и надавил чуть сильнее: ручка текла плохо, бумага мялась под кончиком. Поэтому написал крупнее. Гриша должен прочитать порядок с первого взгляда, по этим чернильным разводам. Жирную салфетку сожжём, инструкция останется на чистой.

— Система простая, — сказал я, рисуя схему. — Две правды на одну ложь. Гоша до безумия любит структуру. Ему нужно показать, что он видит целое. Поэтому мы кормим его реальными, но бесполезными данными. Пустые гнезда. Маршруты патрулей, которые уже прошли. Но раз в три дня — порция лжи. Ложь должна быть такой вкусной, чтобы у него слюнки потекли. Подтверждать его самые мрачные подозрения.

Приостановил ручку, когда Петя наклонился над листком. Кончик его карандаша замер над Гошиным окном. По взгляду понял: заговорит о том, что будет после отправки. Повернул салфетку так, чтобы видел время, и дождался.

— Дим, погоди, а если он поймёт? — Петя поднял карандаш над схемой и задержал кончик у нарисованного окна.

— Два раза съест, третий раскусит. Ты ему всё время одно и то же блюдо обещаешь, — Петя зачеркнул свою пометку и отложил карандаш от чистой схемы. — Он же тоже считает, Дим. Жутко тревожит твой третий раз. В какой-то момент пойдёт проверять именно то, на что ты надеешься его отвлечь.

Отвёл ручку от нарисованной схемы. Петя смотрел прямо мне в лицо: отвечать придётся о плохом варианте, со всеми его последствиями. Дал увидеть весь лист, подделку вместе с двумя правдами.

— Тогда он получит то, что искал, — ответил я и повернул к нему схему целиком. — Подделку. Мы станем зеркалом, в котором он будет рассматривать свой страх. Люди верят тому, что хотят видеть. Гоша страшно хочет видеть врага внутри системы. Мы дадим ему врага. Фантомного. Бумажного.

Гриша забрал чистую схему, свернул её в трубочку и положил в карман жилета. Петя вынул свой жирный черновик и передал ему следом.

— Я сожгу это сегодня ночью. Вместе с чертежами ящика, — Гриша показал на жирный черновик и поддел угол ногтем. — А чистый лист сохраним, он мне страсть как нужен. Я капсулу второй раз по памяти твоей строить не стану.

Катя переписала порядок, проверила время окна по моему дневнику и сохранила у себя. Исходные координаты C-гнезда оставались в моей тетради, копия — в её. К Гоше ушёл один адрес для проверки; остальные двенадцать лет знаний остались у нас.

После Катиной записи сверил C-гнездо в дневнике. Помню координаты, но всё равно прочёл каждую цифру: это оставляю нам. С пакетами так же придётся сидеть за столом и проверять, куда ведёт каждая правда, прежде чем отдать её Гоше. До передачи каждый адрес ещё раз пройдёт проверку. Гоша получил одну проверенную пустоту. А у меня остались рабочий канал, снятые посты и время на стройке. Следующий пакет сначала увидит Катя. Моя подпись под её условием оказалась дороже чужой ставки оператора.

Поднял бумажный стаканчик, дождался, пока поднимет свой Катя, и только тогда поднёс к нему. Прикоснулись краями стаканчиков посередине стола. Чай давно остыл, горчил; всё равно выпил до дна, чтобы занять рот вместо благодарностей. Петя коротко хохотнул. Выдохнул вслед за ним и остался на своей стороне стола. Сева поднял голову и лизнул мне колени. Тьфу ты, слюнявый какой. От мокрого касания стало так нелепо хорошо, что захотелось погладить его немедленно.

После утреннего разговора, когда в баре остались только дежурные, вышел во двор. Шагнул под мелкий дождь и остановился возле стены, дожидаясь Севы. Лапы шаркали по мокрому бетону. В серый двор он выходил осторожно; оставил ремень свободным и дал самому сократить расстояние. После подвала ему ещё приходилось привыкать даже к свету утра. От этой осторожности делалось невыносимо жалко его.

