Kitobni o'qish: «Жизнь среди Смерти (Хроники одного года) Книга 1. Часть 1»
Книга первая
Мисяц Листопад, Лета 7587 от Сотворения Мiра (октябрь 2079)
Часть первая
Радости первого снега в стране белоглазой чуди
От автора
Они приходили всегда вчетвером. Чёрные плащи, припорошённые пылью Иномiрных дорог, скрывали их фигуры от макушек до пят. Они никогда не называли своих имён. Я никогда не видела их лиц. Но всегда ощущала то ни с чем не сравнимое тепло и родство, которое бывает только между близкими людьми. То, что невозможно подделать. То, что не могут имитировать низшие. Любовь.
— Напиши, — говорили они.
— Но почему я?
— Вас мало, и нам не из кого выбирать, — отвечали они, будто оправдываясь.
— Мои знания не так уж обширны, чтобы писать, — возражала я.
— Это не важно. Напиши, чтобы зажечь других.
— Зачем?
— Чтобы вас стало много.
— Зачем?!
— Чтобы вы могли выжить.
Это был аргумент. Я обдумывала его почти два года. А они приходили и терпеливо ждали.
Напиши!
В декабре 2023-го я сдалась.
История, зародившаяся за время раздумий, внешне вышла о молодых людях. Об их повседневности в непростых условиях жизни, дружбе, любви, семье и приключениях. И о чародействе, которое занимает у каждого своё место в жизни, но со временем становится жизненной потребностью.
А на самом деле эта история о кологодных славянских праздниках. О той скрытой от большинства из вас мощной системе взаимодействия с вашими предками, которая наделяет любого безграничными возможностями. Потому что Боги Родные нам, своим потомкам, завещали: быть счастливыми, богатыми, здоровыми и сильными чародейно.
Вы спросите: «Если Боги — значит, это про религию?» И я отвечу словами северной славянской Ведары Ольги Бояновой: «Вера в Родных Богов — не религия, а квинтэссенция народного опыта».
И вот мои герои протягивают вам руки — берите! Пользуйтесь. Опыт — это бесценно.
А я поведу вас от месяца к месяцу и от праздника к празднику. Дам заговорные слова и чары, сохранившиеся на Русском Севере со стародавних времён. Раскрою потаённый, наполненный глубокой целесообразностью смысл каждого действа и всей системы в целом.
Вы прикоснётесь к красоте, мудрости и силе наследия ваших пращуров — тех, кто в Яви, как и вы, жили, верви родов до вас длили. Кому вы обязаны вашим рождением. И кто взирает на вас, своих потомков, с любовью и заботой. Вот вам и моя рука. Идёмте!
Пролог
Источника света не было. Лучи сочились отовсюду — ровно и скупо. Серые камни, серая пыль, неподвижный серый воздух. Вытянутую руку ещё можно разглядеть. Но в десяти шагах — только серый туман. Белая Навь на поверку выглядела не такой уж и белой.
Анум сидел на краю обрыва, опираясь спиной на отвесный утёс и крепко обхватив колени, прижатые к груди. Здесь марево рассеивалось. Впереди и внизу простиралась бездна. В её глубокой, завораживающей черноте мигали яркие горошины звёзд. Они сливались посередине в сплошное мерцающее облако. Вальяжно плыли на его фоне тусклые диски далёких планет.
Между ними блистательными росчерками проносились залётные гостьи — кометы: неприметные булыжники, что летят на окраинах дальних Мiров вокруг загадочных, неразличимых отсюда дальних звёзд.
Обычная пыль, пленённая этими камнями, неслась с ними сквозь бесконечное пространство. И в тот краткий миг, когда свет очередной звезды отражался от пылинок, они превращали своих тюремщиков в восхитительные световые кинжалы, рассекающие плоть бездны.
Ближе всех к Ануму медленно поворачивалась тёмно-фиолетовая глыба, окружённая уродливыми астероидами и обожжёнными обломками, сплавленными в бесформенные груды. Чёрные пятна мёртвых материков и белёсые разводы атмосферного пара покрывали её поверхность.
Эта махина загораживала собой и крошечный спутник, и своё светило. Поэтому с правого края она была обведена бледно-коричневым отсветом, а с левого сияла ярко-голубым. Оттуда, из-под голубого ободка атмосферы, в который раз выползало странное пятно неровной формы, пульсирующее всеми оттенками изумруда. И Анум, всматриваясь в эту непонятную зелень, в который раз ломал голову: что бы это могло быть?
Лес в некой аномальной зоне? После катастрофы на планете царили ночь и холод, пока она летала два долгих цикла вокруг своей звезды. Да когда и как бы он вырос, этот лес?!
Вокруг всё чёрным-черно… Значит, в других местах природа пока не пришла в себя. Тогда что? Может, гигантская плесень, развившаяся на органических останках в условиях ядерной аномалии? Или пары каких-то газов?
— Что же ты за дрянь такая, а? — Анум хмурил густые, вразлёт смоляные брови и ещё крепче сжимал колени.
Сегодня он выглядел как восточный принц, возможно, даже арабский. Он видел таких на этой планете с зелёной блямбой и решил, что арабский принц — это роскошно. И загадочно. Загадочность ему сейчас не повредит. Правда, все эти принцы носили белые балахоны и какие-то платки на голове. Загадочно? Очень может быть. Но не роскошно.
Если уж трансформироваться, то так, чтобы это вскружило его подружке голову с первого взгляда. Поэтому он выбрал, конечно, личину принца со смуглым костистым лицом, украшенным аккуратно подбритой вычурной бородкой.
Но одет был на свой манер: в тёмно-лиловую глянцевую кожу, что изумительно обтягивала эту атлетически сложённую фигуру и открывала загорелую мускулистую шею. Не зря Анум так придирчиво подбирал и основу, и её облачение. Ему хотелось шика, но и свой природный облик подчеркнуть хотелось тоже.
Волосы Анум сочинил себе чёрные, густые, зачёсанные волной над узким высоким лбом и спадавшие сзади на плечи. Эффектно! И незачем прятать под разное всякое.
— Анум, сын Анукены, ты ли это? — раздалось змеиным шипением откуда-то сверху. И за шиворот ему посыпались мелкие камешки.
Он поднял голову. На крошечном уступе в сером мареве отдельно друг от друга двигались кисти рук, смеющееся лицо с тёмными чуть раскосыми глазами и босые ступни на цыпочках.
— Шиори! Ну наконец-то! — Анум вскочил и осторожно переступил, чтобы лучше видеть, что происходит наверху.
— Так это романтическое свидание? Далеко же ты забрался, друг мой, чтобы удивить меня.
— Свидание? Разве так я назвал нашу встречу?
— Ах, не свидание? Тогда к чему этот маскарад? — Ручка Шиори, отдельная от неразличимого тела, потянулась к нежной щёчке и легонько потрясла её.
— Это обличье тех, кто тут обычно шныряет. Зачем нам выделяться?
— Значит, танцев не будет? — рассмеялось личико. — И зря я выбрала тельце с длинными ножками и тонкой талией!
— Танцы? Я не думал, что ты танцуешь.
— А-ха-а-а-а… ты не думал! Да-да! Я поняла, — не унималась Шиори. — Вот прикид себе придумать сообразил. Во что это ты вырядился, кстати?
— Это? Это кожа зюмнора. А что?
— Нечестивые хюртры! Да ты ещё и в контрабанде! Кто же тебя снабжает такими вещами?
— Слушай, хватит! Какая ещё контрабанда? Зюмноров разводят в нашем семейном…
— Да ладно тебе! Всё понятно. Лови меня, красавчик!
Босые ножки подпрыгнули, обвалив очередную порцию мусора. И вся разрозненная конструкция спланировала вниз, прямо в протянутые руки Анума.
Вблизи стало ясно, в чём секрет такой дискретности. На Шиори был бледно-серый костюм с длинными узкими рукавами, капюшоном и тонкими шароварами. Он скрывал под матовой тканью её тело от шеи до щиколоток и запястий.
— Ты выбрала восхитительный образ. — Анум стянул с головы Шиори капюшон и пригладил рассыпавшиеся фиолетовые пряди подруги. — И я рад, что ты пришла.
— А уж как я рада! — отстранилась она от ласки. — Странное местечко, не находишь? Меня по дороге раза три чуть не сцапали эти… как их? Павьи? Мавьи?
— Навьи.
— Да, вот эти… гадость мерзкая, лысая, в бородавках, струпьях и чешуе.
— Ну, не сцапали же? Перехитрила их?
— И ещё встретила по пути каких-то придурков на жутких скотинах, — продолжила Шиори, не слушая и брезгливо морща прямой носик с еле заметной горбинкой. — А главный у них с такой зверской рожей, ты бы видел! В железе, громыхает, скрежещет. На голове ведро! Из-под него клок седых волос по ветру. А в руках длинная палка с острой железякой, словно большой серп. У-у-у-у!
— А они тебя заметили?
— Да какое там! Как выскочили, как промчались мимо — фьить! — Шиори махнула рукой, показывая, куда умчались стражники на лошадях, и набрала в грудь воздуха для новой тирады.
Но Анум остановил её болтовню, крепко схватив за затылок одной рукой и закрыв ей рот ладонью другой. Шиори помотала головой, возмущённо округлив глаза. Но от ладони на губах не избавилась и покорно сникла.
— Хватит! Я позвал тебя показать кое-что, — сказал он, убедившись, что одержал победу над словесным потоком подружки.
— Интересненько. — Шиори устроилась на краешке и беззаботно свесила ноги с обрыва. — Что там?
— Там планета, которую мне поручил твой отец.
Анум сел позади, для безопасности обхватив ногами её стройные бёдра и на всякий случай обняв за талию. Он знал, какой непоседой она порой бывает. Ловить её, пересекая границы внутренних Мiров, в его планы совсем не входило.
— Ах да! Поди туда — не знаю куда, и сделай то — не знаю что. И исправь всё, что напортачил мой братец. — Шиори закинула голову ему на плечо и рассмеялась, показывая мелкие белые зубки.
— Ну… в общем и целом, да.
— И чтобы красиво и быстро. Очень похоже на папашу.
— Если ты помнишь, я сам вызвался.
— Помню-помню. Льюда.
— Аборигены зовут её смешно — Земля.
— Зем-ля-ля-ля… Вот так имечко! Хозяйство дядюшки Вышня?
— Не Вышня, а одного из его сыночков.
— Да не важно! Так ты её заполучил уже. Нет?
— Если бы! Тут задачка похитрее. Вон, смотри. — Анум указал на планету, где зелёное пятно уже уползало за коричневую кромку, будто ехидно подмигивая им напоследок.
— Это и есть Льюда?
