Kitobni o'qish: «Детектив Крайонов. За гранью том 6»

Глава 1

— Чешир! Женя! Вы где?! — Сел рывком и схватился за голову. Голос сорвался в хрип, в основании черепа прострелило. Затылок ныл и тянул вниз.

Передо мной плыла серая стена. В спальне висели обои, в кабинете стояли книжные шкафы. Взгляд скользил по однотонной серой поверхности.

Сидел на голом матрасе с полосатым узором, на железной раме, и ждал, пока комната перестанет качаться. Секунды шли, память возвращалась кусками, проступая, как фотография в проявителе. Роман Крайонов, двадцать один год. Барон — титул за этот год пригодился реже, чем профессия. Детектив, и этим кормился честнее, чем именем.

Между лабиринтом и этой комнатой память обрывалась. От этой пустоты делалось по-настоящему страшно.

«Прости, но тебе так будет лучше.»

Это было последнее, что я услышал.

Прокручивал фразу, пытаясь определить хотя бы пол говорившего. Отчаянно хотелось вспомнить хоть что-нибудь ещё. То мерещился мужской голос, то женский; стоило вслушаться, и звучание расплывалось.

Спустил ноги на пол, и холод прошёл сквозь носки. Встал, качнулся, переждал, держась за раму кровати, и огляделся.

Голые серые стены смыкались вокруг кровати. Светился сам потолок; оглядел комнату ещё раз, выискивая что-нибудь, что помогло бы понять, куда меня притащили и как отсюда выбраться. Серая дверь сидела вровень со стеной. С моей стороны открывалось только гладкое полотно. Провёл по нему взглядом сверху вниз, надеясь разглядеть хотя бы место для ручки.

Положил ладонь на матрас. Жест давно вошёл в привычку, как у других — тереть переносицу. Психометрия, мой дар: через прикосновение она снимает с предметов чужие эмоции — страх, злость, остаток чувства, иногда последние слова, если след ярок или совсем свеж. Часто стул рассказывает о человеке больше, чем сам человек, и этот дар много раз выводил меня из тупиков.

Матрас молчал. Присел, прижал пальцы к полу — опять глухо, будто за стеклом, через которое пытаюсь достучаться, пусто. Омерзительно было чувствовать себя настолько беспомощным.

— Чешир, ты хотя бы живой тут? Отзовись, — позвал я и наклонился, заглядывая под кровать. В глазах ещё плыло; под рамой всё сливалось в тёмное пятно.

Пришлось тянуться ко второму козырю — к родовому кольцу. Дома, на территории поместья, контур держится полностью: ощущаются люди, звери, чужой пульс за стеной. За пределами имения кольцо молчит, и всё же потянулся. Окажусь на своей земле — почувствую. А так хотя бы узнаю, что меня вывезли за границу родового контура. Такую комнату в поместье я встретил бы впервые. Но отец оставил мне столько секретов, что проверить стоило и это. Часть наследства уже успел раскопать; остальное, похоже, ещё ждало своей очереди.

Кольцо молчало — значит, за пределами контура. Расстояние предстояло выяснить другим способом.

Закрыл глаза, вспоминая последнее.

Садовый лабиринт чужого поместья. Чужой праздник, то ли свадьба, то ли юбилей: шары на воротах, машины рядами, музыка, сотни нарядных людей. Мы пришли туда по следу Ксюши — Чешир вёл по запаху. Моя бывшая помощница, маг иллюзий, которая явилась ко мне ночью перепуганная, наговорила страшного и исчезла, сменив лицо. Единственная живая ниточка к тому, кто хотел меня убить. За эту ниточку и ухватился, пошёл в зелёный сумрак между стен живой изгороди. Женя шёл следом и отставал — мой друг, который до последнего требовал держаться подальше от ловушки. Гравий шуршал под ногами. За спиной захрустело, Чешир заорал «беги», я начал оборачиваться — и здесь память оборвалась. Потом в памяти вспыхивала боль от удара. Лицо того, кто бил, терялось в темноте.

Остался только голос. «Прости, но тебе так будет лучше.»

Кому — лучше? Мне? Тому, кто бил? Тем, кто вокруг?

Второе крупное похищение меня за месяц. До бешенства надоело приходить в себя там, куда меня притащили чужие люди. Что с Женей — ушёл ли он своими ногами или его держат в соседней комнате, как и меня? Что с Ксюшей — сумела спрятаться от тех, кого боялась, или они поймали её?

Повернул запястье, посмотрел на кольцо. Перстень был на месте — тяжёлый, холодный, по-настоящему дорогой мне. Тот, кто рассчитал всё до шага, сохранил его на моём пальце, словно подчёркивая: нужен сам Крайонов. Вот и ответ, насколько серьёзно за меня взялись. От этой мысли по спине прошёл холод. Жутко расчётливо со мной обошлись.

Под кроватью зашуршало.

«Ну наконец-то проснулся. А то я уже заколебался тебя охранять. — Из-под рамы выбрался Чешир, выгнул спину долгой дугой и встряхнулся от носа до хвоста. — Я вообще-то в телохранители к тебе не нанимался. У меня и условия контракта другие: миска, паштет и неприкосновенность.»

Знакомую ленцу узнал бы из тысячи голосов. Господи, до чего же хорошо было снова слышать это ворчание. Жёлтые глаза с вертикальной щелью уставились на меня снизу.

С виду обычный породистый кот, чёрный, с белым пятном на груди — брак, из-за которого от него отказалась княжна, после чего он стал моим. На деле — единственное существо, чьи мысли я слышу и кто слышит мои. Чешир умел пропадать и материализоваться рядом со мной, повисать на моём плече так, что я не чувствовал его веса. Его отличали особенный нюх, особенное чувство юмора и совершенно животный голод.

Он смерил взглядом расстояние до кровати, присел и залез на матрас. Прошёлся по всей его длине, потоптался с дотошностью землемера, продавил лапой в двух местах.

«Жёстко. Эконом-класс. — Он развернулся на месте и улёгся точно в середину, заняв собой больше пространства, чем позволяла его комплекция. — Но раз ты встал, полежу я. Кто-то же должен поддерживать в этой камере уровень жизнедеятельности.»

— Ты меня охранял? Из-под кровати? — Сел на край матраса и подвинулся, оставляя ему место. Пружины подо мной качнулись.

«Это была стратегическая точка удержания позиций. — Он перекатился на бок и вытянул лапы, оттесняя меня с матраса. — Обзор на дверь, тыл прикрыт, противник смотрит в пустую комнату. Классика. Не путать с „прятался“, это оскорбительно. Держал периметр один, целые сутки на голодном пайке! За такое ордена дают, а мне в награду только в животе урчит. Ещё с дома жду свой завтрак! Вместо любимого единственного кота у тебя теперь попрошайка. Так что предупреждаю, боец из меня сейчас слабый. Лапы дрожат, в глазах паштет. Зато орать могу громко, это у меня от голода только крепнет. Кто войдёт — оглушу. А ты пока думай, где взять паштет.»

Он задрал заднюю лапу и принялся ожесточённо чесать за ухом. Замер, чесанул ещё раз, медленнее, прислушиваясь к себе. Он уставился на меня в ужасе.

«Рома. РОМА!!! У меня блохи! — Он затряс головой и с такой силой чесанул себя за ухом, что матрас заходил ходуном.»

— Откуда здесь блохи? — Оглядел голый пол и провёл ладонью по матрасу. — Тут даже пыли нет.

«Вот именно, откуда?! Значит, подсадили! Диверсия! Сначала память, теперь блохи! Они хотят сломать меня изнутри! — Он крутанулся, пытаясь дотянуться зубами до собственной спины, свалился на бок, вскочил. — Осмотри меня. Немедленно!! Вот здесь, за ухом. И вдоль хребта. Только аккуратно, я ослаб.»

Подвинулся к нему, раздвинул чёрную шерсть за ухом, потом прошёлся вдоль хребта.

— Нет у тебя блох, успокойся. — Прекратил осмотр и почесал его за ухом, ровно там, где он просил.

«Точно!? — Чешир замер под моей рукой и вытянул шею, подставляя другое ухо.»

— Точно, ни одной, — подтвердил я и провёл большим пальцем вдоль хребта.

«Это нервное. На почве голода. У меня тонкая организация, между прочим, за такие переживания положен двойной паёк. Организм требует компенсации и продовольствия! Нет, ты вдумайся, до чего кота довели. — Он опустил лапу и отвернулся от меня, всей чёрной спиной выражая обиду. — Я чувствую на себе блох! Я!!! У меня была комната!!! Своя… Сто пятьдесят метров… У тебя офис был меньше моего туалета, помалкивал из деликатности, но сейчас скажу. Горки с травой. Тоннели с тремя выходами. Мостики под потолком, где гулял, когда хотел подумать. Лежак из шёлка — из настоящего, его ткали по образцу, лично для меня. Княжна лично заботилась о моём воздухе!!! Понимаешь? Целая женщина княжеских кровей следила, чтобы мне легко дышалось!»

— Помню. Ту комнату как раз обыскивал, когда мне сообщили, что ты пропал. — Усмехнулся и погладил его по спине.

«Вот! Ты свидетель! — Он сел и развернулся ко мне всем корпусом, набирая обороты. — А корм! У меня была стена кормов. Основная линия, резервная линия, запасы наверху! Когда что-то заканчивалось, его спускали сверху вниз, как в приличном банке! У меня была нянечка! Личная! Две девушки ей в помощь! Дворецкий проверял мои поставки! Меня звали принцем, и это была не лесть, а констатация! — Он хлестнул хвостом по матрасу и вонзил когти в полосатую ткань. — И где я теперь? Лежу в пыли под чужой кроватью, в камере, ищу на себе блох и мечтаю о половинке паштета!»

— Тебя, между прочим, оттуда выгнали, — сказал я и снял его лапу с края матраса, чтобы самому сесть удобнее. — Из всей твоей роскоши, вместе с охраной и нянечкой.

«Не порть мне монолог фактами! — Чешир выдернул лапу у меня из-под руки и поджал её к груди. — Да, меня отдали тебе просто потому что на моей шерсти маленькое пятнышко. С тобой, конечно, остался по собственной воле, но не приписывай себе лишних заслуг. Шёлк — это шёлк, и большая комната это статус, просто разговаривать со мной умел только ты. Понимаешь меня ты один. Но имей в виду: страдаю с тех пор ежедневно. И страдания принято компенсировать. Паштетом. Запиши в протокол.»

— Тебя, кстати, звал. Почему ты сразу не вышел? Думал, что остался один, — сказал я и снял с колена прилипший чёрный волосок.

«Был в голодном обмороке. — Кот потянулся и запустил когти в матрас. — И вообще, что это за претензии? Я кот, а не собака. Хотел послушания — надо было заводить Шарика. Шарик бы тебе тапки носил и по командам бегал бы. Меня, между прочим, заперли тут вместе с тобой, и это, знаешь ли, не курорт.»

— Ладно, проехали. — Подошёл к двери и постучал костяшками по полотну, прислушиваясь к глухому звуку. — Скажи лучше: ты успел увидеть, кто меня ударил? И где мы вообще?

«Понятия не имею. Это ответ на оба вопроса сразу, экономлю твоё время. — Чешир вытащил когти из матраса и уселся, обернув хвост вокруг лап. — Видел, кто это сделал, но из меня будто высосали информацию! Голова пуста. Как и желудок, заметь, тут полная гармония. Может, это канцелярия постаралась. А где мы — у извергов. Только изверги способны морить такого кота голодом. Как вернёмся, напишу жалобу императору. Пункт первый: похищение барона. Пункт второй, основной: некормление кота. Пусть сам решает, что страшнее, в нём уверен.»

Хвост дёрнулся, и по связи на миг пропала вся ленца. Он сел на матрасе и подобрался.

«Был рядом, смотрел прямо на него — и не помню. — Он прижал уши и втянул голову в плечи. — Очнулся тут, тянусь к тому куску, а там дыра. Гладкая, аккуратная, будто вырезали по линейке. Меня обошли, понимаешь? Меня. Наверно, просто сильно устал, вот и сработало, крысы, а не люди!»

— Эй, меня тоже обошли, целиком. — Присел рядом и почесал его за ухом. — Слышал голос и не вспомнил даже пола. Мы в одной дыре сидим. Так что хватит себя грызть.

Он ткнулся лбом мне в ладонь, секунду постоял и отстранился, возвращая себе осанку. Так жалко его было, что вся эта напускная важность только сильнее щемила.

— Стало быть, вдвоём с пустыми головами. Тогда осмотрим коробку: раз нас держат вместе, будем искать вместе, — сказал я и поднялся с пола.

Пошёл вдоль стены, ведя по ней ладонью.

Поверхность оставалась гладкой и прохладной. Стена изгибалась в углах единым куском, словно комнату отлили разом. Материал казался плотнее дерева и штукатурки; надавил сильнее, пытаясь нащупать хоть неровность. От этой сплошной гладкости становилось так тесно, будто стены подступали ближе.

Чешир слез с матраса и двинулся вдоль другой стены, опустив нос к полу и принюхиваясь у каждого угла.

— Ничего? — Дошёл до скруглённого угла и ощупал стык стены и пола. Гладко, как в остальном.

«Гладко, как у них в бюджете на котов. — Чешир провёл усами по стене и фыркнул, задрав морду. — Втягиваю воздух до самого хвоста, а в носу всё равно только моя шерсть! Материал обязан пахнуть, Рома. Деревом, краской, химией! А тут носом тыкаешься, как дурак, и дальше собственной морды дело стоит.»

Дверь ощупал по краю. Полотно сидело впритык, щель тоньше волоса, петли спрятаны снаружи. Ни ручки, ни скважины, ни царапины. Объектив мог скрываться в любой точке этой серой поверхности. Осмотрел полотно, задерживаясь на каждом пятнышке.

Прижал ладонь к двери, потянулся к дару. Дверь молчала, как и всё здесь. Меня заперли в этой коробке нарочно, подобрали её под меня. Мучительно хотелось найти хоть одну промашку тех, кто всё это устроил.

— И что скажет твой нюх? Живую душу за этим полотном чуешь? — Присел у двери и провёл пальцами вдоль нижней кромки.

Чешир возник у моих ног, привстал и припал носом к щели под дверью. Втянул воздух раз, другой, замер с открытой пастью, пробуя его на вкус, как делал в самых серьёзных случаях.

«За ней давно было движение, но след уже остыл. — Он сел, посмотрел на меня снизу, и в жёлтых глазах под всей этой бравадой мелькнуло простое и честное. — Слушай, Рома. Я хочу домой. Настолько, что согласен на сухой корм. Так что когда они придут — соглашайся на любые их условия! Подписывай что дают, торговаться буду я. У меня встречный список готов: двойной паёк до полного восстановления, моё личное кресло переносится к камину, который ты построишь, и официальные извинения от жилета в письменном виде. За что — найдём. И первым пунктом по возвращении — полная миска!»