У стены я прикрыл сигарету от дождя. Одолжил у Гриши, затягивался редко и глубоко, давая табаку тлеть под прикрытием ладони. Сева сел рядом, смотрел в одну точку на земле; под фонарём хорошо видны шрамы на морде. Передвинул сигарету от него подальше, наклонился посмотреть ближе. От ладони на шерсти он может опять ждать удара. Присел на корточки, потянул вверх шерсть на передних лапах. Под ней кожа огрубела, стёрлась до рубцов; ремни годами ходили по одним и тем же местам.

— Резерв, — произнёс я название и придержал шерсть над рубцом.

Сева дернулся всем телом. Взгляд остекленел, зрачки сузились. Тело напряглось, готовясь к удару или команде. Прикусил язык: одним словом заставил его ждать удара. Ай, тупее трудно было сделать: только устроился возле меня, а я опять с их названием. Убрал ладонь от рубца и опустил глаза. Остался на корточках, ждал, пока его взгляд вернётся ко мне. Через минуту Сева снова сел, тяжело дыша.

Достал дневник с котом на обложке и раскрыл на чистой странице.

«Резерв. Штат 4 единицы. Сева — 1. Двое погибли в бою, третья живая у стойки; потребовал снять до слива. Имена всех четырёх установить. Полное Севино — первым».

Почерк был неровным, рваным. Левой ещё непривычно вести весь журнал вместо правой; перевязанная ладонь тянула при каждом повороте ручки. Повернул тетрадь чуть боком, написал медленнее. Адски злило, что даже почерк приходится исправлять. Слова ложились чётко. При новом нажиме пришлось ослабить хватку: ожог сразу отозвался болью.

Перечитал четыре номера и под каждым оставил место для имени; пустые строки придётся заполнить. Сева пока здесь. К исходу суточного срока за ним придут, если не выторгую продление. Узнать его имя надо, пока могу смотреть на живого и спрашивать у тех, кто знает. Потом они очень ловко объявят, что номер больше не числится. От одной такой мысли становилось невыносимо гадко.

Сева положил тяжелую голову мне на колено. Гладил его по шерсти, чувствуя, как под пальцами пульсирует жизнь. Двор отделяла от улицы глухая стена, из бара доносился звон посуды. Под дождём можно было спокойно сидеть рядом с Севой, пока остальные завтракали. Подвинул колено под его тяжёлую голову удобнее; в мокрых штанах домой всё равно идти. Ладно уж, подушкой так подушкой. Прижимался Сева с таким доверием, что подниматься стало до одури жалко. Пусть пока лежит; дождусь, когда сам захочет подняться.

Чувствовал дыхание зверя под ладонью и понемногу дышал вместе с ним. На выдохе я провёл пальцами за его ухом и задержался там. Сева прижался ухом к ладони. Посидим молча, отдохнём от номеров, команд и расписок. Просто посидим, пока оба можем выдержать чужую ладонь рядом.

Перед выходом к К-9 я вернулся в общагу за пикой. Севу оставил у Гриши, передав копию суточной расписки и показав срок. Гриша поставил две миски, дождался, пока тот начнёт есть, только потом поднял глаза.

Взял копию за верхний край и отвёл от собачьей морды.

— Слушай, за ним придут без тебя? До чего же мне это не нравится. — Гриша проверил фамилию на копии и положил её рядом с миской.

Показал пальцем на свой номер в документе.

— Сначала звони. Документ показывай, его к двери не тащи. Слышишь? До срока я свяжусь со Штерным. И мышатам напомни: за капсулу D-рейд не отработан, сначала подготовка. — Я показал строку со своим номером и записал срок на клапане рюкзака.

Гриша ткнул мокрым пальцем в бланк, прочёл часы. Проверил, совпадают ли они с записью на клапане рюкзака. Сева проводил меня глазами. Вернулся к миске, когда я закрыл дверь.

