Kitobni o'qish: «Как поймать монстра. Круг второй»

Name: Как поймать монстра. Круг второй
Author: Арина Цимеринг
ISBN: 9785002145942

Арина Цимеринг

Shrift:

Узнать больше:

https://zimering.ru/htcm

* * *

Круг второй

17. Я не паникую

«Все проблемы идут из детства».

Любимая присказка психологов. Давай поговорим о мамочке, давай поговорим о папочке, покажи-ка на этой кукле… И если это все, что нужно, чтобы обвинить кого-то в своих проблемах, что ж. Ладно. Как насчет такого оправдания?

В детстве ему редко говорили, что он что-то делает хорошо.

Казалось, окружающих больше пугало, когда у него что-нибудь получалось, – их брови сползали ниже, губы тревожно поджимались, а ручка начинала быстро бегать по планшетке. И вот что унизительно: он ведь старался. Из кожи вон лез ради похвалы.

Эти брови, эти губы, планшетка, ручка – они всегда сопровождали его успехи. На три минуты под водой больше, чем в прошлый раз; быстрее пойманный мяч; сильнее сжатый эспандер; более высокий прыжок… На что бы его ни тестировали, сколько бы сил он ни прикладывал, чтобы ни делал, этого никогда не оказывалось достаточно.

Ничего удивительного, что ребенком он хватался за любое брошенное хорошее слово. Сейчас, вспоминая об этом, он стыдился и злился, но увы: не было способа вернуться в прошлое и отвесить оплеуху себе пятилетнему. А воспоминания, как назло, оставались четкими и ясными, отчеканенными прямо на гиппокампе, – не размыть и не вытравить.

Вот он сидит в углу комнаты ожидания, увлеченно склонившись над бумагой, разве что носом в нее не ныряет. Вокруг все такое белое, что аж глаза режет: стены в текстурной штукатурке, пластиковый стол, шершавый кафель, люминесцентный свет, заливающий все вокруг. Помещение пустое, если не считать стола, стула, его самого – единственное темное пятно в этом стерильном вакууме, – и настенных часов над закрытой дверью: стрелки и точки у них глянцево-черные и бликуют. Он знает точно, что у него есть три деления длинной стрелки, прежде чем за ним вернутся: обладателям хмурых бровей и сжатых губ всегда требовалось много времени, чтобы обсудить новые данные на своих планшетках. Это рутина – и поэтому он не беспокоится. Старательно вырисовывает на альбомном листе пасущихся коров, тонкую рабицу забора, коричневые крыши амбаров и серые кузовы грузовиков. Потом добавляет надписи, у каждого кузова разные. И на всех одинаковые логотипы – рога в волнистом круге. Рисунок выходит скучным: у него всего четыре карандаша и одна красная ручка, но ему нравится комбинировать, так что ничего страшного. Он старается не выезжать за контуры и тщательно прорисовывает мелочи: от этого картинка все-таки становится поживее, а время идет не так медленно.

Женщина-с-пучком – у людей в белых халатах за пределами репозитория никогда не было имен – останавливается возле его стула и заглядывает ему через плечо. Он плохо ее знает, она появилась только в прошлом месяце; потом он подслушает, как ее назовут «доктор Геллер», но пока что она Женщина-с-пучком. Это первый раз, когда она с ним заговаривает: приветливо спрашивает, что на рисунке. Ответ не должен был ее удивить – это место, которое он всегда проезжает по пути из репозитория сюда. Раз в месяц, когда можно увидеть дорогу, другие машины, даже людей из затонированного окна автомобиля. Он всегда видит именно их: эти домики с коричневыми крышами, эти грузовики и этих коров. Коровы ему особенно нравятся: у них красивые пятна и их интересно рисовать.

«Точно! Это же ферма „Уилкинс Биф“, – почему-то радуется Женщина-с-пучком, – она на западном шоссе, очень похоже! У тебя отличная память… И ты очень внимательный, молодец. Не каждый бы заметил столько деталей! А можно мне взять рисунок?»

Он не показывает вида, но на самом деле он так рад, что, конечно, дарит ей эту идиотскую мазню. И другой рисунок, тот, что под ним, – на нем Грегори из репозитория и доктор Янг в своих смешных очках.

И вот что унизительно: он ведь старался. Из кожи вон лез ради похвалы.

Недоумок.

Конечно же, после этого к плаванию, бегу, прыжкам и упражнениям добавляются тесты на зрительную память. Они стали проверять его рисунки, и теперь их нельзя было выносить из комнаты ожидания. А однажды он увидел, как в репозитории доктор Эйбл просматривает его альбом – с низко опущенными бровями и поджатыми губами, – и постепенно он разлюбил рисовать. Доктора Геллер куда-то перевели через пару лет, но было уже поздно: ее одобрение ядом въелось так, что и сейчас стояло в ушах, словно издевка.

«Ты очень внимательный».

Сейчас воспоминание об этом привело его в бешенство. Внимательный?

Не заметил трещину в камнях. Не успел отскочить. Вовремя не понял, что этот тупой мальчишка, Брадан, притащит сюда остальных деревенщин.

Внимательный, кретин, как же. Теперь стой, осел, у порога шахты и думай, как попасть внутрь!

И Сайлас с яростью затоптал окурок в свежий снег.

Утро осталось сотни часов тому назад. Но даже сейчас на улице все еще стоял день – такой длинный, как будто кто-то поставил его на паузу. Время, всегда считал Сайлас, должно тянуться медленно, когда ничего не происходит, и бежать вперед, когда вокруг бушует шквал событий. Но в Глеаде оно каждый раз давало сбой: за эти часы, что он здесь провел, небо осталось таким же бесконечно серым, а в тусклом лесу вокруг совсем не прибавилось теней.

Безрадостный пейзаж гармонировал с безрадостными лицами шахтеров, которые теперь были на каждом шагу, – и все это вместе действовало Сайласу на нервы. Он стоял поодаль от входа в шахту, наблюдая, как несколько мужчин заходят внутрь с инструментами. Какая уже группа по счету? Третья? Люди курсировали туда и обратно, и только главный, Йен, как ушел внутрь, так и не возвращался.

Стоящий рядом ирландец заговорил – может быть, с ним, может быть, с мирозданием, черт его знает, – хмуро разглядывая распахнутый настежь вход в шахту. Скачущий ирландский говор раздражал Сайласа не меньше, чем сами ирландцы. Его бесили уходящие вверх окончания, его бесила твердая, словно мешающаяся под ногами «р». Сайлас не любил находиться в толпе – и еще меньше он любил толпу, которая трепалась на языке, который он не понимал.

А этих долбаных ирландцев здесь была долбаная толпа.

Обвал в шахте – спасибо Роген и ее неумению думать наперед – созвал сюда половину этого проклятого богом местечка. Теперь взбудораженные шахтеры сновали здесь и там, мешая Сайласу делать его работу. Внутрь его не пускали: он пытался придумать какой-то правдоподобный предлог, но и в этом облажался. Йен сказал, что там теперь опасно и сначала нужно разобрать завалы. Разобрать завалы! Если очаг действительно там, эти недоумки не только завалы разберут, но и выкопают кого не просили!

Йен так и не возвращался, и Сайлас мрачнел с каждой минутой. Никто здесь не вызывал доверия, но этот мужик – особенно.

То, что Махелона появился из шахты весь в крови – камнепад знатно проехался ему по лицу, – не произвело на шахтеров никакого впечатления: их словно интересовал только факт обвала. Йен ни слова не сказал, хмуро оглядел их и повел своих людей внутрь.

Ладно, никакой чуткости от них и не ждали – в конце концов, кучка иностранцев полезла туда, куда им запретили, разрушила чужую собственность, и, положа руку на сердце, Сайлас мог понять претензию. Но если вы видите человека, которому булыжник чуть не снес полголовы, стоит хотя бы задержать на нем взгляд? Но нет. Они Махелону будто не заметили.

С другой стороны, если вы заранее знали, что так и случится… Сайлас покрутил мысль в голове, разглядывая нескольких оставшихся снаружи мужчин. Ему самому досталось не так сильно: ушибы не причиняли дискомфорта, а царапины на лице быстро перестали кровоточить. К вечеру заживет, но выглядит он сейчас, наверное, как полное дерьмо.

Его они тоже замечали, только когда он к ним обращался.

Долбаные ирландцы.

Зачесались пальцы – хотелось снова достать сигарету, но, когда Сайлас уже полез в карман, из шахты послышался шум, а затем оттуда начали выходить люди. Йена среди толпы опять не оказалось – подозрения зашевелились с новой силой, – но на этот раз шахтеры были чем-то обеспокоены. Один из них что-то громко объявил стоящим на улице – лица у тех изменились. Что бы он ни сказал, звучало озабоченно и тревожно. Сайлас тут же забыл о сигарете.

– Вы что-то нашли? – накинулся он на Брадана, стоило его запыленной унылой роже показаться на свет. Тот сощурился, прикрывая глаза рукой, – ну да, парень, как будто у вас тут шпарит солнце – и не сразу нашел его взглядом.

– Не точно… Они все еще проверяют, но… – Он неуверенно огляделся, будто сомневаясь, что ему стоит говорить что-либо Сайласу. Да ну как же! – Мы убрали верхний слой завала, и это очень странно. Место, где нашли вашего друга…

Да не тяни же ты кота за хвост!

– Это не шахта.

Дневной свет проникал в предбанник через тонкие щели, светлыми полосами разделяя крохотное помещение на равные отрезки. Одна такая пересекала кроссовки Джеммы: те самые, которые пережили ирландские ливни, снег и кровавое месиво на дне оврага.

На правом оказался вспорот задник. Вопрос времени, когда он начнет разваливаться.

Черт. А хорошие ведь были кроссовки. Сто двадцать баксов отдала.

Сквозь щели задувал ветер, и Джемма бы промерзла, сидя прямо на холодном полу, – но жар от топки доползал через перегородку предбанника, не давая холоду ее схватить. На крохотное, маленькое мгновение Джемма разрешила себе забыть о том, что ждало ее за хлипкими деревянными стенами: она не слышала свистящего ветра, не видела голой заснеженной равнины, окруженной стеной леса, не видела неприступных холмов и грубо сколоченных домишек. Не ощущала на себе чужеродного взгляда из лесной чащи. Не боялась приступов необъяснимого делирия. Не задавала вопросов, на которые не могла получить ответов. Внутри тесной бани, ветхой и разваливающейся, она на одну-единственную секунду позволила себе поверить, что вокруг всё в порядке.

А затем громко скрипнула дверь, и тяжелая волна влажного тепла ударила ей в лицо. Джемма подняла голову. Подумав, сказала неуместно веселым тоном:

– Приветики.

Купер как раз протискивал голову в узкий ворот водолазки. Влажные черные волосы завились, облепляя бледное лицо, и в сумраке неосвещенной бани Джемме показалось, будто кожа его обтягивает череп, как у мертвеца, – но через мгновение Купер окончательно вынырнул из горловины, и морок сгинул. Она догадывалась, что это. Так выглядят остатки страха, который всюду тебе мерещится.

Обнаружив у дверей сидящую Джемму, Купер остановился. Выражение его лица казалось неуместно надменным для человека, теребящего в руках носки с уточками.

– Я думал, – сказал он сухо, – вы будете ждать снаружи.

– Ну, я ведь не полезла к тебе, пока ты был голый? Так что не жалуйся.

Это заставило Купера нахмуриться.

«Что ж, – с удовольствием подумала Джемма, – теперь тебе часто придется хмуриться. Тебя ведь раздражают мои шутки».

И теперь ты здесь.

– Чье это? – сменил тему Купер, показывая носки.

Водолазка пришлась ему впору, а вот джинсы были откровенно коротки. Он старался держать лицо, но Джемма слишком хорошо его знала, что, конечно, звучало абсурдно, ведь это была их первая в жизни встреча.

– Фонд помощи пропавшим агентам имени Нормана Эшли, – хмыкнула она. – Местная благотворительная организация.

– Нормана Эш…

– Светленький в очках. Аналитик.

– Светленький в очках, – медленно и без выражения повторил Купер.

Конечно, его это смущало. И дело было не в том, что он привык работать только со своим аналитиком и следовать тщательно упорядоченной рутине. Не имело отношения к его растерянности и то, что он привык носить только свой тщательно подобранный гардероб, в котором не было места носкам с принтом, – хотя и это все Джемма о нем тоже прекрасно знала. Дело совсем не в этом.

– «Айриш резорт», – пошутила она, чтобы его отвлечь, – пять звезд, все включено. Возвращайтесь к нам еще.

Конечно же, он нахмурился:

– Вам что, весело?

Он был таким… знакомым. Он был всем, что Джемма о нем помнила, до мелочей. Это вызывало почти детский восторг: видеть его своими глазами. Длинную шею, недовольную кривую рта, складку на лбу от сведенных бровей, движения рук, выпрямленную спину. Все это. Наяву.

– Что? – спросил Купер, поймав ее взгляд. Он поправил воротник вокруг горла, умудряясь выглядеть одновременно недовольно, отчаянно и потерянно. Джемма почти любовалась. Вместо ответа она подняла руку, медленно ее протянула – а потом ущипнула Купера за икру сквозь ткань джинсов.

– Что вы де… Ай!

Купер возмущенно уставился на нее сверху вниз из-под мокрых волос. Джемма ответила:

– Проверяю, – и уточнила. – Настоящий ли ты.

Купер замер, и, пусть лицо его осталось сумрачным, он сделал шаг назад, этим выдавая тщательно скрываемое замешательство.

Да, она знала, что слишком беспечно себя вела. Нужно было по-другому, не надо было ставить его в тупик, нельзя было его запутывать… Он ведь до сих пор до конца не отошел от шока. Мокрый и продрогший, стоял перед ней, переминаясь босыми ногами по обдуваемому полу, и смотрел так, будто Джемма сейчас даст ему все ответы.

День назад Джемма была той, кто умолял его об ответах.

Какая же злая ирония.

– Вы ведь понимаете, что я… – начал было Купер, но потом оборвал сам себя. Попробовал еще раз: – Вы говорили про это, но ведь…

– Все нормально, – перебила она его. – Слушай, ты знаешь эту работу. Такое дерьмо – оно случается. Необъяснимое и загадочное. Не паникуй. Просто надень носки и ныряй в ботинки. Смерть от переохлаждения не то, ради чего я столько тебя искала.

– Я не паникую, – тут же отрезал Купер.

Джемма ответила почти с сочувствием:

– Паникуешь.

«Отсутствие контроля тебя пугает», – она не произнесла этого вслух. Джемма прекрасно понимала: чем больше подобных вещей она будет говорить, тем больше Купер будет закрываться. Это будет сбивать его с толку. Нервировать. И в конечном счете оттолкнет.

– Для меня, – сказала Джемма, глядя на него снизу вверх, – это не менее странно, чем для тебя. Окей? Ты не один. Нас тут двое, в этом бедламе. Я вот о чем.

Купер несколько секунд смотрел на нее, но ничего не отвечал. В реальности глаза у него были такими же прозрачно-серыми, как и во снах.

Наконец отмерев, он принялся надевать носки, а вслед за ними свои ботинки. Даже шнурки перетянул, чтобы аккуратно их завязать. Джемме это казалось смешным, но Купер делал все с таким сосредоточенным видом, что она в кои-то веки решила промолчать.

А потом он опустился на пол – прямо напротив нее. Подобрал к себе длинные ноги и обхватил их руками. Теперь они сидели здесь, в тесноте предбанника, словно собирались о чем-то секретничать. Впрочем, им, несомненно, было о чем. Ведь проблема у них была одна на двоих.

– Расскажите мне все, – твердо сказал он. – Еще раз.

Простая – и одновременно весьма сложная проблема.

Теодор Купер ничего не помнил.

– И первым делом она отвела его помыться. Я вот думаю, это больше безумно или разумно?

Никто ему не ответил.

Лицо Блайта, находившееся прямо над ним, ничего не выражало: ни обеспокоенности, ни тревоги. Гладкое, как камень, оно скрывало все, что происходило внутри его вихрастой головы, – идеальный кандидат для игры в покер. Впрочем, подумал Кэл, все-таки нет: язык тела выдавал парня с головой.

От крови Кэл отмылся, и, несмотря на тупую боль, разлившуюся по всей правой половине лица, ему казалось, что он выглядит не так уж и плохо. Видимо, Блайт считал по-другому: каждый раз, когда он дотрагивался ваткой до лица Кэла, пальцы у него слегка подрагивали. Бутылку с перекисью он сжимал так сильно, что пластик иногда опасно хрустел.

На нем самом не было ни царапины: кроме каменной пыли, от которой не удалось до конца избавиться, ничто не выдавало в нем того, кто пару часов назад пережил камнепад в богом забытой шахте. Кэл разглядывал его, почему-то поражаясь тому, что реальность была не в силах оставить на Блайте хоть какой-то ощутимый след.

Блайт упорно избегал его взгляда, сосредоточившись на ране на лбу, так что Кэл скосил глаза на Нормана:

– Ты там в порядке?

– Гм.

Тот лежал на кровати прямо в куртке и ботинках. Волею судьбы ему досталось меньше всех, даже очки уцелели. Дед Кэла бы сказал, что раз Норману уже три раза повезло выйти из сомнительных ситуаций без каких-либо увечий, значит, в умнике много маны. Кэл не знал, что насчет маны, но вот посттравматического шока Норман явно увезет отсюда полный вагон. «Гм»? На тридцать слов меньше, чем обычно.

– О чем… Ауч! – возмутился Кэл, когда ватка Блайта неудачно обожгла висок. Тот блекло заметил:

– Держите голову ровно, будьте добры. Кровь снова потекла.

Может быть, в свободное от роли официанта в пекарне время он подрабатывал ассистентом у врача. А может быть, все дело в его неуместной вежливости. В любом случае это «будьте добры» звучало нелепо, и Кэл позволил себе смешливо хмыкнуть. Блайт сощурился, но ничего не сказал – только сменил ватный диск на новый.

– О чем ты там задумался, приятель? – все-таки спросил Кэл, обращаясь к Норману.

– О том, что чуть не умер под завалами. А мне нельзя умирать. – Он неожиданно сел на кровати, и Кэл снова повернул голову. Очки на лице Нормана перекосились, но он не обратил внимания и взволнованно заявил: – У меня дома кошка.

На лице у него алели полосы ссадин, но в остальном… «Чуть не умер»? Да будет тебе. Больше всех в этот раз досталось Кэлу. Впрочем, он был и не против. Лучше уж так, если выбирать.

– Ты уже пережил ночь в лесу в одиночестве, – оптимистично сказал Кэл. – Что тебе этот завал? Ты супермен, Норман.

Тот только рассердился:

– Прекрати превращать в шутку каждый мой раз на пороге смерти!

– А ты прекрати драматизировать, – Джемма появилась на пороге, на удивление стремительная и энергичная. – Никто не умрет. Это будет плохо смотреться в моем отчете.

Все повернулись к ней. Конечно, так происходило всегда – это было естественно; так люди против воли оборачиваются на аварии, с ужасом наблюдают за торнадо или землетрясениями, вздрагивают от грохота грома. Только стихийные бедствия и кровавые трагедии могли составить Джемме конкуренцию – но сейчас она скорее удивила громким голосом и бодростью, от которых за последние дни все почти отвыкли.

Впрочем, Джемму всегда угнетало ожидание. Куда живее она становилась, когда в дело вступал господин Риск.

– Официально запрещаю каркать беду, – заявила она и, прежде чем кто-то успел сказать хоть слово, широким шагом подошла к кровати. Она схватила Нормана пальцами за подбородок и повернула к свету, придирчиво оглядывая. Цокнула языком и поправила ему очки:

– Всего-то пара царапин.

– Я с тобой не разговариваю, Джемайма, – Норман вырвался из ее хватки и повалился спиной обратно на кровать. – Боже! Из-за тебя мы все чуть не погибли!

– И снова он драматизирует!

Она обернулась на дверь, словно призывая кого-то засвидетельствовать этот акт возмутительной трагикомедии. Кэл повернулся следом.

Теодор Купер громоздился молчаливой тенью в дверном проеме.

Однако! Ну и рост у парня! Кэл привык, что Джемма выше него, – она возвышалась рядом, и это ощущалось правильно вставшим пазлом в привычной картине его жизни; еще одна ее черта вроде раздражительности или манеры флиртовать. Но вот рост Купера почему-то резал глаз. То, как он упирался макушкой в дверную перекладину и неестественно возвышался над комнатой, словно кто-то поставил его на пьедестал, неприятно удивило Кэла. Даже рост Ронни из гоэтического не производил такого гнетущего впечатления.

– Давай еще раз, – Джемма указала пальцем на Нормана, – этот очкарик пожертвовал тебе одежду. – Появление Купера заставило Нормана сесть повторно, на этот раз куда более сосредоточенно. – Норман Эшли, аналитик. Большой парень – Кэл Махелона. – Кэл поднял ладонь, но Купер на него даже не взглянул. – И вместе с ним мы – команда мечты. Ликвидаторы. Наш гоэтик остался на месте очага, где тебя нашли, он вернется позже.

