Kitobni o'qish: «Как поймать монстра. Круг третий. Книга 2»

Name: Как поймать монстра. Круг третий. Книга 2
Author: Арина Цимеринг
ISBN: 9785002506453

Арина Цимеринг

Shrift:

Узнать больше:

https://www.mann-ivanov-ferber.ru/qr-kod/kak-poimat-monstra/

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

* * *

51. Человеческое сердце горит ярко, но быстро

На ночь витрина всегда закрывалась деревянной рамой с прорезями. Никакой практической функции это не несло, просто сигнализировало покупателям: подождите, мы еще не открыты. Утром покатый бок рамы поднимали, оголяя аккуратные стеклянные полки с керамическими подносами, включали мягкую желтую подсветку, а подносы заставляли свежей – Донал всегда начинал готовить за пару часов до открытия – выпечкой: яблочные пироги, нарезанный крупными слайсами бармбрэк, сконы с фетой, гуди с пудингом…

Закрытая на ночь витрина всегда напоминала Киарану большую хлебницу, которую открываешь утром, чтобы сделать себе завтрак. Уютная ассоциация. Домашняя.

Правда, несмотря на это и даже на то, что последние два года он жил на втором этаже пекарни, домом Киаран ее не считал. После того как мама не вернулась из поездки в Дублин, а сам он проснулся в пустой квартире, он больше вообще ничего не считал домом. А может, и того раньше: наверное, за столько лет маме все-таки удалось внушить ему мысль, что Кэрсинор не дом, а убежище. Место, где можно спрятаться от будущего. Не навсегда, конечно. Рано или поздно оно тебя найдет, но оттянуть неумолимую судьбу настолько, насколько сможешь… Вот чем был для Киарана Кэрсинор.

Тем не менее и пекарню, и ее хозяев Киаран любил. Никто не заставлял Морин и Донала о нем заботиться, но они заботились. Может, потому, что сами слишком рано потеряли Лоркана – тот был старше Киарана на пятнадцать лет и умер от ишемической болезни сердца в двадцать один, он почти его не помнил, – может, по каким-то другим причинам. Но они всегда с добротой и лаской относились и к матери Киарана, и к нему самому.

Тем утром, спустившись на первый этаж, он натянул куртку – непрогретый после ночи воздух заставлял зябко ежиться даже в свитере – и первым делом открыл витрину-хлебницу. Деревянная рама с уютным шуршащим звуком скользнула в пазухи. Тут же, на стене, Киаран привычно нашарил выключатель. Замигали лампы, и желтый свет полился в темное утреннее помещение магазина.

Зевнув, Киаран принялся за работу. Ежедневные одинаковые утра в пекарне – возможно, не то, как он хотел бы провести всю свою жизнь, но его вполне устраивало. Обзванивая заказчиков, принимая поставки, сравнивая расценки в оптовых интернет-магазинах, ведя учет – занимаясь всем этим изо дня в день, Киаран находил повторяющуюся рутину… безопасной. Здесь, в этих стенах, было его маленькое убежище.

Где-то в семь с улицы пришла Морин, стаскивая с головы капюшон и переворачивая табличку на двери на «Открыто». Киаран промычал что-то вместо приветствия, не отрываясь от чашки с кофе и от компьютера за стойкой, и она скрылась в кухне. Он почти оплатил корзину с новым текстилем – старый уже совсем никуда не годился, – когда Морин снова появилась рядом с ним.

– В городе снова туристы, – она вытерла руки о полотенце и сдула седую прядь с лица, – живут у Рори. Мы с Фанни встретили одного, представляешь, бегал… – Заглянув ему через плечо, она нахмурилась. – Солнышко, подожди, давай за занавесками на выходных съездим в Лимерик…

Киаран не обратил внимания на слова о туристах: иногда кто-то да проезжал мимо, останавливаясь в гостиницах вдоль семидесятой трассы, – здесь были красивые виды на залив, – но в Киаране новые люди всегда вызывали беспокойство, поэтому он предпочитал безопасное уединение.

Чуть позже в то утро, завязывая фартук, Киаран ничего не чувствовал. Не было ни одного знака, никакого фатального предчувствия. Мама и не говорила, что они должны быть, но Киарану все равно всегда казалось, что будут. Что у него екнет сердце, что, встретившись взглядом издалека, он почувствует, ну… что-нибудь. Но в то утро, оборачиваясь на зазвеневший колокольчик входной двери, пока шли последние секунды его прошлой жизни, он ничего не подозревал.

Если бы он знал – то, наверное, сбежал бы через заднюю дверь. Ломанулся бы через коридор, пугая Морин, выбежал бы на улицу, схватил свой велосипед, стоящий у скамейки, и что есть мочи закрутил бы педали – крутил бы, крутил, крутил, пока не выехал из города, пока не потерялся бы в холмах, пока не добрался бы до океана и не бросился бы вниз со скал, чтобы избежать все-таки настигшего его будущего.