В комнате разложил перед собой трофеи дня. Положил ближе компактный диктофон Кати и прослушал запись: вода, мои шаги, голос Гоши, предложение службы и срок выдачи Севы. Затем тихие цифры с чужого приёмника. Запись сохранилась. Перемотал к его предложению службы. Услышал собственный отказ и только тогда убрал палец с кнопки: в подвале выторговал самостоятельный канал. Скопировал её Кате, оригинал оставил в устройстве.

Обрезок троса-поводка, пропитанный машинным маслом и запахом металла, оставил в пакете. Рядом развернул записи графика смен, где код канала скрывался в ошибках. Из ботинка вынул ту же запечатанную ампулу и проверил целое горлышко. Убрал в свою аптечку. Чип с описью был в той же пластмассовой зажигалке. Две короткие стали и ядро остались в хранении на экспертизу, обойма у Кима. Номер описи лежал с распоряжением об экспертизе. Их ещё предстояло забрать по этому номеру, когда ведомство выдаст заключение.

В дневнике лежали старые координаты C-гнезда и сегодняшняя отметка прекращённого расхода. Петя сидел утром передо мной живой, с карандашом и дурной привычкой лазить один. Помнил прежнюю линию, видел его нынешнего и сохранял оба знания. Старый график давал мне время, новая канава требовала другого шага. Адрес C-гнезда я ещё раз сверил с копией — тот же.

Рядом с тросом я задержал руку. Гоша чередовал угрозы с чаем, зарплатой и обещанием статуса. В подвале удобнее было бы взять, чем всё это вытаскивать наружу самому. Проверил, закрыт ли пакет с тросом, и оставил на столе. Отказ звучал на записи, и копия уже была у Кати.

Положил Петину поправку рядом со старым графиком. Канаву придётся обойти, сколько бы раз ни проходил здесь по ровному месту в памяти. Сегодня сверять ноги с землёй на каждом знакомом повороте. За минувшую ночь это знание поставило Гошу перед собственным повреждённым поводком. Он предложил ставку и жильё; я взял нужное мне окно. Ложь о складе дала настоящие пустые посты.

Достал телефон с подушки. Открыл сохранённое ночное сообщение, то самое, которое получил у подъезда.

«Восточный склад сгорел дотла. Хорошая была приманка. Г.»

Перечитал дважды, снова задержался на Гошиной подписи. Приманку он принял: два поста ушли, освободив внешний подход. Подрядную охрану ещё предстояло найти.

Следом, в той же ночной переписке, лежало второе:

«Не ходи на стройку, Дима».

Глава 5

Сел на кровати, держа телефон левой рукой. Строчки перестали прыгать, когда упёр локоть в колено. Предупреждение? От врага, который получил свою порцию лжи?

Начал набирать ему «Почему?» и стёр. Ответ даст такой, с которым захочет меня пустить или остановить. Может, свою ловушку поставил на входе, чтобы забрать меня раньше чужих. Может, действительно советует. За забор войду после разведки, а из Гошиных вариантов пока могу выбрать любой. Опасность так и осталась в его сообщении без имени. До чего же злил этот заботливый полушёпот.

Оставил оба сообщения открытыми рядом. За первый пакет получил свободный подход, за второй ещё могу получить клетку. До неприличия щедрый, сволочь. Назвать Гошу врагом легко; отмахнуться из-за этого от предупреждения опаснее. Сегодня сверю площадку сам и сопоставлю увиденное с этой строкой.

Окинул взглядом стол: возле троса-поводка лежал диктофон, а в дневнике оставалась незакрытой страница о Севе.

На улице утро уже поднялось над крышами. Заблокировал телефон, положил к тетради. Четыре часа сна позади. На моём рабочем листе: время ухода двух экипажей, Петина новая канава и срок Севиной расписки. На Гошином осталось одно предупреждение. У меня за каждым пунктом стояли люди и сроки. Его загадками уже сыт по горло.