— Угу.
— Забавная планетка. И в чём хитрая хитрость? — Шиори с любопытством рассматривала пространство, открывающееся под её легкомысленно болтающимися ногами.
— Видишь зелёное пятно? Вон там, на самом краю справа.
— Да. Что это?
— Если бы я знал!
— Исчерпывающе, — фыркнула Шиори. — А что ты знаешь?
— Ещё недавно ничего этого не было, — грустно вздохнул Анум. — Оно то зелёное, то жёлтое, но в основном белое с зелёным и… знаешь, периодически растёт. Вот смотри!
Он провёл ладонью справа налево, и серый воздух потянулся за его пальцами, где-то сгущаясь в чёрные тонкие полосы, а где-то становясь прозрачным. Пелена, струившаяся за пальцами, на мгновение скрыла всё, что было дальше ладони: чёрную бездну, звёзды и эту ненавистную планету с её непонятками.
Когда Анум сжал серую полосатость в кулаке, перед ними открылось то же пульсирующее и дышащее пространство, но заметно изменившееся. Будто чья-то невидимая рука взяла разноцветные мячики планет и переставила их с места на место.
Слева от Льюды теперь виднелись её карлик-спутник и приличный кусок той звезды, вокруг которой она летала. В её лучах один бок планеты стал похож на глиняный горшок, расписанный синим и чёрным. На ней то там, то тут были видны яркие вспышки.
Время от времени проплывали большие рваные тучи, подсвеченные белыми и красными всполохами. Над ними, оставляя жёлтые и ослепительно-белые следы, носились навстречу друг другу едва различимые предметы.
— Это день катастрофы, — тихо сказал Анум.
— Ничего себе!
— Да, себе ничего. Всё нам, — усмехнулся Анум.
— Старая шутка, — осадила его Шиори. — Лучше скажи, что это летает туда-сюда?
— Ракеты. Ядерная бомбардировка.
Несколько минут она внимательно наблюдала за происходящим на Льюде.
— Так там никто не выжил, что ли? — увидев, как вспышки сливаются и превращаются в сплошной огненный ковёр, спросила Шиори.
— Ой, ну ты скажешь! — фыркнул Анум. — Я же не такой идиот, чтобы сначала всех угробить, а потом из-за этого летучего склепа бодаться с бесчисленными отпрысками Вышня.
— Значит, там всё же кто-то остался?
— Только наши креатуры и немного…
— Креа… кто?
— Те, кто за меня.
— Ты их что, сделал бессмертными? Законсервировал?
— Слишком много чести, — надменно повёл плечом Анум. — Они вырыли себе глубокие норы. Натаскали туда всякой всячины. И могут жить теперь, пока мы им не позволим выйти наружу.
— А-а-а… Разумно. А остальные? Те, кто не за тебя?
— Некоторые должны были исчезнуть.
— В смысле, сдохнуть?
— Ну да.
— А другие?
— Их долго обрабатывали для… — Анум потеребил переносицу, ища слова подоступнее, но не нашёл, — для устойчивости к этому всему. В общем, они должны были выжить.
— Обрабатывали? Это как? Сделали негорючими? — тонкие брови Шиори удивлённо взлетели.
— Да нет, что ты! Они остались биологическими, и многие сгорели. Но те, кто нашёл, где спрятаться, были уже приспособлены к новым условиям.
— Как всё сложно! Как можно было приспособить этих уязвимых тварей к жизни в таком пекле?
— Вводили им в кровь некоторые… э-э-э… м-м-м… вещества. Тем, кто после этого выжил…
— О-о-о! Так и тут были потери?
— Да, слабые экземпляры погибли. Некоторым вообще не смогли ничего ввести. Но всех оставшихся потом дополнительно обрабатывали, распыляя специальные… определённые… э-э-э… дополнительные вещества…
— Это как? Одни ходили и пшикали другим в морду?
— Нет, зачем? — рассмеялся Анум, живо представив эту картину. — У них есть примитивные летательные аппараты. Вот с них.
— Сколько хлопот для выживания…
— Разные были цели. Для этих букашек, льюдов, распыляли ещё смеси, чтобы управлять их поведением. И лишних выбраковывали.
— Надо понимать, тех, кто не очень управлялся, — засмеялась Шиори.
— Ты проницательна, как всегда, — с нежностью произнёс Анум, прижимая подружку покрепче.
— Ах, оставь это всё, — нетерпеливо дёрнула плечом она. — Лучше скажи, как тебе удалось уболтать льюдов на такое безумие?
— Для начала я за несколько поколений понизил им уровень интеллекта. Знаешь, когда всё можно получить без малейших усилий. И уж втереть программу под разными благовидными предлогами было проще простого.
— Это какими?
— Ну… если коротко, то для торгашей — о дополнительных барышах, для элиты — об исключительном положении, для плебса — забота о здоровье… о климате…
— О климате? Ух ты! Красивое враньё!
— Какое враньё?! Мы им и климат меняли.
— Ловко, — Шиори одобрительно похлопала Анума по коленке. — Одного не пойму. Тебе удалось купить одних. А других запрограммировать на послушание. Зачем тогда понадобилась эта заварушка? А главное, что после неё с твоими планами по мирной сдаче планеты?
— Это же льюды! — презрительно скривился Анум, оттопырив губу и сморщив нос. — У них всегда находились те, кто блеял собственные песни.
— Поэтично, — усмехнулась Шиори. — А конкретика будет?
— Какую конкретику ты хочешь? Что среди нормальных персонажей у них катастрофически много слишком независимых и догадливых? — возмущённо вскинулся Анум, вспомнив, как его простой, почти идеальный план рухнул по совершенно абсурдным причинам. — Или что есть целое государство, кстати, с самой большой территорией, которое вообще со всеми не в ногу?
— Ничего не поняла! Какие ноги? Какая территория?
— Та, где эта поганая зелень и плодится! Я же объясняю: самая большая по территории страна вместо того, чтобы выбрать удобный способ самоубиться, начала подбивать жителей на взрывное размножение. А остальные страны — склонять к объединению против тех, кто мне уже покорился.
— Не подействовали твои опрыскивания?
— Сначала они повелись. Но потом резко отказались. Справедливой жизни им захотелось! Хотя у меня среди них было полно агентов влияния. А толку? Они вспомнили про честь и совесть! Я эту стародавнюю ересь замучался выводить!
— Ещё скажи, что моя семья во всём виновата, — обиделась Шиори, восприняв раздражение Анума на свой счёт.
— А кто же ещё? — Анум подобрал первый попавшийся камень и зло швырнул его в бездну. — Это вообще фишка твоего семейства: сначала наворотить дел, бросить на полпути и искать, кто за вас разгребёт.
— Ладно-ладно, признаю, наши мальчики заигрались на этой планете в солдатиков, — сбавила тон Шиори.
Она вовсе не собиралась ссориться с потенциальным женихом из-за вечных афер своих родственников. В конце концов, в её интересах было помочь Ануму с этой проблемой, а не отстаивать честь братцев-придурков.
На обрыве на некоторое время воцарилась тишина.
— Послушай, — не выдержала первой Шиори, — я даже готова признать, что без войны тут уже было не обойтись. И ты сделал всё, что только можно. Ну? Мир?
— Мир, — недоверчиво покосился на подружку Анум.
— Тогда объясни мне, — вкрадчиво проворковала Шиори, — как ты планировал, чтобы выжили те, кто не попал в норы? Ведь в случае конфликта они надолго остаются без ресурсов, верно?
— А мы подсадили их на специальный корм, чтобы после всего этого, — Анум ткнул длинным сиреневым ногтем в огненный вихрь на планете, — уцелевшие на поверхности могли прокормиться самостоятельно.
— Ого! Как всё продумано! А что за корм?
— Их учёные выяснили, что после ядерной бомбардировки среди биологических существ выживут некоторые насекомые.
— И ты заранее приучил льюдов питаться ими? — догадалась Шиори.
— Ну да. Я до последнего пытался удерживать под контролем тамошние процессы. Но когда против моих стран создали куда более мощный союз, то…
— Ты решил так поквитаться с непокорными?
— Поквитаться! Скорее защититься. Но эту бойню развязали только после того, как у моих подопечных всё было готово: норы, население, сменившее рацион и перенесшее несколько мутаций... Всё должно было сработать.
— Это ты, что ли, всё так хитро придумал? — Шиори оторвала взгляд от Льюды и с восхищением посмотрела на Анума.
— Я поставил им конечную цель, а они уже сами разработали детали, — самодовольно раздул ноздри Анум.
— Им?
— Элитам.
— Похоже, не очень-то они разработали, раз у тебя проблемы, — хмыкнула Шиори и разочарованно отвернулась к бездне.
— Всего не предусмотришь!
— Послушай, а зачем было мудрить с теми, кто остался без нор? Пусть бы погибли.
— А кто будет восстанавливать всё, когда планета придёт в норму? В норах спрятались избранные и минимальная обслуга. Когда они выйдут, им понадобятся рабы для тяжёлых работ.
— Избранные — это учёные?
— Нет, это собственники ресурсов. Тупые, как пробки! — Анум рассмеялся, вспоминая, как ловко поймал эту публику на посулы и подачки. — И жадные. С ними всё элементарно.
— Но сами они ничего не могут, — догадалась Шиори. — Ясно.
— Кроме того, мне нужна массовка, которая решит мне всё сдать.
— Понимаю. Одно дело — кучка балбесов, и совсем другое — всё сохранившееся население.
— Да. Формальности никто не отменял.
— А сколько ты планировал оставить этого населения?
— Миллионов пятьдесят, сто максимум. После последних мутаций они в большинстве своём не размножаются, кроме парочки миллионов самых-самых высокопоставленных. Их потомков я бы потом тихо зачистил каким-нибудь катаклизмом.
— А сколько их тут было до бомб?
— Около девяти миллиардов.
— Масштабно.
— В смысле?
— Зачистка, говорю, впечатляет размахом.
— Да только, похоже, что-то пошло не так.
— Откуда паника? Из-за зелёной плесени? Да мало ли что там после взрывов смешалось и позеленело. Пары солей меди или хрома, например.
— Меди? Хрома? Знаешь, а это забавно: на Льюде эти металлы тоже так называют.
— Забавно? Вспомни, кто у них монополизировал металлургию с алхимией.
— Ты думаешь…
— Я не думаю, я знаю. Они похвалялись этим, я сама слышала.
— Твои братья наворотили дел…
— Да уж. Но, похоже, у тебя тоже успехи не очень.
— Не очень — это мягко сказано! И на «смешалось» не похоже. Вот… смотри. — Анум снова провёл ладонью, но коротко и в обратном направлении.