За дверью зашуршали шаги. Прервал Чешира жестом и прислушался. Кто-то шёл по коридору к нашей комнате.

Чешир мгновенно прижался к полу и утёк под кровать чёрной лентой.

«Стратегическая точка. Подстраховываю и наблюдаю. Помни про согласие на все условия от них.» Отступил к кровати и развернулся лицом к двери. Теперь между мной и тем, кто войдёт, оставалось всё расстояние комнаты.

Замок щёлкнул.

Дверь мягко отошла в сторону. В проёме стоял человек с пустыми руками.

— Роман, вы пришли в себя. Пойдёмте, поговорим по пути, думаю, вы уже насмотрелись на эти стены, — произнёс мужчина и отступил от порога, освобождая мне дорогу. Голос у него оказался негромким, ровным. Я ожидал приказа, а получил приглашение.

— Поговорим о чём? И куда мы идём? — спросил я и перевёл взгляд с его рук на лицо.

— Дорога не самая короткая, успеем обо всём, — ответил он уклончиво и повёл ладонью в сторону коридора. Ни имени, ни должности — этот человек явно не собирался представляться.

Кисти спокойно висели вдоль бёдер; я проследил за пальцами, за рукавами, ожидая, что он достанет хотя бы связку ключей. Он ждал, пока разгляжу его, и это спокойствие чертовски раздражало и заставляло смотреть внимательнее.

Ему было лет пятьдесят, может, чуть больше. Плотный, подобранный; так держатся после долгих лет службы, когда тело привыкает быть инструментом. Короткая седеющая стрижка, аккуратные усы с проседью, тяжёлый подбородок, серые глаза, внимательно следившие за каждым моим движением. Похоже, он точно знал, что сейчас происходит. Тёмный френч строгого, почти военного покроя сидел по фигуре. На плечах и груди ровно лежала чистая ткань; знаки различия искать было бесполезно. Под френчем — чёрная водолазка. Я прошёлся по нему взглядом так, как привык проходиться по всякому новому человеку, выискивая, за что зацепиться: потёртость на манжете, чужой волос на плече, складку, выдающую привычку, — одежда выдержала осмотр. Манжеты чистые, воротник лежит ровно, всё словно только что привели в порядок. Такой же аккуратный человек мог войти следующим, и мне пришлось бы различать их по лицам.

После любого преступления у жертв спрашивают про отличительные черты нападавших: татуировки, шрамы, выделяющаяся одежда. Из этого мужчины свидетель смог бы выжать разве что возраст и усы. Он старательно делал себя обычным. Буду считать это первой зацепкой.

«Иди, иди. — Из-под кровати зашуршало; Чешир вытянул передние лапы и устроился на них мордой. — Я отсюда послушаю, через тебя, мне с моей позиции всё прекрасно слышно. А ты по дороге запоминай, где у них кухня. Это, между прочим, единственная информация в этом здании, которая представляет для меня хоть какую-то ценность. Она же должна быть тут?»

У кровати остались мои ботинки; сунул в них ноги и затянул шнурки. Мужчина придержал дверь и пропустил меня вперёд, словно гостя. Плечи сами расправились. Было неприлично приятно, что со мной снова обращаются как с человеком. Уже в коридоре поймал себя на этом и решил пока следить за его учтивостью внимательнее. Пока всё складывалось дружелюбно — посмотрим, что будет дальше.

Выйдя, я обернулся: моя дверь оказалась единственной во всём узком коридоре. Через секунду за мной вышел провожатый и пошёл чуть впереди, показывая направление. Принялся считать повороты и пролёты — на случай, если однажды придётся проделать этот путь обратно одному и быстро.

Глава 2

Коридор удивил меня настолько, что пришлось заново вспомнить последний поворот.

Готовился к бетону, к решёткам на лампах, к казённой зелёной краске до середины стены — ко всему, что в моём представлении прилагалось к тайной тюрьме. А получил тёмный камень: глубокий, почти чёрный, с тем мягким влажным блеском, какой бывает у гальки на дне ручья. Вдоль стен через равные промежутки стояли живые растения в массивных кадках — крупные, с тугими тёмно-зелёными листьями, ухоженные. Свет шёл снизу, тёплыми полосами вдоль пола, и поднимался по стенам мягким сиянием. Я прошёлся взглядом по потолку и по полу. Светился сам камень, изнутри; источник прятался в толще стен. Интересная технология или магия, такое видел впервые. Чертовски любопытно, как им удалось заставить камень светиться.

«Зелень настоящая. Это я тебе говорю как эксперт. — На слове „зелень“ кот протянул мысленное „м-м“, и я едва удержался от ответа вслух. Прикусил губу, пропуская вперёд провожатого. — До моей прошлой комнаты далеко, конечно, но уже хоть что-то.»

Я шёл, смотрел и ждал, пока незнакомец заговорит. Проходя мимо стены, словно оступившись, тронул её кончиками пальцев — глухо. У следующего поворота, нагнувшись поправить задник ботинка, прижал ладонь к полу — тоже глухо. А дальше навстречу попалась дверь с латунной ручкой, и задел её рукавом, коснувшись металла на какие-то полсекунды, — и под латунью наконец шевельнулось живое. Слабый, истёртый тысячами прикосновений след: утро, кофе, бумажная работа. От облегчения до смешного хотелось рассмеяться, но лицо удержал. С даром всё было в порядке. А вот стены и пол глушили отклик, нарочно и тщательно. Видимо, эта дверь уже находилась в той части периметра, куда допускали людей, которым доверяли. От этого знания мне стало одновременно легче и тревожнее. Слишком уж тщательно здесь подготовились к чужим дарам.

Одна из дверей по правой стене была приоткрыта, и я, проходя, заглянул в щель краем глаза. Просторный зал с матами на полу, двое в серой форме отрабатывали что-то рукопашное — медленно, раскладывая движение на части, как разбирают механизм. Третий стоял в стороне, у дальней стены, и над его поднятой ладонью висел, медленно вращаясь, шар тусклого голубоватого света. Все трое продолжали упражнение, пока мы проходили мимо. Значит, спортзал — рукопашный бой рядом с магией.

«Видал шарик? Бесполезная штука, есть нельзя, играть со мной он ею не станет. — Чешир заурчал у меня в голове; я отвернулся от приоткрытой двери и ускорил шаг, догоняя мужчину. — Но признаю, эффектно. Вот бы такой над миской повесить, чтобы корм сам подсвечивался. Запиши в список, который ты для них составишь.»

Незнакомец сам завёл разговор, когда коридор отмерил себе два поворота и вывел нас в галерею пошире.

— Вы наверняка уже поняли, что у нас тут особое место, — произнёс он, продолжая идти и глядя прямо перед собой. — Поэтому перейдём сразу к делу. Начнём с самого главного: вы находитесь в Сибири. На закрытой территории, о существовании которой известно очень узкому кругу людей.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— Определённая территория Сибири закрыта и отдана нам, — продолжил он и замедлил шаг, пропуская меня к себе поближе. — Здесь находятся научные центры, испытательные полигоны, здесь безопасность, наука и магия ушли дальше, чем где-либо в империи, здесь готовят людей для работы под прикрытием и решают дела, которых официально не существует. Империя знает о нас — точнее, знают те, которым положено знать. Сюда попадают те, кому было предопределено тут появиться или те, кому срочно понадобилось исчезнуть из прежнего мира: свидетели, жертвы, люди, на которых покушаются, которые мешают и чья жизнь теперь измеряется часами. Это важно, Роман, поэтому усвойте сразу. Власть родов заканчивается на границах этой территории. Канцелярии и каждому её сотруднику вход сюда запрещён; это условие, на котором всё держится. Родовые счета и титулы оставляйте снаружи. Здесь княгини, графы и бароны становятся просто людьми. Всё, что привыкло решать за вас половину жизни ещё до того, как вы открывали рот, остаётся по ту сторону периметра. Эта земля табу для всех. Запрет обязателен для родов, для канцелярии и даже для самого императора. Хоть бы ему очень захотелось его нарушить.

Слушал и пытался представить, как это устроено. После моей смерти в прежнем мире успел убедиться, что канцелярия дотягивается до всего, что имя и герб открывают одни двери и наглухо запирают другие, как чужая власть достаёт человека в самой глухой дыре. А теперь мне рассказывали про целую территорию внутри империи, закрытую даже для трона. До одури хотелось поверить, что от них всё-таки можно укрыться.

— Целая земля, закрытая от канцелярии и родов. В такое трудно поверить сразу, — сказал я и поравнялся с ним, чтобы следить за его реакцией.

— Верить не прошу. Запомнить прошу, — ответил он и вышел на полшага вперёд.

— Тогда запомню и вопрос, который вы аккуратно обошли. Если сюда хода нет снаружи, — я поймал его темп и держался рядом, — то как отсюда выходят те, кого вы здесь спасаете? Дверь, что заперта со всех сторон, — это и защита, и клетка в одном флаконе. Очень хотелось бы знать, какая половина достанется мне.

— Выходят через те же двери, через которые вошли, — ответил он, не сбавляя шага. — Просто в другую сторону и по своей воле. Клеткой это место делают не стены, Роман, а то, что ждёт вас за ними. Стены тут скорее лечат.

«Спроси у него, действуют ли тут законы кормления. Потому что если эта земля вне всех законов, то и мой режим питания тут вне закона, а это уже произвол, и я этого так не оставлю.» Кашлянул, пряча улыбку, и перевёл разговор на то, что волновало меня сильнее миски.

— Получается, я в ссылке? — спросил я и остановился, вынуждая его обернуться.

Он впервые посмотрел на меня прямо, через плечо, и уголок усов у него дрогнул.

— Считайте, что повышением квалификации, — отозвался мужчина и повернулся ко мне вполоборота. — Ссылка предполагает вину и наказание, Роман, а вам здесь обвинений не предъявляют. Давайте я объясню, что произошло, иначе вы так и будете искать здесь решётки. За последнее время вам выпало столько, что другому и жизни мало. Вас похищали. На вас покушались. Люди, к которым вы подбирались близко, имели свойство находить неприятности и оказываться в опасности. Вы тянули за нити, а они давно тянулись в обратную сторону, к вам. Кольцо вокруг вас сжималось, и сжималось быстрее, чем вы успевали распутывать. Вам нужно было срочно исчезнуть, пока вы живы. По-настоящему, бесследно, чтобы преследователи полностью потеряли вас из виду, — и единственное место, где это возможно, находится здесь. Поэтому вы здесь.

— Кто привёз меня сюда? — Я догнал его и преградил дорогу, дожидаясь ответа.

— На этот вопрос у меня для вас ответа нет, — ответил он и встретил мой взгляд так же спокойно, как у двери камеры. Затем обошёл меня и продолжил путь. Нестерпимо раздражала эта учтивость: меня уводили дальше вместо того, чтобы ответить.

— Погодите. — Догнал его и поравнялся с ним. — Меня вырубили в лабиринте, среди чужого праздника. Вы говорите: ответа нет. Так скажите честно, чего нет: у вас ответа или у вас желания отвечать? Это разные вещи, отличу одну от другой.

Он неспешно поправил манжету, давая мне понять, что торопить его бесполезно.

Пришлось шагать рядом и глотать злость — такую, что каждое учтивое слово царапало.

— А остальные ваши гости тоже приходили в себя в серой комнате без ручки? Или это особая честь для меня одного? — спросил я и двинулся следом.

— Каждый попадает к нам по-своему, — ответил мужчина и посторонился, давая мне обойти кадку у стены. — Кого-то приглашают и готовят заранее, как я уже говорил. Кого-то приносят без сознания, потому что счёт идёт на минуты. Способ зависит от того, насколько плотно вокруг человека сжались неприятности к моменту, когда мы вмешались. Из этого, Роман, при желании можно сделать вывод о том, насколько серьёзно обстоят ваши дела. Я бы на вашем месте сделал.

Галерея в этом месте раскрылась, и слева, за высоким стеклом во всю стену, открылся внутренний двор, и на секунду забыл и про вопросы, и про холодок под рёбрами. Внизу, под стеклянным куполом, лежал тёмный сад с подсвеченными снизу дорожками, а над ним, ровно на уровне нашего этажа, неторопливо плыла грузовая платформа — широкая, гружённая ящиками, она держалась в воздухе сама, в полной тишине. Она прошла мимо стекла так близко, что я разглядел стяжки на ящиках, свернула за угол корпуса и исчезла.

«Так, стоп. Ящик летит сам по себе, по воздуху! — Я проводил платформу взглядом и задержался у стекла, а Чешир всё возмущался у меня в голове. — А меня, между прочим, всю дорогу домой возят в переноске, как преступника, или на торпеде вместо навигатора и трясут на каждой кочке. У них тут ящики летают по воздуху, а у кота нет приличного транспорта! Запомни эту несправедливость, мы её ещё обсудим. Кстати, а домой когда? Я уже устал тут.»

— У вас есть выбор, Роман. — Мужчина остановился у стекла и повернулся ко мне. — Сделать его нужно сегодня. Путей перед вами два. Первый: вы остаётесь здесь, на защищенной территории. Людей много, дел ещё больше. Захотите — будете учиться: рукопашному бою, оружию, магии, всему, до чего дотянется ваше любопытство, и поверьте, после арены вам будет с чем сравнить наших инструкторов. Пойдёте во внутреннюю безопасность — желающих стереть нас с лица земли всегда хватало, скучать вам не придётся. Потянет в науку — двери научных центров открыты, там вы увидите такие вещи, что учёные империи рот откроют. Это первый путь, и он целиком внутри этих границ.

— Значит, первый путь — остаться. С работой, защитой и учёбой, — я прислонился плечом к холодному стеклу и посмотрел на него в упор. — А кто в этом пути решает, куда меня ставить завтра? Те самые безымянные, что притащили меня без сознания? Вот в чём затык: у всех ваших лестниц прекрасные перила, но ведут они туда, куда решат ваши.

— Решать станете вы, но задачи ставить будем мы. — Он выслушал меня и заговорил всё тем же учтивым тоном. — Так устроена любая служба, Роман. Разница в том, что тут приказа, ведущего вас под нож, дождаться труднее: живой агент полезнее мёртвого, и мы это учитываем в отчётах, а не в надгробиях.