– А вы?

У Купера оказался низкий, грубый голос, совсем не вяжущийся с его лицом; вопрос же предназначался Блайту. Тот неловко замер, не отвечая, – и остальные тоже замерли, переглядываясь. На лице Джеммы Кэл за пару секунд прочел много нецензурных выражений. Они молчали, и, непонимающе оглядев их, Купер настоял, обращаясь к Блайту:

– Роген вас не представила.

– Кого? – Джемма почесала в затылке, осматриваясь. – Кого не представила?

– Господи, Джемма… – закатил глаза Норман. – Послушайте, Купер, это может прозвучать странно, но…

Джемма кинула взгляд на Кэла, и тот поднялся со стула, направляясь к двери, протянул Куперу ладонь и одновременно загородил Нормана:

– Это Киаран. Он ирландец, гражданский. Немного позже с подробностями, договорились? – Купер удивленно моргнул, словно только его заметил. Худая, длинная ладонь оказалась ледяной, но тут же утонула в ладони Кэла. Рукопожатие у него вышло вялым. – Ну и доставил ты нам проблем, парень! – Второй рукой Кэл дружелюбно пожал его плечо. Купер слегка поморщился. – Да, да, я знаю, что у тебя сейчас сложности с этим, так что просто поверь на слово…

– У вас лицо в крови.

Купер произнес это так, будто был недоволен этим фактом.

– Дай сюда, – шикнула Джемма Блайту, протискиваясь к Кэлу между кроватями. Тот послушно подставил лицо под тусклый свет из окна и взгляд Джеммы. Вытерев ваткой свежие потеки крови, она заключила:

– Слушай, ну вроде можно не зашивать. Выглядит неглубокой. Шрамом больше, шрамом меньше, ты красавчик в любом случае. Налепим пластырь.

– Шрама не останется, – тихо пробормотал Блайт. Впрочем, никто не обратил внимания, потому что Джемма не делала пауз:

– Дождемся Доу и составим план действий. Нужно залезть этой шахте в глотку – где-то там, скорее всего, сидит и Суини.

– Ну, детка, с этим куча проблем, потому что теперь они бегают вокруг нее, как…

– Извините.

Голос Купера бульдозером вспорол комнату, прерывая Кэла. Такое происходило нечасто – и снова стянуло к нему все взгляды.

– Мы можем поговорить о главной проблеме? – Купер вздернул брови, словно предлагал что-то само собой разумеющееся. – Обо мне.

«О тебе, да? – со вздохом подумал Кэл, оглядывая его сверху вниз, от темной макушки до неуместно городских ботинок. Купер так и стоял в дверях, не переступив порог, как будто не хотел втискиваться в тесноту комнаты. – Ну, это будет непростой разговор, приятель».

Они нашли его под завалами: ошалевшего, истощенного и еле ворочающего языком. Он не мог ответить, как он там оказался и сколько там просидел. Он не мог вспомнить Джемму.

Он не мог вспомнить, как попал в Ирландию.

То, что он смог выдать о своих последних передвижениях, – это как выключил свет у себя в квартире в Бостоне и забрался в кровать. Даже помнил время – была почти половина второго… четырнадцатого ноября. Ровно за день, как он позвонил в офис, заявляя, что отправляется за Суини.

«Вот же срань», – сказала в тот момент Джемма. И Кэл считал: сам Шекспир не сказал бы лучше.

– С моими воспоминаниями нужно разобраться в первую очередь, – настоял Купер. – С тем, что их нет.

Да ладно. Кэлу было почти смешно: расскажи-ка им, с чем в этой долине следует разобраться в первую очередь.

– В первую очередь тебе нужно отлежаться, – сказала Джемма. – Мы не знаем, сколько ты просидел в шахте и в каком состоянии был.

– Мы не знаем, сколько я просидел в шахте, – повторил ее же фразу Купер. В голосе звучала непреклонность, несмотря на то что в следующей его фразе был и оттенок вежливости: – Так что лежанию в кровати я бы предпочел обстоятельный разговор и что-нибудь из еды. Если можно.

Когда они вернулись из шахты, Мойры в доме не было – и Кэл вызвался соорудить что-то из еды сам. Из чего старушка вообще тут готовила? Кухня выглядела нетронутой. Проведя ревизию ящиков, Кэл нашел только проросшую картошку и черный хлеб грубого помола.

– Есть гороховая каша. Мойра убрала ее в ящик в полу, у стены слева.

Конечно, Блайт проскользнул на кухню следом за ним. Кэл не удивился. Достав кастрюлю с кашей, он водрузил ее на плиту и отвернулся, чтобы выбрать поленья для топки. Когда он, сидя на одном колене, повернулся обратно, Блайт стоял рядом с ним, неприкаянно рассматривая картошку.

– Села батарейка? – поинтересовался Кэл.

От плиты, которая топилась безостановочно, шел приятный жар. Самое нагретое место было здесь, на кухне: островок тепла посреди постепенно утопающего в холоде дома. Может быть, Блайт пододвинулся ближе не к нему, а к плите – выглядел он замерзшим.

И задетым.

– Вам обязательно надо подчеркнуть, да?

– Эй, эй. Простой вопрос, – Кэл захлопнул чугунную створку и поднялся, отряхивая руки.

Блайт был ниже примерно на полголовы, и, если бы он захотел посмотреть Кэлу в глаза, ему пришлось бы задрать подбородок – но в глаза он смотрел редко. Предпочитал прятать взгляд за волосами, опускать его в пол, отводить в сторону. На прямой контакт он выходил, только когда злился. Это, конечно, подкупало: по той магической логике, которую успел понять Кэл, леннан-ши куда эффективнее было бы смотреть жертве в глаза.

– Хорошо, – неожиданно согласился Блайт. – Тогда вы первый.

– Первый что?

– Отвечаете. О самочувствии. Голова в порядке?

О как. Ну, рана на голове пульсировала и чесалась и, возможно, когда спадет действие обезболивающего, начнет еще и раскалываться. Но Кэл все равно чувствовал себя лучше, чем мог бы.

– Ты это у гороховой каши спрашиваешь? – позволил себе небольшую подначку он и ткнул в себя пальцем. – Потому что я-то здесь.

Блайт принципиально повернулся к нему боком, оказавшись лицом к плите. Посмотрите-ка! Кэла это развеселило.

– Вам нужно будет поменять повязку перед сном, – тем не менее сказал Блайт. – Чудо, что вы вообще остались с глазом.

– Черная повязка – это стильно!

– Мистер Махелона.

Кэл хмыкнул и обошел его, чтобы нарезать найденные в ящике овощи. Он бы не сказал, что встать вплотную к Блайту, толкая того плечом, было делом случая и тесноты кухни: в конце концов, несмотря на то, что в обвал Блайт не попал, у него сегодня тоже сложный день.

Это ж помощь ближнему, эй. Так что напрягаться и замирать, как каменный, вовсе не обязательно.

– Как у тебя с готовкой? – переводя тему, спросил Кэл, откручивая крышку банки и принимаясь за помидоры.

– Средне.

– Ты же работаешь в пекарне, – удивился Кэл.

Блайт помолчал, но слегка повернул голову, наблюдая, как Кэл орудует ножом. Потом ответил:

– Я и ем в основном то, что продают в пекарне. Ее хозяева, Морин и Донал… В общем, они не против.

– То есть сам не готовишь?

– Нужды особой не было.

Кэл представлял это довольно ярко. Пара, держащая пекарню, посетители, соседи, одноклассники… И все пытаются угодить, помогают, берут под крыло, стоит на них только посмотреть – оказываются очарованы. Обычно энергетические вампиры оставляют после себя весьма неприятные ощущения: люди жалуются на отсутствие сил, ухудшающееся настроение. Но ведь у леннан-ши был козырь в рукаве.

Они предстают перед своими жертвами в облике невероятной красоты, которой невозможно сопротивляться.

Облик невероятной красоты устало потер нос.

Стоит человеку поддаться их очарованию – и он погиб и телом и душой…

Если бы это было обычное дело и Кэл с Джеммой сидели бы в номере отеля, составляя профиль, первым предположением стало бы, что субъект должен быть социально активен, чтобы увеличить базу пропитания. Чем больше контактов – тем больше «еды». Значит, общительные, привыкли находиться в центре внимания, умеют манипулировать, чтобы вызывать сильные эмоции.

Полная противоположность Блайту.

Даже при первой встрече тот был интровертен, немногословен. Будто старался минимизировать свое присутствие в пространстве. Кэл находил это… занятным. Он не сочувствовал – нечему было, пацану даже еду в рот клали за красивую мордашку, – но привычка не смотреть в глаза многое о нем говорила.

– Знаешь, что интересно, – Кэл закинул дольку помидора в рот, – Мойра не выглядит слишком-то очарованной тобой. И Брадан тоже. Да и все остальные… Давай, снимай кастрюлю с плиты. Гороховая каша, говоришь? Потрясно. Умираю с голоду.

Впрочем, подкрепиться Кэлу в ближайшее время не светило.

Когда все уселись в столовой, послышался топот по ступеням. Мгновение спустя дверь впустила силуэт в шерстяном платке – Мойра зашла в дом с порывом ледяного воздуха и сразу же вперилась в них единственным видящим глазом. Цепко перебрала каждого, по одному, как по косточкам. И только после этого сварливо объявила:

– Йен вернулся. Хочет с вами поговорить. Ваш индеец с ним.

Ни слова о том, что они притащили ей в дом еще одного незваного гостя. Ни уточняющих вопросов – в порядке ли они, что там случилось, – просто вбила слова в воздух, как гвозди.

Джемма со вздохом начала подниматься со скамьи, но резкий голос Мойры ее осадил:

– Нет, – та мотнула подбородком в сторону Кэла, – лучше пойти здоровяку.

О, нет. Джемма такое ненавидела.

Именно поэтому дальше произошло следующее:

– Так, – сказала Джемма тем тоном, который предшествовал опасной улыбке, – интересненько. Дайте угадаю: это потому, что…

– Да, девочка, – отрезала Мойра, и ее голос полоснул по словам Джеммы, перебивая ее. – Именно поэтому.

Улыбка замерла на полпути к лицу Джеммы, словно взгляд старухи ее заморозил.

– Йен считает, что женщины не должны лезть в мужские дела, – морщинистое лицо Мойры скривилось в отвращении. – Лучше тебе поверить мне на слово: тебе этот олух навстречу не пойдет. – И покачала головой, словно оскорбленная их глупостью. – Может быть, вам стоило подумать об этом и в прошлый раз.

Она не стала дожидаться, пока ей ответят. Тяжело развернулась и двинулась в сторону комнат. Магическим образом тяжелые шаги тут же стихли, стоило ей пересечь границу столовой и коридорной темноты.

Кэл повернулся ко все еще стоявшей Джемме и предложил:

– Я схожу?

Та помолчала, барабаня пальцами по столу. Кэл видел ее качающееся на весах сомнение: пойти и проконтролировать самой или прислушаться к полезной подсказке. Видимо, встряска вернула ее в седло: она как будто снова взяла ситуацию в свои руки.

Или, может быть, вовсе не встряска.

Кэл мазнул взглядом по Куперу, который тоже выжидательно смотрел на Джемму.

– Иди, – наконец решила она, и звук бегающих по столу пальцев прекратился. Одна из чаш перевесила. – Всего лишь очередной мужской клуб. Ничего нового, – она смахнула волосы с лица и подмигнула Кэлу. – Будем хитрее.

Когда Кэл вышел на воздух, снег все так же продолжал заполнять улицы – медленно и неотвратимо.

Здесь он вообще не шел иначе: не летел наискосок, подчиняясь порывам ветра, не бывал мелким, не шел градом; только медлительно опускался большими хлопьями. Кэл поднял руку, ловя одно такое на ладонь – но то исчезло мгновенно, и даже холода после себя не оставило.

На главной площади Кэла уже ждали.

Лица деревенских постепенно становились узнаваемыми – Кэл различил и Йена, и старосту, и пару мужчин, которые помогали им вытаскивать Купера. Рядом взволнованно озирался Брадан – видимо, для помощи в английском.

Доу задумчиво гипнотизировал взглядом колодец, спрятавшись от снега под деревянной крышей. Обычно он слышал чужое приближение намного раньше, но сейчас поднял голову, только когда Кэл оказался совсем рядом.

Лицо у него было еще мрачнее, чем обычно. Что ж, похоже, были новости.

Стоило Кэлу подойти, как местные прервали напряженный разговор. Взгляд Йена дернулся к голове Кэла, прямо к пульсирующей ране, сейчас уже промытой, обработанной и заклеенной. А затем он угрюмо, даже неохотно спросил:

– Вы что, пораниться?

– О, да не беспокойтесь, – Кэл широко улыбнулся, дотрагиваясь до пластыря. – Я крепкий малый. У ваших людей все в порядке?

Йен не ответил, а Доу за его спиной поджал губы. Лицо у него получилось таким выразительно-недовольным, что ближайший к нему мужчина покосился с подозрением. Нет, все-таки не умеет вести себя старина Сайлас с людьми. Странно еще, что он вернулся из леса на своих двоих, а не подгоняемый кирками и сапогами.

– Вы повести себя глупо, – наконец вынес вердикт Йен. Его мрачное лицо было застывшим – казалось, на нем двигаются только губы. – Неосторожно. Принести проблемы.

– Верно, – легко согласился Кэл. А затем обвел присутствующих задумчивым взглядом. – Но ведь дело вот в чем…

Ты ведь соврал.

Кэл не стал этого говорить. Он мог бы, конечно. Сказать: ты соврал, и теперь мы об этом знаем, так что не отвертишься. Сказать: мы узнаем, чем вы тут промышляете, и прикроем вашу оккультную лавочку.

Но на много миль вокруг не было ни души. Только пятеро агентов – против шахтерской деревни, ревностно охраняющей свои тайны посреди аномальной зоны, из которой нет выхода. Не будет ни подмоги, ни сирены полиции, ни очевидцев. Лес скроет все следы.

Именно поэтому голос Кэла был весьма умиротворяющим, когда он продолжил:

– Нам, конечно, жаль, – заверил он, – и мы готовы помочь устранить последствия. Но проблема в том, что именно в шахтах и оказался наш друг. Как мы и говорили.

– Мы не знать, как он оказаться внутрь. Но не быть, – Йен перечеркнул воздух рукой, – не быть в нашей шахте!

Кэл приподнял брови: это было довольно наглое оправдание, в которое слабо верилось. Но выразить сомнение вслух так и не успел: вмешался Доу.

– Тоннель, – сказал он. Кэл обернулся к нему. Доу раздраженно хмурил брови. – Там, где мы нашли Купера. Внизу, прямо под шахтой, находится тоннель, Махелона.

18. Ну, с прозрением

Они снова собрались в комнате.

В чертовой комнате, которая уже опостылела ему до глубины души. Он ненавидел делить личное пространство с другими людьми – шумными, пахнущими, пропитанными витальной энергией, которая оседала на коже Сайласа, заставляя его чувствовать себя грязным. Эта комнатушка в крошечном доме была его личной клеткой, окруженной деревянными прутьями и с накрепко закрытым замком, – границей аномальной зоны. И он не мог отсюда сбежать.

А теперь их стало на одного больше. Еще теснее.

Купер оказался человеком сдержанным и напряженным. Высокий, с длинным бледным лицом, прямой как палка, он то и дело украдкой оглядывался, словно не до конца верил, что все вокруг настоящее. Сейчас Роген и спящий на боку Махелона зажимали его на кровати с двух сторон; хотя, конечно, бодрствующая Роген в большей степени. Она пялилась на свою ненаглядную находку так, словно собиралась ее сожрать.

– И что? Вы даже не спросили местных, видели ли они тех походников?

– Почему ты волнуешься за туристов, а не за малыша Брайана? – вместо ответа спросила Роген, лениво ощупывая созревающий на челюсти синяк. – Про него и лесника мы ведь тоже не спросили. Черт. Что за хобби у этого места – стремиться разукрасить мне лицо?

– Боже. – Купер покачал головой. – Так вы хоть о чем-то их спросили?

– Не знаю, как там обычно работаешь ты, но у меня очень простой принцип: чем меньше подозреваемые знают о том, что тебе известно, тем вероятнее выдадут себя и совершат ошибку.

– Сектанты обычно не такие умные. По статистике, культы, процветающие среди реднеков…

– Да-да. Только вот кто в итоге заносит их в эту статистику – агенты с твоими методами или моими?

Сайлас закрыл глаза, сжимая пальцами переносицу, и отодвинулся от ворочавшегося во сне Эшли. Голоса, запахи, ощущение пустого сжимающегося желудка, раздражение из-за чуши, которую они обсуждали, ощущение собственного бездействия – все это тошнотворно подобралось к горлу, и Сайлас заставил себя тяжело сглотнуть. Ему нужно поесть. Или хотя бы что-то выпить. А еще лучше – вернуться мыслями к нужной точке, найти доказательства своей правоты и рассказать Махелоне, что, по его мнению, здесь происходит.

– Я даже не знаю, что вы тут называете «методами», Роген.

– О, ну вот и оно. Теодор Купер и его знаменитое занудство. Поехали.

Сайлас убрал руку от лица и открыл глаза. Роген и Купер, сидя рядом, смотрели друг на друга с недовольством. Потрясающе. Парень тут без года минута, и она уже успела его достать.

– По данным Брайана, – Купер постучал пальцами по колену, на котором лежали распечатки с компьютера Суини, а Роген закатила глаза, – люди в этом секторе пропадают как минимум столетие – и вы все равно верите местным жителям на слово. Вы взяли с собой в лес аналитика, хотя у вас был шанс оставить его в городе. Вы поверили на слово некоему… человеку из своих снов…

Ассоциировать себя с «человеком из снов» Роген Купер не отказывался – к сожалению Сайласа, не было такого, чтобы парень с уверенностью объявил «это не я». Он ничего не помнил, так что откуда бы взяться этой уверенности – что не мешало Сайласу раздражаться.

Потеря памяти. Ну, конечно же. Как удобно.

Сайлас уставился на Купера, словно его лицо могло бы дать ему какую-то подсказку. Перевел взгляд на Роген. Потом обратно. Оба продолжали спорить, не обращая внимания на остальных – слишком уставших, чтобы принимать участие.

Роген и ее астральный гость. Купер, потерявший память. То, что это влияние одной и той же сущности, Сайлас не сомневался. Значит, она затронула их обоих.

Случаи потери памяти после контакта с астральными сущностями не редкость – на самом деле, наоборот, весьма распространенный признак. Люди просыпались по утрам, откидывали одеяло и обнаруживали, что кровать в грязи; а позже удивленный сосед сообщит, что они бродили ночью по округе. Или спускались вниз и смотрели на календарь – и узнавали, что сегодня четверг вместо вторника. Звонили друзьям и говорили странные вещи, отправляли пугающие сообщения, пытались причинить кому-то вред, а затем просто не помнили об этом.

– Оставь свою доставучую педантичность и послушай…

– Я не педантичен. Это называется здравомыслие.

– Ты не педантичен, вся эта деревня – иллюзия, а я – лауреат Пулитцера.

– Я просто пытаюсь быть после…

– Ты всегда просто пытаешься быть последовательным. Здесь это не работает.

Сайлас их прервал:

– Амулет. – Получив их внимание (и мгновение тишины), он указал пальцем на Роген. – Только с вами двумя из всех нас происходят аномальные явления. Пришелец в голове. Амнезия. И амулет – это единственное, что вас связывает.

То, что их связывает, то, что привело их сюда, в ловушку среди холмов, – а у них ни одного артефактолога в команде.

Роген прикрыла рукой шею, будто Сайлас собирался снять его с нее прямо сейчас, и хмуро возразила:

– Он начал мне сниться до амулета. Теория сломалась. Давай другую. И мы разве не собирались обсудить неизвестный тоннель под шахтой, вместо того чтобы в очередной раз обвинять во всем побрякушку?

«Что? – хотелось спросить Сайласу в ответ на ее взгляд. – Не готова расстаться со своей дьявольской игрушкой?»

– Ты утверждаешь, что амулет его, – Сайлас указал подбородком на Купера, который, кажется, собирался что-то возразить, но не успел. – А он ничего не помнит, начиная с ночи в Бостоне перед отъездом. Если это не артефакт, то это должен быть такой вид нечисти, который может влиять на человека через Атлантический океан. У тебя есть идеи? Потому что у меня они закончились.

Роген развела руками:

– Ктулху? Хватит на меня так смотреть! Ты, блин, сам сказал, что он чист!

Она что, серьезно? Сайлас обвел рукой комнату:

– Тогда я не знал, что ничего в этой чертовой зоне не реагирует на проверку! А если медальон – часть аномалии, он тоже не будет реагировать.

– Это не часть гребаной аномалии, – Роген начала напирать. Конечно, аргументов у нее не было. У нее никогда не было никаких аргументов. – Это его вещь, – она показала на Купера, – даже если он этого не помнит.