Вот что бы он сделал, если бы знал.

Но вместо этого Киаран услышал звук колокольчика, обернулся, чтобы поздороваться с первым посетителем дня, и встретился с чужим взглядом.

И вот тогда – тогда оно и случилось.

* * *

Человеческое сердце горит ярко, но быстро.

Самые сильные, самые невероятные, самые потрясающие чувства – только человеческое сердце на них способно. Оно горячее, оно горит и своим жаром поддерживает огонь в других.

Других людей – метафорически. Леннан-ши – буквально.

Киаран знать не знал, чем человеческое сердце отличается от его собственного, и так и не получил внятного ответа. Что, его сердце горит меньше? Он меньше чувствует? Он неспособен на сильные эмоции? Это ведь неправда. Это ведь вранье!

Иногда, глядя на себя в зеркало, особенно в подростковом возрасте, он до рези в глазах пытался найти там хоть что-то нечеловеческое. Его там не было – и одновременно вот же оно. Прямо тут. На поверхности. Все говорили, что он очень красивый – как же Киаран от этого устал – и еще замечательный, вежливый, воспитанный мальчик. Красивый. Замечательный. Вежливый. Хороший. Всем нравится. А Тришу вы видели? Какая женщина! Не было в Кэрсиноре ни одного человека, который бы не помогал им. Не было ни одного человека, не симпатизирующего им. Когда мама появлялась в комнате, все взгляды устремлялись к ней. Когда люди видели Киарана, их руки сами к нему тянулись.

В тот момент, когда колокольчик только зазвенел, он знал, что, скорее всего, понравится посетителю – Киаран всем нравился. Поэтому Морин и просила его работать в зале: засмотревшись на него, они никогда не уходили из пекарни с пустыми руками.

А потом в зал зашел этот человек – и все изменилось.

Это место, этот город, его маленькое убежище перестало быть безопасным. Все оказалось бесполезным. Вся жизнь, проведенная здесь, скукожилась, смялась, словно ненужная больше бумажка, которую предстояло выкинуть. Прошлое перестало иметь значение.

– Денёчка! Слушай, умираю от голода. Есть у вас что-нибудь для пустого желудка?

А будущее перестало существовать.

Мама говорила, что это большая насмешка жизни: то, что они не могут выжить в одиночку, но и рядом с тем, с кем окажутся связаны, рано или поздно умрут.

«Тебе может не повезти. – Мама убирала волосы с его лба и целовала, а затем прижималась щекой. – Ох, детка. Люди бывают злыми, холодными, некоторые и вовсе не способны на эмоции. Их собственные травмы могут делать их жестокими».

Киаран не хотел никого – ни злого, ни доброго, ни жестокого, ни милосердного. От мысли, что когда-нибудь он встретит человека, от которого будут зависеть его жизнь и смерть, тошнило. От постоянных маминых историй тоже. Он не хотел, чтобы она их рассказывала. Они ругались, она заламывала руки, соглашалась… А потом рассказывала снова. И снова. И снова.

Про то, что леннан-ши – это зеркало нужд и чаяний. Про то, что леннан-ши – это вода для умирающего от жажды, пока он не напьется досыта. Если человеку нужна любовь – ты будешь ею, если он нуждается в музе – ты станешь вдохновением, если он одинок – ты станешь другом, лучшим из всех.

Сидя на полу гостиничной ванной и протягивая дрожащие от боли и отвращения пальцы к лицу, Киаран равнодушно подумал: ну, дружбы у них точно не выйдет.

Пальцы ничего не нащупали. У него не было половины лица.

Это больше ужасало, чем вселяло боль. Больно было в самый первый момент, когда вода, обернувшаяся раскаленным огнем, растворила мир и землю под ногами. Потом стало легче. Киаран знал, что так и должно быть – ему почти никогда не бывало больно. Когда пьяный придурок Майк Феллан сбил его на машине после выпускного, Киаран просто поднялся и отряхнулся. Его раны затягивались за секунды. Кровь тут же сворачивалась, а порезы затягивались.

Даже тогда, сидя в кругу из черт пойми чего, Киаран ощущал, что его тело медленно, но упорно стремится вернуть исходный вид.

– Если бы не я, ты бы и дальше миловалась с этой тварью. То есть, извиняюсь… с Киараном Блайтом.

Киаран прикрыл единственный оставшийся глаз. Он не знал, готов ли разрыдаться, или ему все равно – или это человеку за дверью все равно? Все смешалось в тугой комок из чувств.

«Ты не говорила, что будет так, мама, – неожиданно подумал он исступленно. – Ты не говорила, что за такими, как мы, охотятся. Ты не говорила, что таких, как мы, убивают».