Сегодняшний вход на стройку зависел от полученной тишины. Идти или ждать? До угла оставалось четыре минуты по старому графику. Записал себе выход раньше окна, которое в первой жизни опоздал использовать.

Стройка манила даже после бессонной ночи. У-у, сонливость сейчас бесила вдвойне. Хотелось встряхнуться до последней косточки и самому выяснить, что стоит за его сообщением. Внешний подход к К-9 уже забрал себе, а дальше проверю сам. Если Гоша настолько внимательно туда смотрит, там найдётся кое-что поинтереснее пустого склада.

Встал, умылся холодной водой из раковины и посмотрел на своё отражение. Глаза и лицо казались чужими, зато знакомый шрам над бровью сразу нашёл. Родной уродец; до смешного обрадовался хоть ему в зеркале.

Лжецом стал ещё на вокзале, рейдером был двенадцать лет. Теперь хотя бы сам решал, какой ход сделать следующим.

С Гошей иначе меня снова поставят к бортику под чужой прыжок.

Взял пику левой, проверил ремень у правого фиксатора. Канал работал, два поста ушли, Сева ел у Гриши, а полное его имя всё ещё скрывалось за ведомственным номером. На К-9 оставался ещё один вопрос: кто стоит внутри, за снятой охраной Реестра? Гоша написал «Не ходи», а имя оставил при себе. Жадина чёртов, даже предупреждением торгуется.

За ответом пошёл сам.

До «Восьмого участка» дошёл, перебирая Гошино предупреждение. У ограды задержал шаг и осмотрел калитку: на замке темнел свежий сварной шов.

Из щели возле замка тянуло горелым металлом. Подался к заваренному стыку, провёл по нему пальцем и нащупал гладкий наплыв. На коже осталась чёрная пыль; стёр её о большой палец. Сюда шёл по старой памяти, а на месте встретил сегодняшнюю чужую работу. Вот ведь досада: даже калитка успела переиграть мой план. Оставил калитку в покое: если сварщик рядом, скрип сразу выдаст мой подход.

В кармане лежал список из девяти имён. На клапане рюкзака — срок суточной расписки Севы. Зверь остался у Гриши, рядом с миской и копией документа. Поспал четыре часа после разговора со Штерным и вышел на стройку: отчёт о звере куратор ждал сегодня, точно по расписке. На листе значились кандидаты, свои и Севка, от которого предстояло услышать отказ; каждого из девяти нужно было уговорить.

Большинство из них я помнил мёртвыми. Их тела гнили под завалами «Восьмого» двенадцать лет назад, в первой линии, и каждый раз, когда я закрывал глаза, видел эти лица: перекошенные от страха, серые от пыли, с открытыми ртами. Сейчас они были живы. Бегали по городу, а в моём чёрном дневнике рядом с именами стояли даты их гибели из прежней линии. Нащупал лист через ткань кармана, выпрямил загнувшийся угол. Чёрт с ней, с аккуратностью; лишь бы к вечеру рядом с именем удалось приписать «согласен».

За забором нужно было найти место, где я смогу гонять их до дрожи в ногах и тут же заставить повторить. Против монстра класса B им придётся держать строй. Для этого до входа они должны научиться одному: увидят мой сигнал, отойдут, поднимут упавшего. Хотел слышать их ругань и после тренировки, и после горизонта — пусть хоть меня последними словами кроют. Но сначала нужно было спрятать движение от подрядной охраны и случайного проезда Реестра.

Рассчитывал выиграть пять дней ложными сводками об активности в другом секторе. Два известных экипажа из К-9 уже снялись — видел подтверждение. Подрядчики остались. В телефоне оставалось Гошино ночное «Не ходи на стройку, Дима»: здесь сперва нужно было выяснить, кто распоряжается двором. Пять дней на то, чтобы научить расходников возвращаться живыми. До жути стыдно радоваться такой подачке, а радовался. С каждого по пять дней — немалый выигрыш против моего списка.