Купер повернулся к ней:

– Откуда вы знаете?

– Из твоей головы, – отрезала она. – Это твоя вещь. Она принадлежит тебе.

Вот. Вот что она всегда делала и что бесило Сайласа в ней больше всего с момента первой встречи. Все эти с потолка взявшиеся утверждения ультимативным тоном, все эти глупости, которые подаются в форме приказа, все эти решения, которые она не обосновывает ничем, кроме собственных желаний, – все. Вот. Это.

– Думаю, тогда ты можешь его снять, – сказал он, и Роген снова обожгла его злобным взглядом. – И отдать владельцу.

– Повременим-ка с этим, а? – в тон ему ответила она и поднялась на ноги. Голос у нее был тяжелым и раздраженным. – Пойду отойду в дамскую комнату. Не скучайте, мальчики.

Сайлас мог поклясться, что, когда она вышла, в комнате стало легче дышать. Роген не пользовалась духами – тем более, уж конечно, не здесь, – но ее присутствие всегда действовало на него как нога на горле.

– Правильно ли я понимаю… – заговорил Купер, глядя на закрывшуюся за ней дверь, – что агент Роген все это время носит на своей шее объект неизвестного происхождения… – Он посмотрел на Сайласа. – И что никто из вас не попытался донести до нее, что это абсолютно дикое решение?

Вместо ответа Сайлас поднялся с места и тоже направился к двери. Он не ответил. Даже не собирался отвечать. Пусть разбудит остальных и попросит рассказать, чего стоит заставить Роген сделать что-то против ее желания.

«И что никто из вас не попытался донести до нее, что это абсолютно дикое решение?» – взбешенно повторил он про себя, проходя на кухню.

Ну да, умник. Ну да. Проблема была в том, что они пытались его снять. Там, в машине, на въезде в зону резонанса. И позже.

Сайлас никому не говорил, но в одну из ночей здесь, когда он дежурил и была очередь Роген спать на полу, он попытался снять с нее эту чертову штуку. Она спала глубоко, находясь в забытьи, где-то там, по ту сторону… Но как только Доу потянулся к ее шее, ее рука тут же взметнулась, крепко ухватив цепочку. Как и в прошлый раз, пальцы было не разжать. Даже Сайласу – а он-то был куда сильнее, чем Роген или Махелона. Хмурые брови и поджатые губы ученых в репозитории имели под собой все основания: он мог согнуть металлическую балку, без усилий поднять вес вдвое больше себя, запросто разорвать железную цепь.

Но не разжать пальцы Роген.

На кухне тускло горел свет, оставляя ее в полумраке. Тепло от печи заполняло помещение и, добравшись до Сайласа сквозь свитер, ощутимо уняло раздражение. Да и дышать в одиночестве действительно стало легче.

В самом начале, там, где они только-только в это вляпались – на ночной дороге у въезда в Глеаду, – Эшли спросил его, как именно он ощущает чужую витальную энергию.

Как ежедневную пытку, от которой никогда не избавиться. Такой ответ бы его устроил?

Витальная энергия не была звуком, цветом или запахом – она была всем вместе, чем-то большим – и ничем из этого одновременно. Вместо того чтобы забиваться в нос, стоять в горле или заставлять слезиться глаза, при большом скоплении людей она заполняла всю голову, как вата. «В голове щекотно», – жаловался он в детстве хмурым людям с поджатыми губами. Затем, конечно, ручка начинала бегать по планшетке.

Через некоторое время своего одиночества на кухне Сайлас почувствовал, как в его сторону движется тяжелый сгусток знакомого присутствия – слишком тяжелый для человека. Но Блайт прошел мимо кухни. Скрипнула входная дверь. На улице должна была быть Роген, но даже если бы Блайт отправился погулять один, то Сайлас черта с два бы пошел за ним: сверхъестественные твари не его обязанность. Если Махелона считает, что его ручной леннан-ши может разгуливать где вздумается, это его проблемы.

Приближение Эшли он ощутил, когда ставил чайник на огонь. Тот юркнул в кухню, будто не хотел, чтобы их застали тут вдвоем. Это без слов сказало Сайласу, ради какого разговора библиотекарь сюда приперся. Снова захотелось закурить.

– Насчет того, что ты сказал в тоннелях о Джемме… – Эшли помялся у него за спиной. – Мы нашли Купера, так что…

Сайлас внутренне скривился. Ему не нравилось оказываться неправым – или, во всяком случае, когда окружающие думали, что он неправ, а у него не было способа доказать обратное. И если библиотекарь начнет умничать…

– Что ты думаешь? – вместо упрека спросил тот. – Есть какая-то другая рабочая гипотеза?

Не оборачиваясь, Сайлас пожал плечами:

– А что, у тебя ее нет? Я думал, ты у нас тут самый умный.

– Я не знаю. Все слишком бессвязно, слишком… бессистемно. Но мы не договорили, и я… Я бы хотел услышать твои мысли.

Сайлас взглянул на него. Эшли все еще выглядел сонным. А еще задумчивым: теребил пальцы, смотрел за окно, в никуда. И говорил так, словно действительно пришел за помощью, а не доказывать, что Сайлас ошибался насчет их драгоценной Джеммы.

– Когда одержимость начинает проявляться физически, – сказал он Эшли, – ты сам знаешь, о чем это свидетельствует. И знаешь, какая это ступень.

По лицу Эшли пробежала тень. Да, конечно, он знал. Странно было бы аналитику этого не знать, особенно с его прошлым. То, о чем Сайлас начал говорить в пещере, – они оба знали, к чему должен был привести этот разговор, если бы их не прервали.

– Вторая ступень, – тихо согласился Эшли.

Одержимость – то, что люди обычно называли «одержимостью», – представляла собой процесс. Как и любой процесс, его можно было изучить. Разложить самые страшные проявления на составляющие, выделить отрезки, изучить этапы, разбить на фазы.

В Управлении это называли «лестницей поглощения». И вместо «этапов» или «фаз» у этой лестницы были «ступени».

– Верно, – подтвердил Сайлас. – Вторая из шести.

Шесть ступеней отделяют жертву от исчезновения.

Не смерти: смерть тесно связана с физическим телом, и Сайлас всегда считал это слово больше биологическим, чем оккультным. Исчезновение – вот подходящее определение. Ведь ты не умираешь: твой мозг продолжает работать, синапсы передают информацию по нейронам, сердце толчками гоняет кровь, легкие наполняются и пустеют при вдохах и выдохах, волосы и ногти продолжают расти. Твое тело определенно живо, как ни посмотри.

Но тебя больше не существует.

Твое тело подчиняется сущности, пришедшей с Той Стороны. Твой мозг, синапсы и нейроны, твои сердце и легкие – все это теперь принадлежит Ей.

Шесть ступеней отделяют жертву от исчезновения.

Ступень первичного контакта. Триединая ступень наваждения: Волна, Маятник, Угол. Ступень входа. Ступень захвата. Ступень слома. Ступень инволюции.

Целых шесть. Всего лишь шесть.

Натягивая куртку и все еще дрожа от ни черта не освежающего душа из холодной воды, Джемма вышла из бани, чтобы обнаружить, что Блайт торчал где-то среди деревьев. Приглядевшись, она поняла, что он, кажется… Обрывал рябину?

– Эй! Алукард! Ты что, воруешь?

Блайт замер к ней полубоком, но стрельнул взглядом. Затем, возмутительно промолчав, вернулся к своему занятию: срывал ягоды с ветки у себя в руках. Джемма с топотом спустилась по ступеням и направилась к нему:

– Оглох?

– А, это вы мне, – вяло ответил Блайт, продолжая обдирать ветку. – Простите. Думал, вы обознались.

– Посмотрите на него. Тебе что, не нравятся клички? – Джемма взяла с его ладони оранжево-красную ягоду и закинула в рот. Тут же скривилась. Горькая. – Правда, они уже заканчиваются…

– Ну, у вас еще много вариантов, – пробормотал Блайт. – Лестат. Морбиус. Эрик Нортман. Дэймон Сальваторе.

– Дэймон Сальваторе? Серьезно?

– Сказал человек, назвавший меня Алукардом.

Что ж. Джемме нечем было это крыть.

Она обернулась на калитку – улица была пуста, – затем на дом. Отсюда он казался темным и покинутым, и снежная пелена вокруг только усугубляла его мрачный видок. Джемма задумчиво отряхнула промокшую от снега челку. Та начинала лезть в глаза, а значит, пора взяться за ножницы. Будет весьма паршиво, если наконец придет пора вытащить пушку и заняться делом, а челка попадет ей в глаз.

– Это было похоже на нормальный диалог, – тихо сказал позади нее Блайт.

– Знаю. Отвратительно. Чего ты выперся на улицу? – проворчала Джемма, не оборачиваясь. Она закинула в рот еще одну ягоду и раздавила ее зубами. – Ты тут пленник, а не в гостях.

Блайт же, вместо ответа на вопрос, какого черта он решил своровать бабкину рябину, неожиданно сказал:

– Вы постоянно сравниваете меня с вампирами, хотя я даже не пью кровь. Но вы…

Джемма обернулась на него. Он теребил ягоды в ладони, уткнувшись в них взглядом. Глаз видно не было. Что ж, в стрижке нуждалась не только Джемма. Она потянулась за очередной ягодой.

– Вы ни разу не пошутили так насчет мистера Доу.

Ее рука на секунду замерла над его ладонью. Громко цокнув, Джемма забрала у него всю ветку и тоже принялась обдирать рябину.

– Это Кэл тебе рассказал? – Молчание Блайта было весьма красноречивым. – Ну конечно. Кто же еще. Все восхитительнее и восхитительнее.

На деревню постепенно навалилась темнота. Ощущение было сюрреалистическим: Джемме казалось, что события этого утра – вот они поднимаются по холму, заходят в лес – произошли только что. А потом – щелк! – и вот она тут, с рябиной в руках, не знает, что делать с реальным Купером.

Очередная ягода наполнила рот горечью, в которой тем не менее угадывалась терпкая сладость. Джемма не могла вспомнить, приходилось ли ей когда-нибудь пробовать рябину, но в общем-то без разницы: ей не понравилось. Она предпочитала, чтобы у еды был один определенный вкус: или горькая, или сладкая. Не все вместе.

– Доу – неженка, – наконец сказала она. – Если я буду каждый раз ему напоминать, то он, идиот, подумает, что он в первую очередь кто-то другой, а не агент. А я работаю с агентом. И мне нужно, чтобы мою спину прикрывал агент, а не вампир.

Наверное, не стоило разоряться на объяснения. Это как с едой: нужно было придерживаться определенности. Вы или на одной стороне, или нет. А здесь… Получалось черт-те что. Горькая, блин, сладость.

– То есть вы не даете мне забыть?

Блайт поднял на нее глаза, глядя, как Джемма молча пережевывает ягоды. В целом вопрос был сформулирован верно, но с небольшой ошибкой, и, несмотря на то что можно было просто его поправить, Джемма решила соврать:

– Конечно. Мне не нужен здесь еще один с проблемами в памяти. – Она выкинула ветку. – Все, ланч окончен. Шагом марш в дом.

Эшли подошел ближе, видимо, чтобы встать с Сайласом лицом к лицу – зачем тебе это нужно, ну ей-богу, – и, оперевшись рукой на кухонную тумбу, предположил:

– Это может быть первичный контак…

– Не может это быть первичным контактом, – раздраженно перебил Сайлас, – не бывает при первичном контакте такого скопища симптомов!

– Не кричи, пожалуйста. У нас нет доказательств, – понизил голос Эшли, оглядываясь на дверь, – и это все косвенные симптомы. Я обдумал то, что ты сказал сегодня. Головные боли у нее могут быть от удара. Перепады настроения… Слушай, это Джемма. В один момент она с тобой флиртует, а в другой – выкидывает тебя из машины на полном ходу. А ее зацикленность на Купере, ну, это тоже объяснимо, ведь…

– Ты правда собрался игнорировать действительность? – разозлился Сайлас. – Я думал, хотя бы от тебя будет толк!

– Д… Сайлас, послушай! А если ты ошибаешься?

Оттого что Эшли решил, что назвать его по имени будет отличным рычагом для убеждения, раздражение в крови у Сайласа вскипело окончательно. Придурок понабрался у Махелоны? Только вот Махелона называет его Сайласом, потому что он гребаный дружелюбный социопат, а не из великих приятельских чувств. Сайлас терпеть не мог панибратство – и поэтому Махелона именно им и занимался. Ты-то что себе удумал, социальная бабочка?

Он ощутил, как за внешней стеной дома к крыльцу приближается знакомый раздражающий сгусток энергии: Роген возвращалась в дом.

– Тогда мы понятия не имеем, что с ней происходит, – мрачно ответил Сайлас. – Какой вариант тебе больше нравится, библиотекарь?

Судя по выражению лица, библиотекарю не нравился ни один. Сайласу, конечно, тоже. Роген была невыносимой занозой в заднице, но это не значило, что он желал ей смерти.

– Не говоря уже о гипотетической одержимости и Купера тоже. Люди не теряют память просто так. Та еще парочка…

Сайлас потер висок. Вообще-то, если гоэтик начинал видеть у всех окружающих признаки одержимости, в отделе это называли «синдромом переработки» и ультимативно отправляли в служебный отпуск – но это он озвучивать не стал.

С крыльца донесся топот. Эшли обернулся ко входу как раз в тот момент, когда открылась дверь на кухню.

– Эта старуха просто жесть какая стремная, – сказала Роген, прикрывая за собой дверь. «Да что ты, – подумал Сайлас, открывая древнюю банку с чайными листьями, – ну, с прозрением». – Наткнулась на нее в коридоре – чуть не поседела. Может, Кэл и прав. Такие стремные бабки по закону жанра должны быть сектантками. О чем шепчетесь?

– Перемываем тебе кости, – как ни в чем не бывало шутливо ответил Эшли. – Тут разве есть другие варианты?

Роген хмыкнула, проходясь по Сайласу взглядом. Тот отвернулся.

Неужели Эшли не видел? Пока все остальные засыпали на ходу, Роген была неестественно бодра для того, кто только что пережил обвал в шахте. А ведь утром еле поднялась с кровати. Может, симптомы и были косвенными, но игнорировать их? Нужно быть полным идиотом.

– Пойду растолкаю Кэла. Пройдемся вокруг деревни. Минут пятнадцать, не больше. Он хотел посмотреть, как они тут себя по ночам ведут.

– Не думаю, что дело в них, – Эшли со вздохом потер шею. Он все еще стоял рядом с Сайласом, только убрал руки, когда тот начал наливать кипяток в чашку. – Вы видели их лица? Они были изумлены и растеряны из-за обвала. Мы не в ремейке «Плетеного человека», как бы Кэл ни был уверен в обратном…

– Но в их лесу водится какая-то тварь, Норми. И, в отличие от остального здесь, она вполне реальна. Обход лишним не будет.

Норми. Сайлас скривился себе под нос. Вот поэтому он и не хотел, чтобы хоть кто-то из них называл его по имени: рано или поздно кто-нибудь додумается до «крошки Сая», чтобы его побесить.

Мысль о том, что, кроме Махелоны, его целую вечность никто не называл по имени, возникла и тут же исчезла, когда в коридоре раздалось:

– Бабушка! Ты уже спишь?

Чайник дернулся у Сайласа в руке. Дьявол! Так отвлекся, что пропустил появление в доме мальчишки? Черт-те что!

Послышались шаги, а затем приглушенный разговор. Быстрая речь на ирландском едва проникала в кухню, где все трое притихли. С ними не было Блайта, чтобы перевести, но общее настроение беседы было и так понятно: Брадан что-то лепетал, Мойра же говорила с яростью.

А потом глухо хлопнул звук пощечины, от которого Эшли рядом с ними вздрогнул.

Скрип двери, снова топот по ступеням. Ощущение присутствия Брадана быстро растворилось, оставив после себя слабый след. Мойра же еще немного постояла в столовой, но затем раздались и ее шаги – и хлопнула дверь ее комнаты.

Все трое переглянулись, но так и не заговорили. Эшли выглядел подавленным, Роген – заинтересованной. Сайлас понятия не имел, как выглядел он сам, и молча вернулся к своей чашке, вливая в кипяток настоявшийся чай из крохотного железного заварника. Сильно запахло травами – крапива, череда и мята, легко узнаваемые по форме листьев. Иногда в чае, который приносила Мойра, Сайлас различал змеиный корень. Интересный выбор – его часто использовали в защитных составах для оберегов, – но, видимо, или в такой глуши выбирать не приходилось, или Мойра от чего-то перестраховывалась.

– Ладно, – сказала Роген, когда удостоверилась, что бабка больше не покидала комнату. – Я за Кэлом. А вы двое, смотрите мне, – обвела она их пальцем, – только попробуйте подружиться. Я за вами слежу.

И вышла.

– Просто заноза в заднице, – пробормотал себе под нос Сайлас, поднося чашку к губам. – Когда-нибудь кто-нибудь ее прикончит. И это будет не нечисть.

– Будь у тебя другой характер, вы бы пола…

– Другой характер?

Сайлас так и не донес чашку до рта. Эшли запнулся:

– Я не это хотел ска…

– Послушай-ка сюда, библиотекарь. – Он в негодовании отставил чай, который ему не давали спокойно выпить. Надо было кое-что прояснить, раз уж по наитию до Эшли не доходило. – Я не ищу дружбы с Роген. Я не ищу дружбы с тобой. Мне не нужно копаться в ее тонкой душевной организации или выслушивать твои попытки направить меня на путь Доброго и Светлого. Не знаю, как у вас, а у меня здесь работа. – Эшли поджал губы, но Сайлас не собирался быть милосердным. – Я достаточно ясно выражаюсь? Твои гениальные мозги в состоянии это понять?

После его ухода Сайлас в одиночестве сел за стол и наконец приступил к своему проклятому чаю. Обжигая губы о нагревшийся от кипятка жестяной обод чашки, Сайлас яростно выскреб из головы осадок от случившегося разговора. Он был прав и знал это. Как он и сказал – у него здесь работа. О ней и нужно думать.

Симптомы, которые Сайлас начал замечать у Роген, прежде чем наконец озвучить свой вердикт Эшли, соответствовали ступени наваждения – или, как ее называли в документах, ступени предпороговой стимуляции. Он много раз видел подобное. Обычно именно на этой ступени родные начинали бить тревогу, что позволяло запросам попасть в систему УНР, а гоэтикам – попытаться приехать вовремя. На руку играло и то, что это была самая долгая ступень. Дух постепенно раскачивал психику жертвы – и медленно провоцировал тревожащие симптомы, неумолимо приводящие к ступени входа.

Гоэтики называли это Порогом.

Все ступени до Порога были обратимы, и Сайлас прекрасно знал, как с ними работать. Вовремя обратив внимание и приняв меры, можно было предотвратить трагический исход. Не самая тяжелая работа; у Сайласа почти не бывало осечек на этой стадии.

Порог – другое дело. Короткий, почти молниеносный. Переступив его, жертва полностью открывала свое сознание агрессивной сущности – и там, за Порогом, начиналась ступень захвата. Быстрый и катастрофический процесс вытеснения сознания жертвы из собственного тела. Всего семьдесят два часа было у гоэтиков, чтобы предотвратить спуск жертвы на ступень слома. Самую последнюю ступень для человека.

Потому что после слома наступала инволюция.

Личности жертвы-носителя больше не существовало. Теперь тело принадлежало только духу, вышедшему на новый уровень – уровень физической формы.

Мимо двери прошли Роген и Махелона – их топот было трудно не узнать даже без сигнатурной энергетики, – но, слава богу, заходить они не стали. Сайлас задумчиво выглянул в ночь, на улицу. Тусклый свет кухни не давал ничего увидеть, и за окном было черным-черно: ни домов, ни снега, ни неба, ни Махелоны с Роген. Ничего.

Одержимость – это процесс спуска, снова подумал Сайлас. Шесть ступеней. Целых шесть. Всего шесть. И если он прав, то Роген может прямо сейчас спускаться по ним.

А эта лестница, сколь бы длинной она ни была, всегда заканчивается темнотой.

19. Вот как это бывает

Вот как это бывает.

Однажды утром ты берешь телефонную трубку – на экране рабочий номер, но это всегда рабочие номера, больше никто тебе не звонит, – и на другом конце серьезный голос девчонки из отдела координаторов сообщает, что у тебя срочное дело. Только вот было бы от чего так напрягаться: у тебя каждую неделю такое дело, всегда срочное.

А потом этот серьезный голос просит приехать к полудню в офис директора, и ты неприятно удивляешься. Офис – скопление шума, запахов, остаточных следов, витального мусора и идиотов, ты чертовски не любишь офис. Встреча с директором тоже не знаменует ничего хорошего. Обычно на контроле тебя держит начальница отдела: несмотря на то что ты не совсем обычный агент, они стараются этого не афишировать. Секрет полишинеля – все и так знают, после того как кто-то слил твое досье несколько лет назад, – но у директора, кажется, принципы.