— Второй путь уводит обратно, в империю. Но не Романа Крайонова, — сказал мужчина и двинулся дальше по галерее. — Вы меняете внешность, берёте новое имя и возвращаетесь уже совершенно другим человеком. Скажем, неким Михаилом. И начинаете заниматься делами, в которых заинтересована Ассоциация, а заинтересована она много в чём. Империю надо держать в поле зрения, Роман. Её надо контролировать, а у тех, кому это положено по должности, возможности ограниченны. Жандармерия не справляется, закон не дотягивается, у канцелярии связаны руки или нет права голоса там, где её помощь нужнее всего. И тогда за дело берётся кто-то вроде вас — человек со стороны, под чужим именем. Вы будете работать под прикрытием и делать то, что мы вам будем говорить.

До ужаса противно было примерять чужое имя по чужому приказу.

— А если я откажусь от обоих вариантов? — спросил я и остановился. Он остановился тоже.

— Тогда ничего, — ответил он спокойно и развёл руками, словно снова показывая, что они пусты. — Вы взрослый человек, Роман, и вправе отказаться. Вы просто выйдете отсюда тем же, кем вошли в тот лабиринт, — мишенью, на которую слишком много нацелено стволов. Неделю продержитесь, может быть. Отказ — это тоже выбор, просто самый короткий из всех. Вернуться вы можете только кем-то другим: доставщиком пиццы, продавцом обуви, любым обычным лицом, которое легко затеряется в толпе. Но не собой.

— Вы очень убедительно считаете чужие недели, — сказал и посмотрел в сторону, чтобы голос держался ровно. — Только в вашу арифметику не входит то, что у меня снаружи осталось. Люди, которые меня ждут. Дело, которое обещал закончить. Вы предлагаете спрятаться хорошо — слышу. А пока считаю, чего мне такая сохранность будет стоить, и мне до бешенства не нравится, что выбирать придётся между своей шкурой и своими людьми.

— Это и называется ценой, Роман, — сказал он без нажима и дождался, пока отведу взгляд.

От этого до скрежета в зубах хотелось разбить что-нибудь из вежливого.

«Вот про доставщика — это он зря так пренебрежительно. Доставщик пиццы имеет доступ в любой подъезд, к любой двери и, что важнее, к коробкам. Я бы на твоём месте отнёсся к варианту серьёзно. Подумай о коробках, Рома.» Я прикрыл рот ладонью, сдерживая смешок, и последовал за провожатым.

Мы спустились ещё на один ярус по широкой лестнице из того же тёмного камня, мужчина толкнул ладонью высокую створку двери — и всё, о чём я думал секунду назад, вылетело у меня из головы.

За дверью открылась смотровая площадка, занимавшая целиком торец здания: широкая, просторная, с тем же чёрным мерцающим камнем под ногами и кадками зелени по углам, а вместо стены, обращённой наружу, — стекло от пола до потолка, цельное, холодное, едва ощутимо дышащее прохладой. Я сделал по этому камню несколько шагов, и тут гул в висках, копившийся всё это время, разом стянулся в тяжёлый обруч, перед глазами поплыли тёмные пятна, и меня качнуло. Пришлось упереться ладонью в стекло — оно оказалось ледяным, и от этого холода голова немного прояснилась. Выждал, дал тёмным пятнам разойтись и лишь тогда поднял взгляд. За стеклом передо мной лежала тёмная Сибирь.

У горизонта чёрная земля сливалась с ночным небом. И по этой черноте, сколько хватало глаз, горели белые длинные фонари ровными светящимися нитями, протянутыми над улицами, расчертившими ночь на правильные кварталы и длинные проспекты. Между нитями стояли здания — высокие, стеклянные, в десятки этажей, современнее всего, что знал в империи, — и в них горели окна, сотни тёплых жёлтых окон. По освещённым улицам внизу шли люди, каждый выбирал свой путь, как в обычном городе: кто-то спешил, подняв воротник, кто-то стоял у подъезда корпуса, переговариваясь, кто-то переходил дорогу.

Думал, меня держат на военной базе. На каком-нибудь засекреченном объекте за колючей проволокой. А меня привезли в целый город, которого нет ни на одной карте мира.

— Это штаб приёма, — сказал он, подойдя ко мне и окинув взглядом раскинувшийся внизу город. — Основной центр, главные ворота для всех, кто к нам попадает. Людей в нём мало, поэтому так тихо: сюда прибывают поодиночке, каждый своим путём. На первом этаже вы получите новый телефон — старый можете считать утерянным навсегда. Там же сможете поесть, в столовой вас накормят. Весь сегодняшний день в вашем распоряжении. Ходите, смотрите, привыкайте, думайте. Если захотите выйти на улицу, вам выдадут утеплённый костюм на выходе: градус может опуститься до минус пятидесяти. Вечером я найду вас сам и спрошу, что вы решили.

Вопросов у меня к нему накопилось на добрый час, и он это прекрасно знал — но уже повернулся и пошёл к двери. Ужасно бесило, что разговором распоряжается он один.

— Как прикажете называть вас до вечера? — спросил я и повернулся к двери.

— Никак, — ответил он, придержав створку. — Имена здесь не главное, вы это ещё поймёте.

Прямая спина договаривала остальное: обсуждать больше нечего.

— До встречи, Роман, — попрощался он и вышел.

Дверь закрылась за ним всё так же беззвучно, и я остался у стекла один, наедине с тёмной Сибирью и её светящимися нитями. Опёрся на широкий каменный парапет под стеклом — скорее по привычке, чем по делу, — и под пальцами тут же шевельнулась чужая память. Кто-то стоял здесь до меня, у этого самого стекла, и стоял долго: усталость, тоска, тихое прощание с чем-то, что осталось за горизонтом. Тоска держалась ровно, въелась в камень. Тяжёлая до дурноты — и теперь уже во мне. Отдёрнул руку. Кого-то уже приводили сюда смотреть на чужую территорию и думать, стоит ли менять внешность. Его тоску уносил с собой.

Воздух справа от меня едва заметно дрогнул, как дрожит он над тёплым асфальтом, и на широком парапете у самого стекла из воздуха соткался Чешир. Он осторожно переставил передние лапы и двинулся вдоль стекла, заглянул вниз, на светящийся город, потрогал лапой холодное стекло и тут же отдёрнул, повёл носом, обнюхал угол парапета и наконец уселся, аккуратно обвив лапы хвостом, и окинул раскинувшийся внизу город долгим, придирчивым, оценивающим взглядом знатока.

«А что, для тюрьмы — вполне, вполне приличненько, — вынес он наконец вердикт, и жёлтые глаза с вертикальной щелью сузились на белые нити фонарей. — Освещение, во всяком случае, поставлено со вкусом, а вкус я уважаю, у меня его много. Машины вон, видишь, ездят, а воздух чистый — это одобряю, давно пора, а то Женя на своей Мазде весь воздух мне портит. Только тихие они слишком, на такую и не поорёшь толком, чтоб посторонилась. — Он повёл носом, втянул воздух, словно надеялся учуять отсюда тот самый первый этаж. — Так, теперь по существу. „Повышение квалификации“ они пусть оставят себе, у меня своя программа. Михаил из тебя, кстати, выйдет так себе, я тебе как друг говорю: лицо у тебя слишком честное, ты им всю конспирацию одним взглядом провалишь. Мне в этом смысле проще — моя-то внешность уже совершенна, а пятно на груди прошу впредь считать авторской подписью мастера. — Он легко поднялся, прошёлся вдоль стекла и вернулся, неся хвост трубой, как знамя. — Но всё это, Рома, потом. Сейчас меня интересует ровно одно. Он сказал — на первом этаже еда. Это первая по-настоящему разумная фраза за весь сегодняшний день. Идём вниз. И по дороге выясним, вписали ли в твои новые документы кота. Не вписали — устроим им такой скандал, что они ещё пожалеют, что вообще тебя спасали! Пошли, пошли! Насмотришься ещё!»

— Сначала позвоню домой, — сказал я и пошёл к лестнице.

Глава 3

Спустился по лестнице и остановился на нижней ступени. У дальнего угла светилось окошко с надписью «Дежурный». Подошёл к нему и дождался, когда сидевший за окошком человек поднимет голову.

— Мне позарез нужно позвонить. Домой, — сказал я и положил на стойку ладони. — Номер продиктую.

— Наружная линия для вас закрыта, — дежурный аккуратно отложил перо и подвинул к себе список. — Внутренние номера — сколько угодно. Хотите, столовую вызову?

— А кто закрыл? — Я упёрся локтем в стойку и подался к окошку.

— Я человек дежурный. В списке стоит запрет — я по списку работаю. — Он снова склонился над бумагой, давая понять, что вопрос исчерпан.

Пока эта связь закрыта, любая приёмная остаётся для меня мучительно тесной клеткой. Я поблагодарил и отошёл от окошка, отметив про себя и список, и то, как до обидного буднично прозвучал запрет.

Оглядел холл, прежде чем идти дальше. Просторный, светлый, с тем же чёрным мерцающим камнем на полу, но более обжитой: вдоль стен стояли скамьи, за окошком дежурный снова заскрипел пером. Под потолком тянулись неброские указатели — стрелки и короткие слова: «Медблок», «Столовая», «Выдача», «Выход». Вместо решёток — скамьи, вместо надзирателей — дежурный за своим окошком. С самого пробуждения здесь со мной держались как с гостем.

Запах еды поймал ещё на лестнице, а тут, в холле, он ударил в полную силу, и челюсти свело от голода. Чешир, до того деловито семенивший впереди, вскинул морду, повёл носом и прибавил шагу.

«Туда, — скомандовал он у меня в голове тоном полководца, ведущего войска на решающую битву, и распушил хвост. — Нос всегда приводит куда нужно, в отличие от некоторых любителей тащить кота в приключения. За мной, и не отставай: ты, когда голодный, делаешься медленный и тупой.»

Столовая открылась за поворотом — простая и чистая: длинные деревянные столы, раздаточная стойка вдоль стены, за которой хозяйничала немолодая женщина в белом переднике. Самая обыкновенная столовая, каких перевидал десятки и в империи, и от этой обыкновенности мне до смешного полегчало. Ели всего трое: двое мужчин за дальним столом, негромко переговаривавшихся над кружками, и молодой парень в серой форме, в одиночестве доедавший свою порцию у окна.

По привычке задержал взгляд на тех двоих, пока шёл к стойке. Оба за сорок, оба сидели спиной к стене, лицом к двери, — так садятся люди, для которых наблюдать за входом стало привычкой. Один, костлявый, с длинными нервными пальцами, держал кружку обеими руками, будто грелся, и то и дело косился на дверь. Наверное, бывший свидетель, из тех, кого долго ищут и кого каждый шорох заставляет подбирать плечи. Второй, толстый, спокойный, ел медленно и основательно, и взгляд у него был тяжёлый, выцветший, как у человека, видавшего слишком много и переставшего этому удивляться. Бывший чей-то телохранитель, или солдат, или тот, кто сам когда-то приходил за такими, как первый. Пока это были догадки, но само привычное занятие успокаивало на удивление крепко, больше еды. Снова разбирал чужую жизнь, как в прежних делах, и постепенно приходил в себя.

Женщина за стойкой улыбнулась мне так, словно небритые люди в мятых рубашках спускались к ней по этой лестнице каждый день, и собрала поднос: глубокую тарелку густого супа, хлеб, тушёные овощи с мясом, стакан крепкого чая. Сел за ближний стол и первые несколько минут просто ел. Тело требовало своё с почти злой жадностью и заглушало даже мысли. Горячее растекалось внутри, отпускало стянутые холодом и тревогой плечи, гул в висках понемногу стихал, и мир медленно возвращал себе резкость и цвет.

«Так, а мне? — Кот вспрыгнул на соседний стул и впился взглядом в мою тарелку с видом прокурора, обнаружившего нарушение закона. — Напоминаю, держал периметр полтора суток. А если по совести считать, с учётом твоей преступной забывчивости ещё дома, то почти трое. Мне полагается компенсация, и не суп. Мясо. Вон то, кусками. В суп мордой вязну, а мне ещё достоинство среди этой публики беречь.»

Женщина заметила кота и поставила рядом с моим подносом маленькое блюдце с мясом — здесь были внимательны ко всему, даже персонал. Чешир уткнулся в блюдце целиком, хвост встал торчком, и в голове наконец сделалось тихо: он ел и молчал, и эти тихие минуты я готов был поставить выше всего, что случилось со мной за день.

«Приемлемо, — снизошёл он, дочиста вылизав блюдце и придирчиво обнюхав опустевшее дно. — До куриного паштета, конечно, далеко. Но мясо честное, мягкое, жевать ужасно приятно. Запомни это место, Рома. В нашем нынешнем положении бесплатная и регулярная кормёжка — это, считай, единственное светлое пятно во всей мрачной картине. После меня, разумеется, хоть я и чёрный.»

Когда я отодвинул опустевшую тарелку, к столу подошёл тот самый парень в серой форме. Молодой, мой ровесник, может, на год старше, с коротким светлым ёжиком и чуть шелушащимся лицом человека, который много времени проводит на морозе.

— Крайонов? — Парень положил передо мной телефон и развернул экраном ко мне. — Это для вас. Старый утилизировали. Этот работает только внутри периметра, наружу не дозвонитесь при всём желании, так что берегите себе нервы. Внутренние номера вбиты — столовая, медблок, дежурный. Разберётесь, тут всё просто. А дальше уже сами будете добавлять новые контакты. — Он подвинул телефон ближе и постучал ногтем по экрану. — Вот эти три — уже ваши.

— Спасибо за телефон, только поясните, что значит «не дозвонитесь»? — Взял устройство и повернул его экраном к себе. — Совсем никак? У меня там люди остались, парень. Друзья, дела, наконец. Хоть одно сообщение, хоть в одну сторону?

— Ни в какую, — он присел на край соседнего стула и покачал головой. — Не обижайся, у всех так.

Самый обыкновенный телефон, плоский, чёрный, ровно такой же, как тот, что лежал у меня в кармане в империи до приёма в усадьбе. Та же раскладка, та же иконка вызова, до щемоты знакомые кнопки до единой. Если у них точно такие же телефоны, как у нас, значит, либо Империя поставляет их сюда, либо они поставляют Империи, и кто у кого перенял, было любопытно само по себе. Мир по эту сторону периметра состоял из знакомых вещей. Те же телефоны, тот же суп, та же милая женщина с половником. Просто наглухо закрытая дверь, за которой спрятали обычный кусок обычной жизни — кроме уровня развития науки, магии и работы под прикрытием.

Чешир перебрался мне на плечо. Я отнес поднос к окошку для посуды, вышел из столовой и пошел на выход.

У выхода сидел тот парень, который дал мне телефон, — за столом у входной двери, охранником. Перед ним светился монитор, лежали журнал и телефон.

— Вы на улицу? Тогда вот. — Парень нагнулся к тумбочке, что-то оттуда достал и положил рядом с монитором плотный свёрток. — Это костюм утеплённый, поверх одежды. На улице минус сорок с лишним, к ночи будет под пятьдесят. Перед выходом обязательно надевайте: тут холод сразу за горло берёт, и спорить с ним уже поздно. Степан. — Он протянул руку и крепко сжал мою ладонь.