Рассеявшаяся полосатая пелена обнажила картину: планета немного сместилась влево и заметно приблизилась. Теперь её спутник висел прямо под ногами. Казалось, что с их обрыва можно запросто на него перепрыгнуть.
— Видишь? Там, ближе к полюсу? — указал пальцем Анум.
— Да, какое-то мутное пятнышко.
— Это через два цикла после катастрофы. А вот это, — Анум снова провёл ладонью перед собой, — смотри! Через четыре.
— Ага, вижу. Гораздо больше. И уже жёлтое.
— То-то! А сейчас — ты видела? Оно занимает примерно двадцатую часть всей суши и, кажется, выползло кое-где на моря.
— И всё время растёт?
— Да нет… — Анум снова нервно потеребил переносицу. — Оно растёт как-то рывками. Нет-нет, а потом — бах! И новый большой кусок.
— Есть какая-то закономерность между «нет-нет» и «бах»?
— Закономерность? Да вроде не заметил.
— А на самой Льюде как это выглядит?
— Говорят, как силовое поле. С одной стороны пустырь в тумане, с другой — тоже. Но не пройти… и не облететь.
— Даже тебе?
— Никому… — вздохнул Анум.
— Интересненько… А сам ты там был?
— А зачем?
— А зачем вообще смотреть всё своими глазами?
— Хочешь, свожу тебя на экскурсию? — зло хохотнул Анум. — Там как раз заждались таких, как мы.
— Пф-ф-ф! К чему мне твоя экскурсия? — парировала Шиори, будто не заметив яда в его словах. — Тут уже не смотреть надо. А кардинальное решать. Сколько времени тебе дал мой отец?
— Двести семьдесят пять циклов Льюды вокруг её звезды.
— И сколько осталось?
— Девятнадцать…
— Значит, времени мало.
— Поэтому я и хотел тебе показать…
— Да понятно! — отмахнулась Шиори. — Надо придумать, как побыстрее разузнать, что там за этим… как ты назвал? Силовым полем? Может, пустяки.
— А может, какая-то аномалия, которая сорвёт все мои планы… наши планы…
— Да-а-а… отец тебе этого не простит… — задумчиво сказала Шиори и потянулась, закинув руки за его голову. — Тогда плакала моя свобода.
— Думаешь, не отдаст тебя мне? — проворковал Анум, потираясь бородатой щекой о её обнажившуюся руку.
— Анум, не строй из себя дурачка! Конечно, не отдаст. Он же ясно сказал: я достанусь в жёны тому, кто вернёт это пространство в юрисдикцию Хаоса.
— Да помню я, помню! Что делать будем?
— Пока что выбираться отсюда.
Шиори решительно высвободилась из объятий Анума и, опираясь на его плечи, поднялась.
— Пойдём! Будем думать, — жёстко сказала она.
Анум поднялся вслед за ней.
— Что-то ты раскомандовалась, — проворчал он. — Я ведь могу и передумать жениться на такой зазнайке. Тогда гори оно всё синим пламенем вместе со своими зелёными блямбами.
Глава 1. Первого дня Мисеца Листопада (Утро)
Кася проснулась от настойчивого аромата, доносящегося из кухни, и яркого света. Наглый ослепительно-белый луч пробился между полотнищами занавесок и решил упредить радиоточку, которая спозаранку начинала свою жизнь классической музыкой. Пахло, скорее всего, блинчиками. Или оладушками. Или, на худой конец, гренками.
Соскочить с кровати ногами на оленью шкуру, пробежать босыми ступнями по вощёным доскам пола до противоположной стены и раздёрнуть занавески на окне — дело одной секунды. Р-р-раз! Вот это да!
За окном — картина маслом! Вернее, акварелью. Солнце лениво всплывает из-за дальних угоров на задумчиво-голубой небосвод. Оно, припудренное лёгкой утренней дымкой, ровно и нежно заливает розовым светом искрящуюся роскошь снега и инея.
А ведь только вчера земля двора — чёрная, в бурых пятнах пожухлой травы, набухшая водой — наводила беспросветную тоску. Зато теперь всё белоснежно, торжественно и недвижно. Будто декорация в волшебном театре.
Так и хочется распахнуть окно и очутиться в сказке, где сцену от туманной, таинственной перспективы отделяет заиндевевшая, будто замшевая изгородь, а ёлка обнимает плюшевыми лапами летнюю кухню, превратившуюся за ночь в волшебную пряничную избушку, обсыпанную искристой сахарной пудрой.
Толстая, мокрая ветка старой берёзы, которая с вечера тревожно билась и скреблась костлявой ладонью в стекло, за ночь обросла короткой искристой шёрсткой. Сквозь неё трогательно просвечивает коричневая кожица молодых веточек. Безвольно повисшие кисти чуть подрагивают, будто зовут полюбоваться игрой розовых и сиреневых отсветов своей нарядной шубки.
Кася взвизгнула от восторга, напрочь забыв, что она давно не маленькая девочка, а уже целый месяц студентка медицинского университета. И, как была — в ночной рубашке, босиком, с выбившимися из косы каштановыми прядями-пружинками, — слетела по лестнице с мансарды в прихожую. А оттуда, звонко шлёпая по деревянному вощёному полу, побежала в кухню.
В столовой, правда, ей пришлось немного притормозить. В углу между фасадной стеной и «мужской лавкой» — Красный Кут. Это душа дома: три угловые полочки одна над другой, на которых строго по местам своего владычества обитают Кумиры Богов. На нижней, самой широкой, сразу за маленькой масляной лампой и продолговатой тарелочкой-дароносицей со свежим блином — Бог Род и Боги Прави. На средней — Боги Яви. А на самой верхней — Боги Нави. Под Кутом, на деревянном кругляше, стоит сноп овсяных колосьев, перевязанный широкой красной лентой.
Пройти и не поприветствовать Богов — невежливо. Кася старательно успокоила дыхание и пригладила волосы.
— Боги мои Родные! — Она протянула к Кумирам руки и почувствовала лёгкое покалывание в ладонях. — Похвалу несу вам и прошу благословения: прожить этот день по Прави во благо себе, своему роду и всему Мiру. Да будет так!
Кася хлопнула в ладоши над головой. Всё это, конечно, не по правилам. Но Боги, как никто, поймут! Какие могут быть правила, когда за окном такая красота? И хочется поскорее поделиться восторгом со всем светом! А в первую очередь — с бабушкой, которая обязательно оценит всю тонкость и изящество пейзажа за окном.
— Ба, ба! Ты видела?!
Ирина Пална — так звали бабушку Каси — стояла возле печи. Она подняла на внучку тёмно-васильковые глаза и улыбнулась. По её доброму лицу разбежались чуть приметные смешливые морщинки. Стремительным движением разогнав по дну сковородки жидкое тесто, Ирина Пална пристроила её в печь.
Кася разом охватила аппетитную картину утренней кухни. Угли бросали жаркие отсветы из раскрытого устья. Вторая сковорода с уже румяным блином шкворчала на трёхногой подставке на загнётке. Рядом, на шестке, мостились большая тарелка с готовыми блинами и глиняная маслёнка.
— С добрым утром, моя радость! Как спалось тебе, почивалось? — не отрываясь от священнодействия над сковородками, проворковала бабушка.
— Хорошо, ба! С добрым утром!
Кася глянула в кастрюльку с тестом, потянула носом и зажмурилась от удовольствия.
— М-м-м-м… Алабашники?
— Они самые, — с нежностью разглядывая розовое со сна радостное лицо внучки, подтвердила бабушка.
Эти блинчики на опаре из ржаной муки, с дымком и непередаваемым привкусом, который бывает у любой еды из печи, Кася обожала больше всех лакомств на свете. Но такое водилось только у бабушки с дедом.
Её родители разжигали иногда печного монстра для обогрева в безветренные дни ради экономии заряда аккумулятора. Мать Каси предпочитала электроплиту и микроволновку. Сама Кася — старенький, но ещё исправный молекулярный синтезатор. Хотя родители и говорили, что он не для еды. Но это они не пробовали волованы с грибами и курицей — чем бы эти штуки ни были с химической точки зрения. А папа вообще не касался готовки. И в случае чего его кулинарные фантазии осуществлял робот-компаньон, доставшийся родителям по случаю.
— Соскучилась по домашненькому?
— Очень, ба! — Кася зачерпнула пальцем тесто со стенки кастрюли и шустро засунула его в рот. Сырое! Кто ж этого не любит, если украдкой и понемножку?
Ирина Пална со смехом покачала головой. Мол, всё вижу: большая девочка, а ведёшь себя как маленькая.
— Чего ни свет ни заря прискакала, босоножка? — Пристроив очередную сковородку на таганок, бабушка приобняла Касю тёплой рукой и поцеловала её в кудрявый висок.
Кася в ответ звонко чмокнула бабушку в щёку и вдохнула её родной уютный запах. Ей сделалось необыкновенно хорошо и спокойно, как всегда бывало в этом доме.
— Снег выпал. Ты видела?
— Да что ты? — притворно удивилась бабушка. — Уже?
— Такая красота!
— Погоди, сейчас отодвину сковородки от огня подальше, и пойдём смотреть.
Бабушка ловко сместила таганки с углей на камень загнётки.
— Теперь не сгорят, — себе под нос сказала она и подошла к окну, где Кася уже раздвинула занавески во всю ширь.
— Да-а-а-а… Красота… Через сорок дней ляжет постоянный снег, примерно числу к десятому Грудень-месяца, — прикинула бабушка. — Рано в этом году.
— А я о чём? Я как увидела, так обалдела!
— Фи, Кася! Что за «обалдела»?
— Ну, восхитилась.
— Вот так-то лучше. Чувствуешь разницу? — Бабушка любовно оглядела смеющееся лицо внучки, усыпанное задорными конопушками.
— Ба, ну я же просто так. — Кася обвила руками бабушкину шею и заглянула ей в лицо. Нет, бабушка не сердилась: в её глазах скакали озорные огоньки.
— Просто так — это для тех, кто просто так, — стараясь быть серьёзной, продолжила бабушка. — А со словами в нашем семействе, сама знаешь, играть чревато. Ты же помнишь, чья ты внуцка, да?
— Помню-помню, конечно. Как такое забудешь?
— Вот и славно. — Бабушка ласково провела по Касиным волосам крепкой ладонью. — Иди одеваться, будем завтракать. Мы вдвоём сегодня.
— А дед?
— Обещался к обеду, — возвращаясь к печи, через плечо бросила бабушка.
Дед Святослав Алексаныч, как его уважительно звали в деревне, обычно уходил в лес ещё затемно. Здоровкаться с зарей, как он говорил. Чаще всего он возвращался уже к завтраку. Но порой и к обеду, это смотря какой день.