Так что еще за срочность личной встречи? Ты рассеянно крутишь телефон в руке. У тебя плохое предчувствие.

Но в конечном счете твои опасения ни на что не влияют. Ты послушно едешь, потому что это то, что ты делаешь всегда – подчиняешься.

Вот как это бывает: за жалюзи – полдень, кондиционер в кабинете работает вовсю, а директор Вулрич смотрит на тебя с другого конца своего огромного стола, сложив пальцы домиком у рта. Ты просто ждешь. Ты никогда не пререкаешься с руководством – это то, чему тебя учили. Ты можешь быть недовольным, можешь быть не согласен, можешь считать, что знаешь лучше, но – не пререкаешься.

Для других директор – это всего лишь начальник. Простой статус в простой иерархии. Но не для тебя, и вы оба это знаете.

«У нас запрос на оперативный выезд, – наконец медленно произносит директор Вулрич. У него мрачно-скорбная мина, но ты не принимаешь это на свой счет: по большей части у Вулрича всегда такое лицо. – Пропали два агента. Профиль дела неизвестен, поэтому команда многосоставная. Нужен гоэтик».

Ты молчишь. Это очевидно – если бы ему не был нужен гоэтик, ты бы здесь не сидел.

«Дело за рубежом. – Ты хмуришься и хочешь задать вопрос, но Вулрич продолжает: – Ирландия. Ничего не имеешь против Ирландии?»

«Мне запрещено…»

«Ничего тебе не запрещено, – когда Вулрич тебя перебивает, это звучит раздраженно. – Нет ни одного приказа на этот счет».

«Есть рекомендации по оптимальным перемещениям».

Ты говоришь заученную фразу, но, конечно, имеешь в виду другое. Любой домашний монстр должен быть на поводке – вот что ты говоришь на самом деле. Этот поводок должен быть достаточно коротким, чтобы его удобнее было дергать.

И вряд ли этот поводок дотягивается до Ирландии.

«Ну тогда пусть приезжают из Вашингтона и лично передо мной этими рекомендациями трясут, – почти огрызается Вулрич. – А пока их здесь нет, ты мой агент и я могу отправлять тебя куда захочу. Послушай, – он устало снимает очки, – я черт знает, что там происходит. У Ирландской службы нет кадровых возможностей нам помочь, а там пропали двое наших ребят. Директорат хочет, чтобы этим занялся Западный офис. Так что, если у тебя нет личных предубеждений против Ирландии и ты не планируешь брать внеплановый отпуск… Капур показывала мне твои результаты за прошлый год – чертовски хорошие результаты. А мне нужен чертовски хороший гоэтик».

Вот как это бывает.

Ты никогда не выезжал за пределы Штатов – эта роскошь для кого-то другого, а не для тебя. Впрочем, не сказать чтобы ты мечтал увидеть перуанских лам или поездить туристом по Европе, так что это в общем-то никогда не было для тебя проблемой. Ты не воспринимаешь эту возможность как исполнение некой заветной мечты: вряд ли она у тебя вообще есть. Ты воспринимаешь это как задачу, которую спускают сверху. А все, что приказывают наверху, для тебя сродни Моисеевым заповедям. Нельзя отказаться. Нельзя возражать. Для других, это способ добиться положительной характеристики в личном деле, но для тебя – для тебя это условие выживания.

И ты делаешь то же, что и всегда, – подчиняешься.

«Хорошо, – кивает Вулрич в ответ на твой кивок. – Тогда перейдем к проблеме, из-за которой я тебя вызвал».

Он щурится в папку, потом сдается – снова находит на столе очки и водружает их себе на нос.

«Поговорим о составе группы».

Вот как это бывает – и именно это приводит тебя туда, где ты оказываешься сейчас.

В забытую богом штольню, уходящую в глубь такого же забытого богом холма на забытом богом острове. Вот где ты оказываешься, потому что вовремя не сказал, что хотел бы взять гребаный отпуск.

– Аккуратно, здесь выступ… Слушай, ну серьезно. И это тебя-то Джедай пригрел?.. Надо было тебе продолжать заниматься волейболом.

– Я не… Волейболом? Это что, тоже из ваших снов?

– Чего? Какие еще сны? Я просто твоя фанатка. Знаю о тебе все-все.

Купер молча двинулся вперед, мимо Сайласа, – видимо, подальше от Роген. И поближе к Йену и его стволовому, чей подвесной фонарь в руке раскачивался впереди, указывая всем путь. Сайлас понятия не имел, что значит «стволовой» – так назвал его Махелона, – он не различал всех этих деревенских в одинаковых серых рабочих куртках. В шахте по-прежнему толпилась уйма людей: толкали вагонетки с камнями, отдыхали в разбитом наспех лагере, деловито обсуждали что-то в группках.

Отправляя их троих внутрь шахты, Махелона сказал: «Держите начальника и стволового в поле зрения». Собственно, так Сайлас и узнал, как называть мужика с фонарем, молча идущего рядом с Йеном.

Сайлас, наверное, мог это понять. Для Махелоны опасность представляли люди – и то, что выглядело людьми. Привычно, как само собой разумеющееся, он искал угрозу именно в них.

Для Сайласа люди в основном были… людьми. Придурками, чьи шуточки с ритуалами из интернета плохо заканчивались. Непроходимыми тупицами, которые не могут сначала подумать «а зачем оно мне сдалось», а потом уже открывать подозрительного вида шкатулки, древние фолианты и включать неопознанные музыкальные пластинки, которые подобрали на барахолке.

Именно поэтому и Йен, и его «стволовой», идущие впереди, вызывали у него больше раздражения, чем опаски.

Если прав Махелона и кто-то в этой деревне осознанно вызвал какую-то тварь из преисподней – что ж, кретины, спасибо. Если прав Эшли и здесь аномальная зона, вызванная каким-то древним захоронением в шахтах, – тогда проваливайте и не мешайте.

Но ни Йен, ни его помощник проваливать не собирались. Когда они прошли через один из тоннелей и выбрались к месту обвала, Йен сделал знак остановиться.

– Здесь, – сказал он.

Свет фонаря желтыми полосами лег на пол, осветив трещины в булыжниках. Чем дальше, тем шире они становились, пока не превращались в чернеющий провал в земле. Да уж, Роген. Разрушительна, как и всегда.

Сайлас сделал пару шагов, заглядывая за край. Неровные булыжники убегали из-под света вниз, в темноту. Оттуда тянуло холодом и пустотой – никаких признаков жизни Сайлас там не ощущал.

– М-да, – беспечно сказала Роген, почесав голову через шапку. – Ну что ж. Неудобненько как-то получилось.

Йен обернулся к ней. Хмурый и неприветливый – впрочем, Сайлас мог понять и это, – он уставился на нее с явным неодобрением. Ему, очевидно, не понравилось, когда они объявили, что вниз спустится Роген, а не Махелона, и он не стеснялся демонстрировать свое недовольство. Будь на месте Роген другая женщина, Сайлас сказал бы, что своими выходками она мстит ему за сексизм. Но, к сожалению, здесь была только Роген, а она ставила своей целью вывести из себя как можно больше людей по жизни, а не в отместку.

– Вниз, – сказал Йен резко. – Вслед на мои шаги. Ровно на следы. Крутой спуск. Здесь есть опасно. Риск повторного обрушения. Понимать?

– Да, сэр, – Роген отсалютовала. – Шаги, спуск, риск. Понимать. Умная голова. Запоминать.

Сайлас тяжело вздохнул, но Йен не обратил на ее кривляния никакого внимания и только повторил:

– По моим следам. Вниз.

Когда он отвернулся, подзывая шахтера с фонарем, Роген негромко продекламировала для Сайласа и Купера:

– Мы войдем в лабиринт, – Сайлас покосился на нее. Несмотря на веселый голос, она задумчиво смотрела в черный разлом дыры, уходящей вниз, – и будем идти против хода солнца… Пу-пу-пу-у… – протянула она. – Ну что ж, звучит отстойно. Поехали.

Роген не затыкалась.

Попросту не умела. Ее несдержанный язык – кара Сайласа, наказание за плохую карму, причина его мигреней – видимо, не умещался в ее чертовом рту: другого объяснения этому бесконечному кошмару он найти не мог.

– Эта дыра, – раздался ее голос в тысячный раз где-то позади, – выглядит так, будто ее вырыли еще при святом Патрике. Что думаешь?

– Что пока рано делать выводы, – сдержанно ответил голос Купера из полутьмы.

– Да ладно, Куп. Мне вот кажется, ее пробивали железными молоточками маленькие гномы.

– Вам правда нравится валять дурака?

– Ты что! Не веришь в маленьких гномов с железными молоточками?

Ее голос разносился вдоль каменных стен, оседая в затхлом воздухе гулким эхом: «…точками», «…чками», «…ми». Как только гасло одно эхо, Роген тут же порождала другое. Здесь, в ледяной темноте, в каменной утробе под толщей земли, ее голос заполнял весь тоннель, делая его еще теснее. Свет фонариков то и дело врезался в жмущиеся вокруг стены, и, оказывается, все это время Сайлас не подозревал, что, наверное, у него чертова клаустрофобия.

– А в детстве ведь обожал Белоснежку…

Он молча двигался впереди них – незатыкающейся Роген и шикающего на нее Купера, – вслед за такими же молчаливыми Йеном и его помощником, светя себе под ноги фонарем, чтобы не упасть.

Этот тоннель не имел ничего общего с шахтой, оставшейся наверху. Та была продуктом деятельности людей, у которых были оборудование, материалы, вагонетки, искусственное освещение и другие блага цивилизации. Это же…

Это узкий, неровный проход, кое-как продолбленный в земле. Здесь не было ровного пола, стен или потолка – только каменная порода вокруг, грубые неровные напластования, валуны, наезжающие один на другой и уводящие тоннель вверх и вниз под неудобными углами. Пробираться приходилось пригнувшись, держась руками за нависающие потолочные глыбы. Хуже всего приходилось Роген и Куперу – они, с их-то ростом, идти прямо здесь и вовсе не могли.

А может быть, хуже всего все-таки приходилось Сайласу.

В тоннеле стоял неподвижный ледяной воздух. Холодно было неимоверно.

Сайлас мог смириться и с замкнутым пространством, и с трепом Роген, и с поистине клаустрофобной теснотой – но холод делал пребывание здесь практически невыносимым. Из-за этого он снова начал чувствовать свой пустой желудок: несмотря на то что старуха накормила их завтраком перед выходом, холод выкачивал из него все силы. Ускоренный метаболизм, который не доставлял особых проблем в обычное время, здесь играл против него.

А еще дьявольски хотелось курить.

Йен сказал, что тоннель кончается обвалом, – и Махелона не поверил ему на слово. Сайлас же не видел причины врать там, где можно было легко попасться, и, скорее всего, не ошибся: шахтеры вели их вглубь вполне уверенно. Если бы они хотели заманить их поглубже и перебить – у них была куча шансов в деревне. Так что да: Сайлас вполне верил, что впереди их действительно ждет обвал.

На протяжении всего пути, когда удавалось улучить момент, он доставал из кармана ампулы с растворами, чтобы обмакнуть пальцы и провести по стенам или капнуть на пол. Он терпеть не мог хранить ампулы просто в кармане, без чехлов, педантично придерживаясь аккуратности в работе, но в присутствии шахтеров особо не разгуляешься. Сайлас как раз достал одну из ампул, когда Купер сзади заговорил:

– Если отвергнуть версию о гномах как не выдерживающую никакой критики…

Не разговаривай с ней, ты разве не видишь, что это не помогает? Осел. Чем больше слов ты говоришь Роген, тем больше она скажет тебе в ответ. Замкнутый круг страданий.

– Должны же быть более благоразумные варианты.

– Вот это ты оптимист! Все еще надеешься на благоразумие!

Даже если Купер собирался что-то ответить, он бы не успел – голос Роген резко посерьезнел:

– Доу, ты это видел?

Пришлось убрать ампулу в карман. Неистово хотелось огрызнуться, но усилием воли Сайлас заставил себя бросить через плечо только:

– Что?

– Вернись сюда.

Эти. Вечные. Приказные. Интонации. Он ей кто, дрессированный пудель?

Тем не менее этот тоннель, ведущий прямиком в хренов ледяной ад, не был тем местом, где Сайласу хотелось задержаться, чтобы пособачиться с Роген лишние пять минут, поэтому он нехотя пополз обратно – и спрыгнул к ним с крупного валуна.

Роген светила фонариком в стену. Выглядела она нелепо – согнув спину, опираясь на колени, подпирая головой нависший потолок. Да уж, местечко явно не под ее размеры. Когда Сайлас подошел, она кивнула на стену:

– Как пиктовская стена.

– Пиктская, – машинально поправил он.

И вгляделся: Роген была права. Такие же странные скосы и углы, как на стене в шахте. Они втроем молча разошлись в стороны, обшаривая стены. Оказывается, на этом отрезке пути почти все было в таких выдолбленных углах, просто белые наросты породы сверху сделали их практически невидимыми.

Сверху мазнула желтая тень лампы и раздался недовольный голос Йена:

– Вы сильно отставать. Торопитесь!

«А то что?» – недовольно подумал Сайлас, взбираясь обратно. Вынырнув из темноты, он потер руки – те заледенели даже в перчатках – и, встретившись нос к носу с Йеном, спросил:

– Кто мог вырыть этот тоннель?

Взгляд Йена показался ему уничижительным. Следующая его фраза подсказала Сайласу почему:

– Это сделать не маленькие гномы.

– Я говорю не о гномах, – отрезал Сайлас. – Пикты. Это может быть древний пиктский тоннель?

Может быть, Йена рассердил вопрос, а может быть, требовательный тон Сайласа. В любом случае он развернулся, и его голос громким эхом ударился о каменные скаты стен:

– Я в этом не разбираться! Откуда мне знать? Почему вы спрашивать? Вы найти вашего друга – вы спуститься посмотреть!

– Шеф, шеф, не горячись, – Роген протиснулась к нему мимо Доу. – Давай-ка без нервов! Нам просто интересно. Мы любопытные.

Да, зло подумал Сайлас. Очень нам любопытно, как в тоннеле оказался замурован агент американского Управления. Просто из штанишек выпрыгиваем, так не терпится узнать!

– Сколько лет может быть этому месту? – настойчиво повторил он.

Йен молча пробуравил его взглядом, прежде чем неохотно заговорить:

– Там, где мы находиться, – сланец. Осадочные породы. Видеть такое? В этих местах. – Он указал рукой на стенку тоннеля. Лично Сайлас ничего не видел… Ну, эта часть была, кажется, белее остальных. – Видеть? Укрепления породы. Карбонатный корка. Она толще – больше возраст.

Теперь все смотрели в идиотскую стену как загипнотизированные. Воспользовавшись моментом, Сайлас все-таки стянул перчатку, вынул ампулу и откупорил откидную крышку.

Ни. Че. Го. Опять.

– Кристаллизация. Вот. – Йен тем временем снова куда-то ткнул. – Эрозия. Износ стенок. Такое бывать, когда в почве слишком много воды и она… Влиять? Слишком долго на минералы. Сланец легкий. Подвергаться коррозии легко.

Йен мрачно сплюнул себе под ноги, словно ему самому не нравилось то, что он говорил.

– И эта вода… Очень, очень долго влиять.

Второй, который «стволовой», что-то сказал по-ирландски, обводя рукой пространство вокруг. Оказывается, они почти добрались до обвала – там, где кончался свет фонарей, Доу видел край осыпавшегося каменного завала.

– Шеймус говорить: то, как проход быть прорытым.

Роген почесала в затылке через шапку.

– И как именно он быть прорытым?

– Это сделать не маленькие гномы… – повторил Йен, на сей раз не осуждающе, а задумчиво. И добавил: – Но кто-то и правда сделать этот проход вручную.

В деревню возвращались толпой, вместе с группой шахтеров. Но если бы кто-нибудь спросил Кэла, он бы выразился иначе: под конвоем.

Йен и две другие группы остались в шахте: им, как сказали Кэлу, предстояли длинный день и ликвидация завала. Кэл, конечно, улыбнулся и кивнул, будто поверил.

Шахтеры шагали по лесу быстро. Переговаривались, но приглушая голоса. Затравленно оглядывались на переплетение деревьев и непролазную чащу. Знали ли они? Было ли им известно, что водится в лесу, кольцом обступившем их дома? Нашли ли они обглоданные тела, запорошенные снегом в овраге?

Кэл ждал – станут ли их лица светлее, когда молчаливые черные деревья над головой расцепятся, выпустив их с холма, но так и не понял, охватило ли шахтеров облегчение, когда перед глазами наконец раскинулась низина, на белом полотнище которой виднелись крыши и печной дым.

– Слава богу, – вместо этого пробормотал рядом с ним Норман. Всю дорогу он сжимал в руках свою теперь уже постоянную спутницу – кочергу – и смотрел прямо перед собой. Или не хотел повторять свой опыт падения в буерак и боялся оступиться, или ему жутко было смотреть по сторонам – а может, все вместе.

– Эй, – Кэл кивнул на спину Брадана впереди них, – как насчет немного поболтать с мальчонкой? Например, тебе, – уточнил он, слегка поддев Нормана локтем. – Как мы знаем, с тобой-то он готов секретничать. Ты ж любимец молодежи.

– Моло… А, – Норман хмыкнул. – Что, тоже будешь читать мне нотации о голове в пасти у монстра?

– Джемма?

– Доу.

– Джемма Доу, – повторил Кэл, – а что, звучит!

Норман сначала прыснул, а потом не удержался и заливисто засмеялся, избавляясь от остатков напряжения, которое сковывало его в лесу. Похлопав Кэла по локтю, он, все еще смеясь, двинулся вперед, к Брадану, оставляя Кэла одного. Тот обернулся, находя взглядом и Джемму – всю дорогу мучившую Купера разговорами, – и Доу, мрачно замыкавшего процессию в одиночестве, если не считать компании сигаретного дыма.

Между ними шел какой-то пожилой мужчина и, чуть ближе к Кэлу, – Блайт.

Они почти не говорили за сегодня, не считая его помощи с переводом для шахтеров. Блайт будто засыпал на ходу, а у Кэла были и другие, куда более важные претенденты на поболтать. Но сейчас, глядя на его слегка осоловелый вид, Кэл отметил про себя и бесцветное лицо, и медленный, тяжелый шаг. Когда они столкнулись взглядами, он мимоходом улыбнулся ему. Блайт отвернулся.

Дорога до дома Мойры прошла мирно – впрочем, как и все здесь, обманчиво мирно. Как будто кто-то раскидывал кусочки головоломки вокруг, прятался и ждал. Но чего ему ждать? Вот они – как на ладони, подходи и хватай. Так обычно и бывало: чудовища не любили долго возиться. Кровожадность не оставляла места для тонкого расчета и терпения. Даже человеческий интеллект у разумных монстров не мог перебороть ненасытный голод, и Кэл был уверен: того, кто обитал в этих лесах, все равно не хватит надолго. Он хорошо знал эти повадки. Хорошо знал, как ведут себя хищники.

Нужно дождаться, пока монстр почует кровь и выдаст себя.

Но сколько еще ждать?

Стоило им вернуться, Норман сказал, что он без сил, и скрылся в комнате. Джемма оглушительно зевнула и тоже отправилась спать: ранние подъемы никогда не были у нее в фаворе. Дождавшись, когда она уйдет в комнату, Купер встал у стола и кивнул ей вслед подбородком:

– Амулет все еще на ней. При всем уважении, вы в своем уме? – Тон у него был требовательным, как у начальника. Третий ранг в двадцать четыре года, да? Что ж, а гонора на всю директорскую должность. – Мы даже не знаем, чье это.

Смотрел он на Доу. Тот, сидя на скамье к ним боком, гневно обернулся. Купер однозначно ошибся с выбором тона для подобных заявлений – и с кандидатом тоже.

– А ты попробуй снять его с нее, – процедил Доу. – Давай, храбрый янки. Вперед.

Он тоже поднялся на ноги. У них была большая разница в росте: Купер возвышался над комнатой, как опора линии электропередач в полях возвышается над низко стелющимся пейзажем. Но в остальном? Нужно хорошенько подумать над ставкой. Ледяное выражение лица Купера против раздраженной мины Доу. Раунд, забавляясь, подумал Кэл, отпивая из чашки.

– То есть вы считаете, – Купер обвел их взглядом: Доу, готового к конфронтации, Кэла, пьющего чай, молча сидящего рядом с ним Блайта, – что все… так и должно быть? Будем просто позволять ей носить объект неизвестного происхождения, который ей теперь даже не нужен?

– Давай я кое-что расскажу тебе о Роген, парень, – выплюнул Доу. – Тебе могло показаться, что раз она прыгает вокруг на задних лапах, то будет тебя слушать. Только дело вот в чем: она никого не слушает. Ей плевать, что ты ей скажешь. Единственный, кто может что-то вдолбить ей в голову, – он кивнул на Кэла, – вон тот придурок.