— Роман Крайонов, — ответил я и отпустил его руку.

— Да, да, давно в курсе. Тут на воротах штаба, вторую смену добиваю. Дико скучно, если честно, так что все про всех знаю. К нам же по одному везут, бывает, между новенькими целая неделя проходит. Сидишь, греешься, в окно на лёд смотришь. — Он отодвинул свёрток от края стола и кивнул на тёмное окно за своей спиной.

— Давно ты здесь, Степан? — Присел на свободный стул напротив и устроился поудобнее.

— Второй год пошёл. Привыкаешь быстрее, чем думаешь. Тут устроено просто: подъём, служба, учёба или работа, у кого что, питание три раза, отбой. День расписан, дела идут одно за другим, голова занята ими. Первое время на стены лез, а потом втянулся. О той жизни теперь помню толком одно: как боялся. — Он подтянул к себе журнал и перевернул страницу.

— А чего боялся? — Придвинул к себе свёрток и поддел ногтем плотную обёртку.

— Сначала просто муторно становилось, спина чесалась, будто смотрит кто. А потом стало очень даже конкретно. По мне работали плохие люди. Всерьёз. Тогда считал: мелочь, кто-то деньги из слабых выбивает, попугают и отстанут, а им, похоже, нужны были живые люди. Меня выдернули в последнюю ночь, буквально из-под носа у них. В чём был, в том и увезли сюда. До сих пор иногда снится, как открываю шкаф, а он пустой. А все вещи дома остались. — Он замолчал и уставился на журнал перед собой, водя пальцем по обложке. — Сестру не успели спасти. Настя. Младшая, на четыре года. За ней ублюдки пришли на день раньше, чем за мной. Меня вытащили, а она осталась там. Так и живу теперь с этим «на день раньше». Один день, всё решил один день.

Знал по себе, каким невыносимым бывает чужое сочувствие, и просто кивнул. Он встретил мой взгляд, и этого хватило.

— Поэтому отсюда не уйду. Тут многие, как осмотрятся, начинают рваться обратно, в империю, под новым лицом, дела крутить, должок свой выбивать, мстить начинают. А я насмотрелся, какое у этой империи лицо. Тут под защитой. Раньше лежал, слушал шаги под дверью, считал их. А здесь ложусь и засыпаю. Просто сплю, как человек, понимаешь? — Он встал, одёрнул форму. — Останусь насовсем. Тут спокойно. А там хоть какое лицо пришей, всё равно буду вздрагивать от каждого скрипа. Сестру-то всё равно не вернешь.

Он помолчал, потом глянул на чёрный комок, висевший у меня на шее.

— А кот не замёрзнет, если с собой возьмёте? Шерсть шерстью, а тут уши в минуту прихватывает. — Он выдвинул ящик тумбочки и заглянул внутрь.

«Передай ему, что у кота нервы и шкура крепче, чем у некоторых охранников, — буркнул Чешир и высунулся у меня из-за плеча. — Но за заботу, так и быть, огромное спасибо. Толковый мальчик. А про сестру совсем не смешно. Даже мне.»

— Найдётся, во что его закутать? — Погладил Чешира по спине и поддержал его на плече.

Степан хмыкнул, ушёл за стойку и вернулся с детской вязаной шапкой и обрезком шерстяного шарфа.

— От прежних новеньких осталось. Им новые выдали. Дети тут редкость, но случаются, кого с семьёй вытаскивают. Держите. Кот же тоже маленький, как ребёнок, о нём заботиться надо. — Он положил шапку помпоном кверху и разгладил шерстяной шарф.

Я натянул утеплённый костюм поверх одежды — плотный, на удивление лёгкий, и тёплый изнутри так, будто грел сам по себе. Потом взялся за Чешира, и тут началась возня. Шарф он стерпел, хоть и сообщил, что обматывать совершенство — всё равно что золотить золото, излишество и дурной вкус. А вот шапку принял в штыки.

«Нет. Только не это. У неё помпон!!! — Он вжал уши и попятился по стулу, который стоял у пункта охраны. — Я тебе не игрушка с ёлки! Меня в этом виде нельзя выпускать к людям, растеряю весь авторитет, который нарабатывал годами…»

Пока кот возмущался, нахлобучил на него шапку, оставив торчать наружу одну недовольную чёрную морду с прижатыми ушами и жёлтыми, полными вселенской обиды глазами. Помпон сполз набок, делая кота неприлично потешным. Степан за стойкой отвернулся, и плечи у него подрагивали.

«Я это запомню, — мрачно пообещал кот и тряхнул головой так, что помпон на его макушке дёрнулся. — Тебе это припомню в самый неподходящий момент. А теперь спрячь меня, пока этот пацан не помер со смеху...»

Сунул его за пазуху, к груди, где теплее всего. Он повозился, недовольно потоптался лапами, устроился наконец клубком и затих, выставив наружу через ворот один холодный нос.

— Спасибо, Степан, я немного осмотрюсь и вернусь, — сказал я и вышел наружу.

Холод ударил сразу, в незакрытое лицо, обжёг ноздри, мгновенно слепил ресницы инеем с первого же выдоха. Вот о чём он предупреждал. Воздух стоял такой стылый и чистый, что каждый вдох ощущался отдельно, как глоток ледяной воды, и сразу простреливал грудь насквозь. Над головой раскинулось огромное чёрное небо, всё в крупных, колючих, ярких звёздах. После тусклых точек в дыму имперских городов они казались близкими. А внизу, до самого горизонта, лежал тот самый светящийся город: белые нити фонарей, тёплые жёлтые окна, редкие бесшумные машины, скользящие по дорогам.

Пошёл вдоль здания, чтобы осмотреться и собраться с мыслями. Получалось плохо. В голове всё крутилось разом, наезжая одно на другое: телефон, с которого не дозвониться домой, выбор, который надо сделать к вечеру, мучительно чужое короткое имя «Михаил», которое пытался примерить к себе.

Остановился и принялся разбирать варианты вслух.

— Остаться, — сказал я и прижал ворот повыше, укрывая кота от ветра. — Учиться, расти, становиться сильнее: после арены, ради которой меня выкрали как участника и на которой я чуть не погиб, знаю цену умению драться. Здесь под защитой, Степан прав: тут ложишься и просто спишь.

«Спать, — отозвался Чешир, высовывая нос из ворота. — Тёплая жилетка, три кормёжки в день, тихие машины под окном. За такую жизнь проголосовал бы всеми четырьмя лапами. Но загибаешь ты дальше не туда.»

— Дальше придётся вычеркнуть себя целиком, — продолжил я и оглянулся на тёплые окна штаба. — Признать барона Крайонова мёртвым и зажить чужим именем за чужим частоколом, пока там распутывается клубок: отец, Ксюша, Женя, Катя, Яков — и ещё те, о ком пока остаются только догадки. Сидеть в безопасности, пока другие платят по моим счетам.

«Так не сиди. Двигайся. Умный кот никогда не зимует в одной корзине — корзину могут вынести вместе с ним. — Он повозился у меня за пазухой и втянул нос обратно в тепло.»

— Второй путь — Михаил, — сказал я и пошёл медленнее. — Стереть с лица самого себя. А вместе с собой — отца, чьи черты с каждым годом всё яснее проступают во мне, будто он медленно возвращается ко мне из зеркала. Отдать это лицо после всего, что у меня уже отняли. Зато Михаил может двигаться: вернуться, задавать вопросы, тянуть за нити, добраться до Ксюши и наконец разобраться, о чём она пыталась меня предупредить. Она сейчас может быть в опасности, если люди, заинтересованные в моей смерти, вышли на неё и узнали, что она хотела меня предупредить.

«Лицо — дело твоё, — кот ткнулся холодным носом мне в подбородок и потёрся о него щекой. — За репутацию держусь, она дороже. Ладно, Рома. Ты ведь уже выбрал. Тебе просто нужно, чтобы кто-нибудь сказал это вслух вместо тебя. Говорю: возвращаемся, ищем твою Ксюшу и паштет. В этом порядке. Ну, или в обратном, если очень попросишь.»

— Чешир, огромное тебе спасибо, — сказал я и поглубже заправил его за пазуху. Цена оставалась высокой. Но за неё хотя бы что-то давали.

Яков. Старик, служивший ещё отцу, а после его смерти — мне. Он прикипел ко мне крепче, чем когда-либо показывал, и исчезновение хозяина для него стало личной бедой. Наверняка извёлся за эти двое суток, а может, и дольше.

Женя. Княжич, который по своей воле стал моим водителем — выбрал самостоятельную жизнь и зарабатывал, — и за короткий срок сделался лучшим другом. Он наверняка ищет меня. До боли ясно представлял, как он мечется, как казнит себя за то, что отстал в лабиринте, хотя сам уговаривал его остаться снаружи. А может, он сам приложил меня по голове, спасая от приближавшейся смерти, и помог отправить моё бесчувственное тело сюда.

Катя Кац. Наследница богатого баронского рода, готовая отказаться от наследства и брака по расчёту ради жизни со мной. Уехала с отцом на выставку — в последний раз, соблюдая приличия и честь рода, — и сразу после отъезда перестала отвечать на звонки. Если она объявилась, если с ней всё в порядке — что она делает теперь, как сильно переживает?

Но страшнее всего другое: что им сказали? Кто-то ведь обязан объяснить, куда подевался барон Крайонов. Что пропал? Что снова похитили? Или что погиб — чтобы перестали искать, чтобы нить оборвалась? Изводятся они по живому или уже оплакивают мёртвого и готовятся к похоронам? От одной мысли об их горе делалось тошно.

«Ты опять думаешь о грустном, — подал голос Чешир, высовывая из-за пазухи нос и тычась им мне в подбородок. — У тебя, когда ты думаешь о грустном, сердце стучит по-дурацки, неровно, прямо мне в ухо. Прекрати. И так холодно, усы мёрзнут. Думай лучше, где мы завтра возьмём паштет.»

— Там ведь все наши, Чешир, — сказал я вслух и выпустил длинное облако пара. — Им же что-то про меня сказали. Может, сказали, что я мёртв?

«Сказали — перескажут обратно, когда ты вернёшься, делов-то. — Он завозился и спрятал нос под ворот. — Жилет крепкий, он тебя дождётся, хоть скажи ему, что ты улетел на Луну верхом на мне. А Женя пусть поищет, ему полезно, меньше будет на своей Мазде воздух травить. А самки и без тебя справятся, они же женщины, им и так постоянно плохо, то что ты пропал, сильно их не должно волновать. Ты, главное, сам не помри тут раньше времени, добытчик паштетов должен жить, а остальное приложится. Ты б лучше обо мне так думал и о том, как меня кормить. Я вообще-то тут с тобой срок мотаю, хотя на это не подписывался. Нет, чтобы нас на море увезли спасать, а не сюда… Как же холодно!»

Усмехнулся — кот умел поразительно легко вытащить меня из ямы одной нелепой фразой — и пошёл дальше. Чем дальше уходил от штаба, тем реже становились здания и тусклее фонари. Разглядывал город с дорожки: он во многом стоял на льду — между корпусами лежали огромные пласты льда, голубоватые, подсвеченные изнутри теми же утопленными фонарями, гладкие, как полированный камень. Местами по ним тянулись дорожки с шершавым покрытием, местами лёд просто блестел нетронутый, и здания вырастали прямо из него, и от этого весь тайный город казался выстроенным на спящем замёрзшем море.

Окна в редких корпусах стояли тёмными, дорожки едва протоптаны, под фонарями намело снежных языков — гладких, нетронутых. Слышались только моё дыхание и поскрипывание костюма. Здесь нестерпимо хотелось побыть одному и спокойно обдумать, что делать дальше.

Свернул с дорожки и прошёл несколько шагов по льду, к самой густой темноте между фонарями. После разговора с котом прикидывал первые действия: когда уйду и с чего начну. Перебирал тех, к кому обращусь в первую очередь.

И вдруг — секунда, и резкий скрип. Только что под подошвами был ледник — и в следующий миг он раскололся прямо подо мной огромной дырой, пальцы соскользнули с ледяной кромки.

«РОМА!!! Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!!! ПАШТЕЕЕЕТ!» Кот вжался мне в грудь и вцепился когтями в одежду под костюмом.

Глава 4

Лёд хрустнул подо мной, и я рухнул в чёрный провал, скребя пальцами по гладким стенкам. Горячий воздух ударил в лицо, тело швырнуло на твёрдое и пружинистое.

Под ладонями пружинил ковёр.

«Я жив!!? Мы умерли? — У меня на груди мелко задрожали лапы, когти процарапали ткань сквозь ворот. — Если мы умерли, убью тебя! Так, подожди… тут что-то мягкое. На том свете дают ковёр? Не мне точно! Слишком хорошо для того света, там бы меня сразу заставили каяться за разбитую вазу!!! Значит, не умерли! Мы где-то. Посередине что ли? Нас ждут испытания? Может, всё же попаду в рай? Всё им расскажу, Рома! Знаю, где у княжны заначка! Как думаешь, их это подкупит? Главное, чтобы не дали испытания! Я не умею испытываться!!! Где мы, Рома?»

Упёрся в густой, мягкий, тёплый ворс, который щекотал кожу пальцев там, где какую-то долю секунды назад крошился лёд. Тело тряхнуло от резкой смены обстановки, и меня на несколько секунд припечатало к полу. Опустил голову, пережидая дурноту. Сердце колотилось загнанно, толчками, в горле застрял непрожитый крик, мышцы всё ещё держали напряжение падения.

Всё ещё стоял на четвереньках, упираясь в ковёр всем весом, и несколько долгих ударов сердца просто дышал, заново привыкая к неправдоподобно сладкой мысли, что жив. Потом зажмурился; сквозь веки пробивался яркий свет.

— Тихо, — выдохнул я одними губами и медленно разжал сведённые пальцы, всё ещё вдавленные в ковёр. — Лёд был, а теперь ковёр. Мы живы. Дай осмотреться.

— Хм, опять попаданец. — Спереди донёсся ленивый голос. Я проморгался и поднял голову. — Я ведь говорил не стелить здесь ковёр! Сил моих нет терпеть эту грязь!

Говоривший будто ворчал сам с собой, как человек, которому смертельно наскучила работа. Мутная пелена перед глазами понемногу расходилась, уступая яркому свету.

«Рома, тут полно магов на каждом шагу! Чую их, и ни одного паштета!» Хвост под курткой хлестнул меня по рёбрам. Я придержал Чешира сквозь костюм и огляделся.