– …Парня объявят в розыск. А нас выставят террористами по национальным новостям…

Но затем вернулся привычный цинизм, успокаивая мысли в голове и раздрай внутри. Ну, может, так даже проще.

Может, его просто убьют – быстро и безболезненно. И не будет всех этих историй, всего этого медленного угасания, равнодушия, голода, и он не растворится в небытии, когда его окончательно забудут. Просто пуля в лоб. Это ведь тоже вариант, мам?

Истерический смешок лопнул на губах вместе с кровавым пузырем. Хотелось пить и чтобы мама ответила, а вот страшно почему-то не было ни капельки.

С тихим скрипом яркий прямоугольник лег на темную, залитую кровью плитку и ослепил.

Это открылась дверь.

* * *

Так он и пытался думать.

Пытался сказать себе: плевать. Пусть делают с его жизнью что хотят. Они могут застрелить его, могут оставить в Фогарти-Мэнор связанным, могут просто развернуться и отправиться домой, отпустив на все четыре стороны, – все равно ему умирать, так какая разница?

Он пытался сказать себе все это, а спросил все равно другое:

– Миз Роген планирует меня убить?

Киаран немного презирал себя за этот вопрос. Звучало на самом деле жалко. Будто он готов был торговаться за собственную жизнь и примеривался к расценкам.

Он пытался сказать себе: плевать. Но отчаянная боязнь пустоты, которая последует за выстрелом, желание еще раз проснуться утром, ощущение, что он не прожил то, что могла предложить ему жизнь, – все это подтачивало самоуверенное «плевать» и скапливалось во рту вопросами.

– А ты как думаешь?

Голос у мистера Махелоны был очень низкий, звучный, как у какого-нибудь актера озвучки. Собственное сравнение развеселило Киарана, но это было истерическое веселье – забавно представлять, будто это говорит не человек, который может размозжить твою голову голыми руками, а только озвучивающий его актер, как в какой-нибудь видеоигре. Будто это все нарисовано, а на самом деле и мистер Махелона, и сам Киаран – герои франшизы от Naughty Dogs. Будто это квест, в котором можно сохраниться у костра, горящего посреди развалин старого поместья.

Будто вся эта история – про охотников, про существ, которых они убивают, про святую воду в лицо и горящие запястья, про путешествие в лес на машине с незнакомыми людьми – ненастоящая. И происходит не с ним.

– Я не думаю, что ей есть резон оставлять меня в живых, – чувствуя себя героем игры, сказал Киаран, словно и не о себе. – Она считает, что вас это погубит. Вы же охотники. Это то, что вы делаете. – Он уставился в огонь, пытаясь перебороть ощущение сюрреалистичности. – Убиваете нечисть.

Нечисть – это ты. Это ты о себе говоришь. Понимаешь?

Киаран понимал.

– Таких, как я.

– Таких, как ты… – Мистер Махелона прикрыл глаза, будто не хотел видеть его, Киарана, лицо, и хмыкнул: – Ты хочешь меня разжалобить, что ли?

«Тебе может не повезти. Ох, детка… Люди бывают злыми, холодными, некоторые и вовсе не способны на эмоции».

Человек в джинсовке и с закинутыми на лоб солнцезащитными очками. Человек, громогласно говорящий: «Денёчка!» Человек, смотрящий на него добродушными глазами. Человек, смотрящий на него безразличными глазами. Человек, способный раздавить его голову голыми руками.

Человек с низким голосом, звучным, как у актера озвучки.

Человек, которого Киаран ненавидел.

«Тебе может не повезти. Ох, детка…»

– Я не хочу умирать.

Признание вырвалось против воли. Слетело с языка, как секрет, неаккуратно выпущенный наружу. Киаран не успел себя остановить и ненавидел, насколько жалобно это прозвучало. Ненавидел, что так и не смог убедить себя, что ему плевать.

Он стиснул колени, натягивая веревку, – она резала кожу, словно острая леска, но Киаран с удовольствием подался навстречу боли, наказывая себя за сорвавшуюся с языка тайну.

Костер отражался всполохами в глазах мистера Махелоны, делая их почти рыжими, когда он повернулся к нему. Он, наверное, ничего не ощущал – кто его знает, Киаран понятия не имел, как это работает у людей. Не ощущал и не чувствовал, как молекулы воздуха между ними тяжелели, перегоняя не кислород, но что-то, чего нельзя пока объяснить наукой. Нечто, существующее не в форме атомов, ядер и электронов. Наполненное энергией пространство, для которого нет физических формул и уравнений; пространство, в котором Киаран мог дышать.