Кэл дружелюбно помахал ему рукой.

– Так что, если ты думаешь, что твои претензии заставят Роген снять амулет, который мы нашли вместе с твоими записями, в твоем пакете, по твоей указке – давай, не стесняйся. Иди, растолкай ее и скажи снять эту хренову штуку. – Он прошел мимо, сильно задев Купера плечом. – А я открою счет в пользу победителя.

И ушел в кухню. Оставалось надеяться, что там он сможет отогреться – и его немного отпустит. Чтобы развеять сгустившуюся атмосферу и согнать с лица Купера застывшую суровость, Кэл хлопнул в ладоши:

– В общем! Пока что ключевая теория такая: деревенские используют эти тоннели. Думаю, наш черный приятель или живет там, или возвращается туда в гнездо: следов его жизнедеятельности в округе нет. А значит…

Он жестом предложил Куперу продолжить. Не за модельный рост же парня двигают по агентской карьерной лестнице? Но Купер отказался демонстрировать свой уровень паранормальной экспертности, неохотно спросив:

– А значит?

– В тоннеле должен быть второй вход. Значит, монстр выходит оттуда.

Это был Блайт, озвучивший правильный ответ, не поднимая головы от своей чашки. От него никакой экспертности Кэл не ожидал, но вывод был таким простым, что напрашивался сам собой. Купер же сузил глаза. Ничего не сказал, конечно; но Джемма предупредила, что посвятила его в историю вампирской саги о Киаране Блайте. И дружелюбия во взгляде Купера было немного.

– Пять баллов ирландской сборной, – одобрительно кивнул Кэл. – Мне понадобится их карта местности. Уверен, она должна у них быть. – Он побарабанил пальцами по столу. – Может, они поклоняются этому красавцу, может, он у них вместо домашнего питомца. И когда здесь неподалеку оказываются люди – эта штука с радостью ими питается. Объяснило бы, зачем им понадобились туристы. Думаю, их даже могли привести на заклание. Еще это объяснило бы, почему свечи и растворы Сайласа не реагируют на зону, – если дело в монстре, им просто не на что реагировать.

– Сны Роген эта гипотеза не объясняет, – Купер тяжело протер глаза. – Огромную супрессию и пространственно-временные аномалии тоже.

– О, – Кэл пихнул Блайта локтем, и тот схватился за ребра, – а новобранец начинает понимать, в чем тут соль! Слушай, Купер, – сказал Кэл добродушно, – здесь очень много странностей. Но нужно уже начать разматывать хоть какую-то из ниточек, чтобы к чему-то прийти. Моя ставка: местные, секта, бабуля, Йен. И я собираюсь копать туда.

– Как именно? – потребовал Купер. – Какой план вы предлагаете?

Кэл улыбнулся:

– Ну, что насчет… маленького допроса?

20. Что же ты тут устроил, мальчик?

Лежа на кровати, укутавшись в спальный мешок и накрывшись сверху курткой, Джемма пыталась больше согреться, чем заснуть, – а засыпая, ожидала знакомых снов. Может быть, Махоуни-Мэнор, или квартира Винсента, или собственное очередное воспоминание…

Место, в котором она оказалась по ту сторону сна, не было ей знакомо.

Джемма покрутила головой.

Над ней обнаружилось пасмурное небо, а вокруг – чей-то задний двор. Небольшой, типичный для городской застройки – Джемма пару раз бывала в таких, – обнесенный невысоким декоративным забором. Уютный закуток, увитый плющом, примыкал к жилому зданию – обычная пятиэтажная застройка в стиле федерализма. Благородный красный кирпич, колонны, портики… Джемма недоуменно покрутилась вокруг своей оси. Да, похоже на задние дворы каких-то исторических районов в городах Восточного побережья вроде Филадельфии, Нью-Йорка или…

Бостона.

Вот же дура. Конечно Бостона.

– Купер? – на пробу позвала она, чувствуя себя глупо. – Ау?

Она стояла в глубине двора, на газоне. Прямо перед ней пустовало крыльцо: сейчас, в холода, всю мебель накрыли чехлами, но летом тут наверняка было здорово. Когда темнело, загоралось уличное освещение, из окон многоэтажки лился свет, окрашивая кирпич в уютные рыжие тона. Скорее всего, здесь приятно было провести время с книгой, с ноутбуком, если застала вечерняя работа; семья могла собраться за настольной игрой – «Клюэдо», например, или… Нет, точно. «Клюэдо». У Джеммы никогда не было ничего подобного, но она знала, что в этом доме такое было в порядке вещей.

Красивый дом. Красивое крыльцо. И семья красивая.

Только вот что ей делать здесь без Купера?

Раньше он всегда был в этих снах. Оказывался в самых болезненных воспоминаниях – и затем они вместе проваливались холл Махоуни-Мэнор, сбегая от собственных кошмаров. Причудливое переплетение их с Купером сознаний каждый раз стремительно закручивалось в мертвую петлю эмоциональных каруселей, пока не вышвыривало их в темноту особняка, – самый тошнотворный в жизни Джеммы Диснейленд.

– Купер! – еще раз попробовала она, на этот раз громче.

Конечно, ответа не было.

Купер ведь не спал. Был где-то в доме Мойры, обсуждал тоннели, хмурился и кутался в собственные руки, скрещенные на груди. То ли от холода, то ли прикрываясь от взглядов команды. Это Джемма заснула, вернувшись из шахты. Из них двоих – только она. Его и не должно здесь быть.

Задумчиво покачиваясь на пятках, Джемма вытащила из-под ворота куртки медальон.

– Твои происки?.. Ладно. И что теперь мне делать? – Она отпустила его, оставляя висеть на шее. Развернулась к дому. – Устроить себе экскурсию?

Неуверенно подходя к крыльцу, Джемма теребила амулет в пальцах. Может, есть какой-то способ проснуться? Не ждать же ей тут, в пустынных воспоминаниях Купера, пока кто-то «снаружи» догадается ее разбудить… Она помнила, как вернула их из больницы в Махоуни-Мэнор: закрыла глаза, представила себе треск костра и просто, ну, вроде перенесла их.

Закрыть глаза… Представить… Сосредоточиться… Джемма так и сделала, не прекращая шагать. Представить…

«Слушай меня! Ты уже делала это!»

Она чуть не споткнулась о собственную ногу. В голове взорвались какие-то рваные образы: голубая комната, Купер… Она должна была увести их откуда-то. Куда-то?.. Но воспоминание растворялось, стоило Джемме его схватить. Она рассерженно открыла глаза, сжимая амулет.

Этот сон. Да. Сон про комнату. Сон, который она не помнит.

Она остановилась у самого крыльца, пытаясь зацепиться хоть за краешек сновидения. Что еще там было? Только ощущения: она должна что-то сделать, должна… Но чего-то не хватает. Что-то должно быть в ее руке, чтобы все получилось.

В руке?

Джемма снова остановилась и отпустила медальон, глядя на свою ладонь. Несколько раз сжала кулак. Попыталась вызвать образ, но воспоминания окончательно растворились – остались только собственные тщетные мысли о них.

– Серьезно. Как же я ненавижу шарады, – пробормотала Джемма, возвращаясь взглядом к чужому дому.

Стену вдоль крыльца Джемма узнала – она уже видела ее. И кирпичную кладку, и этот светильник под бронзу, и… Взгляд Джеммы упал на закрытую чехлом габаритную стойку на газоне. Она потянула чехол обеими руками, и он соскользнул на землю. Так и есть – под ним обнаружился лоснящийся дорогущий гриль. Если его открыть, внутри будет набор для барбекю: например, гриль-сетка, с которой нестыдно сфотографироваться отцу семейства. Можно схватить одной рукой блестящие ручки из нержавеющей стали, а второй приобнять жену. На фотографии будут и сын, и его лучший друг. Внутри у Джеммы… заболело. Так болит старая рана – не ее, – боль от которой на самом деле никогда не проходит, только иногда затухает, чтобы в какой-то момент оглушительно вспыхнуть вновь.

Боль, которую не вытравить из себя, потому что она навечно привязана к тебе чувством вины.

Это была не ее боль – но она была так похожа на ее собственную, что сейчас для Джеммы не было разницы.

У нее никогда не было уютного заднего двора, и дорогого барбекю, и дома в элитном районе Бостона, и друзей детства, и их родителей, которые тебе как родные, – ничего из этого. Но и боль, и чувство вины – что ж, это у них с Купером было одно на двоих.

– Ну что. Расскажешь мне, – обратилась она к фасаду здания, задирая голову, – что здесь произошло?

И похлопала кирпичную кладку ладонью, словно этот дом был ее старым приятелем. Когда она убрала руку, то заметила, что кирпич под ней почернел.

Пятно начало расползаться на глазах: стена чернела, облезала, превращая аккуратные пластиковые окна первого этажа в обугленные расплавленные рты. Джемма отшатнулась, врезавшись спиной в штабель поставленных друг на друга садовых стульев, и замерла на месте.

– Да что б меня, – пробормотала Джемма.

Пятно продолжало пожирать стены, и ее худшие опасения оправдались. Дома на семью в такой застройке продавались как квартиры – все они находились в одном здании. У вас был свой двор, свой второй этаж и мансарда, отличные триста – четыреста квадратов, но вы все еще находились в одном длинном здании, это ведь постройки чертового двадцатого века.

И если пожар начался в одном доме, а пожарные не успеют вовремя…

Она все выше поднимала голову, наблюдая, как чернота расползается дальше, охватывая весь дом целиком.

Скорее всего, огонь очень быстро распространится.

Здание окончательно почернело, приняв свой законченный облик. Выгорело почти все – ни одного целого окна, куда ни брось взгляд.

Если она поднимет архив происшествий в Бостоне, то найдет там большой пожар, выжегший старинное здание в центре города. Ужасная трагедия. Погибшие и раненые. Неоценимый ущерб. Проводится проверка, обстоятельства выясняются. Потом – какое-нибудь невнятное заключение, вроде проблем с проводкой.

И стоило Джемме задаться вопросом, сколько народу могло погибнуть в таком пожаре, как она наконец поняла, почему это всегда был именно Фогарти-Мэнор. Их место встречи. Якорь, куда они возвращались.

Проникновение легче, если есть резонанс. Вы должны быть похожи. Человек или место, травмы или обстоятельства. Вы должны откликаться друг другу, чтобы создать крепкую связь.

Страдания – страданиям. Пожар – пожару.

– Ну и ну, – сказала она, – ты похож не только со мной, да? Черт. – Она сглотнула. – Что же ты тут устроил, мальчик?

До этого преображения балконные двери, ведущие на задний двор, были закрыты и занавешены белым тюлем изнутри. Теперь же ничего не осталось: обугленный провал вел прямо внутрь дома. Словно приглашал. Словно дом ее услышал и действительно был готов рассказать ей, что здесь произошло.

Ладно. Отлично. Именно этого она и хотела, разве нет? Даже если точно знала, что Купер был бы отчаянно против. Но на этот раз его здесь не было, чтобы помешать ей узнать ответы.

И, поднявшись по ступеням крыльца, Джемма вошла в дом.

Когда Купер ушел в комнату, в столовой остались только сам Кэл и Блайт. Где была Мойра – один бог знает. Кэл всерьез начинал подозревать, что в ее комнате есть потайной проход, через который она ускользала из дома. Иначе что можно целыми днями в тишине делать в своей комнате?

Кэл глянул в окно. Утро давно должно было перетечь в день, но небо оставалось прежним. У него было всего три состояния: серые тучи, сумеречные тучи и ночные тучи. Другие опции для туристов предусмотрены в Глеаде не были.

Блайт сидел рядом так тихо, словно или заснул сидя, или боялся пошевелиться, что казалось Кэлу глупым. Две недели назад – возможно. Но сейчас?

– Ты плохо питаешься? – будто невзначай спросил Кэл, потянувшись через стол к миске с картофелем.

Блайт удивленно моргнул. Опустил взгляд на чашку, потом посмотрел в сторону кухни, где чем-то гремел Доу.

– Аппетита утром не было, – ответил он, слегка хмурясь. – Я не голодаю. Просто конституция такая…

Кэл поднял брови в веселом скепсисе: он не об этом спрашивал. Блайт взглянул ему в лицо – и его собственное окаменело. Они сидели близко, и Кэл отчетливо видел, как затвердела челюсть и сжались губы.

– Так ты плохо питаешься, Киаран? – повторил Кэл, не отводя взгляда. Потом откусил кусок, прожевал и продолжил: – Или что, ты типа… заболел? Выглядишь так себе, прости, приятель.

Блайт слегка отодвинулся на скамье и, отведя взгляд, пробормотал:

– Вы не чувствуете, когда я…

Вопрос был интересным, на самом деле. Даже в те моменты, когда Блайт приходил с ним задушевно поболтать, Кэл ничего особенного не ощущал – и не слишком представлял, что именно должен чувствовать. Упадок сил? Не было такого. Изнуренность, какую-то истощенность? И подавно.

– А должен? – полюбопытствовал он.

– Я не знаю, – глухо сказал Блайт.

Тема очевидно была ему не по душе. Обычно он был куда более… интенсивным при разговорах с Кэлом. Это у него были вопросы, это его постоянно что-то интересовало. Теперь же он закрылся, гипнотизируя взглядом столешницу.

Но вот в чем проблема: во-первых, Кэла действительно заинтересовал вопрос; во-вторых, чем больше Блайт не хотел о чем-то говорить, тем яснее становилось, что там было о чем говорить.

– Расскажи мне, как это происходит. Как это… – Кэл обвел Блайта ладонью, – ну, ощущается.

Ага. Это тоже мальцу не понравилось. Он повернул к Кэлу голову, и взгляд из-под вихрастой челки на этот раз был придирчив:

– Вы глумитесь?

Кэл снова откусил кусок.

– Над тобой? Да будет тебе! – Он пихнул его коленом. – Ты слишком в штыки меня воспринимаешь.

Блайт уставился вниз, словно то, что Кэл его пихнул, было возмутительным. Нет, конечно, его лицо не поменялось, но Кэл начинал потихоньку улавливать подтекст.

– Это нечестно.

– М? Что именно?

Блайт оторвал глаза от пола, и они снова встретились взглядами.

– Вы все время делаете вид, что мы с вами приятели, – вытолкнул он из себя. – Рассказываете про разное, спрашиваете, умею ли я готовить… И хотите, чтобы я вел себя так же. Даже притом, что мы оба знаем, что я пленник. И что вы в любой момент можете нажать на курок.

– Нажимают на спусковой крючок, – назидательно поправил его Кэл. По лицу Блайта пробежала едва уловимая раздраженная тень. – Курок взводят, а при выстреле он спускается. Но у современных пистолетов самовзводные курки. А ты что, все-таки собрался дать мне повод его спустить?

Он оперся локтем на спинку скамьи, разворачиваясь к Блайту всем корпусом. Открытому разговору – открытая поза, и Кэл предпочитал быть последовательным. Блайту же стало откровенно некомфортно: он отодвинулся еще дальше, выискивая для себя хотя бы чуть-чуть дистанции.

– Разве то, что я вами питаюсь, недостаточный повод? – пробормотал он.

– Пока что ты делал это с разрешения, – пожал плечами Кэл. – Я ни разу не почувствовал себя хуже за эти две недели. Это… приемлемые условия. Если в какой-то момент тебе снесет голову и ты решишь иссушить меня в один прием, во-о-от это будет другой разговор.

Блайт хотел отодвинуться еще дальше и, видимо, выбраться из некомфортной ситуации. Но, обернувшись, увидел, что скамья с его стороны упиралась в стену, перекрывая выход из-за стола, – в общем-то он оказался зажат в углу между Кэлом и стеной. Блайт обреченно повернулся обратно.

– Упс! Похоже, ты в западне, – откровенно позабавился Кэл. – Так что, раз уж у нас есть немного времени на светскую беседу… Давай, расскажи мне, Киаран. Как происходит твое «питание»?

Когда-то здесь было на зависть роскошно. Огромная гостиная, широкие французские окна, тут же – огромная арка в просторную кухню. Светлые стены, уверенно подумала Джемма. Много света. Дерево и мягкая мебель. Вот здесь стоял большой стеклянный стол – это была столовая. Кухонная стойка – вон там. Гипсовая арка, и за ней – большая гостиная, дорогой диван, кресла, ковер, камин. На северной стене висел большой календарь с породами собак. Да, точно. Он всегда очень хотел пса. Ему обещали, что если хорошо сдаст экзамены…

Сейчас от этого ничего не осталось. Огонь сожрал все: весь уют, все хорошие воспоминания. Почерневшее от сажи и копоти, это место больше не было домом – теперь это была одна гниющая рана в сознании Купера.

Джемма поежилась, хотя холода здесь не ощущалось. У нее не было хороших воспоминаний о доме, конечно, откуда им взяться. И были свои чудовища, запертые за дверью. Но она ведь смогла ее захлопнуть, смогла выбраться оттуда. Притворялась, что у нее получалось жить дальше.

Судя по этой картине, Купер ниоткуда не выбрался. Так и остался здесь.

Жил с чернеющими руинами – там, где должно было быть хоть что-то.

Единственным необгоревшим предметом была рамка, стоящая на каминной полке. Джемме не нужно было подходить ближе, чтобы узнать, что за фотография осталась в этом месте. Что за воспоминание.

Но эта фотография отличалась от той, что она видела раньше: на ней у родителей Купера не было лиц, а его собственное лицо было выжжено. Джемма сняла рамку с камина, вглядываясь в то, как Купер на самом деле видел эту фотографию, когда смотрел на нее. Провела пальцами по стеклу, стирая налет гари.

– Кажется, кто-то тут королева драмы, – пробормотала она, выдавливая из себя цинизм, которого не ощущала. Ее голос гулко раздался в опустевшем доме.

Фотография была как будто выцветшей – цвета поблекли, и только одно место на ней по-прежнему оставалось ярким.

Маленький Суини улыбался так светло и искренне, что чужая боль заворочалась внутри у Джеммы с новой силой.

В тот момент, когда она с тяжелым чувством ставила фотографию обратно на полку, над ее головой раздался шум. Джемма так и замерла с протянутой рукой. Вскинула голову, прислушиваясь. Прямо над ней должна была находиться детская спальня Купера – Джемма знала это наверняка.

Сначала ничего не было слышно, но затем шум раздался снова. И снова. Шаги.

Наверху кто-то был.

– Я уже говорил вам, – сказал Блайт. – Я не контролирую это.

Ушел в защиту. Как и всегда, при разговорах с Кэлом или защищался, или нападал. И взгляд у него был таким же: будто Блайт не знал, что ему делать в следующий момент. И Кэл – что ж, Кэл начинал от этого уставать.

При их первой встрече Блайт обещал быть невозмутимым и равнодушным, но эта иллюзия постепенно рассеялась. Теперь было очевидно, что Блайт оказался чувствительнее, чем Кэлу хотелось бы. Чем ему было удобнее.

– Это просто… работает. – Блайт положил руки на край стола, словно удерживая себя на месте. В глаза, конечно, не смотрел. – Как будто… «активируется», когда…

Он замолчал. Уставился в одну точку, его губы шевелились, пока он пытался подобрать слова. И заговорил только тогда, когда те наконец нашлись:

– Связь «активируется», когда ваше внимание касается меня или когда вы думаете обо мне. Конечно, если это прямой разговор, энергии получается… больше. Именно поэтому разговаривать эффективнее. – Он глянул на Кэла затравленно. – Я не могу это остановить, мистер Махелона. Нет какой-то большой красной кнопки или рычага. Правда. Я бы хотел, чтобы она была. Чтобы хоть что-то было. Но ничего нет.

Непроизнесенное «поверьте мне» было прямо здесь, между ними, рукой можно потрогать. Кэл откинулся назад, наконец давая Блайту пространство, чтобы тот мог вздохнуть. Это сработало: Киаран отпустил стол, поставил на него локти и положил ладони на шею. Немного помолчал, но затем продолжил:

– Это похоже на поток. Вначале он был совсем слабым, но чем дольше мы знакомы, тем сильнее он становится. Чем больше… – Он прикрыл глаза. – Боже. Чем больше эмоций вы испытываете на мой счет, тем сильнее этот поток будет. С моей стороны это ощущается… как… Как хороший тонус? – Он запнулся. – Я не знаю, все это крайне глупо звучит…

– Думаю, сейчас не время париться над тем, что что-то звучит глупо, – заметил Кэл, тоже поворачиваясь к столу. – Наши разговоры заставляют тебя чувствовать себя лучше?

Киаран кивнул:

– Бодрее. Больше энергии. Появляются силы.

– А выглядишь ты всегда так, будто…

– Это мой характер, – Блайт резко повернулся. – Извините, если он вам не по душе. Не все вокруг такие беспощадные экстраверты, как вы.

– «Беспощадный экстраверт», – рассмеялся Кэл. – Ладно, принято. А как ты питался, пока не появился я?

И снова случилось это.