Светлые стены смыкались вокруг меня сплошной окружностью, над головой выгибался гладкий купол. Искал глазами окно или дверь, даже приглядывался к местам, где могла бы проходить щель, но видел только сплошную поверхность. Меня запечатали внутри тёплого светящегося яйца, пугающе наглухо. Свет заполнял комнату ровно, даже сидевший впереди человек не отбрасывал тени. Я сильнее упёрся в ковёр перед собой: от такой картины терялось чувство верха и низа, как под водой. Воздух после Сибири казался горячим, чуть спёртым. В тишине слышались моё дыхание и частое сердцебиение Чешира у меня на груди.

Посередине комнаты стоял низкий стол без ящиков. На голой столешнице помещался круглый горшок с цветком. Сизые листья поникли; хозяин его старательно мучил, а бедняге, похоже, всего-то и требовалось отдохнуть от такой заботы. А за столом сидел тот, кто говорил.

Передо мной сидел человек. Голова, плечи, две руки; на лице привычно располагались нос, рот и глаза. И всё-таки что-то в нём было сдвинуто на полшага в сторону, как на портрете, написанном по памяти и чуть-чуть неточно. Кожа отливала искусственным оранжево-золотистым загаром, доходившим до неживой апельсиновой гладкости, словно он годами просиживал в каком-нибудь солярии и пересидел все мыслимые сроки. Шея была длиннее, чем положено, пальцы — тоньше и длиннее, с лишней, как мне почудилось, фалангой, голова чуть крупнее нормы, а глаза слишком велики и слишком неподвижны, как два тёмных стеклянных шара, в которых не отражался свет. Всё вместе складывалось в облик мучительно знакомый и оттого вдвойне чужой, и по спине у меня медленно, позвонок за позвонком, пополз холодок понимания: это вообще чужой мир, пойми какой. Меня занесло туда, рядом с чем сибирский лёд под ногами казался теперь почти отчим домом.

Всё его внимание поглощал цветок. Он держал тонкую палочку, вроде тех, какими ковыряют в зубах, и со скучливым, методичным упорством ковырялся ею в горшке — подпихивал землю к корням, утрамбовывал, разрыхлял, поправлял что-то одному ему ведомое, причмокивая при этом и тихонько вздыхая, как вздыхают над непослушным дитятей. Земля мелкими тёмными комьями сыпалась через край горшка прямо на светлый ворс ковра, а он продолжал рыхлить землю у корней. Я невольно скользнул взглядом вниз, под себя: подо мной белел чистый ворс. А вокруг его стола расползалась грязная россыпь просыпанной земли, втоптанной, копившейся, судя по виду, давно. Похоже, главный пачкун сидел за столом.

Рот пока держал закрытым, хотя возразить хотелось до зуда. Пусть сначала объяснит, куда меня занесло.

Наконец он отложил палочку и оглядел плоды трудов. Цветок по-прежнему клонился к земле. Хозяин стряхнул землю и впервые уставился на меня.

Несколько секунд он рассматривал меня молча, неторопливо, сверху вниз и снизу вверх, словно оценивал товар сомнительного качества, завезённый невесть откуда. Взгляд его прошёлся по моему лицу, по плечам, спустился ниже и задержался на утеплённом костюме, в который меня обрядили перед прогулкой, — плотном, тёмном, чужеродном здесь, в этом тёплом круглом яйце, как скафандр на пляже.

— Толстоват, конечно. — Он пожевал губами и прошёлся взглядом по костюму. — Такие тяжело привыкают и быстро мрут, помяните моё слово. Ну да не моя печаль.

От его спокойствия меня взяла жуткая злость. Костюм, к слову, уже начинал меня доканывать всерьёз. Скроенный для сибирской стужи под пятьдесят градусов, здесь, в этой натопленной круглой коробке, он превратился в передвижную парилку: спина под ним взмокла, по вискам поползли первые щекотные струйки пота, плотная подбитая ткань липла к телу и держала жар, как хорошо протопленная печь.

За пазухой завозился Чешир, переключившись наконец на свои привычные несчастья:

«Так. Раз мы живы, я возвращаюсь к насущному. Рома, мне жарко!!! — Чешир высунул морду из выреза костюма и потёрся шапкой о ворот. — Сними. С меня. Шапку. Немедленно! Меня замотали, как новогоднюю ёлку, и забыли размотать, а тут, между прочим, жара, как в духовке!»

Регистратор, уже было потянувшийся к своему цветку, замер на полужесте. Медленно, с проступившим в неподвижных глазах живым любопытством, он перевёл взгляд с моего лица на чёрную мордочку, торчащую у меня из-за пазухи в перекошенной шапке с помпоном, и несколько секунд изучал её с тем же товароведческим вниманием, что и меня.

— А это у нас что? Притащил с собой животинку… Кот это у тебя или что-то другое? — протянул он и склонил крупную голову набок. — Надо же, в шапочке. Вы там у себя их всех так наряжаете или этот особенный уродился?

«Скажи ему, что я особенный. — Кот подался вперёд и уцепился передними лапами за ворот костюма. — Скажи быстро! И скажи, что шапка не моя, она просто при перелете на меня наехала.»

Я стянул с него шапку и сунул её в карман. Чешир встряхнул примятыми ушами с видом оскорблённого достоинства, наконец-то выпущенного из заточения, и продолжал буравить оранжевого жёлтым взглядом.

— Ну что ж, поднимайся, — велел регистратор и повернулся ко мне. — Встань, я тебя просканирую, и покончим с формальностями. У меня после тебя работы ещё на полдня вперёд.

Я медленно выпрямился во весь рост. До жути хотелось узнать, куда попал.

Теперь регистратор следил за мной цепко, придирчиво, будто за скучающей оболочкой щёлкнул и включился точный холодный прибор. В воздухе перед ним, прямо над чахлым цветком, бесшумно развернулся прозрачный экран — тонкий, мерцающий, исписанный бегущими сверху вниз столбцами незнакомых мне цифр и знаков, дрожащих, как отражение фонаря в чёрной воде.

В тот же миг по мне прошло ощущение. Будто невидимая холодная ладонь окунулась мне под кожу и неспешно провела изнутри, от макушки до пят, перебирая меня, как перебирают чужой архив: мурашки сыпануло по загривку, в затылке кольнуло, по рукам прокатилась гусиная дрожь, и на одну тошную секунду мне почудилось, что меня выворачивают наизнанку и встряхивают, как белье после стирки перед тем, как повесить. Я стиснул зубы и устоял. Смотрел на бегущие знаки с почти болезненной надеждой разобрать хоть один знакомый.

— Так, посмотрим. Попаданец, тип Z, — забормотал он и провёл пальцем перед экраном. Цифры послушно потекли за ним, перестраиваясь. — Планета первичного прибытия… 3316F. Угу… Имеется… И вторая отметка — 4709В. — Он подался к экрану и провёл взглядом по новой строке. — О, смотри, уже на двух планетах побывал, не первый раз попадаешь, получается... Уже не попаданец, уже, прямо, путешественник... Хах…

— А что вы там видите? — спросил я и перевёл взгляд с бегущих знаков на регистратора. — Отметки планет — или всё, что со мной в них происходило?

— Ты находишься на планете S006, — объявил он, откидываясь на спинку и сцепляя длинные пальцы на животе. — Ты незаконно проник на нашу суверенную территорию. За несанкционированное проникновение и нарушение границ полагается штраф. 100 000 баллов. Есть чем платить?

— Баллы, — сказал я и облизнул пересохшие губы. — Чем они считаются? Что из моего под оплату годится?

— Нечем, разумеется. — Он перевёл взгляд с экрана на меня и вздохнул. — Тогда будешь зарабатывать баллы тут. Мы предусмотрели этот вариант. До полной выплаты штрафа ты определяешься на шахты и получаешь статус преступника — административное нарушение периметра, статья известная. Будешь работать, добывать кристаллы, гасить долг. Погасишь и, если к тому времени ещё будешь жив, становишься свободным: можешь остаться на планете, устроиться, жить как все остальные. А захочешь вернуться к себе, тогда билет в обратную сторону стоит 1 000 000 баллов. С животного за проникновение тоже причитается штраф 10 000 единиц, по тарифу, а обратный билет стоит 100 000 баллов. Сумма штрафа и обратного билета в десять раз меньше твоих. Оформлять штраф на него или на тебя?

«На тебя! В смысле на себя! Рома, оформляй на себя, короче! — Кот задохнулся от возмущения и впился когтями мне в плечо. — Я вообще-то кот, а не лошадь! Я откуда эти баллы возьму? Они что, заставят работать… кота?!»

— На себя, — сказал я и погладил его по дрожащему загривку.

— Как пожелаете. — Регистратор перенёс светящуюся цифру с одной строки на другую и продолжил. — Тебе повезло, попаданец, баллы в нашем мире зачисляются каждому существу просто за факт его существования. Поэтому, кроме работы, тебе будут начисляться сбережения, чтобы поддерживать тебя в рабочем состоянии. С живых штрафы брать куда сподручнее. Так что. Количество единиц, которое тебе выделяет мир, зависит от твоего магического потенциала… у тебя он… — регистратор покосился на экран и едва заметно поморщился, будто увидел нечто неприличное, — единица в сутки. Одна. Ты из расы, бедной магией, такие у нас быстро чахнут, сам, думаю, догадываешься почему. Население нашего мира гораздо богаче тебя магией.

— Итак, продолжим, — произнёс он и загнул первый палец. — За отработанную смену шахта начисляет тебе 1 балл в сутки. Итого: 1 балл за твое существование и 1 балл за работу в шахте при выполнении полного дневного плана, иначе — штраф. Так что в твоих же интересах работать хорошо и держать баланс в плюсе. За твоё пребывание в шахте с тебя списывают 2 балла в сутки — это плата за защитный контур, там, под землёй, такая концентрация сырой энергии, что без защиты тебя выжжет изнутри за несколько часов. Если бы ты накопил больше магии, то тебе начислялось бы больше за факт твоего нахождения тут, но ты слаб. Поэтому, если посчитать, 2 балла ты получаешь ежедневно, 2 балла отдаешь.

— Ноль, — сказал я, вытирая мокрый от пота висок.

— Ноль. — Он откинулся на спинку и вперился в меня. — Сколько накопил и наработал — столько и отдал. Таким образом твой долг не уменьшится никогда, и ты будешь работать в шахте до конца твоих дней.

Ноль в сутки. Цифры были до омерзения безупречны в своей подлости. Если бы во мне накопилось больше магии, то смог бы копить эти баллы и постепенно выкупить свободу. Но мне достался крошечный запас. Это подписывало мне смертный приговор долгосрочного исполнения. Работать до последнего вздоха. Что-то холодное и склизкое поднялось у меня из-под рёбер к горлу, так подступает паника. Я придавил её сразу. Из любой ямы есть выход; сейчас за эту мысль держался с почти злым упрямством.

— Тогда объясните мне, чиновник, одну вежливую вещь, — я упёрся ладонями в стол и подался к регистратору. — Какому закону соответствует положение, из которого принципиально нет выхода? Задолженность, что остаётся прежней при любом труде, — это уже пожизненное. Оформленное под счёт, чтобы красивее выглядело. У вас тут что, рабство с абонентской платой?

— Законность в том, что тебе каждый тариф назвали до первого удара киркой. Но слушай до конца: перебивать горазд, а слушать — учись. — Он поднял длинный палец и усмехнулся. — Иначе вы бы все там перемёрли от тоски и безвыходности в первый же месяц, а нам, между прочим, нужны рабочие руки, а не трупы. Остаётся лазейка. Принесёшь кристаллов сверх дневной нормы — получишь десять процентов от их энергии себе на баланс. Скажем, выломал из породы кристалл на тридцать единиц энергии — три из них твои. Чем больше сверх нормы наломаешь, тем быстрее погасишь. При голой норме — вечность, как я уже сказал. При большом усердии — у тебя есть шанс. Выбор, как видишь, целиком в твоих руках, и заметь, он в твоих же интересах: чем больше и лучше работаешь, тем скорее выйдешь на волю. У нас тут всё предельно честно.

От его «честно» хотелось орать во весь голос.

— Тогда предлагаю торг: пересчитайте мою норму по первому году, — я перегнулся через стол и ткнул пальцем в мерцающий экран. — Сниженный план на срок освоения, потом полный. Или зачтите время под контуром в счёт штрафа. Дайте новичку срок на обучение хотя бы из выгоды: обученный ломает больше.

— Красиво излагаешь, — регистратор откинулся, сцепил пальцы на животе и расхохотался коротко, дребезжаще. — Только считаешь чужие проценты. Штраф назначен тарифом, тариф утверждён, пересмотру подлежит в срок... никогда. Сроки освоения — милость хозяйственная, а штраф — статья. Нечего натягивать одно на другое, юноша. Работа простая: бей камень, сдавай кристаллы, живи. Остальное — мечты, а мечты у нас не тарифицируются.

— А зверюшку твою тоже посчитаем, — сказал регистратор и опустил взгляд на кота. — Так… резервуар… 100 единиц в сутки.

«СЛЫШАЛ? — Кот выпятил грудь и задрал подбородок, чуть не вывалившись на ковёр. — Слышал, Рома! Сто единиц в сутки! Вот он! Рай! Беги выбирать мне самую лучшую лежанку и магазин паштетов! Я хочу десять, нет тысячу, нет весь магазин паштетов!»

— И сразу проясню один момент, — добавил регистратор, глядя теперь прямо на Чешира. — Свои единицы животное копит и тратит само. Передать их кому-то другому оно не может. И купить что-либо для другого — тоже не может. Только для себя, и только через специальные автоматы, отдельные, для животных. Был у нас прецедент. Один маг вывел себе фамильяра — особого зверя, нарочно созданного, чтобы копить магию. Тот накапливал по десять тысяч единиц в сутки. И маг тянул из него эту силу через прямое соединение, и разбогател до целых состояний. Но зверю каждая такая передача доставалась через боль. Когда из живого существа выдирают его единицы напрямую — это пытка. После всего этого приняли закон охраны животных. На этом краткое ознакомление окончено, — подытожил регистратор, окончательно теряя ко мне последние крохи интереса, и потянулся за своей палочкой к чахлому цветку, как к единственному, что по-настоящему его в этой комнате занимало. — Всё прочее вам расскажут уже на месте. Добро пожаловать в наш мир.

Он нашарил что-то под столешницей и нажал.

Ковёр исчез из-под ног.