Кася по пути к своей светёлке завернула в дедову библиотеку и заглянула в его рабочий календарь, висевший возле застеклённой в прямую решётку двери. Там скупо стояло:
1 Листопада, Молод Мисец
Обретение л. и с. счастья, деньги, люб. и здор., исп. ч. Обереги! Зах. Кашин, 11.30, Горлышевская.
Получалось, дед после Капища, на котором он здоровкался с зорей, отправится к какому-то Страждущему Захару Кашину в соседнее село. И поэтому вернётся только к обеду. А если больше никто к ним не явится с какой-нибудь неотложной надобностью, то остаток дня он проведёт дома.
Значит, можно будет сразиться в шахматы и поболтать. А заодно аккуратно выведать то, что занимало Касю последнее время: возьмут ли её дед с бабушкой в обучение чародейству сейчас, до её полного совершеннолетия, пока ей ещё нужно согласие родителей.
Она даже ради этого разговора выпросилась сюда на три дня раньше официального праздника проводов Водяного и Лешего. Терять почти два года до наступления двадцать первого дня рождения — ужасно обидно.
Только мама ни за что не согласится — Кася это отлично знала. Она и в этот-то раз отпустила дочь в деревню со скрипом. Касе пришлось её два дня уговаривать и улещивать, пока та, наконец, не сдалась под обещание вернуться в среду к началу занятий и вести себя паинькой.
Вся в мыслях о том, как бы половчее поговорить на эту болезненную для всех тему, она поднялась к себе. Из радиоточки бодро звучал поморский гимн. После него послышался позывной их местной сети. И густой дедов голос заговорил размеренно и плавно:
— Здраве и живе, мои дорогие! Нынче молод мисяц…
Кася ткнула кнопку на плоской коробочке радиоточки. Дед вчера записывал этот текст при ней, пока она сидела в его кабинете и изучала последние страницы обрядового календаря на этот год.
Кася приняла душ, старательно вычистила зубы, наскоро расчесала и заколола в шишку гриву вьющихся, вечно путающихся волос. Оставалось последнее: решить, в чём спускаться к завтраку.
Из чемодана, который так и не был распакован со вчерашнего вечера, Кася достала свежую майку и длинные, просторные штаны. Повертев их туда-сюда, она поняла, что вещи однозначно просят утюга. Бабушка в таком виде за стол не пустит — даже нечего и думать.
Вместо них она вытянула из середины чемодана трикотажное тёмно-синее платье. Только оно и выглядело более-менее прилично. В нём Кася отправилась завтракать, предвкушая утренний девичник с обожаемой бабулей. С ней тоже надо поговорить, но уже на другую тему.
Впереди маячил Покров. Подружки — и в городе, и здесь, в деревне — звали её на гадания. А после них предполагалось идти на «бесёду». Только в спартанско-деловом гардеробе Каси не было нарядов для народной гулянки. И она крепко надеялась на бабушкину помощь. Может, подскажет что. А может, и поделится чем-нибудь из своих запасов. Но не тут-то было!
В столовой за столом, уже накрытым свежей скатертью, сидел Касин отец.
— Папа? — удивилась Кася.
— Гостей спозаранку кормите? — вставая навстречу дочери, весело отозвался тот и раскрыл руки для объятий. — Ну здравствуй, Котенька! Не скучаешь тут с дедами?
— Ты откуда? — Кася повисла у отца на шее. — Ты один?
— Из дома, вестимо. Один, мама в городе.
— Останешься до завтра?
— Нет, Котенька, у меня срочное дело к деду. Вот дождусь и сразу назад. Завтра с утра рано вставать.
Кася разочарованно вздохнула. Её родители работали в городской обсерватории и в последнее время часто пропадали там, так что она с ними почти не виделась.
— Ну хоть до вечера… Воскресенье же…
— Кася, не канючь! На праздник приедем сюда все вместе, с мамой, обещаю. Или давай со мной домой? А?
— Домой? Ну нет! Раз приехала на проводы, значит, останусь.
— А то без тебя Водяного с Лешим не ублажат, — потёрся папа носом о нос Каси, будто она маленькая девочка.
— Мне ж это важно, — проговорила Кася. — Ты знаешь.
Отец разнял руки дочери и вернулся за стол. Кася примостилась рядышком. Тут вошла бабушка с блюдом алабашников.
— Что ж, будем гостя потчевать и сами покушаем, — радостно сообщила она. — Давай, внуцка, покличь Егора с Кондратом к столу, пора помощникам сделать перерыв. Да возвращайся помогать на стол собирать. Не застревай там у нашего зверинца.
Кася выпорхнула из столовой, хлопнула дверью в прихожей.
— Я тоже помогу, — поднялся было отец.
— Не-не! Ты, Володя, гость, тебе положено отдыхать с дороги. Так что сиди.
Кася вернулась из сеней:
— Не нашла никого… — огорчённо сообщила она.
— Ну, значит, позже поедят, — ответила бабушка из кухни.
Кася пошла к ней и тут же вернулась с вазочкой сметаны в одной руке и такой же вазочкой, но с вареньем, в другой.
— Икры не будет, — сказала она отцу. — Дядька Егор сказал, что в этом году лишнего не было, всё пустили в развод. А ту, что старые консервы, мы поели уже.
— Это хорошо, — ответил отец.
— Чего ж хорошего? — удивилась Кася, доставая из буфета десертные тарелочки и расставляя их по столу. — Ты с икрой любишь, я знаю.
— Значит, под Куполом, который прошлой зимой расширили по Северной Двине, уже достаточно почистили для мальков. Это-то и хорошо.
— Да-да, — подтвердила бабушка, опуская на стол селёдочницу с кусочками трески, томлёной в сливках с луком. — Почистили. Всю весну они с дедом бились тут вместе. Только Ведарей было человек десять. И других рабочих — тьма!
— Да откуда ж столько набрали? Я слышал, что большую работу сделали, но чтобы ценой таких усилий…
— Так вот! Эксперимент был, как муж сказывал. Теперь везде будут так. Народ в кучу собирать и быстро восстанавливать.
— Вот как? — удивился папа. — Значит, собрал-таки Святослав Алексаныч артель, как и обещал… Ну дела…
— А как же! — Ирина Пална величаво повела плечом. — Даже с Таймыра один был. Белый, старый, но ещё такой бодрый. Знавал бабушку Святослава Алексаныча, между прочим.
— Таймыр, значит, выжил?
— Говорят, частично, — вздохнула Ирина Пална. — Там же и наши Ведари живут, и шаманы. У них свои секреты.
— А у нас-то что ж в итоге?
— Ну что-что? Деактивировали, оживили, наладили всё. Сам, если хочешь, посмотри. Недалеко тут.
— И проходную стерлядь даже стали разводить, — подала голос Кася. — К следующему году обещали нам икры уже нашей, свежей, вместо этих столетних банок из Медвежьегорска.
— Оптимистичные обещания. Но я бы не стал рассчитывать.
— Отчего так? — удивилась Ирина Пална.
— Так к весне мы ещё больше расширимся, и потребуется ещё больше мальков и сеголеток. А те, которых сейчас вывели, к следующему году будут всего грамм по двадцать. Да и то только половина выживет.
— Печальная история, — огорчилась Ирина Пална. — Но мы доверимся тебе, как семейному рыбоводу.
— Да… давно это было, — смутился Владимир.
В семье знали: его родители с родственниками разводили осетров. И раков. Из-за этого рыбного бизнеса Касин папа лишился почти половины семьи в конкурентных разборках в пятидесятые.
— А дядька Егор говорит, у нас здесь с сёмгой пока никак не сладят, — поспешила замять неловкость Кася.
— Это правда, сёмужка то болеет в нашем питомнике, то и вовсе мрёт, — поддержала внучку бабушка. — Никак к ней ключик не подберут. И ведарям пока не до рыбы.
— Дело наживное, — уверенно ответил отец, макая алабашек в сметану и озорно подмигивая дочери. — Наладим нашу жизнь, Котька, нала-а-адим. Ещё и жемчуга пойдут по мелким нашим речушкам, как, говорят, до плотин и бумажных комбинатов водилось.
Какое-то время за столом было слышно только позвякивание посуды, довольное причмокивание да похвала алабашам и бабушкиному мастерству. Наконец все наелись и напились чаю с вареньем.
— Вот тут в самый раз был бы домашний робот, — мечтательно сказал Владимир, потягиваясь и закидывая крепкие жилистые руки за голову.
— Ты ж знаешь, Володя, дед не любит эти железки во дому, — сказала Ирина Пална.
Она была бы не против, но муж на дух не переносил электронику последних поколений. Так что даже стиральная машина у них была не самой новейшей из сохранившихся моделей.
— Дед говорит, вся такая техника обменивается сигналами и пытается что-то передать наружу, — вставила свои пять копеек в разговор взрослых Кася.
— Пытается, но не может, — парировал отец. — И не сможет, потому что Купол многократно дублируется и регулярно подновляется. Каким-то сплетникам-пылесосам и тостерам пробить такую конструкцию точно не под силу.
— А если снаружи кто-то пробьётся к ним?
— И это маловероятно.
— Ну а вдруг? Или те, кто выходит в рейды за Купол, вынесут с собой что-то такое?
— Что например? — рассмеялась бабушка. — Кухонный комбайн?
— Ой, ба! Скажешь тоже. Информацию же при желании можно и в телефоне спрятать.
— Полагаю, перед выходом спасатели проходят контроль тамошних Ведарей, — как-то уже не так жизнерадостно ответил папа.
— Ты уверен? — Кася многозначительно приподняла брови, почувствовав эту его слабину. — Тогда что они такое собирают по нашим домам и передают друг дружке? Наш ФеФа, например? А может и мой мобильник! И главное — зачем?
— Давай лучше, ребёнок, посуду соберём, — отшутился отец. — И передадим её бабушкиной посудомойке.
— Не уводи тему, — обиделась Кася. — Я уже не маленькая.
— Не маленькая, конечно, — ласково вмешалась в разговор Ирина Пална. — Поэтому берём, как взрослые, тарелки-чашки в руки и несём мыть.
С этими словами она встала и начала собирать в стопку грязную посуду. Кася подхватила блюдо с оставшимися алабашниками и скрылась в кухне.
Глава 2. Первого дня Мисеца Листопада (День)
До обеда времени было ещё полным-полно. Отец взял дедов квадроцикл и умчался на нём смотреть восстановленный участок реки. Бабушка осталась хлопотать на кухне.
Набросив короткий тулупчик, крашеный отваром ольхи в цвет мокрого песка, Кася замотала шею вязаным шарфом с бордовым узором «засеянное поле». И отправилась слоняться по двору. Надо было срочно разогнать дремоту после сытного завтрака. А то так заснёшь над книжкой — и прощай дневная норма заученных страниц.