Обошёл периметр. Подрядную охрану пока заслоняли бытовки. Сверял старый график с двором: четыре минуты до подхода, две минуты паузы у бытовки. В голове щёлкали секунды, как метроном. Знал этот ритм, потому что сам однажды бежал от охраны в первой линии, таща на себе раненого. Петю я вытаскивал уже в этой, из «Подземки»; в прежней жизни погиб раньше.

У главной бытовки я потянул дверь на себя и поймал за край перед обратным стуком. Изнутри её держал засов, приваренный грубо, но надёжно. Кто-то заварил дверь уже в этой линии. Защищал своё убежище или запирал чужое? Перестал тянуть. Рвану сильнее — обитатель укрытия услышит меня раньше, чем успею заглянуть внутрь. Ещё и напугаю бедолагу — на редкость мерзко устроился.

— Срань господня, — прошептал я, проверяя прочность петель. Память подсказывала, что здесь должна быть пустая бетонная коробка. Засов появился после нашего расхождения. Зато помнил обход через шахту и выход под вторым пролётом. С новой сваркой разберусь; до второго яруса доберусь оттуда.

Обход через шахту лифта занял десять минут. Кабина висела на высоте третьего этажа, оборванный трос качался на сквозняке. Проверил замки пики и цепь под чехлом — всё вернулось из шкафчика и осталось на месте. Потом простучал скобы остриём, убрал пику в чехол и полез вверх, опираясь больше на ноги. Правая оставалась в фиксаторе; обожжённую левую просовывал за скобу до локтя там, где пальцы скользили. Тело D-ранга тянуло вертикаль, но за скорость здесь пришлось бы платить до первого разговора. На площадке второго яруса остановился, выдохнул и увидел огонь. Маленькая свеча дрожала из жестяной банки посреди бетонного пола. После этой лестницы даже её огонёк был в радость.

Начал поднимать ногу на площадку и застыл. Вокруг свечи сидели дети. Пику оставил в чехле: с железом наперевес получу заточку в бок раньше знакомства.

Пересчитал их: трое, старшим лет пятнадцать-шестнадцать. Куртки растянуты, лица грязные; свет свечи оставлял глаза темнее остального. Худой с выбритым виском поднял голову первым, потянулся к заточенной арматуре под ногой. Со вторым разберусь потом. Сначала пусть этот увидит мою ладонь и сам опустит железо. К железу-то как отчаянно потянулся, паршивец.

— Тише, пацан, — сказал я и повернул к нему левую ладонь; правая оставалась в фиксаторе. — Эй, железо опусти хоть на минуту. Пришёл поговорить. Полицию с собой не привёл. До вас тут чертовски неудобно лезть.

— Ты рейдер, — констатировал второй, толстый, с рыжими патлами. Голос был с хрипотцой курильщика, хотя ему было лет четырнадцать. Он притянул корку ближе к груди, посмотрел на край моего рукава.

— Фу, кровью и железом от тебя несёт за версту, — рыжий потянул носом и заслонил корку от свечи.

— И по чему ещё? — остановился перед жестяным листом и опустил взгляд на его качающийся край.

— По тому, что ты знаешь, где ставить ногу, — первый отвёл арматурину от своей ступни, показал ею край листа. Тот, кто смотрел мне в глаза. — Сюда давай, на бетон. Вон та дрянь страшно гремит, если перекосится. Всю охрану соберёшь.

Он отвёл арматурину, освобождая чистый участок бетона. Переступил туда; под ногами держало крепко. Мальчишка знал сегодняшний настил, мне были знакомы остальные пролёты и то, чем кончается ошибка на них. Хорошее знакомство: за первые десять секунд он дал полезную поправку. Толковый пацан, прямо от сердца отлегло.

— Меня зовут Фитиль, — он опустил остриё и упёр арматурину в бетон между собой и мной. — Это Гвоздь. А Кнопка молчит, она всегда молчит. Эй, с расспросами к ней потише. За них Кнопка страшно сердится.