В одно мгновение тёплый густой ворс под подошвами обернулся твёрдым, ледяным, осклизлым от сырости камнем — меня словно выдрали из одной точки пространства и впечатали в другую, и колени взорвались болью от удара о неровный каменный пол. Тепло пропало разом, будто содрали одеяло; промокшая от пота под зимним костюмом спина мгновенно застыла на промозглом сквозняке. Кругом стояла темнота — плотная, чернильная, давящая. Воздух был сырой, пропахший мокрым камнем, рудной пылью и едкой химией, от которой сразу защипало в горле и на языке проступила нестерпимая металлическая горечь. Где-то в невидимой глубине мерно, гулко капала вода, и каждая капля раскатывалась долгим эхом, как в пустом каменном брюхе огромного зверя. Откуда-то доносились звуки — далёкий мерный лязг, скрежет, чей-то надсадный кашель. Я затаил дыхание, пытаясь понять по этим звукам, куда меня перенесло.

Ещё стоял на коленях.

Из темноты метнулась чья-то рука — грубая, сильная, заскорузлая, — вцепилась мне в волосы и резко задрала мою голову вверх. А в следующий миг прямо в глаза мне ударил слепящий, режущий луч фонаря.

Глава 5

— Новенький, — сказал тот, кто держал меня за волосы, куда-то в темноту, и разжал пальцы.

Луч фонаря сполз с моего лица. Понемногу привыкал к свету: колени упирались в холодный пол низкого тоннеля, грубо вырубленного в породе, с потолком чуть выше человеческого роста. По стенам тянулись провода и тонкие трубки, кое-где тлели тусклые лампы в железных намордниках, и в их жидком, болезненно-жёлтом свете шевелились тени — люди, тележки, занесённые кирки. Надо мной нависли двое в серых робах, с фонарями на касках; под жёсткими козырьками едва различались лица.

— Эй, поднимайся, чего разлёгся? Давай оформим тебя, а то тут и так тесно до чёртиков. У нас работа, ты весь проход загородил. — Один из них вздёрнул меня за шиворот и потащил за собой.

После нескольких поворотов меня сдали охранникам в тёмных плотных костюмах. Те привычно отвели меня в боковое помещение — каменную каморку со стеллажами вдоль стен. На полках громоздились робы и ботинки, поверх лежали каски. Ниже теснились мотки и перчатки. От ношеных вещей тянуло въевшимся в ткань страхом. Пока старший охранник рылся на полке, я коснулся сложенной стопкой робы.

Психометрия отозвалась мгновенно: через ткань в меня толкнулась последняя смена прежнего владельца — глухая, доведённая до отупения усталость, надсадный кашель, разрывающий грудь, и под всем этим тихая, почти спокойная мысль о том, что сегодня он, кажется, уже не встанет. Отдёрнув руку, перевёл дыхание. Страшно ясно: тот, кто носил эту робу, своё доносил.

— Эту чепуху в брак. — Старший ухватил мой утеплённый сибирский костюм за ворот и потянул к себе. Я пересадил Чешира на плечо, пока второй, помоложе, стягивал с меня костюм. Охранник швырнул его в угол, к куче разномастного тряпья. Старший сунул серую робу, грубую и колкую, тяжёлые ботинки чужого размера и каску с фонарём. — Надевай-ка, размер потом обругаешь. Каску береги, снимать её здесь дико накладно: снимешь — штраф.

Переоделся, изо всех сил удерживая психометрию в узде. От одежды разило потом, но хватит с меня последних смен её владельцев. Кот с плеча перебрался под ворот и помалкивал, только водил носом да изредка вздрагивал, когда мимо проходили охранники.

— Ого, а это что у него? Живность какая-то? Совсем крохотная, в вороте помещается. — Молодой заглянул в вырез робы и ткнул пальцем в чёрную морду.

— А, скотинка маленькая. Ну пусть. Раз притащил — оформляй и его, по полной. Хозяину, видать, до страсти нужен нахлебник. — Старший скользнул взглядом по Чеширу и вернулся к своим полкам.

«Ты слышал, как он это сказал? Скотинка!! Меня!!! Рома, у меня по сотне единиц в сутки, да я тут до неприличия богаче этого хмыря в каске вместе с его начальником и начальником его начальника! А он мне — скотинка! Узнай, есть ли в автомате для животных отрава для крыс! Перед нами как раз одна!» — Чешир высунулся подальше и уставился на старшего.

Молодой тем временем выудил с нижней полки вторую каску — маленькую, то ли детскую, то ли под кого-то совсем некрупного. Даже не улыбнувшись, напялил её коту на голову, поверх прижатых ушей, и щёлкнул ремешком под подбородком.

Чешир застыл. На целую секунду он лишился дара мысли — редчайшее, надо сказать, явление.

«Это что… Это что такое… Сними немедленно, я сказал! Ой, у меня ремешок! Под подбородком, жутко давит! Я не шахтёр, я кот, у меня договор о другом, у меня вообще нет договора! — Он замотал головой, забил задней лапой, пытаясь сковырнуть каску, но та сидела намертво, и от этого он только сильнее впадал в ярость. — Я буду жаловаться! Императору, правительству этого оранжевого, Богу, если потребуется! Специально умру, предстану перед Всевышним и обо всем ему расскажу! Цирк какой-то! Рома, скажи, что у меня есть деньги! Сколько они хотят за то, чтобы это снять?»

— У нас порядок. Все в касках. И скотинка тоже. — Старший проверил ремешок и отпустил кота, по-прежнему глухой к разъярённым воплям.

На запястье мне защёлкнули браслет — плоский, холодный, с тускло светящейся полоской, по которой бежали цифры. Второй такой же, поменьше, надели коту на переднюю лапу; Чешир потряс ею, пытаясь сбросить и эту обновку.

— Это твой баланс. Слушай сюда, повторять это каждый раз до смерти надоело. — Старший ткнул в светящуюся полоску и затараторил заученное. — Норма — сто единиц энергии в кристаллах за смену. Не выбрал норму — штраф. Всё, что сверх нормы, твоё, десять процентов от энергии падает тебе на баланс. Кирка в аренду — три единицы в сутки. Еда, один приём, — единица. Сколько приёмов захочешь — столько и будет. Главное норму сдавай, с этим у нас зверски строго. А дальше делай че хочешь. Вода, одна бутылка, — одна единица. Каска с фонарём — единица в сутки. Всё с твоего же баланса спишется, автоматом. Понял или повторить для особо одарённых?

— Давайте сверим расходы, мне крайне любопытно, как они сойдутся. Чтобы потом спорить было не о чем. — Я поднял браслет к лицу и сверил столбцы. — Приход у меня — единица за существование и единица за смену, итого два. Расход: три за кирку, два за контур, один за каску — шесть. Каждый день я вам должен четыре, ещё до первого кристалла. Где в вашем тарифе строка про то, как это гасится?

А на лапе у кота браслет показывал совсем иную историю. В строке расхода значились минус единица за каску и минус два за защиту контура. А рядом, в приходе, горело издевательское: плюс сто.

«Тааак… Минус три, плюс сто. — Кот вывернул шею, поднёс лапу к глазам и принялся разглядывать браслет. — Рома, ты это видишь? У меня плюс! Чудовищный, неприличный плюс! Похоже, тут из всей ямы с кирками только мне жить по средствам! Меняю гнев на милость. Каску, так и быть, потерплю. Хм, богатому коту каска безумно идёт, сразу видно, обо мне переживают, чтоб я тут не сгинул. Берегут, как божество. А я очень неплохо устроился!»

— Ага, а у кота, гляжу, приход повеселее, — я повернулся к старшему и приподнял лапу Чешира, демонстрируя браслет. — Сто единиц в сутки. Кот горбатится меньше, а живёт чертовски богаче. В вашей бухгалтерии это называется как?

— Это называется «порода такая», — второй охранник подался вперёд и загоготал, хлопнув себя по колену. — Ха, хочешь котом родиться — извини, поздновато спохватился. Поезд-то давно ушёл. Обратно в мамку не запихнёшь, вопрос закрыт.

— Тьфу, ладно вам ржать, — старший отмахнулся от напарника и прищурился на меня. — Животина — резервуар. Порадуйся хоть, что зверюга без тебя с голоду не помрёт.

— Порадоваться в вашем хозяйстве до смешного легко, всё к тому и располагает, — я поправил Чешира под воротом и поднял запястье к глазам. — Еда, вода, инструмент — всё с баланса, что в минус. Если я должен вам за воздух, которым дышу, так и скажите прямо, без столбцов.

— Хе, за воздух пока бесплатно, — старший осклабился и оглядел мою робу. — Считай, благотворительность. Акцию могём и закрыть. Уж очень у тебя язык чешется — поберёг бы его.

— Кирку держи, работать пойдёшь туда. — Старший вручил мне кирку и махнул в чёрный зев бокового тоннеля. — Норма к концу смены. Не выберешь — сам виноват. Жалобы оставь себе, тут их некуда девать. Хотя, конечно, есть одно место, куда ты их можешь засунуть, ну, тебе уже остальные расскажут, кто ты и какие права имеешь.

Кирка легла в ладони, и меня повело. Через истёртый черенок передались чужая усталость и отупение. А за ними такая каждодневная ненависть к этому камню, к этой яме, к самим себе, что меня затошнило. Десятки работали ею до меня, и от каждого в черенке осталось что-то своё: одни покорились, другие ещё злились, третьи уже отчаялись. Всё это разом просочилось мне под кожу, мучительно чужое и уже моё. Стиснув черенок, переждал, пока схлынет волна, как пережидал её всю жизнь.

Среди этих чужих чувств удалось различить одну свежую мысль. Она прозвучала так ясно, будто её произнесли мне прямо в ухо. «Сегодня. Сегодня и кончу его. У дальних вагонеток, в третью смену, когда лампы притушат».

Медленно опустил кирку. От чужого намерения ещё звенело в ушах: сегодня, в этих тоннелях, убьют человека. Где-то рядом ещё дышала и трудилась будущая жертва, рассчитывая дожить до конца смены. До чего паршиво было знать это заранее.

«Ого! — Кот высунул морду из выреза и уставился на меня. — Снова страшные дела, Рома. Жутко мне это всё надоело, мы же только прибыли. Дай хоть каску обругать спокойно».

Стоило сыграть наперёд. Повернулся к охранникам, всё ещё топтавшимся у входа в каморку.

— Послушайте-ка, тут готовится убийство. С этим шутки плохи. — Я прислонил кирку к стеллажу и выпрямился. — Сегодня, в третью смену, у дальних вагонеток. Дайте мне осмотреться, проверить каждого — и я назову вам обоих: и того, кто ударит, и того, кого наметили.

Старший вытаращился на меня, потом рассмеялся, коротко и сухо. Второй подхихикнул следом.

— Ох ты, раскрывать, значит, умеешь. Ты смотри на него, какой полезный достался. — Старший покачал каской и обернулся к напарнику. — Слушай сюда, раскрыватель. Вас тут как муравьёв в куче. Завтра скинут новую партию, послезавтра ещё. Перережьте вы хоть все друг друга в этих штольнях — нам-то что? Лишь бы изумруд наверх шёл. Основные правила заботы озвучили? Озвучили. Дальше сам за себя. Это ж сколько на вас внимания нужно, прорву просто! Разберитесь там сами как-нибудь.

— Мёртвый не машет киркой, — сказал я и упёр черенок в пол. — Убьют одного — недосчитаетесь его нормы. Это же добыча в минус. Вы тут каждую единицу считаете — так посчитайте и это.

Старший помедлил с ответом, но затем лишь пожал плечами. Чертовски обидно: зря надеялся заставить его подсчитать убытки.

— Да брось ты, одним больше, одним меньше — отчётность стерпит. Новых подвезут. — Он шагнул и толкнул меня в плечо, разворачивая к чёрному зеву. — Иди руби, философ. И занимайся своим делом. Тут одно дело — порода. Всё прочее никого не касается, и тебя в первую голову. Я тебе каску дал? Инструкцию озвучил? Всё, на этом мои обязанности заканчиваются. Мне за то, чтобы вас пасти, не доплачивают. Вперёд шагай.

— Тогда последний вопрос, раз за заботу о людях вам доплачивать забыли, — я устоял под толчком и повернулся к нему лицом. — Предупредить я вас предупредил. Теперь, если ночью у вагонеток лягут тела, считайте, что убийство состоялось с вашего ведома. Это на вашем отчёте отразится или отчётность и это стерпит?

— Отразится — не отразится, — старший наклонился ко мне вплотную и ткнул пальцем в грудь. — Меня в отчётах зовут строкой, а тебя — числом. Строку вычёркивают реже. Ну-ка, догадайся, кому из нас переживать. Совсем простая задачка.

Я повернулся и пошёл в темноту тоннеля, унося в голове чужую решимость стать убийцей. Хорошо, будем идти по-другому. Тарифы здесь соблюдали охотно, а на убийство позволяли закрыть глаза. Омерзительно спокойно позволяли.

«Тьфу, тупые до безобразия, — припечатал кот, высунулся из-за ворота и посмотрел вслед охранникам. — Им же сказали человеческим языком — произойдет убийство. Но им, видимо, пофиг, так что смотри, Рома, с такими охранниками считай, что вы в полной заднице! Так что не лезь никуда лишний раз, ты же не хочешь оставить кота сиротой? Кстати, я голодный! Время есть! Даже не знаю, завтрак, обед или ужин это будет… А, нужно просто съесть сразу три порции, и следующая точно будет завтраком! Когда есть пойдем?»

«Уф, позже, потерпи немного. Тут жутко душно, дай хоть осмотреться и привыкнуть». — Я поправил его под робой и зашагал глубже в тоннель.

«Эх, ладно, тогда три порции и сверху ещё паштет! Безумно дорого мне это терпение обходится! Интересно, какие у них тут вкусы? Помни мою доброту и терпеливость, Рома. Когда-нибудь потребую компенсацию за моральный ущерб». — Он умостился поудобнее и мурлыкнул мне в ключицу.

Мой участок оказался в дальнем тупике. Узкий каменный рукав упирался в глухую стену породы. Здесь работали ещё двое, каждый в своём отростке. Искоса приглядывался к ним на ходу. Оба походили на людей куда больше оранжевого регистратора, хотя и тут было чему удивиться. Один оказался приземистым толстяком с непомерно длинными руками, почти до колен. Он коротко взмахивал киркой, вгоняя её в камень так, что летела крошка. Второй, узкий и вытянутый, держал маленькую голову на длинной гибкой шее. Киркой работал неловко. Моё появление их едва заинтересовало: оба покосились на меня и вернулись к работе. Здесь каждый грыз свой камень и берёг дыхание.

Подойдя к стене, поднял кирку и ударил.

Камень отозвался глухим стуком. Бил снова и снова, изо всех сил откалывая куски пустой серой породы. Они сыпались под ноги, тусклые даже под светом фонаря. Постепенно втянулся: поднять, ударить, выдохнуть. И увяз в этом ритме. Каждый новый замах давался всё тяжелее предыдущего. На ладонях вскочили и полопались волдыри, по спине под колючей робой ручьями потёк пот, дыхание сбилось на рваный хрип. Считал удары, сбивался на второй сотне, принимался заново. Под каменным сводом мог пройти час, три, полсмены. А под ногами росла куча пустой породы; ни одной зелёной искры. Нестерпимо хотелось увидеть хоть одну.