Сначала она прошлась по свежему снежку возле клумб. Потом свернула к пруду, слегка затянутого узорным, стрельчатым ледком. Оттуда — к ветряку, сегодня совсем недвижному. Потопталась вокруг него, наслаждаясь смачным поскрипыванием под подошвами ижемских пимов. На этот звук прибежали дворовые псы.
Один — здоровый, серый с чёрными пятнами, отдалённо смахивающий на алабая. Дед назвал его Акелой. Другой явно имел в ближайшей родне добермана. Он был новым в хозяйстве. На ошейнике висел медальон с именем Резвун. Кася вернулась в сопровождении собак к дому. От нечего делать она повозилась с ними на крыльце, покидала мячик, потрепала по загривкам, почесала радостно подставленные животы.
Потом Кася зашла к скотине в стайку, прихватив из холодных сеней кусок позавчерашнего каравая и корзинку мелких яблок, которые обычно шли на компот. Она угостила коз. Поиграла с козлятами-подростками, отселёнными от мамок в отдельный загончик. Они родились, когда Кася приезжала сюда в середине весны, и до сих пор считались ещё молодняком.
Самый маленький и слабенький тогда козлик, беленький, с серым вихром на лбу, вырос в бойкого пацана, бодливого и нахального. Схрупал своё яблоко и попытался отнять лакомство у соседней козочки. А когда Кася не позволила ему разбойничать, начал настырно тыкаться мордочкой в её руку, выпрашивая добавку.
«В начале-то, после рождения, он всё никак не мог встать на тонкие подламывающиеся ножки, — вспомнила она. — Лежал смирно в уголочке и только поводил большими дрожащими ушками».
Бабушка забрала его в дом и устроила козлёнку постель в тёплых сенях в ящике из-под помидоров. Кася несколько дней поила несчастного козьим молоком из бутылочки, бережно придерживая его несуразно большую головёнку.
Помнится, все так радовались, когда он начал вставать и ходить. Как его назвали? Каплей, кажется. Вот тебе и Капля! Вырос беспредельщик какой-то.
После коз Кася забрела в конюшню. Там, зарыв крупные морды в сено, уныло стояли две лошади-мезенки. Бабушкина смирная серо-пегая Крошка — с сивым хвостом и гривой, заплетёнными в мелкие косички. И дедушкин караковый своенравный жеребчик Алмаз. Он любил порой покозлить, внезапно подкинув всадника на крупе. Только у деда и нашлось характера, чтобы приводить эту дурную скотину в чувство.
Увидев Касю, лошади оживились. Бросили разом кормушки, затоптались у дверок и потянулись к ней мордами. Наверное, решили, что их сейчас выведут размяться. Кася разломила им оставшуюся горбушку и отдала последние яблоки.
— Извините, лошадки, — сказала она. — Но приказа вас седлать сегодня не поступало. Так что без обид.
Кася присела на седло в углу конюшни, где была аккуратно развешана конская упряжь, и привалилась спиной к прохладным доскам стены. Лошади вернулись к меланхоличному жеванию сена. Кася засмотрелась на них. Мысли её потекли сами собой.
Вот у Крошки был прошлой зимой жеребёнок, тёмный, как горький шоколад. Правда, к осени его продали. Вернее, обменяли на снегоход и двадцать канистр топлива к нему. А Кася так хотела, чтобы этого красивого жеребёночка оставили для неё. Только бабушка сказала, что им тяжело стало обихаживать так много скотины, и с кормами сложно.
Хотя Купол всё время расширяется и земля на этих участках восстанавливается, но и людей становится больше. Каждый — с собственным хозяйством, своими животными… На земле сытнее, как говорят все… Особенно в городе.
Там в последние годы распахали общественные огороды. Сажают картошку с морковкой и капустой сами для себя. По большим теплосетям развели парники. Но от осени до осени всё равно не хватает. У многих к огородам есть или дачи, или дома в деревне, или родственники — фермеры.
А животины, если подумать, у деда с бабушкой и правда много получается. Кроме коз и лошадей, у них несколько кур с бойким молодым петушком и цыплятами-подростками. И четыре большие клетки кроликов. Сколько их там, никто никогда не считал.
У клеток выход в просторный вольер, граничащий с лесом. Так что кроличье поголовье регулируется, с одной стороны, хозяевами, которые не отказывают себе в блюдах из крольчатины. С другой — лисой, которая живёт где-то поблизости. А с третьей — самими кроликами, которые плодятся, как считают нужным.
Собаки и кошки вроде как не в счёт, но тоже требуют кормежки и заботы. Поэтому дед недавно даже взял себе второго помощника по хозяйству. Не для кошек, конечно.
Здоровый мужик, заросший чёрной с проседью бородой по самые глаза. А ручищи! Ужас, что за грабли! И угрюмый, как сыч.
Старый помощник, дядька Егор, тот всегда и поговорит со всеми, и посмеётся, и детям смастерит нехитрую игрушку. А этот — дикарь какой-то! А куда деваться? Помощь и правда нужна.
Но мало кто сейчас хочет быть козаком и жить при чужой усадьбе. Интересных и важных дел везде много. Люди, особенно проверенные и верные, нарасхват. В село коровам хвосты крутить, как говорит дед, никого не дозовёшься — все норовят завести собственное хозяйство.
Дядька Егор — другое дело. Он всегда здесь жил. Тут у него родня, знакомые. Всё схвачено, всех знает, и его самого знает вся округа. И жена его похоронена на местном кладбище, на другом конце деревни.
Дети в город уехали, только он к ним не захотел. Но одному в деревне плохо, вот он к дедову хозяйству и прибился. Кстати, дядька Егор этого второго помощника и привёл. А всё равно, получается, рук не хватает. Иначе бы дед оставил жеребёнка для Каси, как она мечтала…
От тягучих мыслей её отвлекла резкая боль чуть ниже колена.
— Ай! — вскрикнула она и, отшвырнув пустую корзинку из-под яблок, которую, оказывается, обнимала всё это время, обнаружила на уровне коленей некое странное существо.
Оно напоминало маленького, не выше полуметра ростом, человечка. На тёмном — то ли от загара, то ли от грязи — лице сверкали из-под лохматых бровей бусины злых глаз. Коричневая войлочная шапка с завёрнутыми наружу обгрызанными краями была надвинута на торчавшие во все стороны серые, спутанные, как пакля, волосы.
Такая же паклевая борода закрывала нижнюю часть его морщинистого крючконосого личика. Из-под драного серого пальтеца торчали худые ноги в мятых полосатых штанах. Они были заправлены в малюсенькие сапоги с налипшим на подошвы навозом. Наряд этой странной фигуры довершала серьга кольцом в левом ухе.
Кася даже не успела ещё ни удивиться, ни испугаться, как существо протянуло к её коленке сухую жилистую лапку и ткнуло длинным полусогнутым пальцем с острым ногтём в траурной рамке.
— Вставай-от давай! — прокаркало оно громко. — Хватит дрыхнут-то.
— Т-ты кто вообще? — с трудом приходя в себя от изумления и возмущения такой наглостью, спросила Кася.
— Хто-хто? — передразнило существо и снова нацелилось ткнуть. — Конь в пальто. Дед Пихто! Вставай давай, нито всё проспишш!
— Э, нет! — запротестовала Кася и ловко увернулась от атаки на коленку. — Ну-ка отвечай мне!
— Ишшь, рас-с-командовалас-с-с она тут-та! — Человечек от возмущения аж подпрыгнул, смешно задрыгав в подскоке тонкими ножками. — Вставай, неча лежат-то! Велено тя подымат и слат куды дальшеё. Вот и фсе дела!
— Че-го-о-о? — изумилась Кася, наполовину не разобрав сказанного.
— И это што? Элака дылдёнь самая тута сообр-р-р-разительна? — с гневным рыком парировало существо. — Всё хто, да чё, да куды! Идём-от! Тобе сказано — тудатт!
И выбросило ручонку в указующем жесте в сторону двери.
— Кем сказано? — Кася пыталась извлечь хоть какую-то информацию из своего будителя.
Но существу, видимо, надоели препирательства. Оно ухватило Касю повыше запястья жёсткой ладошкой и неожиданно сильно потянуло к выходу из конюшни. Пришлось встать. Нога от долгого сидения в неудобной позе немного занемела. Прихрамывая и перемогая покалывание в ноге ниже лодыжки, Кася покорно поплелась на выход.
А сзади ей в ноги над коленями упирался и настойчиво подталкивал этот, с серьгой в ухе, и что-то бормотал. Даже, кажется, рычал.
«Вот же недомерок злобный! — с досадой подумала она. — Ещё и толкается».
На пороге Кася вопросительно оглянулась на существо: куда теперь? «Злобный недомерок» указал куда-то перед собой тем же грязным скрюченным пальцем. Впереди стояла косая изгородь с ёлками по обе её стороны, правее — летняя кухня, левее — выход к бане, пруду и лесу. Спрашивается: и куда?
Но, когда Кася ещё раз обернулась за разъяснением, позади никого уже не было. Только две лошади как ни в чём не бывало буднично жевали сено. Она шагнула за дверь, и та с громким треском захлопнулась у неё за спиной.
Кася рефлекторно оглянулась. Дверь не просто затворили. На щеколде болтался замкнутый замок!
«Ерунда какая-то, — подумала Кася. — Этот грубиян что, турбовертолётный, что ли?»
Но додумать свою мысль она не успела. Пространство двора внезапно вздрогнуло, покосилось и метнулось ей навстречу, по пути теряя видимую плотность и чёткие контуры. Раз! Мимо лица пролетели размытые тени. И Кася, задохнувшись от неожиданности, очутилась в каком-то поле по пояс в тумане. Под ногами хрупала примороженная травка, по коленкам шоркались сухие колючие былки. Она в испуге стала озираться по сторонам.
На горизонте виднелись очертания леса. А по сторонам, насколько хватало взгляда, ничего, кроме тумана, не было. Где солнце и какое, хотя бы примерно, время суток? Кася точно помнила, что утром она завтракала дома с бабушкой и папой. А потом болталась по двору. И уснула у денников… Ведь уснула? Этот, с серьгой в ухе, кричал: «Вставай! Всё проспишь!»
«Вот это номер, — ошалела Кася. — И куда надо идти? Он же сказал: надо идти?» Но тут пространство с перспективой леса снова дрогнуло, скривилось набок, прыгнуло Касе в лицо и пронеслось мимо. А она снова обнаружила себя хватающей воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Лес приблизился, и перед ним показалась река.