Девочка перебирала кончик длинной косы. На шнурке у неё висел жетон. Узнал форму: треугольная пластинка рейдерской семьи. На гаражном выходе видел такие. Кому из них она могла приходиться роднёй? Тут хотя бы имя самой девочки узнать. Кнопка прикрыла пластинку ладонью. Перевёл взгляд на банку со свечой; Кнопка ослабила пальцы на шнурке.

— Вы тут живёте? — снял рюкзак, поставил у стены и присел с краю освещённого круга.

— Мы тут строим, — Гвоздь дожевал корку и кивнул на заваренную калитку. — Месяц уже. Калитку заварили от авроровской охраны. Они нас каждый раз палками выгоняют.

— За что? — остановился за арматуриной и переставил ногу подальше от его руки.

— За то, что мы дышим на их территории, — Фитиль потёр рукавом щеку, отвернул свежую ссадину от света. — Территория священна. Там деньги. Тьфу, смотреть противно: за бумажку удавятся, а мы им всю стройку вытоптали, конечно.

Наклонился к рюкзаку между нами. Из-под клапана достал банку консервов и нож. Открыл крышку, протянул им. Банку выхватили; острый край царапнул мне палец. Собирался предупредить, а они сами повернули крышку к стене и передали еду дальше. Пусть поедят прежде, чем услышат, чего мне от них понадобилось; это их ужин при любом ответе. С голодными детьми торговаться до тошноты мерзко.

— Слушайте, мне очень нужна ваша помощь, — положил нож на бетон рукоятью к ним и указал на верхний пролёт. — Точнее, обмен. Вы остаётесь здесь, но уходите в дальний корпус, тот, что у северной башни. Оттуда виднее весь периметр. Ваша задача — смотреть и слушать. Если придут взрослые дяди с рациями и касками — вы дадите сигнал. Если придут те, кто хочет вас обидеть — тоже сигнал. За это я буду оставлять вам еду и воду. И ещё одно. Если охрана придёт — уходите по дальнему пролёту к моему человеку у выхода. Сразу уходите от них. Еду и воду оставлю у выхода, чтобы забрали по дороге. Сторожить чужую драку пусть остаются взрослые. Честное слово, мне от вас нужен сигнал, а не подвиг. Сверху вас отлично слышно.

Дождался, пока Фитиль посмотрит на дальний пролёт. Проследил за его глазами: он нашёл выход, который я ему назвал. Пусть проверит сам. Сверху они увидят охрану раньше нас; внизу получат дубинкой прежде, чем успеют предупредить.

Фитиль раздумывал. Ждал, пока он посмотрит от выхода обратно на меня. Банку передвинул к Кнопке, а арматурина оставалась между нами. Правильно: поесть можно сейчас, взрослый может уйти с обещанием навсегда. На его месте сам бы такого благодетеля послал. Уговорить его одним «поверь»? Лучше показать то, что увидит собственными глазами. Рука сама потянулась к рукаву.

— Почему нам верить взрослому рейдеру? Консервы мы съедим, спасибо. Жрать ужасно хочется, тут ты угадал. А потом ты скажешь: я вас кормил, теперь сидите до последнего? Мы такое уже слышали. — Он подцепил банку за край и поставил перед Кнопкой.

Закатал рукав куртки. На предплечье виднелся заживший след укуса после «Гаражей», а ниже краснела свежая кожа. Вытянул руку в свет и указал на выход за своим плечом.

— Потому что я знаю, как это больно, когда тебя предают свои же, — развернул ожог к мальчишке и придержал рукав у локтя. — И потому что я здесь один против всех. Как и вы. Эх, паршивое чувство, до костей пробирает. Знаю. Еда ваша. Забирайте хоть сейчас. Когда скажете «хватит», я останусь без наблюдателей и сам буду смотреть в оба. За вами по этажам бегать не стану.

Про предательство я сказал правду; про одиночество соврал. Петю, Катю и остальных пришлось спрятать за своей ладонью. Нестерпимо стыдная ложь, хоть и выручала. Фитиль взглянул на ожог и кивнул.