Браслет на запястье продолжал отсчитывать расходы. Столбец рос: кирка, контур, каска; следом подтянутся вода и еда, как только жажда и голод возьмут своё, — а за само моё существование набегала всего единица, и перекрыть ею расходы было невозможно. Нужен был ещё хоть какой-то доход, а лучше сразу десять единиц.

Кот перебрался повыше, на сухой каменный уступ, и устроился там в своей маленькой каске, свесив хвост и наблюдая за мной сверху с видом надсмотрщика, которому платят за то, что он сидит.

«Левее бери. Нет, правее. Нет, знаешь, бей где бил, мне отсюда всё равно ничего не видно, я просто хочу чувствовать себя причастным. — Он принюхался и свесился с уступа. — Хм, слушай, добытчик, я тут на досуге подвёл баланс. Ты в минусе. Глубоко, безнадёжно, художественно в минусе. Хочешь, я поделюсь с тобой своим паштетом, если ты ничего не заработаешь? Купим мне несколько разных, тебе отдам самый невкусный — а то ведь иначе останешься голодным».

— Самый невкусный… — выдохнул, снова замахиваясь. — Щедрость, от которой можно ослепнуть. Откажусь.

«Как знаешь, гордец. — Кот дёрнул ухом и поджал под себя лапы. — Между прочим, из принципа готов пойти на жертву и отдать даже не самый противный. Но у тебя совесть, поди, не позволит взять у бездомного кота последний паштет. Вот и молчи дальше, гордый».

Промолчал: отчаянно берёг дыхание, как те двое, и бил камень.

«Угу, молчи, молчи, копи силы. Уж больно тяжело ты сопишь, добытчик. — Он зевнул и клацнул зубами под каской. — Я, так и быть, посторожу твою спину сверху. Помечтаю пока о паштетах».

Выдохшись, опустил кирку и побрёл с ней к автомату, который указали охранники. Он торчал прямо из стены коридора — гладкий тёмный короб с рядом подсвеченных ячеек и картинками над ними. Кот спрыгнул с уступа, забрался ко мне за пазуху и тут же оживился, разглядев еду на картинках.

«Так-так-так. Это что у нас? Автомат с едой! Рома, пошли, пошли, я зверски проголодался!» — Чешир высунулся из-за ворота и вытянул лапу к картинкам.

Я прислонил кирку к стене и ткнул в картинку с водой. Внутри короба что-то засветилось, загудело на низкой ноте, и прямо из ничего, слой за слоем, как под невидимым печатным резцом, начала собираться маленькая бутылка — выросла на глазах из пустоты, обрела форму, налилась содержимым и со стуком выкатилась в лоток. На браслете тут же мигнуло: минус единица.

«Ах ты, видал? Из воздуха! Они тут еду из ничего печатают. Это в корне меняет дело, Рома! Где-то в этой машине, я нутром чую, прячется паштет. Найди мне ячейку с паштетом!» — Кот встал на задние лапы и потянул носом к лотку.

«Сейчас возьмём тебе паштет, до чего ж ты настойчивый», — пообещал я и поискал нужную картинку среди подсвеченных ячеек.

Вода оказалась тёплой и горькой, с привкусом железа и чего-то ещё, минерального. Всего полпинты в тонкой бутылке. Я пил её крохотными глотками, растягивая, прислонившись спиной к стене и дав отдых гудящим ногам, и эта горечь казалась мне почти сладкой — до чего же хорошо было пить после всех этих часов в шахте.

«Рома! Двое! Справа!» — Кот дёрнулся под робой и впился когтями мне в грудь.

Я успел повернуть голову.

Двое крепких мужиков в робах с фонарями на касках уже стояли вплотную. Первый молча выбил у меня из руки недопитую бутылку, и она запрыгала по камню, расплёскивая драгоценную воду; второй притиснул меня плечом к стене.

— Э, новенький, слушай сюда, объясняю порядок. С сегодняшнего дня всё, что ты добываешь, всё, что капает на твой браслет, ты перекидываешь нам. Каждую смену. Мы тут главные. Будешь рыпаться — закопаем в твоём же тупике под пустой породой, и никто тебя искать не будет. Тут никто никого не ищет. — Он грубо схватил меня за плечо и попытался бросить на колени.

— Раз объясняешь — объясни и вторую половину, — я перехватил его запястье и освободил от хватки плечо, глядя ему в фонарь на каске. — За воду, которую ты сейчас по камню разлил, с меня спишут единицу. С кого спишется твоя наглость — тоже из моего кармана? И потом: очень уж громко сказано — «главные». Это должность или самооценка? Назначил вас кто, баллотировались?

— О, разговорчивый, — второй осклабился и хрустнул пальцами. — Обычно на этом месте уже слёзно просят. Полегче будет, если сразу...

Пришлось пустить в ход вторую способность. Всего несколько недель назад, когда меня чуть не убили на арене, я научился навязывать людям ощущения. Собрался и толкнул в первого тошноту, резкую, выворачивающую наизнанку, от которой приходится хватать воздух ртом. Лицо у него вмиг сделалось серым, потом зеленоватым, глаза выкатились; он шагнул назад, согнулся пополам, и его вырвало прямо на камень — мучительно, судорожно, до слёз, до хрипа.

Второй дёрнулся ко мне, замахиваясь. Ему навязал резь в желудке, такую, с какой и шагу не сделаешь, — и он с воем переломился рядом с напарником, обхватив живот обеими руками и стискивая колени, чтобы удержаться на ногах.

Подхватил свою кирку у стены. Они корчились у моих ног, и смотреть на это было почти противно. Зато самому стоять на ногах, оставив им камень, было чертовски приятно.

— Угу, а теперь слушаете вы меня. Так хотелось чужого, что аж бутылку выбили? Порядок поменялся, с этой минуты всё наоборот. — Перехватил кирку и указал черенком на их браслеты. — Теперь вы перекидываете мне. Всё, что капнет вам после каждой смены.

Они смотрели на меня снизу вверх, мокрые и дрожащие. Первый прижал рукав ко рту, второй всё ещё стискивал живот; оба следили за моей киркой.

— А не поймёте и попытаетесь снова меня нагнуть, то поменяетесь: кто сейчас закрывает рот, тот будет следить за жопой и наоборот. Надеюсь, теперь предельно понятно? — Я шагнул вплотную, и оба вжались в камень.

— Понятно, начальник, мы всё поняли... Очень хорошо поняли, хватит уже... — просипел первый и вытер подбородок рукавом.

Они часто закивали и попятились в тот проход, откуда вышли.

«О-о-о. — Чешир высунул морду и проводил их взглядом. — Один блюёт, второй держится за живот и зеленеет. Ох, Рома, как же ты их! Грубо, конечно, зато чертовски доходчиво. Поаплодировал бы стоя, да с лапами это затруднительно. Единственное, аппетит испортился напрочь. Я, наверно, подожду до следующего отдыха».

Вернувшись к своей стене, я взялся за кирку. Злость прибавила сил, и через несколько десятков ударов по черенку прошла звонкая дрожь. Разбил породу осторожнее, и в свежей трещине что-то блеснуло, поймав свет фонаря. Наконец-то первый кристалл! Выломал его, обобрал с него крошку, поднёс к лампе на лбу — зеленоватый, мутный, с живой искрой, дремлющей внутри. Браслет, едва я сжал кристалл в кулаке, считал его и высветил число: пятнадцать единиц.

Пятнадцать единиц, а нужно сто. До скрежета в зубах мало после такой работы.

Опустил кристалл в стоявшее у стены ведро — он стукнул о пустое дно одиноко и жалко — и постоял, глядя на него. Камеры попадались мне весь день. Их тёмные глазки поблёскивали в сводах, на стыках штолен, над автоматом и вагонетками. Стоило помнить: каждое моё движение могли видеть.

Опустился на корточки и накрыл кристалл ладонью. Ещё когда оранжевый заговорил про здешнюю энергию, нестерпимо захотелось проверить, получится ли взять её из камня напрямую. Психометрия позволяла лишь читать чужие следы. А тут требовалось нащупать силу, что светилась внутри кристалла, зацепить её и потянуть в себя. Кожу холодила гладкая грань. Сжал камень крепче, сосредоточился до боли в висках, но свечение оставалось внутри.

«Ну что, тянет? — Чешир выбрался из-за пазухи и запрыгнул на уступ. — Только лапы не пожги. Ты мне живым нужен — кто иначе будет добывать паштет».

«Эх, лежит как совершенно обычный булыжник, хоть бы чуть потеплел. — Я отложил камень и растёр занемевшие пальцы. — Значит, энергию из них достают либо на специальном оборудовании, либо магией. Мне пока светят кирка и мои десять процентов».

«Барон с киркой. — Кот скорбно прикрыл глаза и положил голову на лапы. — Сюжет для баллады, причём до слёз грустной. Подумать над спасением барона я готов, но позже — на сытый желудок».

Значит, придётся вырубать кристалл за кристаллом сверх нормы, сколько хватит жил. Содранная кожа будет ныть, от одной мысли о работе затошнит, а придётся выгрызать свои честные десять процентов смену за сменой. Так и наберётся переработка.

К тому же эти двое теперь будут платить мне дань за безопасность. Обезвредить бандитов и получить дополнительный источник энергии — чертовски соблазнительный выход. Если по тоннелям бродят еще такие любители наживаться за счет слабых, то найду их и преподам им урок. Поработают немного на меня. Наведу свой порядок. Если охранникам плевать, что тут происходит, значит, можно действовать. Главное — делать все аккуратно. Повезло: может, эти двое и умели только киркой махать, а может, удалось застать их врасплох. Разнесут новость — через несколько часов вся шахта будет знать о моей способности. Кто-то подготовится к встрече, а кто-то всё же захочет отобрать мою энергию и поставить меня на счётчик.

Первым делом нужно узнать хотя бы примерное количество арестантов и кто ими заправляет. Если власть держалась на этих двоих, то мне несказанно повезло, а везло мне последний раз ещё в позапрошлой жизни, в молодости; потом Создатель решил, что с меня хватит лёгких путей. Отыщу главного — решу, примкнуть к нему, сдаться или сместить.

Перехватил кирку поудобнее, стиснул черенок до боли и снова занёс её.

«О, Рома, у меня всё прошло! Про тех двоих забыл, готов принимать пищу! Больше не могу! ХОЧУ ПАШТЕТ!! У меня 97 единиц на лапе и пустой живот, и это чудовищно противоестественно! Я богатый кот в нищей яме и желаю наконец воспользоваться своим состоянием! Веди меня к автомату. Слышишь? Немедленно! А то останешься один коротать тут свою нищую судьбу! Пошли, пошли, пошли, пока тут снова что-то не произошло». — Чешир спрыгнул с уступа, забрался за пазуху и упёрся передними лапами мне в грудь.

Опустил кирку и посмотрел на Чешира. Теперь у автомата стояла толпа.

Глава 6

«Рома. Рома. Рома, я передумал, ой, ну его, этот паштет, давай попозже зайдём, видишь — тут антилопы собрались на водопой, — Чешир заёрзал за пазухой и затараторил мне в голову. — Уж лучше позже, но живой, чем сейчас, но с дыркой в пузе! Мне, знаешь ли, безумно дорог мой живот! Тогда паштет будет сразу вываливаться на пол, и я этого не переживу! По-во-ра-чи-вай. Рома, ты их знаешь? Добрый вечер, я диспетчер, приём! Алё!»

Замедлил шаг ещё на подходе и несколько секунд наблюдал из темноты тоннеля. Человек десять, может, и больше, сгрудились в широком месте, где сходилось несколько штолен.

На запястьях у них светились браслеты с трёхзначными, четырёхзначными, а у кого-то и пятизначными суммами. Сами накопили или отобрали, с виду определить трудно.

Расположились по-хозяйски: переговаривались вполголоса, жевали, подпирали плечами стену или сидели на корточках, привычно, по-лагерному. Перекрёсток они заняли целиком.

Едва я ступил в круг тусклого света, рабочие повернулись ко мне и замерли, выжидая.

После драки меня едва держали ноги. На одного, может, ещё наскребу, если очень постараюсь и если повезёт, а в толпе каждый следующий ударит раньше, чем успею заняться им. Стоило хоть одному из них почуять, что сил у меня в обрез, — и всей кучей навалились бы, а потом закопали под пустой породой, как обещали те двое. Потом хоть ищи меня среди щебня. Держались они пока мирно, но местные правила ещё предстояло узнать. Может, здесь принято сразу показывать силу каждому новенькому, чтобы тот знал своё место.

— Отойдём — они запомнят, что я испугался, — ответил я одними губами и нащупал рукоять кирки. — Мне к автомату, мимо них пути нет. Пить охота нестерпимо, а сдаваться ещё рано. Идём насквозь, без суеты. Только ты не дёргайся.

Пока они видели лишь человека с киркой, который ещё держится на ногах. Ужасно хотелось, чтобы этим всё и ограничилось. С дрянными картами блефовать доводилось всю жизнь; пора было пользоваться этим умением.

Пошёл к автомату, стараясь шагать, как до драки. Заминку они заметили бы раньше любых слов, поэтому приходилось следить за каждым движением. Изобразил скуку человека, которому досадна сама необходимость идти через эту толпу. Смотрел мимо, поверх голов. Ну, чего встали? Убирайтесь, мне за водой нужно.

Между лопатками текло, роба липла к спине. Десять на одного, и всё это время приходилось удерживать на лице досаду, хотя отчаянно хотелось следить за их руками. Чешир в драке мало поможет.

Кошачий переполох отвлекал невыносимо, а мне ещё оставалось несколько шагов. Прижал локтем Чешира, чтобы сидел тише.

Добрался до середины круга, и толпа расступилась.

Они подались в стороны, давая мне дорогу, и поодиночке, по двое потянулись прочь, разбредаясь по своим штольням. Вскоре мы с котом остались у автомата одни. Выдохнул сквозь зубы и разжал челюсть; облегчение накрыло до слабости в коленях.

«Рома. — Кот высунул голову и проводил последнего взглядом. — Они тебя что, боятся? Или они просто сытые были? Я вот на полный живот тоже не люблю выяснять отношения. Поел — и сразу что-то делать, фу, варварство».

— Хм, сам пока гадаю, — тихо признался я и привалился к стене. — Могли успеть разнести про тех двоих. Нас ведь кто-нибудь видел. Или те сами всем растрепали, что оказались жертвами, — оно так бывает, обиженные жалуются громче всех. А может, просто не их смена связываться. Драться мне сейчас до чёртиков тяжело. Только позволишь себя бить раз, потом уже станут по привычке.