— Это что, Северная Двина? — произнесла Кася и сама удивилась сказанному.
Место ей было незнакомо. Ну, может, только очень отдалённо напоминало тот берег, куда она пару раз ходила с дедом слушать воду и будить Водяного по весне.
Только там вдалеке такого леса вроде не было. Или был? Нет, не было точно! С чего она вообще взяла, что это Северная Двина? С другой стороны, что это ещё может быть? Рядом с дедовым домом других больших рек нет. Хотя кто сказал, что она возле деревни?
Эту важную мысль надо было бы додумать, но тут пространство скакнуло ещё раз, и берег оказался гораздо ближе. Кася пошла к нему, уже уверенная, что именно сюда так беспардонно её и гнал тот нахальный мелкий старикашка. Поле было всё в поперечных бороздах. Идти по такому — сплошное мучение.
За джинсы активно цеплялись колючки. Кася то и дело спотыкалась. И пару раз даже чуть не плюхнулась со всего размаху носом вниз. Наконец она вышла, судя по ощущениям, на межу. Не бульвар, конечно, но идти стало полегче. Через некоторое время местность пошла под уклон, и Кася различила впереди чьи-то силуэты.
Ещё через сотню шагов ей стало понятно, что на берегу реки стоял отец. Его жёлтую куртку сотрудника обсерватории видно издалека даже в таком тумане. А рядом, похоже, дед, облокотившийся на квадроцикл. Кася обрадовалась и хотела крикнуть им.
Но, как в дурном сне, не могла открыть рот. Она попыталась побежать. Но тут же на ровном месте влетела в канаву. А пока выбиралась, вся перепачкалась в грязи и песке. Но не успела Кася выпрямиться, как пространство опять решило поиграть с ней в догонялки: задёргалось, скривилось, резко распрямилось, скривилось в другую сторону, полетело навстречу.
Потеряв от этих пространственных плясок равновесие, она кубарем покатилась к берегу. И угoдила прямо к колёсам квадроцикла. Бам! Звук удара был довольно звонким. Только стоящие буквально в метре родственнички даже ухом не повели.
Кася попыталась было встать, но почему-то не получилось: ни руки, ни ноги её не слушались. А папа с дедом, похоже, вообще не заметили, что она прикатилась к ним под бок, и разговаривали как ни в чём не бывало.
Кася услышала, как отец сказал деду: «Мы пока до конца не разобрались. Но мне не кажется, что это ошибка». И дед согласно прогудел в ответ: «Да-да, ты прав. Хорошо, что лично приехал». Они что-то ещё говорили, но Кася их уже не слушала.
Над ней распахнулось ночное небо. Оно всё было усеяно звёздами. И они падали прямо на неё. Спускаясь с высоты, сияющие точки становились всё больше и больше и принимали очертания лиц. Кася мучительно всматривалась в них. А её внутренний голос твердил: «Смотри! Смотри! Запоминай!»
Вот мальчик лет десяти со скорбным выражением рта. Вот девочка со светлыми растрёпанными косичками. Ей никак не больше пяти. Вот снова мальчик, такой же белобрысый, как и девочка, с белёсыми бровками домиком. Вот ещё один мальчик… Да сколько же их?
Они всё падали и падали, а Кася всё старалась запомнить их лица, и ей становилось отчего-то страшно. И холодно. А папа и дед всё говорили и говорили.
Глава 3. Первого дня Мисеца Листопада (Вечер)
— Кася, Ка-а-ася!
Кася почувствовала, как чья-то крепкая рука тормошит её за плечо, и оторвалась от созерцания ночного неба и детских лиц. Вместо них перед её глазами возникло лицо бабушки на фоне дощатого потолка конюшни.
— Кася, просыпайся, пора обедать. — Бабушка ласково потрепала её по щеке и подала руку, чтобы помочь встать с седла. — Сморило на нашем свежем воздухе?
Нога затекла, и идти было неприятно. Дежавю какое-то. Кася оглянулась вокруг. Так что это получается? Всё приснилось? Тут она посмотрела на свои руки. Они были в глине, один ноготь надломлен. Коленки на джинсах тоже были грязными, ниже, до самых пимов, в каких-то мелких колючках. Хорош сон, ничего не скажешь.
— Где ты так навозыкалась? — спросила бабушка.
— Потом расскажу, ба, — решила оттянуть время Кася, чтобы самой хоть как-то сообразить, что с ней такое произошло.
Во дворе дядька Егор с этим… как его?.. она всё время забывала имя нового дедова помощника, закатывали в гараж квадроцикл. Деда с отцом нигде видно не было. И Кася отправилась в дом: мыться, переодеваться, думать о своём гипотетическом приключении и о том, рассказывать деду с бабушкой о нём или нет.
Стоя в душе, она, ко всем прочим царапинам и ссадинам, обнаружила два синяка пониже колена. Как раз там, куда тыкал злой усушенный карлик. Получалось, что сон был не сон. А раз ей показывали в этом не-сне какие-то лица, да ещё в непосредственной связи с отцом и дедом, то надо было говорить взрослым.
В столовой, куда, умывшись и переодевшись, спустилась Кася, за расставленными на низком сервировочном столике шахматами сидели дед с отцом. Но было не похоже, чтобы они играли. Дед что-то негромко, но настойчиво говорил. Отец, склонив такую же, как у Каси, кудрявую голову, слушал и иногда кивал. А иногда делал протестующий жест, но старика не перебивал.
— Если мы сейчас этот вопрос не решим, то потом пойдёт всё по старому, — услышала Кася слова деда. — И через пару тысяч лет повторится. А может, даже хуже выйдет.
Кася подошла поближе. Папа, увидев её, сказал с надеждой на поддержку:
— А вот, Святослав Алексаныч, давайте у молодёжи спросим.
«Молодёжь» изобразила готовность выразить своё мнение.
— Мы с твоим отцом обсуждаем, — повернулся к Касе дед, — надо ли всех поголовно обучать чародейству на определённом, пусть начальном или среднем, уровне. Чтобы не было со временем у Ведарей абсолютной власти. Её же в итоге профаны попытаются отнять. Нас частью перебьют, как это было не раз и не два. А оставшихся поставят вне закона из-за страха перед тем, чем мы занимаемся. И будут потом к нам шастать тайком да украдкой.
— Всех-всех учить? — переспросила Кася, представив, как в школе станут преподавать какие-нибудь «Основы чародейного мастерства Резами Рода» или «Технику безопасности при путешествии к родовому костру».
— Всех-всех, — подтвердил, улыбаясь, отец.
— Папа, а что тебя смущает?
— Вот это самое и смущает! Вот ровно это — все знают обо всех. Ты ещё только подумал, а тебе уже хором ответили. Ты как поняла, что я смущён? То-то! Жизнь в аквариуме. И даже хуже. У рыбок личного пространства наверняка больше окажется.
— Странно, — пожала Кася плечами. — Животные же как-то живут, общаясь из головы в голову, и ничего. Зато всё на виду, и люди честные поневоле.
— Вот в том и беда, что поневоле. А должны по своему свободному выбору.
— Свободный выбор можно в другом проявить, — не сдавалась Кася.
— Слыхал? — Святослав Алексаныч поднял лохматую седую бровь и улыбнулся в усы. — Племя молодое тоже так думает.
— Племя пока понятия не имеет, чего хочет лишиться.
— Молодёжь, Володенька, предрасположена к жизни по Прави. Это естественное состояние, данное нам от рождения. А то, за что ты цепляешься, это, друг мой, деформация негативным опытом.
— А если негативного опыта не будет, то как мы будем развиваться? — ехидно спросил отец. — Мы же для этого сюда пришли?
— Можно подумать, у нас других сложностей для развития нет, — возразила Кася.
— Спорщики, — вмешалась бабушка, выходя из кухни и неся перед собой супницу, из которой через дырочку в крышке поднимался аппетитный парок, — к столу идите, суп стынет.
— О-о-о! Это мы завсегда, — весело отозвался Владимир.
— У нас сегодня овощная солянка и кролик с домашней лапшой.
— Кролик гостям и детям. У меня ещё работа, — предупредил Ирину Палну супруг.
За едой прежний разговор про обучение чародейству возобновился уже в более миролюбивом тоне. Бабушка обычно умела всех привести к общему знаменателю. И в этот раз стороны примирились, сойдясь на том, что в любом случае с таким вопросом надо идти к Богам. Как они решат, так тому и быть.
После обеда отец тотчас уехал. Дед пошёл на рабочую половину дома. Кася с бабушкой остались прибираться.
— Чем сегодня занималась, милая? — спросила бабушка.
— Ба, ты не поверишь! Путешествовала.
— Где же умудрилась? — усмехнулась Ирина Павловна.
Кася рассказала про сон, который оказался не сном.
— Надо деду поведать, — озаботилась бабушка. — Пойдём-ка, детка, пока он снова на Капище не ушёл. А то ему обрядить, как сумерки падут…
Кася вслед за бабушкой пошла на рабочую половину дома. Святослава Алексаныча они нашли в приёмной. Сидя в необъятном кресле, он делал записи в толстой тетради в кожаном переплёте, держа её на коленях. Жену с внучкой усадил напротив. Слушал внимательно, время от времени задавал вопросы. Когда Кася описывала того, кто её будил, они с бабушкой переглянулись, и дед сказал:
— Авдей Лукич недоволен, надо бы ему всё нужное-то поднести.
— Поднеси, ублажи, — охотно согласилась Ирина Пална, — я не пожалею ему свои ножнички для маникюра отдать. Пусть ногти-то укоротит.
Кася переводила взгляд с деда на бабушку, пока те не пояснили: Дворовой это, Авдеем Лукичом зовут. Он её будил. И мог помогать перемещаться в пространстве быстрее. Но это не точно, надо идти спрашивать. С подарками, естественно.
Кася робко напросилась поучаствовать, и дед согласился:
— Сегодня, как освобожусь, и сделаем.
Про падающие звёзды с лицами детей дед слушал, нахмурившись. Снова переглянувшись с бабушкой, он сказал:
— Отец твой новость привёз. Они у себя в обсерватории обнаружили странное явление… даже и не знаю, как обсказать. Просматривали непрерывную запись съёмок и обнаружили метеоритный дождь. Которого в то время зафиксировано не было.
— Это как? — изумилась Кася. — Как можно просматривать то, чего не было?
— А вот так, — развёл руками дед. — На записи непрерывного мониторинга есть, а в архивной — нет. И никто из сотрудников нигде у себя этого не отметил. Да и срок небольшой, чтобы забыть.
— Чудеса какие-то. И что теперь?