– Я никого не обкрадывал, если вы об этом.

Блайт отвернулся, сжал губы, снова уходя в оборону.

Если общение с Доу всегда казалось Кэлу тропой с препятствиями – никогда не знаешь, где тебя сбросит на землю, – общение с Блайтом можно было сравнить с тонким льдом под ногами. Обычно Кэлу было плевать, провалится он под воду или нет: он гаваец, умение плавать передалось ему по наследству, – но, провалившись пару раз здесь, пару раз там, Кэл понял, что намного легче сначала аккуратно выверять шаги.

Он не любил такую аккуратность. И чутким не был.

Какая же морока.

– Хватит воспринимать все вопросы как покушение на твою честь, Киаран, – Кэл выбрал тон, которым он журил Джемму – на ней обычно срабатывало. – Простого ответа будет достаточно.

«А на мне не сработает», – поначалу говорил весь вид Блайта, но Кэл смотрел в упор на его профиль. И постепенно тот сдался: упрямство сошло с лица, оставив на нем какой-то тоскливый отголосок.

– Люди похожи на ядерные бомбы, – помолчав, сказал он, глядя куда-то в стол. – Они такие… В них так много энергии, что она просто… вырывается из них. Достаточно просто встать рядом, чтобы тебя задело.

Он сделал паузу, прежде чем резюмировать:

– Звучу как ничтожество, я в курсе.

Кэл не сказал бы. Это все еще звучало куда лучше, чем отнимать чью-то энергию насильно – и, в отличие от Блайта, у него было с чем сравнивать. Словно прочитав его мысли, тот снова заговорил:

– Я знаю, что по вашей классификации я «хищник», но, если честно, это просто какая-то злая ирония. – И следующие слова буквально выплеснулись из него: – Я всю жизнь словно попрошайка с протянутой рукой! И это не потому, что я какой-то особо благородный энергетический вампир. Вовсе нет. – Он покачал головой. – Просто леннан-ши не могут забирать энергию насильно. И знаете что? Было бы неплохо. Просто… Просто чтобы иметь контроль.

Он повернулся к Кэлу, и на этот раз его взгляд был решительным. Он осмотрел его – с головы до пальцев рук, так, будто Кэл одним своим существованием его чем-то возмущал.

– И вы, и миз Роген. Вы… У вас есть власть над чужими жизнями. А я никогда не ощущал, что у меня есть власть даже над своей. Вы спросили, как это ощущается, мистер Махелона? – вышло почти воинственно. – Погано. Погано это ощущается.

В ответ Кэл спросил:

– Зависеть от кого-то?

И Блайт ответил:

– Не иметь выбора.

Стараясь двигаться как можно тише, Джемма прошла мимо пустой кухни в такую же черную, обугленную гостиную. Она планировала выйти в холл и бесшумно подняться по лестнице на второй этаж, но стоило ей пройти сквозь высокий арочный проем, как она остановилась.

Здесь, в холле, поверх сгоревших половиц были разбросаны листы. Не обгоревшие, обычные, тетрадные листы.

Его рисунки.

Она знала это еще до того, как подняла первый. Ну а чему тут еще быть? Конечно, на нем нарисована спираль. Кривая, будто левой рукой. Черт, твоей маме реально следовало отдать тебя на рисование, чтобы в будущем у Джеммы не возникло проблем с… Ладно, подумала она. Слишком уж черная ирония. Она не настолько бесчувственна, чтобы размышлять об этой женщине, стоя в доме, где та погибла.

Джемма подобрала еще один лист с пола. Затем еще.

Спираль. Меч. Две фигуры. Снова лезвие. Снова меч. Спираль. Фигуры. Меч… На следующем листе оказалась надпись. Джемма нахмурилась: она отличалась от тех неразборчивых заметок, которые Купер оставил на своих рисунках в реальности. Эта надпись была крупной, жирной, её обвели несколько раз, размашисто, почти с яростью. Бумага в нескольких местах порвалась. Но написанного Джемма не понимала.

Марвола?.. Эд? Ир-Гдаух? Как это читать? Что это должно значить?

Она наклонилась за очередным листом, но увидела, что тот в чем-то испачкан. Что-то натекло в небольшую лужу под ним. Чернила?..

Натекало с лестницы.

Джемма медленно выпрямилась.

Это не было чернилами. Черная жидкость капала с первой ступени на пол. Джемма перевела взгляд чуть выше – на вторую ступень. Там уже образовалась большая черная лужа. Третья ступень – с нее медленно стекала густая дорожка. Чем выше были ступени, тем больше черноты скапливалось, постепенно переливаясь через край.

Взгляд Джеммы, медленный, словно увязший в этой черноте, с трудом полз выше и выше, пока не достиг последней ступени перед вторым этажом.

Наверху кто-то стоял.

– Ты тоже его ищешь, – сказал сверху детский голос.

Сердце скакнуло так сильно, что в груди защемило от боли: на секунду Джемме показалось, что это сердечный приступ.

– Он хорошо спрятался. Он умеет прятаться, – голос упал до шепота. – Но это уже ничего не изменит, звездочка.

Страх перехватил горло, не давая воздуху пробраться внутрь. Голова закружилась.

– Белтейн никогда не наступит.

Джемма не могла заставить себя поднять взгляд. Она умрет, если сделает это. Умрет от страха.

– Огни никогда не зажгутся.

Это был голос Купера. Маленького Купера. И этот голос сказал:

– Холмы никогда не закроются.

Но Купером Это не было.

21. Набирай Ватикан

Тоннель мог оказаться пиктским, так предположили Доу и Джемма, по аналогии с пиктской стеной. Но, рассуждая об этом, они не очень хорошо представляли себе, о какой именно древности говорят и насколько давно существовали пикты. Для них не было разницы между древними греками с их развитой культурой третьего-второго тысячелетия до нашей эры – и культурами охотников-собирателей позднего плейстоцена, которые еще даже не овладели земледелием. Для Нормана эта разница была колоссальной. Он даже не был уверен, что подобная культура способна прорыть такие тоннели с помощью примитивных инструментов. Освоенная пещера – да, конечно, обычное дело. Насыпные гробницы, о которых говорила Мойра: курганы, создаваемые на земле, а не под землей, – вполне реально.

Но тоннель?

Тем не менее Мойра говорила и другое. Что кельты не первыми принесли в Ирландию свои верования и упомянутые гробницы тоже были наследием тех, кто жил здесь до них. А значит, это снова возвращало Нормана к пиктам. И ко времени.

К иллюзии времени. Так она сказала.

– Вы будете чай? – спросил Киаран, проходя мимо. – Мне кажется, в доме похолодало.

– Да, спасибо, – рассеянно ответил Норман.

Мысль его крутилась вокруг этих слов и приводила к выводам, которые казались уж очень нереалистичными. Если же откинуть нереалистичность, то жители деревни могут и не подозревать, что живут в некой временной петле… Иллюзия.

Норман вспомнил лицо Кейтлин, когда она смотрела на лес. Лицо Брадана, безостановочно крутящего колодезный рычаг.

Могут ли жители быть в ловушке временной петли? А теперь – и они тоже?

Норман снова устало уставился за окно. Небо было набухшим и темным, как грязная мокрая вата. Оно заполняло все пространство окна, от рамы до рамы, и совершенно не выглядело дневным. Какие-то бесконечные сумерки.

Аномальные зоны непрогнозируемы: слишком мало изучены. А те, что теоретически могли быть изучены хорошо, находились бы под грифом секретности куда выше того доступа, что был у Нормана. Центральное управление не любило делиться своими тайнами, особенно если они касались неэтичных решений или экспериментов.

Хорошо. Допустим, здесь аномальная зона со временной петлей, о которой в курсе Ирландская служба. Но если Орла Дудж врала им о том, что они не знают о происходящем в этой области… Зачем пускать сюда чужаков, чье исчезновение вызовет последствия?

Киаран поставил перед Норманом чашку. Не глядя, он кивнул в ответ, пробормотав слова благодарности.

Он не верил в то, что, если они пропадут, Айк не будет их искать. Дело было не в наивности: будь это кто угодно другой из директората, Норман бы допустил такую возможность. Но не Айк Вулрич. Если начальница Ирландской службы соврала, у нее уже сейчас огромные проблемы. А значит, скорее всего, группа ЭГИС уже в Ирландии, и рано или поздно она будет здесь.

Норман взглянул за окно.

Аномальные зоны непрогнозируемы. Найдут ли их?

– О чем думаешь?

Он вздрогнул. Его тут же окатило волной жгучего стыда – уши мгновенно начали наливаться жаром. Вот же слабак.

Джемма, стоя перед ним, сощурилась:

– Доки-док? Согнулся весь, прям носом в тетрадь…

– Раздумываю, – он неловко постучал ручкой по блокноту, – мог ли лесник иметь отношение к ирландским охотникам. Должна же быть причина, почему Суини сорвался с места, поехав с ним сюда…

Он не стал сознаваться в предательских надеждах на спасение. Ни Джемма, да и никто из группы не уповали на прибытие других агентов. Не было в них этой беспомощности, заставляющей надеяться на кого-то извне. Вот Джемма: зевает, поворачивает к себе его дневник, спокойная как удав. Она не боялась этой дурацкой аномальной зоны. Это аномальной зоне нужно было бояться Джемму.

– Мы нашли Купера, – сказала Джемма, кладя ему руку на плечо и успокаивающе его сжимая. – Найдем и Суини. Скорее всего, тоже внизу, в катакомбах. Нужно просто изучить их получше.

Ее слова прогнали тревожную обреченность, в которую Норман сам себя заманил своими размышлениями. Он все-таки поделился мыслями:

– Я думал о том, что Айк, скорее всего, уже переругался со всем миром, пока нас ищет.

– О, этот-то! – снова возвращаясь к его дневнику, хмыкнула она. – Наверное, даже в ООН телефоны оборвал…

Она перелистнула пару страниц, разглядывая его записи.

– Слушай, – постукивая пальцами по листам, протянула она. Потом потянулась к его чашке и отпила оттуда. Поморщилась. – Этот твой Самайн… Как ты там говорил… Их четыре праздника? В этом кругу?

«Периода», – произнес голос Мойры в его голове. Но вслух Норман только подтвердил:

– В колесе, верно. Самайн, Имболк, Белтейн и Лугнасад. Что такое?

– Ну, у тебя вон, – она ткнула пальцем в страницу, – Самайн везде со стрелочками и в кружочках. Ты по-прежнему думаешь, что все упирается в октябрь?

Норман собирался объяснить, что роль Самайна, какова бы она ни была, скорее всего, окажется объединяющим фактором для всего происходящего и надо в первую очередь понять, как именно он объединяет разрозненные куски головоломки. Но Джемма уже задавала следующий вопрос:

– А что насчет остальных праздников? Белтейн, например?

– Сейчас ноябрь, – машинально пустился в объяснения Норман, – так что следующим идет Имболк, он второго февраля. А Белтейн только в мае. Есть, конечно, и другие праздники, например Йоль, но они не имеют к островным кельтам никакого отношения, это культура германских народов…

– Норман.

– Что? – Он вздохнул. – Конкретизируй вопрос и получишь конкретный ответ. Иначе я могу прочитать тебе лекцию, и ты прекрасно это знаешь.

Джемма опустилась на скамью рядом с ним и перекрестила руки:

– Хорошо-хорошо. Ладно. – Затем подперла щеку кулаком. – Так в чем прикол Белтейна?

– В сельскохозяйственных культурах…

– Норман!

– Нет-нет, – он коротко рассмеялся. Почему все думают, что ответ должен быть односложным? – Ты спросила «в чем прикол», и я объясняю, так что послушай. В сельскохозяйственных культурах, к которым относились и кельты, языческие праздники всегда совпадают с производственным циклом. – Он перевернул ручку и провел воображаемый круг по столу. – Это очень просто, на самом деле: почти все «магические» праздники привязаны к скотоводческому и земледельческому календарю. Удачно посадить урожай на будущий год, а потом удачно с него прокормиться – два главных цикла в жизни любого первобытного общества. Так что неудивительно, что это всегда два самых важных праздника: осенью и весной. У кельтов это Самайн и Белтейн.

Джемма выпятила губу.

– День празднования начала урожайного сезона? – звучало разочарованно. – Всего-то?

– А ты что ожидала услышать?

– Не знаю… День древнего божества, день какого-нибудь мистического солнцестояния, день… Короче. – Она поморщилась. – Твой Самайн заканчивается, начинается Белтейн. Это же важно, разве нет?

На этот раз Норман не спешил отвечать. Разговор о кельтском колесе года звучал при Джемме всего один раз, сто лет тому назад, в день, когда они только приехали. И Норман прекрасно знал Джемму: она, скорее всего, пропустила его мимо ушей.

– Почему ты так внезапно вспомнила о Белтейне? – спустя паузу спросил он.

– Потому что у тебя тут куча всякого понаписано, вот почему. – Джемма цокнула и отпила из его чашки. Норман мгновенно понял, что она попросту не хотела отвечать. – «Идти против солнца», «маленькая фигура», «большая фигура», боже, да у тебя почерк едва ли лучше, чем у Купера… Слушай, а если Доу думает, что нас дурачит какой-то Каспер, то на хрена этому Касперу выдавать нам такой кроссворд? Призрак-альтруист?

– Ты знаешь о подозрениях Доу?

Это вырвалось у него быстрее, чем он успел подумать.

– В смысле? – Джемма пригляделась, будто пытаясь что-то разобрать в его почерке. – Я знаю, Кэл знает, даже ты знаешь, а там и до папы римского весть дойдет…

Она не знала. Иначе бы не вела себя так – видимо, она говорила о той ссоре, что случилась у них в лесу несколько дней назад. Должен ли был Норман ей сказать? Он раздумывал над этим, глядя, как она листает его дневник, но так ни на что и не решился, потому что она неожиданно сказала:

– Мне снова приснился сон. – Джемма перелистнула страницу, не поднимая глаз. – Поэтому. Поэтому я вспомнила о Белтейне.

– Очередной сон? Дай сюда, – Норман пододвинул к себе дневник, ища чистую страницу. – И что в нем было?

– Ты что, будешь, блин, стенографировать?

Фогарти-Мэнор, бостонский дом Купера, пожар, фотография – Норман отмечал только основные моменты, встраивая их в свою цепочку рассуждений. Пересказ Джеммы был структурированным и четким, и Норман надеялся, что это хороший признак. Сны Надин никогда такими не были. Ее сны были наполнены тенями и чужим присутствием, которое она не могла описать – только чувствовала.

– Все, что я видела, и вправду было похоже на пустой дом, – озабоченно сказала Джемма. Она понизила голос, будто боялась, что их подслушают. – Ну, то есть метафорически тоже, понимаешь, о чем я?

Норман кивнул.

– Дом как бы… Оставленный хозяином. Голое сознание без следа присутствия самого Купера. Но когда я проснулась, он спал на соседней кровати, Норман.

Она пододвинулась ближе и еще тише спросила:

– И если он спал… Как его может не быть в собственном сознании?

«То, что посещает Роген во снах – или призрак Купера, или, что вероятнее, сущность, притворяющаяся Купером».

Мрачный голос Доу всплыл в мыслях вместе с ледяным воздухом пещеры, вместе с темнотой и тонкими лучами фонаря, высвечивающими каменные стены. Норману даже показалось, что в комнате и вправду стало холоднее.

– Джемма, – избегая ответа на ее вопрос, он отвел взгляд и спросил: – Но как это связано с Белтейном?

Она потерла лоб костяшками, и Норман увидел, как сильно она давит на переносицу и брови, словно пытается прогнать головную боль. Нервный холод пробрался внутрь, на этот раз пустив мурашки по рукам, и Норман поежился. Тревога снова вернулась – и на этот раз обрушилась на него с сокрушительной силой.

– Купера во сне не было. Но кто-то другой там был.

Он сильнее сжал ручку в пальцах.

– Кто?

– Слушай, похоже, что я знаю? Иначе бы уже бегала по округе и ловила ублюдка, – почти рассерженно выдохнула она. – Но он сказал, что Белтейн никогда не начнется, огни никогда не зажгутся, а холмы никогда не закроются. Очередная загадочная чушь. А когда я проснулась, Купер, черт возьми, лежал на соседней кровати, Норман. Он спал.

Норман услышал в ее голосе тревогу.

– Но внутри сна его не было. Понимаешь? Это ведь, – она вытащила через горловину куртки свой медальон и показательно ткнула им в Нормана, – приблуда для какой-то особенной связи, разве нет? Паранормальный усилитель, типа того. Он это подразумевал, Купер-с-Памятью. И связь должна укрепляться. И вот он, лежит на соседней кровати – но не в проклятом сновидении. И если его там не было…

Она подалась вперед, чуть не сталкиваясь с Норманом лбом. На этот раз ему не удалось отвести взгляд – и вблизи он неожиданно отчетливо увидел, что сосуды у нее полопались, а под глазами лежат тени.

– Тогда кто был на другой стороне этой сраной магической телефонной трубки?

Когда она оставила Нормана на кухне – пусть сидит думает, он тут голова – и вернулась в комнату, Купер уже не спал. Сидел, положив локти на колени и устало свесив голову. В комнате стоял дубак, а он сидел прямо в свитере Нормана, под которым, насколько Джемма знала, должна быть только футболка. Закрыв за собой дверь, Джемма поежилась, оглядывая заваленные вещами кровати в поисках своей куртки. Здесь не было так холодно, когда она уходила.

– Что, уже устал от местной атмосферки?

Купер со вздохом выпрямился, поворачиваясь к ней. В полутьме его лица не было видно, поэтому Джемма не могла прочитать все, что он о ней думает.

– Здесь тяжело спать, – ответил он глухим голосом, который спросонья не был похож на его собственный. – И тяжело просыпаться.

– Нашел кому рассказывать…

Джемма наконец нашла свою куртку и поспешно ее натянула. Откуда-то дуло, хотя окно было закрыто. Изо рта вырывался еле заметный пар.

Застегнувшись, она села на кровать напротив Купера – длинные ноги обоих столкнулись коленями, но если Купер напрягся, то Джемму это не волновало.

– Эй, падаван Джедая, – сказала она, шмыгая носом. – Ну-ка расскажи мне, что ты обо всем этом думаешь.

– Я понимаю, что многое пропустил, – он пожал плечами. Глаза его казались темными, когда на них не падал свет. – Но алгоритм работы должен быть тем же, что и обычно, иначе все погрузится в хаос. Наш приоритет – это очаг. Полагаю, он должен быть в тоннелях. Пока мы не найдем его, мы не сможем отсюда выбраться.

Он говорил так… заученно. Словно читал учебное пособие для зачистки зоны резонанса. Но Джемму удивило не это.

– Найти очаг… – повторила за ним Джемма. – Не Брайана?

Купер тяжело вздохнул:

– Конечно, и Брайана тоже. Просто… Есть приоритеты. Я не могу… У нас есть работа, Роген. Ее нужно выполнять.

И Джемма не поверила своим ушам.

– Разве ты здесь не для того, чтобы спасти Брайана? – почти потребовала ответа она.

– Я спасу его, только если пойму, что здесь происходит, – еще суше сказал он. – К чему вы клоните?

Вот лицо десятилетнего Суини – взволнованное, отчаянное, с глазами на мокром месте. Вот лицо взрослого Суини – с горящими глазами, увлеченного тем, о чем говорил. Вот лицо Суини, которое ее пугало, – безэмоциональное и пустое. Которое пугало его.

– Он твой друг, – настояла Джемма.

Купер непонимающе нахмурился:

– Да.

– Ты знаешь его с детства.

– Верно.

– Ты любишь его.

– Вы сами сказали: он мой друг детства, – в его голосе начало накапливаться раздражение. – Конечно же, я его люблю. Еще раз спрашиваю, к чему вы клоните?

Тогда почему ты не в отчаянии?

Она их помнила, эти чувства. Эти чужие эмоции. Они были бурей, которую не получалось унять. Словно пожар, который вот-вот вырвется из-под ребер и разорвет ее изнутри, – вот какими они были. Мучительные, изнуряющие, оставляющие после себя пепел и выжженный кирпич… Похожими на ее собственные.

– Если бы пропал Кэл, – сказала она, – я бы не смогла думать о приоритетах.

Лицо Купера превратилось в ледяную маску.

– Не все похожи на вас, Роген.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Джемма ненавидела такое, не спускала с рук – но сейчас она осталась сидеть, глядя ему вслед, наблюдая, как закрывается за ним дверь спальни.

Не все.

Но ты – ты похож.

Ты тоже ненавидишь больницы. Ты тоже кого-то потерял. Тебя тоже кто-то зовет из-за двери.

Разве нет?

– Эй, приятель!

Когда Брадан обернулся, с его головы чуть не соскочило старомодное кепи, в котором он часто ходил по улице. Оно делало его уши, не спрятанные внутрь, еще более заметными – впрочем, это придавало его лицу добродушный вид.

Добродушный лопоухий деревенский парень…

– Мистер? – удивился он, неловко перехватывая дрова, которые нес в руках.