«Кстати о мясе. — Кот вытянул шею и впился взглядом в картинки. — Какие тут вообще есть мясные паштеты? И мы успеваем на твоё это убийство? Ты теперь необычайно занятой, даже обедать надо по расписанию злодеев».

— Оно задумано в третью смену. А вот какая смена сейчас, поди разбери. Хоть бы часы повесили, дьявольски удобная ведь штука, — проворчал я и повернул браслет на запястье, надеясь отыскать на нём время.

Под сводом протяжно зазвенел сигнал. Эхо ещё дрожало в воздухе, когда из глубины устало объявили начало третьей смены. Велели напрячь руки, ноги и остальные части тела, кроме рта. За недостачу, как всегда, грозили штрафом.

Чешир замер. Потом медленно, с расстановкой, повернул ко мне морду в съехавшей набок каске.

«Третья! Значит, мы попали во вторую. Первый такой сигнал за всё время услышали! Хотя, с другой стороны, отлично: меньше поработаем. Что может быть лучше укороченного рабочего дня? Выходной? Нет! Правильно — паштет! Выбирай давай, чего застыл? Жрать охота зверски! Мой голод сам собой не рассосётся, тут не как в поговорке про клин клином, тут с каждым часом только хуже!» — Кот ткнул лапой в картинку, промахнулся и потянулся снова.

— Если сейчас третья смена, нам пора к месту, где задумано убийство. — Оттолкнулся от стены и поправил каску.

«Ай, Рома, ты с ума сошёл? Какое убийство, ты о себе подумай! Сказали же: кто не добрал нормы — штраф! Ты что, собрался под наказание лезть? А если меня с тобой за компанию приплетут? А если тебя закроют где-нибудь надолго — кто мне паштеты покупать будет, ты подумал? Меня тут, кроме тебя, никто не понимает! Я не намерен сидеть голодным из-за твоего благородства! Покупай паштет — и пошли копать, у нас и так времени в обрез!» — Кот прижал уши и уткнулся носом в мою робу.

Несколько секунд он обиженно молчал, подыскивая новые доводы.

— Если всё выйдет, спасу разом двоих. Жертву от смерти, а убийцу от того, что он задумал, и от расплаты, которая придёт следом, потому что здесь, может, и плевать на мёртвых, но долг крови припомнят, когда станет выгодно. Два человека, обязанных мне по гроб. Здесь, где мы с тобой вдвоём, такие знакомые очень пригодятся. Согласись-ка, жить среди одних врагов адски тяжело. — Я поправил кота под робой и двинулся вдоль стены.

«Ох, к месту убийства он пойдёт. И вот что мне в твоей арифметике не нравится: „два человека, обязанных по гроб“. Один из них собирался прикончить ближнего — и это твой будущий должник? Благодарность, значит. А если она у него не задержится? Пролетит мимо, как та бутылка с водой? На что тогда вся твоя схема ляжет, умник?» — Чешир высунул голову и уставился на меня, прищурившись в упор.

— Может и развалиться, — признался я и сжал черенок кирки. — Не в схеме дело, Чеш. Мне просто противно стоять рядом и слушать, как человека убьют, когда знал заранее. Внутри что-то от такого скрежещет — вот и вся моя выгодная схема. А благодарность, если задержится хоть у одного из двоих, — уже приятный довесок.

«Эх ты, психолог. Скрежещет у него внутри, видите ли. Ладно, тебе видней. Только сперва паштет, а то я прямо-таки святой становлюсь от этих твоих объяснений. На голодный желудок я отказываюсь соучаствовать в спасении чужих жизней — у меня от голода напрочь притупляется и благородство, и слух, и любовь к ближнему». — Он упёрся лапами мне в грудь и потянулся к маленькому автомату.

Подвёл его к автомату для животных — отдельному, поменьше, втиснутому в стену рядом с большим. Картинки здесь отличались; приходилось разбираться заново. По здешним правилам выбирать он должен был сам. Высунувшись из-за ворота, Чешир рассматривал ячейки одну за другой, как изучает меню завсегдатай дорогого ресторана, твёрдо знающий себе цену и никуда не спешащий.

«Так, что у нас тут? Это что — рыбное? Рыбное — фу, убрать, до чего же навязчивый запах, кто вообще любит рыбу. Так, дальше. Это с птицей — уже теплее. А вот это? Это, кажется, с чем-то мясным, благородным… Ой, Рома, тут нет говядины! Ты только вдумайся! В целом отдельном мире, где еду печатают прямо из воздуха, не предусмотрели говяжьего паштета! До отвращения дикий народ! — Он поводил носом над ячейками и наконец ткнул лапой в выбранную картинку. — Ладно. Беру утку. И миску. Без миски я есть из лотка или, не приведи Создатель, с пола, как бродяжка, не намерен!»

Затем нажал на картинку с миской.

Автомат загудел. В подсвеченной нише проступили очертания миски и тёмного брикета паштета. За несколько секунд они обрели плотность и выкатились в лоток. На кошачьем браслете мигнуло: минус три.

«Ах вот как, грабёж среди бела дня, — проворчал кот и придирчиво обнюхал добычу. — Миска обошлась в две единицы, вдвое дороже самого паштета, а жевать её бесполезно! До обидного дорогая посудина! Но она многоразовая, так что будем считать это вложением. В моё долгое и сытое будущее, которое я тут себе обеспечу, пока ты ковыряешь свои камни».

Вскрыл брикет и вытряхнул содержимое в миску. Чешир голодно, утробно заурчал и зарылся в неё мордой по самые уши. Пустую упаковку бросил в мусорный короб у автомата.

Пока он ел, сверил оба браслета: мой минус никуда не делся, зато кошачьего запаса даже убавилось несильно. До чего нелепо вывернут этот мир: я задолжал уже за воду и каску, а кот покупает себе обед с посудой и рассуждает о вложениях в будущее. Хотя при его аппетите отдельный кошелёк был очень кстати. До чего же хотелось, чтобы хоть один из нас ложился спать сытым.

Поев и неторопливо вылизавшись, Чешир милостиво позволил снова упрятать себя за пазуху. Чистую миску сунул в нижний карман рабочих штанов и пошёл обратно, в глубину штолен.

По пути забрал у своей стены ведро с первым кристаллом. В дальних тупиках отыскал тех двоих — присмиревших, ещё бледно-зелёных после моего урока. Завидев меня, они отступили к забою. Подошёл вплотную, перекрыв им выход.

— Ну-ка, отдавайте, — сказал я твёрдо и поставил перед ними своё ведро. — Всё, что набрали за смену на этот час.

Один торопливо потянулся к браслету, чтобы перекинуть мне баллы, но я качнул головой.

— Не баллы. В этот раз — кристаллы. Всё, что в вёдрах. Вытряхивайте в моё. — Я тряхнул ведром, и одинокий кристалл стукнул о железо.

— Эй, так совсем скверно выходит, — второй из двоих выпрямился и прижал ведро к груди. — Тогда хоть половину-то оставь, нам и так до зарезу трудно норму выбрать. Сегодня не выберем — штраф, завтра в минус уйдём, а с минуса, сам знаешь, не вылазят. Ты же не хочешь, чтобы мы из-за тебя под землю?

— Хочу вот что: чтобы вы нынче поняли, чем такая «работа» кончается, — я опустил своё ведро и шагнул к нему. — У вас до конца смены есть время наломать новую норму. Порода никуда от вас не убежит. Слабо — извольте штраф, и в следующий раз думайте, прежде чем бутылки из чужих рук выбивать. Половина вам, значит, очень нужна? Мне тоже. Вытряхивайте всё.

Они переглянулись, потом уставились на моё ведро. Похоже, ещё соображали, зачем мне камни вместо удобных, невесомых баллов. Возможность сдать чужую добычу вместо своей им явно в голову не приходила. Безумно приятно было видеть их заминку.

Оба сразу подняли свои вёдра и высыпали в моё всё, что наломали за смену, — звонкий, искрящийся в свете фонаря поток кристаллов, добытый чужим горбом. Пусть считают меня дураком, тем спокойнее мне работается. Камни звенели в ведре на редкость утешительно.

— Смена ещё не кончилась, — сказал я им на прощание и подхватил ведро, оттянувшее плечо. — Так что поторопитесь, если не хотите остаться без нормы и со штрафом.

Оба молча взялись за кирки.

Полное ведро приняли как мою добычу. Общая выработка вышла сто двадцать единиц: сто — моя суточная норма, двадцать сверху, и десять процентов от этих двадцати легли мне на браслет двумя баллами.

— Подведём-ка итог дня. У тебя браслет под рукой, вот и посчитай со мной. — Я поднял запястье к глазам и проверил расходный столбец.

«Расход. — Кот высунул морду и склонился над моим запястьем. — Кирка три балла, каска с фонарём один, защита шахты два, вода один. Итого семь в минус. Дальше?»

— Ага, а в приходе один балл за само существование, один за дневную выработку и два за переработку. Итого четыре в плюс. — Я перешёл к соседнему столбцу и сверил цифры.

«Итого минус три за день. — Чешир покосился на свой браслет и спрятал лапу. — Ох, поздравляю, Рома: ты копаешь, но не в ту сторону. До одури утомительный способ нищать. Зато я, заметь, в плюсе, и это надо как-то пережить».

Выходило на редкость скверно. Хорошо хоть тут позволяют уходить в минус. От долгов и кредитов, от всякой жизни взаймы у меня сводило зубы. А здесь пришлось задолжать самому миру.

Отправился к вагонеткам. По звуку и рельсам добрался до длинного сквозного тоннеля. Там у тупиковой стены стояли в ряд рудные тележки, наполовину гружённые пустой породой. Лампы здесь и впрямь горели притушенно, вполнакала. Между редкими рыжими пятнами скрывались сцепки тележек; даже с близкого расстояния приходилось вглядываться. Здесь к человеку легко было подобраться вплотную.

Для засады выбрал боковой отнорок, из которого просматривался весь проход и оба его конца, втиснулся в тень, прислонился спиной к холодному, влажному камню и погасил фонарь на каске. Работа детектива хорошо учит ждать. Дышал тихо, неглубоко, терпел зуд в сорванных ладонях и боль в пояснице. Голод тоже придётся потерпеть: сейчас важнее выстоять неподвижно столько, сколько потребуется.

В этой яме даже короткое ожидание казалось мучительно долгим. Скрежетало вдалеке железо, перекликались усталые голоса, прокатилась, лязгая, припозднившаяся тележка, потом другая. Постепенно и эти звуки гасли один за другим, тоннели пустели, смена истекала. Теперь каждый шорох за тёмным рядом вагонеток заставлял меня прислушиваться. До рези в глазах хотелось разглядеть, кто там.

Пока стоял в тишине, передумал о многом. О том, как далеко меня занесло — в другой мир, под чужую землю, в долговую яму, из которой по всем подсчётам нет выхода. О доме за целую вселенную отсюда: о Якове, о Жене, о Кате — там, в той, прежней жизни, они не знают и, должно быть, никогда не узнают, куда пропал, если не отыщу способ выбраться. О том, как здешний мир оценил мои умения, титул и дар всего в одну единицу энергии. И о том, что даже здесь, в шахте, всё равно стою в тени и караулю чужую смерть. За раскрытое дело мне никто ничего не обещал, а я всё ждал, вслушивался, боялся пропустить шаги. До боли хотелось домой.

«Эй, ты опять думаешь о грустном. — Кот заворочался за пазухой и прижался ко мне покрепче. — Я чувствую, у тебя сердце стучит по-особенному. До дрожи мне это неприятно. Ты лучше вспомни о том, что мы оба пока живы, а это, согласись, само по себе странно и приятно. И ещё думай, что у меня теперь куча баллов, и я, так и быть, готов жертвовать тебе по одному паштету в день. Из чистого милосердия».

Прошёл час, за ним другой. Смена кончилась, тоннели опустели. Притушенные лампы освещали всё те же тележки, а мы с котом по-прежнему караулили пустой проход.

«Хм, а может, ты всё-таки перепутал смену или место? С кем не бывает. Не расстраивайся, даже великие сыщики ошибаются». — Чешир высунул нос и осторожно оглядел проход.

— Со мной такого ещё не случалось. Намерение было предельно отчётливое, настоящее. Третья смена, дальние вагонетки. Всё сошлось, а мы так и стоим здесь одни. — Я потёр затёкшую шею и всмотрелся в проход. — И не подначивай: пустой тупик тебя радует больше, чем меня, слышно же, как ты улыбаешься у меня за пазухой.

Перебрал в уме всё, что делал, шаг за шагом. Стоял неподвижно в глухой тени, с погашенным фонарём. Зато камеры здесь были повсюду, да и возможности чужой магии для меня пока загадка. Вполне могли заметить.

Оставался и другой вариант, который нравился мне ничуть не больше. До обиды просто: стою, жду, а он уже всё переиграл.

— Тьфу, он передумал. Хоть бы пришёл, дал на себя посмотреть — а тут пустым-пусто. Досадно до бешенства. — Я наконец пошевелился и медленно разогнул застывшую спину.

«Ну вот, значит, трус твой убийца. — Кот выбрался повыше и потянулся под робой. — Кишка тонка оказалась. Прекраснейший исход из возможных, Рома, оцени масштаб: никого не убили, все живы, твой внутришний скрежет может отдыхать. Пошли за новым паштетом, отметим несостоявшееся злодейство. Даже готов взять себе самый дешёвый. Хотя нет, не готов».

— Угу, может, и струсил, — отозвался я и растёр затёкшее плечо. — А может, передумал не от страха. Ему могли что-то сказать. Что-то переменилось между той минутой, когда он держал кирку и был готов, и этой. Вот бы выяснить, что его остановило. До зуда хочется понять, где просчитался. Убийство хотя бы можно было предотвратить, а тут приходится гадать. Или он сам такой переменчивый, или кто-то вмешался.

«Ха, оба варианта! Ты вообще видел, куда нас занесло? Оба подходят! — Чешир фыркнул и уцепился за вырез робы. — Тут предсказуемо одно: что я постоянно голоден. Кстати, пока ты караулил чужую совесть и понапрасну застудил спину, я всё вспоминал одну приятнейшую мелочь. Ты ведь сдал полное ведро и закрыл норму. Даже два балла сверху получил — а всё благодаря тем двоим! Видишь, иногда выгоднее уметь убеждать, чем махать киркой. Всё, пошли отсюда, у меня планы!»

Отлепился от стены. После такой засады ещё и спина будет ныть до утра.

— Привет. — Кто-то вышел из бокового прохода и остановился за моей спиной.

От тихого голоса я вздрогнул и резко обернулся.