— Теперь? — Дед потёр лоб, как он всегда делал, когда был сильно озадачен. — Теперь проблемы у твоей мамы, как у начальника службы мониторинга. Разбираться будут. Меня хотят позвать на помощь.
— И других тоже, — вмешалась бабушка. — Ты же своих подключишь?
— Конечно, подключу, — согласился дед. — На Малом Совете надо будет поговорить. И уж на Большой к Богам да Духам-Хранителям с каким-то общим решением ехать.
— Езжай, дедушка, мы тут с бабушкой управимся, — заверила Кася.
— Так чего «управимся»! Вот завтра-послезавтра со всеми в Кудесах сговорюсь. Там ладком Водяного с Лешим проводим. И уж с тобой вместе в город. Ты к своей учёбе. А я на Совет.
— Кстати, про учёбу. — Кася решила, что удобнее случая не сыскать. — У нас набирают группу для исследований чародейного влияния на биологические системы.
— Ух ты! — вздёрнул бровь Святослав Алексаныч и, встретившись взглядом с удивлёнными глазами супруги, пояснил: — Мостят мосточки к новому факультету. Давно разговоры идут.
— Хотят от прежней медицины отказаться? — догадалась Ирина Пална.
— Хотят, — подтвердила Кася. — Но надо же плавно и научно доказано. Иначе нас загрызут.
— Это точно, — хмыкнул дед.
— Я надеюсь поучаствовать, — глядя то на деда, то на бабушку, проговорила Кася. — Что вы скажете?
— Это разговор про обучение, да? — спросила бабушка.
— Кася, может, подождёшь с бунтом-то со своим ещё пару лет? — осторожно предложил дед.
— Не хочу я ждать! — Кася насупилась, обиженно сощурила большие серые глаза и стала похожа на сердитую кошку. — Что изменится? Только время потеряю.
— Ох, деточка! — огорчённо проронила бабушка. — С матерью-то воевать тоже не дело.
Ирина Пална знала, как непросто договориться с их дочкой, если та в чём-то упрётся. А приобщению Каси к чародейству она сопротивлялась всегда. Только и внучка не уступит. Вот ведь… коса и камень…
— Раз такое дело, — вздохнул дед, — то будем думать, как твоё чаяние в действие привести.
— Богов уговорить? — несмело предложила Кася.
— Словечко замолвлю, конечно. Но ты же понимаешь, моя хорошая: чужую волю ломать нельзя. Тут как Боги решат. Да и ты. Что для тебя важнее? Отношения с мамой или твоя хотелка…
Кася с облегчением вздохнула. Ссориться с матерью ей, конечно, порядком надоело. Но если дед с бабушкой возьмутся её учить, то это не такая уж большая цена.
— Пойдём, дорогая, — сказала, вставая, Ирина Пална. — Дадим деду время. И нам самим собраться надо. Хоть Дворовой всего лишь Дух, а тоже уважения требует.
— Идите-идите, — согласился Святослав Алексаныч. — Я на Капище управлюсь и покличу вас.
Уже ближе к ночи они втроём пошли с подарками в конюшню. Дед объяснил:
— Простой человек идёт к Дворовому, несёт себе на защиту Четверговую свечу.
— Это ту, что лепят и заговаривают в четверг перед Первыми Русалиями? — проявила осведомлённость Кася.
— Её самую, — кивнул дед. — В ней и чёрная четверговая соль, и сухая полынь, что гонит злых духов, и сила заговора, и тепло человеческих рук.
— А у нас обычная? Без заговоров?
— Конечно. Зачем нам нашего Дворового обижать недоверием?
— А тогда к чему обереги? — Кася позвенела браслетами и коснулась гривны на шее. Кроме этих защитных предметов на ней был лёгкий белый бабушкин платок, который удерживало на голове очелье с древними, ещё от бабки прабабки, колтами, закрывавшими ей виски и часть ушей. В колты, как и положено, бабушка вложила заговорённые на защиту от мороков небольшие кожаные кусочки, пропитанные полынным маслом.
— Обереги наши, чтобы потом не маяться, — пояснила вполголоса Ирина Пална. — У многих Духов энергия плохо совместима с человеческой. Для того же на нас и сарафаны до полу с обережной каймой, и пояса узорные.
По просьбе деда дядька Егор ещё засветло поставил в конюшне возле входа, подальше от лошадиных денников, перевернутый вверх дном бочонок. Дед укрепил на нём с краю свечку и зажёг её. Трепетное пламя разогнало мрак вокруг себя. По стенам, по потолку заплясали таинственные тени.
Он постелил салфетку, положил на неё кусок хлеба и деревянный гребень. Бабушка рядом положила пряник, маленькие ножницы, свернутое в несколько раз серо-зелёное сукно. Кася принесла кувшинчик с салатницей от давно заброшенной на лохту кукольной посуды — пусть будет у Дворового, из чего умыться.
Дед мужичьим ножом поставил обережный тын вокруг бочонка и, задорно глянув на своих «девулечек», спросил:
— Каждый сам в Кудесы пойдёт? Али кого с собой прихватить?
— Внучку прихватывай, — ответила ему бабушка.
— Я и сама могу, — не согласилась Кася.
— Ну, тогда начали! — Дед с довольным видом провёл ладонью по бороде.
— До встречи на той стороне, — пошутила Кася и втянула носом большую порцию воздуха прямо в живот.
Она освоила эту премудрость не так давно. Поэтому повозилась немного дольше. Но зато сама! И пусть немного кружилась голова с непривычки. Зато старшие одобрительно кивнули, рассмотрев её кокон и соединение с Небом и Землёй.
Дед вполголоса проговорил, озираясь вокруг и прихлопывая ладошами:
— Дядька Дворовой, Авдей Лукич, явись к нам, не зелен, как дубравный лист, не синь, как речной вал, а таков, как и мы. Мы тебе подарочки принесли, выйди, покажись, побеседуй с нами.
Ответом ему была тишина, нарушаемая лошадиным хрупаньем, фырканьем и топтанием. Только после третьего призыва в углу конюшни завозилось, зашуршало, и в проходе появилась смутная фигура.
— Выйди, Авдей Лукич, к нам, — обрадовался дед. — Подарочки погляди.
Фигура, прижимаясь к дощатой стене в тень погуще, медленно поковыляла к бочонку. Замялась у границы, где свеча рассеивала темноту, и сделала шаг назад.
— Ругацци пр-р-ришшёл али цё? — проскрипело в тишине.
— Говорю же: подарки принесли. Внучка наша бает, обносился ты, отощал.
— Взамён што хошш?
— Расскажи, что было сегодня такое с внучкой нашей?
— Што-што-што-што, — заклекотало в ответ. — Пришшли нево́знатьи, хвататт почали, рычя́тт: «скореичи», «возбужай», «торкай»! «мы выкажим»!
— Кто пришёл? — спокойно, но строго уточнил Святослав Алексаныч.
— Хто-хто-хто, — заклекотало снова. — Не знамо хто.
— Поговорили, называется, — с досадой сказал он.
— Подароцки отымёшш? — поинтересовались из темноты.
— Да зачем? Забирай. Что дарено — то свято.
— Вот за эко благодарствую, — радостно проскрипело в ответ, и Касе показалось, что Дворовой даже ножкой шаркнул.
— Дед, — прошептала она, — а можно мне спросить?
— Спрашивай, — так же шёпотом ответил он.
Кася выдвинулась из-за плеча Святослава Алексаныча, вглядываясь в темноту.
— Авдей Лукич, — начала она неуверенно, — а скажи, кто меня к реке доставил?
Дворовой засопел, завозился. Потом вздохнул несколько раз, пофыркал и наконец проскрипел:
— Не я эко-то. Оне мине сказывали, вывестт тя из конюшенн-от. Больше не ведаю ницево!
— А почему меня?
— Сказывали, ты тута сама соо-бразительна.
— Понятно. А как они выглядели?
— Не́как! Не глял я!
— Хорошо, — перенял инициативу дед. — Скажи, что сам думаешь. Кто они могут быть?
— Ты мя не суго́нишь со хозяффства? — боязливо поинтересовался Дворовой.
— Зачем мне тебя сгонять? Дело ты своё исправно ведёшь, во дворе и хлеву порядок, мне большего от тебя и не надо.
— Ладно… Уговорено, да?
— Уговорено, — подтвердил дед.
— Быват, навьи эко-от. Не мелоць, а кто пора́то люто́́й.
— Лютый, значит? — повторил в раздумье дед. — Что же? Благодарствую за бесёдушку. Прощевай, Авдей Лукич.
Дед пальцами затушил свечу, снял обережный круг, и все трое молчком вышли за порог.
— Так-то Кася, — сказал во дворе он, кладя тяжёлую руку внучке на плечо. — Затевается что-то. Осторожна будь.
— А что за лица такие мне показали?
— Это дело надо прояснить как можно скорее, — задумчиво ответил дед. — С сотоварищами обсужу. И под присмотром Богов попытаемся до сути-то добраться.
Глава 4. Второго дня Мисеца Листопада (Утро)
С утра Кася погрузила себя в зубрёжку. По возвращению в город ей предстояло отчитаться за два пропущенных учебных дня. Ужас ужасный — шестьдесят восемь страниц текста — медленно, но верно стремился к половине. А голова, напичканная химическими формулами, молярными расчётами и латинскими словами, — к опуханию от избытка инфы.
И чтобы её освежить, а заодно подбить бабушку на помощь с платьем, Кася пристроилась помогать на кухне.
Вообще-то она не особо любила возню с едой. Но ради задушевного разговора на что только не пойдёшь. И, раздевая маленьким ножичком картофелины из их хрустящего «мундира», она завела издалека:
— У вас на этот год у кого дом сняли для бесёд?
— У вдовы Красовой, как и в прошлом, — ответила бабушка, вертя и уминая тесто в тазике с мукой.
— Это для всех или для молодёжи?
— Алёна и сама ещё не старая, чего ей к себе стариков пускать? — прикинула бабушка. — Думаю, для молодёжи. Соберутся, как всегда, наши, да с трёх соседних деревень придут.
— А вы где будете на Покров гулять?
— Да вот не знаю, надо у Егора спросить. Или уж у деда, как вернётся.
Дядька Егор был помощником по хозяйству. Его выделило «общество» Ведарю в те времена, когда граница Купола проходила невдалеке от деревни. Люди тогда намучились в тревогах за свою жизнь, в горе по пропавшим родным.
Следом, как по заказу, нагрянули непонятные болезни. За ними падёж скота и беспрестанные пожары по периметру большой дуги, отсекавшей их мирок от страшного внешнего радиоактивного пространства.
Когда Святослав Алексаныч приехал расширять Купол, напуганные деревенские всем Мiром уговорили его остаться. А узнав, что у него и супруга — Знатуха, отдали большой дом между рекой и лесом. Его хозяева сгинули где-то то ли под Ярославлем, то ли под Калугой.