…Который ловит странные приступы, пугая аналитиков. Ага.

Кэл сделал самое приветливое лицо, которое у него было, – обычно это вызывало у людей легкую оторопь, потому что они не были готовы к такой дозе дружелюбия. Так вышло и с Браданом: он удивленно заморгал, когда Кэл положил ему руку на плечо.

– Мне нужна карта местности. – И похлопал по тулупу. – Есть у тебя какая-нибудь, дружище?

– Карта? У меня… Нет… – Казалось, парень искренне расстроился, что не смог помочь. Но затем нашелся, обрадованно улыбнувшись. – Скорее всего, у Йена есть! Вы можете попросить у него!

Кэл улыбнулся – у Йена так у Йена, примерно такого исхода разговора он и ожидал. А затем без перехода спросил:

– Ты, говорят, вчера с бабушкой поссорился, а?

Плечо Брадана мгновенно напряглось под его рукой.

– Я… – Он растерялся, глаза у него забегали. Но во дворе, кроме них, никого не было: Доу ушел в дом, и теперь они стояли вдвоем у стены соседского дома, в котором, судя по всему, жил Брадан с матерью – женщиной, которую они видели иногда через окно. – Мы… я…

– Почему ты сказал, что отведешь к шахтам только Нормана?

Лучшие вопросы – те, которых собеседник не ожидает. Лучший подход – когда у него нет времени обдумать ответ.

– Я… – Лицо Брадана окончательно стало растерянным. – Я так сказал? Простите, я не помню…

Ого! А в деревеньке-то, оказывается, бушует эпидемия загадочной амнезии!

– Ты уверен, приятель?

– Я не… не…

– Почему Мойра не хотела, чтобы мы шли в шахты?

Брадан замотал головой, будто Кэл вдруг заговорил на неизвестном ему языке и он пытался показать, что не понимает его.

– Она ведь сказала тебе нас не водить туда, Брадан? – настаивал Кэл.

Вопросы менялись быстро, не давая ему времени сосредоточиться на лжи.

– Нет… Возможно, но… Я не…

– Да брось, – Кэл без усилия удержал его за плечо, когда Брадан попытался податься назад. Бревна высыпались у него из рук прямо им на ноги, но Кэл не обратил ни малейшего внимания. – Мы так и поняли. Тебе нужно просто объяснить мне пару вещей, вот и все.

– Но я правда не понимаю! – почти умоляюще воскликнул он. – Не понимаю, о чем вы говорите!

– Почему твоя бабушка была против шахты?

– Я не знаю!

– Почему ты ослушался Мойру?

– Потому что… Потому что…

– Почему ты повел нас в шахты, Брадан?

– Потому что он так захотел!

Лицо у него изменилось, будто он сам не ожидал, что проговорится. Так оно обычно и работало. Легкий прием, если уметь его применять.

Кэл сжал его плечо еще сильнее. Лица Брадана скривилось в плаксивом, несчастном выражении. Он задрожал.

– Кто «он», Брадан? – сжал его плечо Кэл.

– Я не… Я не знаю… – Он всхлипнул и поник головой. – Бабушка не хочет, чтобы я его слушал… Она говорит, это доведет нас до беды… Я очень виноват…

– Брадан…

– Я не должен был…

– Смотри на меня. – Он встряхнул парня, заставляя его посмотреть на себя. – Кто? Кто тот, кого ты не должен слушать? Кто «он»?

Кэл заглянул ему в глаза. В них не было ни единой мысли. Взгляд Брадана расфокусировался, словно от страха он совсем потерял голову. Все его лицо шло мелкой дрожью: веки, губы, подбородок. И его голос упал до подрагивающего шепота, когда он наконец смог произнести:

– Повелитель Холма.

22. Пока он не видит

Сайлас никогда бы никому не признался – да и было бы кому на самом деле, – но он часто ловил себя на том, что в приземленных, практических аспектах своей работы находил немного… философского смысла. Звучало слишком возвышенно, как для него. Даже смехотворно. Но ведь он был там, этот чертов философский смысл.

Поэтому да: то, что лестница одержимости называлась «лестницей», казалось ему весьма символичным.

Лестница – это и подъем, и спуск. Путь наружу – и путь вовнутрь. Хорошая ведь метафора. В учебной программе УНР не было места для подобных размышлений, но Сайласу никогда не были нужны учебники, чтобы додуматься до чего-то самому.

Для любой сущности лестница одержимости – это восхождение: от низшего, астрального плана к материальному. Сущность взбирается по ступеням, одной за другой, на пути к единственной цели, которую она жаждет, – обрести плоть и кровь любыми способами.

Для человека лестница – это нисхождение.

Спуск от ясного света своего сознания к полной и абсолютной темноте.

Сущность, запертая по ту сторону физического мира, движется наружу. Человек движется вовнутрь.

Шесть ступеней отделяет сущность от света – шесть ступеней отделяет человека от темноты.

И из всех них вторая ступень – ступень наваждения – самая большая. Самая длинная.

На бумаге у нее даже научное название было длинным: ступень предпороговой стимуляции, вот какое. Занимало половину строчки. И неспроста.

Это была единственная ступень, которую гоэтики делили на три самостоятельные фазы.

Сайлас щелкнул зажигалкой. Оранжевый всполох лизнул бумагу, и спустя два вдоха вокруг расползлись сизые нити дыма.

Он всегда думал, что в деревнях утро наступает еще до рассвета: так было заведено в сельской жизни, которую ему иногда удавалось подглядеть в месте, где он вырос. День рабочих на фермах округа Монтгомери всегда начинался рано, но здесь, в Слехте, в шесть часов утра царила странная пустынная тишина. Казалось, Сайлас был единственным бодрствующим на многие мили вокруг.

Он молча стоял на тропинке между домом и пристройкой с баней. Тишина его не напрягала – ради нее он сюда и вышел. Тихо и безлюдно: ни раздражающей трепотни, ни налипающих на кожу ощущений и запахов, ни тесноты осточертевшего дома. Ни библиотекаря, заглядывающего ему в лицо так, будто у них был какой-то секрет; ни Махелоны с его тяжелым, осязаемым присутствием и громким голосом; ни Блайта, ни Купера, ни бабки.

Ни Роген, глупо и опрометчиво спускающейся по проклятой лестнице, пока никто этого не замечает. Никого, кроме Сайласа.

Взгляд Сайласа остановился на темном окне спальни, которую сейчас занимала группа. Внутри не было ни движения. Когда он уходил, все мирно спали. Никто не пошевелился, когда он выскользнул за дверь; даже Роген, чьи навеянные кем-то образы по ту сторону сна обычно беспокоили ее. Накатывая на нее, словно волны, они качали ее в тревожном океане сновидений – она ворочалась, морщилась, вздрагивала.

Как и во время цунами, все всегда начинается с Волны.

Разве не символично?

Они так и назывались. Волна. Маятник. Угол.

Три фазы ступени наваждения.

То, как вела себя Роген; то, что этому сопутствовало; то, что она говорила, как смотрела, чего не замечала сама за собой – все это указывало Сайласу на то, что она находилась в фазе Волны. Будь здесь еще хоть один гоэтик, можно было бы сверить наблюдения, но увы – три идиота-ликвидатора и один бесполезный аналитик. Приходилось складывать картинку самому.

Волны накатывают на берег, а затем отступают – точно так же, как и приступы на этой ступени одержимости. Тревога, панические атаки, головные боли, приступы злости, страха или истерического веселья – вот из чего состоит Волна. Эти симптомы проявлялись, когда астральная сущность начинала входить в плотный контакт с жертвой; адаптировалась к ней, притиралась. И пока она не адаптируется, жертва находится в относительной безопасности. Ничего необратимого с ней еще не происходит.

Проблемы начнутся тогда, подумал Сайлас, когда начнет качаться Маятник.

Как и Волна, Маятник подвижен; в отличие от Волны, он постоянен, упорядочен и, пока на него действует входящая сила, не сходит на нет. Маятник запускается, когда сущность готова действовать.

С этого момента она постоянно раскачивает его, влияя на психику жертвы. Обсессивные состояния, лунатизм, амнезия, усиление всех симптомов – и все это для того, чтобы найти «точку входа» в сознание жертвы.

Найти нужный Угол.

Сайлас был уверен – оккультный исследователь, давший названия фазам, по которым сегодня работали все гоэтики, тоже был склонен пофилософствовать.

Угол – это найденная уязвимость. Никто не застрахован, никто не особенный, будь ты домохозяйка, член преступной банды, астрофизик из НАСА или слишком самоуверенный охотник за нечистью. Уязвимости есть у всех: комплексы, скрываемые страхи, старые травмы… У каждого найдется местечко, в которое можно бить.

И сущность ударит.

Будет бить, давить, прожимать, эксплуатировать болезненную тему до тех пор, пока не сломает жертву. Ведь именно для этого нужен Угол – найти вход.

Найти Порог.

Где-то наконец скрипнула дверь, раздались шаги по ступеням – далеко, через пару домов отсюда. За то время, что горела сигарета, деревня начала потихоньку оживать. Лай собак, голоса соседей, рабочих, начинающих свой день. Утро вошло в свою колею.

Затоптав окурок в свежем снегу, Сайлас снова посмотрел на окно: за ним он различил движущиеся темные силуэты. Кто-то уже проснулся.

«Она все еще видит сны, – сказал вчера Эшли, отведя его в сторону. – И говорит, что в них кто-то есть. Не Купер. Кто-то другой. Возможно… Доу, не знаю. Возможно, нужно перестраховаться».

Что ж. Начинался новый бесконечный день.

И теперь для Сайласа он будет особенно неприятным.

– Тихо, – одергивает она мальчишку прямо посреди торопливой громкой речи, в которой гласные скачут вверх-вниз на интонационной карусели, а согласные западают. – Ну тише же. Ты на всю улицу кричишь.

Вокруг них – длинные аккуратные улицы Бекон-Хилла, красный кирпич и чугунные кованые заборчики. Дорогие машины. Уличные фонари, стилизованные под газовые. Зелень и солнце; сейчас весна. Всего пара кварталов от дома, и от школы они идут пешком, как обычно.

Мальчик рядом с ней – конопатый, улыбчивый, с широким ртом, – и Джемма без труда узнает в нем маленького Брайана Суини. Ему лет девять, не больше, он тощий и хлипкий, и синий пиджак школьной формы – конечно же, это частная школа – болтается на нем как на вешалке.

– Но это так странно, Тедди, – Брайан понижает голос почти до шепота, наклоняя к нему голову. Джемма может видеть его макушку: она сама выше, чем приятель, почти на голову. Над виском у Брайана виднеется шрам, и она точно знает: это от падения с велосипеда. – Ты уверен, что… Ну, что тебе это не приснилось?

Джемма раздражается и нервно чешет внутреннюю сторону ладоней:

– Посмотри на меня и скажи, что я похож на того, кто не отличит сны от реальности. – А потом ее раздражение соскальзывает, как простыня, обнажая то, что под ней испуганно прячется; она перестает чесаться, когда спрашивает: – Ты ведь мне веришь?

Джемма не любит выглядеть слабой или жалкой, но при Брайане – при нем можно.

– Я… – Брайан удивленно моргает, останавливаясь. Они стоят посреди пустой полуденной улицы – два школьника, праздно размахивающих портфелями после уроков. Он уверенно кивает. – Конечно, Тедди.

– Если честно, – соскальзывает с языка быстрее, чем Джемма успевает себя остановить, – все это… Черт. – Она переводит взгляд на свои кроссовки. Дорогущие «найки», которые ей купили для занятий волейболом. – Я почитал в интернете на этот счет всякие медицинские статьи, и я не знаю, просто… – Голос дает слабину, когда она поднимает взгляд на открытое лицо Брайана. – Я ведь… не псих?

Тот несколько секунд молчит, а потом толкает ее плечо своим. И говорит:

– Прекрати.

И серьезно кивает:

– Ты не псих. Я тебе верю. Мы разберемся, что происходит.

Джемма молча плачет, и слезы скатываются по лицу, падая в белую блестящую раковину. В ванной тихо, и поэтому она отчетливо слышит каждое влажное «кап». Она смотрит, как они падают, и не может оторвать взгляда. Ей кажется, что если она перестанет смотреть – то сойдет с ума.

Воздух вокруг опять теплый, но ее все еще трясет. Приходится вцепиться в край раковины руками, напрячь все мышцы, сжать пальцы до болезненной рези, чтобы перестать так сильно дрожать и чтобы локти и колени не ходили ходуном.

Джемма плачет – и это первый раз за всю ее жизнь, когда она плачет от страха.

За дверью слышен голос отца и ровный гул телевизора – что-то из развлекательных передач по восьмому каналу, – но все это, что за дверью, будто происходит в другой реальности. Очень далеко. Джемма думает, что, если она закричит снова, окончательно срывая голос, папа и сейчас ее не услышит.

Горло сжимает спазмом нового всхлипа.

Кажется, проходит час или вечность, прежде чем она решается поднять глаза в зеркало. Ее ужасает одна только мысль об этом, но что-то в груди тянет, и, повинуясь этому чувству, она медленно поднимает подбородок. Что я делаю, думает Джемма. Что же я делаю.

Из зеркала на нее смотрит Теодор Купер.

Ему всего девять. Он очень высокий, очень худой – и очень, очень напуганный. Худая, длинная шея, словно у цапли, сейчас дрожит – и выглядит уязвимой, словно вот-вот переломится от сдерживаемых рыданий. На покрасневших белках голубые глаза кажутся еще светлее. Черные мокрые волосы облепили лицо. Ему давно пора стричься, проносится в голове неуместная мысль, но от нее узел паники в груди ослабевает.

В следующий момент она сидит на подоконнике, прислонившись лбом к оконному стеклу и рассматривает школьную парковку. Занятия уже закончились, и в рядах лощеных машин старшеклассников сильно поредело – остались только те, кто занимаются в клубах. Она видит яркую «Ауди» придурка Шона Даггана из десятого – ага, значит, сегодня тренируются баскетболисты. Видит новый джип выпускницы Алисы Негьюз – вся школа знает, что это отец, старший партнер крупнейшей в штате юридической фирмы, подарил ей за поступление в Йель. Даже Джемма знает. Потому что завидует: Йель был и ее мечтой, но до него еще надо дожить…

– Тедди, смотри-ка…

Она оборачивается к Брайану. Тот сидит, прикрывшись какой-то книгой о Гражданской войне, – они будут проходить ее только через пару лет, но какая разница: в библиотеке такая картина ни у кого не вызовет подозрений, да и Брайана в школе считают задротом. «Заучка Суини» – вот как они говорят. И еще: «Тео, чувак, почему ты вообще с ним якшаешься?» – говорят. «Я думаю, он это из жалости», – говорят, когда думают, что их не слышат. Но Брайан слышит и потом весь вечер пытается прятать расстроенное лицо. Джемме кажется это глупым – обращать внимание на идиотов. Она всегда сердится.

Джемма считает Брайана самым лучшим другом, который у нее когда-либо был.

– В общем, есть кое-что интересное, – он скребет веснушки на носу, не поднимая серьезного взгляда от телефона, который прячет за книгой. – Вот, смотри, тут статья. Пишут, что в пятидесятых в штате Мэн семья фермеров заявила, что…

Теперь Джемма сидит не на подоконнике.

Под ней кушетка, вдоль разбегаются белые стены, и – и она – это снова она.

Джемма чувствует свое тело – свои длинные руки и ноги, смотрит на свои пальцы, видит свои джинсы и свои кроссовки.

Брайан Суини – девятилетний, тощий, с вихрастым светлым чубом и очень, очень несчастный – сидит на пластиковом сиденье у стены.

– Все хорошо, – говорит Джеймс, ласково сжимая его руки. Джемма знает: он хороший отец. И опекун из него тоже вышел отличный. – Но не надо плакать сразу, как зайдешь, хорошо? Он многое пережил. Не нужно заставлять его волноваться.

Они воспитали своего сына отзывчивым, добрым и умным парнем, которому дали много любви. Эту же любовь они дали и Теодору после того, что случилось.

Сцена повторилась – снова появился доктор, снова тот же разговор. Брайан сидел, вцепившись в сиденье. Он выглядел не просто взволнованным – нет, он словно… Джемма присмотрелась к нему. Он смотрел мимо отца, мимо врача, прямиком на дверь палаты. Неотрывно. Он не слушал, что говорил врач… Таким взглядом не смотрят расстроенные дети. Слишком много затаенного страха – такого, который не хочешь показывать взрослым.

Это был взгляд ребенка, у которого был секрет.

Джемма поднялась с места, не дожидаясь, пока разговор закончится.

Она подошла к закрытой двери в палату. На этот раз Купера здесь не было – и он не может остановить ее. Ничто не мешает ей проникнуть внутрь.

Он ведь не призрак? Она может взяться за ручку и…

Дверь оказалась заперта.

Джемма несколько раз дернула ручку – вполне ощутимую, реальную, из холодного пластика, – но дверь не поддалась. Окна в палату были плотно закрыты жалюзи, и Джемма ничего не могла увидеть внутри. Да ладно! Черт, хорошо. Тогда милашка доктор сейчас откроет дверь, и она сможет…

Но оказалось, что разговор за спиной прекратился. В больничном коридоре стало тихо – настолько, что слышно было гудение люминесцентных белых ламп.

– Вы не сможете войти, – взволнованно сказал детский голос за ее спиной.

Джемма упрямо сжала пальцы на дверной ручке. Новый факт о себе: оказывается, она очень не любила, когда люди из снов начинали говорить ей, что она не может чего-то сделать. Даже если это говорил десятилетний пацан с глазами на мокром месте.

– С чего бы это? – с раздражением бросила Джемма, не оборачиваясь.

– Пока… пока вы носите амулет, – с легкой заминкой ответил голос, – дверь не откроется, пока он на вас.

Она развернулась.

Ни отца, ни врача здесь больше не было. Коридор был пуст, если не считать ее и маленького Брайана. Он поднялся с кушетки и теперь стоял, переминаясь с ноги на ногу. Взволнованный, испуганный. Все так же теребил собственные пальцы.

Это не тот Брайан, которого она должна была отыскать: тот на десяток лет старше, утративший детскую пухлость щек, но приобретший серьезный взгляд. Этому Брайану только предстояло вырасти – и пропасть где-то в ирландских лесах.

Но почему этот Брайан вообще разговаривал с ней сейчас?

– Как это вообще работает? – спросила Джемма в замешательстве. – Мы все еще в голове Купера?

– Вам нужно снять амулет, – повторил Брайан, – очень… Очень нужно, мисс Роген.

Джемма возразила:

– Если я его сниму, то не смогу здесь находиться. Да и… – Она указала пальцем на дверь и оборвала себя, нахмурившись: – Нет, погоди. Я почти зашла сюда, когда он был на мне, меня просто остановил Купер. Так что дело ведь не в амулете? У этой матрицы вообще есть какие-то чертовы правила?

– Мисс Роген. Это дверь не «сюда». За ней нет Тедди. – Поймав ее недоумевающий взгляд, Брайан сам растерялся, словно удивляясь, почему она еще не поняла. – Это ведь очень просто. Это дверь «отсюда».

Джемма с опаской снова обернулась на дверь. Вопреки ее ожиданиям, та не превратилась в Ту Самую Дверь – не стала белой, с облупившейся краской; дверью, которую Джемма всегда боялась увидеть в этих снах. Это все еще была самая обычная больничная дверь. Но Брайан ведь говорил не о ней.

«Отсюда», – сказал он. То есть из этих снов?

Брайан следил за ней темными глазами.

– Вам нужно снять амулет, пока не поздно, – сказал он, и его ломкий детский голос, который через несколько лет станет ниже и грубее, вызывая удивление у одноклассников, сейчас звучал требовательно. Он перестал мучить свои пальцы, и теперь руки его висели плетьми по обе стороны тела. – Пока он не видит. И войти в дверь.

– Ясно, – медленно сказала Джемма, глядя на его руки.

Пальцы у него были в чем-то испачканы. Как будто он неаккуратно вляпался в чернила. Когда она подняла взгляд к его лицу, он смотрел на нее совсем без выражения.

– Хорошо, – повторила Джемма, чувствуя, как по шее бегут предательские мурашки. – А кто «он», Брайан?

Мальчик огляделся по сторонам, словно боясь, что в пустынном коридоре их подслушают. Он наклонился вперед и, несмотря на то что страха в его глазах не было, вздрогнул, будто испугавшись того, что сейчас скажет. И прошептал:

– Тедди.

Тедди.

Интересное заявление, конечно. Очень двусмысленное. И что прикажешь с этим делать?

Джемма думала об этом, пока ковыряла яичницу.

Имеется гребаная дверь – одна штука. Купер, который запрещает Джемме ее открывать, – тоже одна штука. Опустевшее сознание Купера, в котором самого Купера нет, – в ту же копилку. Зато имеющийся там Брайан, который говорит, что дверь необходимо открыть, предварительно сняв амулет, – снова одна штука.