Ирина Пална не хотела расставаться с городом. Но, приехав сюда, влюбилась и в дом, и в деревню, и в лес с рекой. Обрадованные местные всё лето подгоняли это жильё под нужды хозяйского ремесла.
Теперь, почти через шесть лет, казалось, что и не жили они с мужем нигде, кроме этого тихого, красивого места. По соседству с суровыми, но сердечными и добрыми людьми.
— Как ты думаешь, ба, в чём мне на бесёду пойти? — вывела Ирину Палну из воспоминаний внучка.
— После гадания? — уточнила та и лукаво взглянула на Касю.
— Ну да.
— На гаданье, внучка, в платье подлиннее надо идти, — убеждённо сказала бабушка. — Да и на бесёду все придут нарядные. Танцевать же станут.
— Конечно, странно в джинсах выплясывать кадрили, — согласилась Кася. — Значит, в платье пойду.
— Тебе с выбором помочь?
— Может, и помочь, — задумчиво протянула она, бросая последнюю картофелину в воду и принимаясь за морковь.
Ирина Пална завернула во влажное полотенце готовый колоб теста и вымыла руки.
— Пойдём, душа моя, поглядим, во что тебя нарядить, — позвала она Касю. — Оставляй свою морковку, ещё успеется.
В бабушкином гардеробе чего только не было. Наконец, после нескольких примерок они отобрали три платья.
Одно — шёлковое, тёмно-зелёное. На нём романтические цветы расписной гирляндой падали от плеча наискось к подолу роскошной россыпью бутонов и лепестков.
Другое — из тонкой шерсти цвета ультрамарин, яркое, но строгое. Оно удивительно шло к Касиным глазам. А золотые пуговки по высоким манжетам и переду перекликались с бликами в её волосах.
И ещё одно — свежее и прелестное, в голубую, бледно-жёлтую и розовую полоску по белому полю. Юбка в глубоких складках и широкий голубой пояс с бантом напоминали о званых балах и принцессах.
— Пойдём-ка, милая, к большим зеркалам, — предложила Ирина Пална, — а то в спальне отойти некуда, чтобы рассмотреться.
Кася спустилась в последнем из платьев в гостиную. Там-то и были «большие зеркала» — раздвижные гармошкой двери, в рамах которых красовались стёкла с зеркальным напылением.
Она покружилась в полосатом, приложила к себе поочерёдно зелёное и синее. И посмеялась, что переоденется трижды за вечер, чтобы во всех пощеголять. Правда, платья чуть не по фигуре, но это можно поправить тем же поясом, например.
Тут со стороны кухни выглянул в прихожую дядька Егор.
— Ирин Палн, я куря, как вы просили, того… принёс, — громким шёпотом известил он.
— Благодарю, Егорушка, — приветливо отозвалась бабушка.
Кася в это время вертелась возле зеркал в синем платье.
Дядька Егор одобрительно хмыкнул:
— Порато баско платиньё-то.
— А как тебе такое? — Кася показала ему полосатое со складками.
— Воздушно, — усмехнулся дядька Егор. — Бабулино?
Он боготворил Ирину Палну и считал её настоящей красавицей. Её светлая, неброская, утончённая прелесть, не пропавшая бесследно с годами, казалась Егору верхом совершенства. А тихий, но твёрдый нрав — идеалом женского характера.
Но вот Касю он даже привлекательной не считал. Как может быть привлекательной кудрявая, бойкая, веснушчатая? Никак не может! Человек, конечно, она хороший и добрый. Но это другое.
Егор был привязан к внучке Ирины Павловны. Она провела у стариков первые три года после Удара. И на его глазах превратилась из нескладного, голенастого подростка в ладную, душевную девушку. Да и потом их взаимная приязнь только крепла.
Однако, чем старше Кася становилась, тем яснее Егор видел, что красавицей, подобно бабушке, ей не быть. Одно утешение — будущая Ведунья в семье Ведарей. Наведут, чего надо, и будет ей тоже счастье.
Кася как почувствовала это всё. Положила платье на пуфик, встала у зеркал, вглядываясь в своё лицо. Ирина Пална сделала дядьке Егору большие глаза и махнула украдкой рукой, мол, иди уже. Подошла сзади к задумавшейся внучке.
— Ну, что решила?
— Ба, мне, наверное, надо утром четырнадцатого на красоту и пригожесть пообрядить, — неуверенно сказала Кася.
— Хочешь всех местных парней с ума свести? — мягко пошутила Ирина Пална.
— Хочу хотя бы не прослыть дурнушкой, — вздохнула внучка.
— Кася, ты из-за Егора? — бабушка улыбнулась и обняла её со спины. — Он у нас консерватор. Ему только тихони-блондинки нравятся. Но есть же на свете те, кто любит шатенок или брюнеток.
— Где-то этих шатенок много. А у нас-то в основном такие, как ты, — запротестовала Кася и, отвернувшись от зеркала, спрятала лицо на груди у Ирины Палны.
— Так это хорошо! Ты одна такая среди всех остальных, похожих друг на друга, — улыбнулась та и, развернув внучку снова к зеркалу, предложила: — Кася, посмотри на себя, как со стороны. Что ты видишь?
На Касю из зеркала смотрела сто раз знакомая сероглазая, большеротая, широколицая девочка с крупным носом и едва заметной ямочкой на подбородке. Её чуть ассиметричное лицо всюду засыпали мелкие веснушки.
Кася расколола шишку на затылке и помотала головой. Волосы упругими волнами нехотя рассыпались по плечам, оттенив бледную кожу. Веснушки стали тоже ярче.
— Нет, ты видишь себя так, как привыкла, — уловив настрой внучки, сказала Ирина Пална. — А ты взгляни, как взглянет любой на тебя в первый раз.
— Как это?
— Вот смотри. — Бабушка провела перед лицом Каси ладонью сверху вниз, как бы стирая прежнее впечатление. — Никто не разглядывает другого, когда видит впервые, вникая в детали. Что ты видишь в общем?
— Ну-у-у…
— Я вижу, — не дожидаясь Касиного ответа, нежно сказала бабушка, — девушку с открытым лицом, полным доброжелательности и радости. Ведь что людей отталкивает?
— Уродство? — предположила Кася.
— Если внешне, то непропорциональность. Негармоничность. Когда что-то выпирает. Слишком маленькое. Или слишком большое. У тебя с этим как раз всё в порядке.
— Я согласна… может быть… что в общем… издалека…
— И не издалека тоже. Вот смотри: к высокому прямому лбу подходящий прямой нос. — Бабушка провела подушечкой пальца от кромки волос над Касиным лбом до кончика носа. — Не слишком тонкий и острый. Поэтому у лица доброе, а не хищное выражение.
Кася вгляделась в нос. Ну да, прямой. Но широкий, с мягким, округлым кончиком. Хотя, если был бы тонким… Пожалуй, бабушка права. Была бы похожа на записную злодейку.
— И глаза замечательного цвета и формы, — продолжила Ирина Пална. — Большие и поставленные чуть к вискам. Всему лицу придают жизнерадостный вид, даже когда ты хмуришься. И не серые, и не синие, всё время разные по твоему настроению и одежде. В такие глаза глядеть — не наглядеться.
Тут Кася была согласна. Глаза ей нравились. И получалось, что они не сведены слишком близко друг к другу за счёт широкой спинки носа. Которая её так огорчала…
— Всё это под красивыми бровями, — провела бабушка пальцем от Касиной переносицы к виску, — делающими выражение твоего лица спокойным и значимым. И, заметь, не чёрными, а в цвет твоих волос и ресниц. Что оставляет впечатление естественности и лёгкости.
Ха! А вот Касе всегда казалось, что коричневые с рыжинкой брови, а тем более ресницы — это ужасно. И по особым поводам она устраняла этот изъян маминой тушью и карандашом. Оказывается, зря?
— Хорошей формы и размера губы, — продолжила бабушка препарировать Касино лицо. — Ровные и не мелкие зубы, волевой, но мягкий подбородок. А уж волосы — это просто волшебство. И густые, и волнистые, и цвета необыкновенного. Вот ни прибавить, ни убавить, как всё хорошо и ладно природа постаралась.
— А то, что у меня и брови немного разной формы, и глаза? — с беспокойством спросила Кася.
— Чуть приметная разница делает любое лицо живым. В природе нет симметрии, ты же сама знаешь. Всё ассиметрично, потому что одухотворено. И дух строит материю, а не наоборот.
— Это как?
— Вот, например, за одним нашим плечом стоит Дух Помощник, а за другим Дух Защитник. На твоём лице Защитник глаз слегка прищуривает, видишь? — Бабушка прикрыла ладонью Касе левую сторону лица, чтобы лучше видеть правую. — Подбородок у него потвёрже. Ему глядеть по сторонам надо и приходится быстро принимать жёсткие решения. Вот он такой сдержанный, с бровью чуть-чуть попрямее.
— Ух ты! — изумилась Кася. — Я про них, про Духов своих, никогда так не думала.
— Вот и славно, — обрадовалась бабушка. — Теперь будешь видеть не только разные глаза и брови.
— А другая сторона — это Дух Помощник строил?
— Он самый, — подтвердила Ирина Пална, прикрывая теперь правую сторону лица внучке. — У Помощника, смотри, глаз распахнут немного шире, ему надо всё видеть и понимать, проявлять щедрость. Вот он другой немного. И бровь чуть выгнута, удивляется часто, и подбородок мягче. Он ни с кем не воюет, ему можно быть добрым.
— И весёлым, — прибавила Кася.
— Я полагаю, они оба весёлые, — убеждённо сказала бабушка. — И оба добрые. Но по-разному. Это и в тебе самой очень чувствуется.
— Получается, важнее не симметрия до миллиметра, а норов?
— Конечно. Злые, недовольные, холодные лица отталкивают. Это и есть настоящее уродство, даже если природа наградила такого человека идеальными чертами.
— Постой! Ты хочешь сказать, что добрые и весёлые — красивые?
— Красивые, моя дорогая, те, кто естественные. А естественность не может быть ни злой, ни унылой.
Кася по-новому взглянула на себя в зеркало. Потом на платья. И решила, что синее с пуговками — самое то. Вот только…
— Ба, а можно пообрядить, чтобы веснушки пропали?
— Давай, внуцка, мы их лучше перед бесёдой припудрим? Давай? — предложила бабушка и ушла в кухню.
— Ба, я платья приберу и приду помогать, — громко сказала Кася.
— Иди лучше займись учёбой, — ответила бабушка. — Я и сама с обедом управлюсь.