– Мойры опять нет. Она все реже и реже выходит. Как призрак, оставляет нам еду и исчезает…

– Смылась в комнату, когда я пришел в дом. Мы сильно ей не нравимся.

– Или Повелителю Холма, ага.

Но Брайан ли это вообще был?

Джемма остановила руку, только-только проткнувшую желток.

Было ведь что-то, что она в нем ощутила. Что-то неправильное. Неестественное. Да и откуда взяться проекции Брайана в опустевшей голове Купера? Те сцены, которые Джемма то и дело видела, – она всегда была самим Купером, видела его глазами. И Брайан, которого она то и дело встречала, всегда был всего лишь воспоминанием, отпечатавшимся в его сознании.

Всегда. Но не в этот раз.

– Нужно проверить сеть Птаха. Не хочу, чтобы какой-то ночью нас ждал сюрприз в виде этой твари за окном.

– Думаешь, они могли ее выкопать?..

Но, помимо них двоих, там всегда был кое-кто третий.

Тот, кто остался, когда Купер ушел.

То, что осталось, когда Купер ушел.

Оно притворялось голосом Кэла в лесу. Голосом Мэйси за дверью. Только притвориться Купером было ему не под силу, ведь Джемма бы сразу разгадала его во снах – там их контакт был особенно прочным. Она чувствовала эмоции Купера как свои. Ощущала то же, что и он. Слишком тесную связь создавал этот амулет, и этой чертовщине было туда не протиснуться.

А вот натянуть маску Брайана…

В ее размышления ворвалось отчетливое ощущение, что на нее пялятся. Джемма подняла голову: так оно и было. Купер смотрел на нее с другой стороны обеденного стола, замерев со стаканом чая в руке. Джемма недоуменно спросила:

– Что?

– У вас такое лицо, – ответил Купер, – будто вы сейчас подеретесь с этой глазуньей.

– Конечно подерусь, – она нанизала яичницу на вилку и отправила ее в рот. Та была тонкой и почти тут же растворилась на языке. – Энергетической ценности в этой стряпне – ноль. Через полчаса снова захочу есть. А у нас, между прочим, гастрономический кризис.

– И чья это вина? – тут же кисло осведомился Доу.

День всеобщего огорчения все-таки наступил: еда, купленная в магазинчике у Томми, подошла-таки к концу. Утром Джемма созналась, что доела последний брикет растворимой лапши, и не испытывала чувства вины: она высокая, ей нужно много калорий.

Пока она мыла тарелки в тазу, грея руки в горячей воде, мысль так и продолжала крутиться в голове: тот, кто был в ее снах с самого начала, все еще там. Купер ушел – но эта гадина осталась. Но как сказать об этом остальным, чтобы ее не посчитали поехавшей?

Когда Джемма вернулась в комнату, где все готовились к выходу наружу, то наткнулась взглядом на кипу страниц, неаккуратно сваленных в угол кровати. Записи Купера, карты, документы… Покопавшись, она вытащила распечатанные досье Купера и Суини. И хмыкнула, глядя на фотографию. Как она и думала.

У Брайана Суини были серо-зеленые глаза. Кем бы ни был тот, из сна, – это был не Суини. Просто подделка.

Потом ее взгляд упал на досье Купера. Все, что она видела раньше: Бостон, Массачусетс, девяносто восьмой, шесть футов и три дюйма… Тогда, при первом взгляде на этот файл, Купер был для нее лишь незнакомцем. Она подняла глаза, чтобы найти его настоящего – вот он, стоит в углу, натягивая пальто. Тот, кого она знает почти так же хорошо, как и саму себя, хотя черта с два просила об этом.

Она снова опустила взгляд в досье и, подумав, перелистнула прикрепленную степлером страницу – дальше, туда, где были личные данные. Родители. Что с твоими родителями, Купер?

Джонатан и Шейла Куперы. Информация о том, что он попал в систему органов опеки суда штата Массачусетс в возрасте девяти лет… Если Суини не усыновляли его, а только оформили опеку, то при наступлении совершеннолетия эти данные могли и не попасть в профайл: штат выдавал такую информацию только по особому запросу. Особенно если подать заявление на удаление личной информации из федеральной базы. А ты ведь подавал. Джемма снова подняла взгляд на спину Купера. Ты не хотел, чтобы о вашем с Суини прошлом знали в Управлении. О твоем прошлом.

Прежде чем отложить досье, она снова пробежалась по строчкам. Джонатан и Шейла Куперы… Оба родились в Бостоне, дата смерти есть, обстоятельства смерти не указаны… Зато указана девичья фамилия матери. О’Нилл.

– Детка? – Она обернулась. Кэл, завязывая шнурки, не смотрел на нее. – Останешься с Киараном или пойдешь проверять сеть?

Джемма отложила досье и засюсюкала:

– А крошка Киаран не может посидеть один?

– Ого, – ровно отозвался с кровати Блайт, не открывая глаз. – Я повышен до Киарана.

Блин. Уел.

«Крошка Киаран» все утро выглядел так, будто не спал всю ночь и ждет, пока все выметутся из дома, чтобы злодейски уснуть. Бледный и вялый, он утонул в спальном мешке и только иногда приоткрывал глаза, чтобы взглянуть на их сборы.

– Прошвырнусь на улицу, – сказала Джемма и взяла куртку. Она все еще думала об этой фамилии: О’Нилл. – Блайт не выглядит как веселая компания для дамы.

Значит, мать Купера тоже имела ирландские корни?

– Я могу остаться, – предложил Норман. – Как и в прошлый раз. Тем более в такой холод на улице, вы меня извините…

За ночь все вокруг занесло снегом, сквозь который выглядывали черные стены и крыши окрестных домов. Из лагеря туристов Джемма прихватила несколько пар носков – для этого пришлось покопаться в чужих сумках, но по этому поводу угрызений совести она не чувствовала, – а вот кроссовки явно становились проблемой.

– Ты не мерзнешь в своем хлипком пальто? – спросила она у Купера и тут же повернулась к Норману. – Мы можем выделить ему еще что-то из шмоток?

Купер, как и ожидалось, тут же насупился:

– Это не проблема.

– Ага. Не проблема, как же. – Джемма схватила его за ладонь, которую тот тянул к шарфу. – Ты на ощупь всегда как кусок льда.

– Ну так, может, не надо его щупать? – предположил Доу, натягивая перчатки.

Купер попытался вырвать руку, но Джемма не обратила на его несчастные попытки никакого внимания, переключившись на Доу:

– Ты предлагаешь пощупать себя?

– Я предлагаю тебе заткнуться и одеваться. Выходим через две минуты.

Наконец она отпустила руку Купера – после прикосновения ладонь горела холодом, как будто она и вправду держала в руке лед. Джемма потерла ее другой рукой, согревая, и отвлеклась на слова Доу:

– В смысле – «выходим»? – недоуменно спросила она, глядя, как тот заканчивает одеваться. Выглядел Доу так, словно за порогом их ждала экспедиция по Северному полюсу. – Я думала, ты идешь с Кэлом.

– Значит, подумай еще раз, – огрызнулся он и застегнул куртку до подбородка.

– С каких это пор ты… Ты что, хочешь пойти со мной? Мы с Тео сходим, – Джемма оглянулась на Купера. – Правда, Тео?

На лице у Купера появилось отчетливое выражение «Не втягивайте меня в это».

– Две минуты, Роген.

«Я на это не подписывалась», – безмолвно, одним взглядом адресовала Джемма Кэлу, наспех натягивая шапку. Тот пожал плечами: «Может, у него хорошее настроение?» – «Ага, – Джемма закатила глаза и приставила два пальца к виску. – Убийственное».

– Если я не вернусь через полчаса – вызывайте копов.

Выходя, она отбила ему пять и, только прикрыв за собой дверь, услышала приглушенный смех в комнате.

Шли молча.

Долгое время единственным звуком между ними был свист ветра – протяжный и воющий, он заполнил долину своим заунывным голосом поверх бесконечного полотнища снега. Сайлас не возражал: большая часть его миссий были одиночными и молчание стало его обычным спутником. Оно устраивало его, как устраивает привычная поношенная одежда, к которой ты давно привык.

Но вот Роген – та была сплошным антонимом к слову «молчание», и оттого Сайласу то и дело приходилось подозрительно коситься. Он чувствовал подвох в том, что она молча плелась где-то сбоку от него.

Из-за снега, выстлавшего низину, каемка леса вокруг казалась сплошной стеной. Она возвышалась на холмах вокруг, черная и контрастная на фоне общей серости. Сайлас никак не мог определиться, унылым ли кажется ему этот пейзаж – или угрожающим.

Может быть, из-за этого странного двойственного ощущения, а может быть, из-за того, что Роген слишком подозрительно молчала, но, когда они подошли к месту, где должна была начинаться амулетная сеть, Сайлас не выдержал и заговорил первым:

– Как теперь вообще искать эти штуки? Под снегом ни черта не видно. Здесь все одинаковое.

– Один – ноль, – пробормотала Роген, расчищая снег ногами. – Ты сдался первым.

Ах вот что это было. Сайлас разозлился:

– Если бы ты не превращала в соревнование все что угодно, а занялась делом…

– А я и занимаюсь делом, Доу, в отличие от тебя. Ищи яму. – Она помолчала. – Спорим, я найду первой?

Иногда Сайласу казалось, что все, что она делает, она делает специально, чтобы его в чем-то победить, пусть даже в каком-то совершенно вздорном пустяке.

Впрочем, первым яму удалось отыскать ему.

Та оказалась нетронутой – видимо, сектанты, в которых так верил Махелона, или были тупы, или их не интересовало, что и как делают подозрительные вторженцы. Потоптавшись рядом, им с Роген ничего не оставалось делать, кроме как двинуться дальше, по кругу вдоль склонов холмов.

– Есть какие-нибудь мысли по поводу амнезии Купера? – неожиданно спросила Роген, перебивая свист ветра.

– А что, – ответил Сайлас, чувствуя злорадство, – мое мнение вдруг стало достаточным компетентным?

– Когда дело касается…

– …Купера, я понял. И все, что я мог сказать на этот счет, я уже озвучил. Пока у нас не будет новых улик, делать какие-то выводы – это тыкать пальцем в небо.

– Кэл думает, это деревенские, – все равно продолжила Роген.

– А у него что, нет поводов?

– А Норман думает, они здесь ни при чем.

– Роген, – он раздраженно остановился. – Тебе есть что сказать? Тогда говори прямо. С твоей грацией бульдозера ходить вокруг да около у тебя ни хрена не выходит.

Она тоже остановилась и, засунув руки в карманы, невозмутимо оглядела его сверху вниз.

– Это ты все ходишь вокруг да около, – только и сказала она, пожав плечами. – А я всего лишь жду, пока ты перестанешь тянуть кота за хвост.

Сайласа это разозлило. Он не стал отвечать, не тогда, когда она превращала все в идиотское соревнование! Просто двинулся дальше, оставляя ее за спиной. Он думал, что она скажет что-нибудь вдогонку, попытается спровоцировать, потому что, конечно, Роген мнила себя великим провокатором, но сквозь ветер услышал только хруст снега и тяжелые шаги.

В молчании они нашли второе и третье места сети Птаха: раскапывали снег, убеждались в целости ям и шли дальше.

Сайлас с отвращением вспарывал снег ботинками, чувствуя, как леденеют ноги. Вот она. Вот причина, почему он работал в Западном офисе, а не в Восточном. Атлантический океан с его Гольфстримом приносил холодные ветра, делал зимы снежными, а в северных штатах – еще и холодными. Ничего удивительного, что при распределении Сайлас просился в Калифорнию.

Холод заставлял его тратить больше энергии и постоянно уставать. Остальным было этого не понять – и, глядя на Махелону, которому холод был нипочем, Сайлас иногда злился и из-за этого тоже, – но он действительно прилагал много усилий, чтобы оставаться в строю. В той мерзлой ловушке, где они оказались, у остальных была фора, а у него – проигрышная позиция. Не то чтобы он собирался признаваться в этом вслух. Он не нытик.

Четвертую яму не могли найти долго. Добрых двадцать минут потратили, ползая по одному и тому же месту. Сайлас настолько взбесился из-за снега, то и дело бьющего в лицо, что даже забыл, что бесит его Роген, а не холод, проникающий под шарф и куртку. Так что, когда Роген победно крикнула: «Нашла!», он не двинулся молча дальше, а подождал, пока она все проверит и все-таки вернется к нему.

– Если даже мы не можем их найти, – проворчала она, – то как бы эти умники смогли?.. Кстати, – она повернулась к нему, – ты не курил с самого момента, как мы вышли. Может, поэтому ты такой злобный?

Он не стал говорить Роген, что блок, который он привез с собой, почти подошел к концу. Как и не стал говорить, что она на удивление отчасти попала в точку: перспектива остаться здесь без сигарет заранее действовала Сайласу на нервы. Приходилось экономить.

Они двинулись дальше, но на этот раз молчание не длилось долго. Поравнявшись с Сайласом плечами, Роген какое-то время просто шла рядом – так себе идея, но Сайлас не стал устраивать цирк и демонстративно отходить, ему не пять лет, – а потом сказала:

– Оно все еще в моей голове.

От неожиданности Сайлас сначала не понял, о чем она говорит:

– Что?

– Да ладно, Доу, – она не смотрела на него, прикрывая глаза от летящего в лицо снега, и выражения ее лица Сайлас не видел, – мы оба знаем, зачем ты меня сюда вытащил. Давай просто закончим с этим разговором, а не будем тянуть резину. – Она остановилась и развернулась к ветру спиной, смахивая налипшие волосы. – Оно в моей голове. Это какой-то дух или какая-то подобная гадость, так что… Твой профиль.

Он уставился на Роген в замешательстве. Упорядоченная цепочка заготовленных слов рассыпалась, потеряв стройность, – он ведь готовился к тому, что это ему придется ее убеждать. Что это ему придется подвести разговор к этой правде: это было необходимо, чтобы начать решать проблему. Но, видимо, Роген в своем стремлении опережать кого угодно перешла на совершенно новый уровень.

И Сайлас действительно растерялся. Вместо ответа он полез в нагрудный карман и все-таки вытащил сигареты, чтобы занять руки. Стянул перчатку, прикурил, прикрывая огонек зажигалки от ветра. И только потом спросил:

– Ты понимаешь, что ты говоришь?

– Да что такое? – Роген, казалось, возмутилась. – Ты сам говорил, и я уверена, даже подозревал что-то такое, так чего теперь начина…

– Нет, Роген, – перебил ее Сайлас. – Я спрашиваю тебя: понимаешь ли ты сама, что значит то, о чем ты сейчас сказала?

Да, как он и думал. Она не понимала. Судя по ее лицу, по бровям, которые раздраженно сошлись к переносице.

– То, что возможно, хрен, из-за которого здесь разрослась аномальная зона, пробрался мне в башку. Да, через Купера. Да, ты предупреждал. Тебе так надо было это услышать? – Она негодующе развела руками. – Серьезно, Доу?

Сайлас помолчал длинные две затяжки, прежде чем сказать:

– Духи не «пробираются в башку», Роген. – Еще одна затяжка. – Это называется «одержимостью».

– Это называется…

Она заткнулась. Какой-то, несомненно, остроумный ответ, который она готова была выбросить в воздух раньше, чем подумает над чужой репликой, так и не успел слететь с языка. Роген замолчала, а когда все-таки заговорила, то сбивчиво:

– Я… – Она протерла лицо руками, будто пытаясь заставить себя проснуться. – Так… Ладно. – И, поправив шапку, уставилась на него с уверенностью. – Я не одержима, Доу.

Ну, хотя бы эта часть пути пошла именно так, как он и ожидал. Именно из-за этого он и не хотел начинать этот разговор. Обычно Сайлас не церемонился: у него была корочка, которая действовала на людей магическим образом; у него были заготовлены десятки инструкций и объяснений, от религиозных до конспирологических, в которые люди охотно верили. Но другой агент – это не домохозяйка из Айдахо с одержимым отпрыском. Тем более не просто агент. А Роген.

– Да, – ответил он. – Именно так все и говорят.

– Нет. Нет, ты послушай. – Он открыл было рот, но Роген выставила руки, перебивая его: – Послушай, я говорю тебе! До того как мы нашли Купера, он связывался со мной через амулет, так? И я сказала вам сразу, сразу сказала – вместе с ним там был кто-то еще! Ты помнишь это. А когда мы вытащили настоящего Купера из тоннеля, он, Купер, ну, из снов, тот Купер больше не появлялся. – Она положила руку себе на шею. – Амулет все еще позволяет мне находиться в его сознании, но оно как будто… Пустое. Там есть все – его воспоминания, его детство, но его самого там нет. Потому что этот Купер, очевидно, здесь, с нами.

Сайлас снова попытался возразить, потому что видел такое бесконечное количество раз, потому что жертвы находили любые объяснения, вместо того чтобы принять правду, потому что Роген притягивала факты за уши.

– «Тот» Купер, «этот» Купер… Роген. Ты ведь сама это видишь. С чего ты взяла, что все это время был только один Теодор Купер?

– Да слушай же! Дело не в двух Куперах, а в том, другом существе. То, что было там, – она ткнула пальцем куда-то в направлении леса, и ветер подхватил ее слова, унося в ту сторону, – то, что он привел за собой и чего очевидно боялся… – Она сглотнула. – Оно все еще в этих снах. И я говорю это тебе, потому что осознаю. Этот. Долбаный. Факт. Но я не одержима.

– «Оно все еще там»… – повторил за ней Сайлас. – То есть в тебе.

– Да нет же! Ты что, глухой? Ты меня не слушаешь! – вспылила Роген, но все-таки сдержалась. Вместо того чтобы разораться, она уперла руки в бока и очень глубоко и медленно вздохнула. – Ладно, спокойно. Давай сверим показания. Что я должна чувствовать как жертва одержимости?

– Очень удобно, Роген, ха-ха. – Она, очевидно, хотела огрызнуться, но нет уж, настала очередь Сайласа перебивать: – Заткнись и послушай меня. Вот как обстоит дело, Роген: если люди ощущают в своем сознании чужое присутствие, если их преследуют головные боли, если грани реальности размываются, если у них случаются приступы наяву – все это значит только одно. Одержимость. – Она отрицательно покачала головой, и он надавил: – Ты сказала, это мой профиль. Так оно и есть.

– А что, не бывает такого, что дух просто… рядом? – Она развела руками. – Почему ты думаешь, что это обязательно одержимость, черт возьми?!

– Потому что сущность астрального порядка – это не бегающий по округе оборотень, Роген. Оно не может быть просто «рядом», – отрезал Сайлас. – Ты разговаривала с ним. С тем, что осталось во снах вместо Купера. Знаешь, что это значит?

– Откуда ты…

– У Эшли оказалось больше мозгов, чем у тебя. – Он не стал врать. Не ему тут оправдываться. – Нужно было сразу сказать мне, что ты разговаривала с ним, идиотка. Потому что обычные люди не могут просто так взять и поговорить с духом, без последствий. Ни с каким. Никогда. Это возможно только после того, как пройдена первая ступень.

– Ступень?

Сайлас досадливо поморщился. Он не собирался объяснять ей теорию гоэтики, стоя по колено в сугробе. Он отвернулся, бросая сигарету в снег:

– Сейчас это неважно. – Он сделал паузу. То, что он скажет дальше, ей не понравится. – Нужно провести энтита… обряд изгнания.

– О боже. О боже, – она как будто растеряла все слова. – Нет, серьезно. Это не… Доу!

Он поднял на нее взгляд, но Роген не продолжила. Стояла, глядя мимо него, и кусала нижнюю губу. Сайлас надеялся, что здравый смысл в ней возобладает, потому что впереди их ждал еще и разговор с Махелоной. И было бы очень хорошо, если бы он прошел не с криками о том, что он, Сайлас, обвиняет ее, что она одержимая, потому что он злобный кровопийца.

– Но я бы поняла, если бы была одержимой, – наконец сказала Роген. Впрочем, прозвучало без уверенности.

Сайлас покачал головой:

– Никто никогда не понимает. – Он спрятал руки в карманы, разглядывая лес, возвышающийся над ними на холме, лишь бы не смотреть на нее. – Ты произвела первичный контакт с амулетом… – Он проглотил слова о том, что это его ошибка. Должен был сказать. Но не сказал. – И после первой ступени, ступени контакта, симптомы начали нарастать. На той ступени, где, по моим расчетам, находишься ты, еще есть время. Так что… Ты снимешь амулет. Мы проведем обряд.

Прямо над ними черные ветки шевелились, и было что-то странное в их движении. Неуловимое глазу, но словно какое-то неестественное. Сайлас сделал паузу, глядя, как ветер гонит снег по вершинам холмов. Взгляд не мог ни за что зацепиться, но на Сайласа вдруг накатило плохое предчувствие.

Глядя вверх, он пообещал:

– И все вернется в норму.

И не мог сказать, верил ли он сам в то, что говорил.

Bepul matn qismi tugad.