За которым будут тянуться все следующие дни и ночи в темном лесу, в старом неказистом доме, посреди заснеженной долины – он будет идти как на привязи, потому что не может не идти. Потому что с того момента, как зазвенел колокольчик на двери пекарни, у него не осталось выбора: теперь он был связан не полынной веревкой и не пистолетом у виска.

Этого еще не случилось, но Киаран знал, что в будущем, которое ему уготовано, будет именно так. И это – это он тоже ненавидел.

Человека перед собой – он ненавидел.

– У нас есть две мысли насчет тебя, – обыденно сообщил мистер Махелона, словно и не чужую смерть сейчас обсуждал. Киарану хотелось, чтобы он заткнулся, но Киарану нужно было, чтобы он продолжал говорить. Он сам сюда подошел. Сам спросил. – Какую хочешь услышать первой?

– Не думаю, что среди них есть хорошие для меня, – честно ответил Киаран, чувствуя себя так, словно сосуды в голове перегоняли не кровь, а густую концентрированную злость, – так что можете начать с любой.

– Ну, Джемма позволила тебе ехать с нами по одной простой причине. Если ты имеешь какое-то отношение к происходящему…

Да что за идиотизм. Призраки, амулеты, сны, голоса в голове. Они тут все – поехавшие!

– Я говорил, я не…

– …то гораздо проще тебе позволить самому нас вывести к эпицентру того, что здесь происходит, чем блуждать в здешнем тумане, – мистер Махелона не дал себя сбить. Что-то подсказывало Киарану, что, когда этот человек хотел договорить, он договаривал, даже ценой твоей жизни. – Заманивая нас в западню, рано или поздно ты нас к ней приведешь. А там уж, – он пожал плечами, – там уж мы разберемся.

Киаран никогда не проявлял эмоций ярко – Морин говорила, что он вырос очень интровертным. Киаран же считал, что те эмоции, которые у него есть, довольно просто держать в руках. В основном. Но если вдруг они вырывались наружу, то всегда быстро, нахлестом, словно волна. И, чувствуя, как эта горячая волна несет его, Киаран не мог ей противостоять.

– Это все играет против меня, верно? Я не имею возможности вам что-то доказать. Вы схватили меня, пытали меня, увезли из дома сюда, непонятно зачем и непонятно с какими…

– Не играй со мной.

Но волны всегда разбиваются о скалы. Скалы – они недвижимые, мощные. Неумолимые.

– Это ты выбрал меня, – сказал мистер Махелона. – И это ты, – он указал пальцем ему в грудь, – сейчас играешь против меня. Всегда есть вариант, что пока ты разговариваешь со мной, то пытаешься воздействовать на меня с помощью своей магии. Всегда есть вариант, что с каждым твоим словом, с каждым твоим взглядом на меня, с каждым моим взглядом на тебя я обрекаю себя на смерть.

Ты обрекаешь на смерть себя? Это было так смешно и одновременно приводило Киарана в такую ярость, что, будь у него храбрость, он… может, ударил бы его. Сбросил бы с этой лестницы и заслужил бы выстрел. Или, если бы умел, засмеялся ему в лицо злым, ненавидящим смехом. Но у Киарана не было ни того ни другого, и он просто попытался возразить:

– Леннан-ши не так…

Но скалы недвижимы и неумолимы. Мистер Махелона не дал ему даже этого.

– Не так устроены, я в курсе. Ты рассказывал. Но ты же не ждешь, что я поверю.

Не поверишь. Не поверишь, не проникнешься, не дашь Киарану ни капли воздуха, оставишь его хвататься за горло и умирать от удушья – вот что ты сделаешь. Даже если сказать тебе: знаешь, ты можешь убить меня прямо сейчас! И тебе ничего не будет! Не надо переживать! Ха-ха. Ты не поверишь.

Рано или поздно ты убьешь меня – но злодей здесь все равно я.

– Всегда остается вариант, что я от скуки убил двоих людей и планирую убить еще четверых, – рвано выдал Киаран, пытаясь успокоить едкие голоса внутри. – Всегда есть вариант, что у меня холодильник забит американцами.

– О, мрачное чувство юмора, – хмыкнул мистер Махелона. – Но это к Джемме. Она от такого тащится.

– А еще она любит обливать людей святой водой, – отрезал Киаран.

Мистер Махелона поправил его:

– Ты не человек, Киаран.

Что, его сердце горит меньше? Он меньше чувствует? Он неспособен на сильные эмоции? Это ведь неправда. Это ведь вранье!

Этот человек, человек, которого Киаран ненавидел, говорил с такой уверенностью, будто у него были все ответы. Ответы на те вопросы, которые Киаран задавал себе с самого детства.

Только ответы его – неутешительные, жестокие, от которых никогда не станет легче.

* * *

У Киарана всегда был рациональный взгляд на вещи.

Он не был суеверным и не верил в призраков. Собственное существование всегда занимало его скорее с биологической точки зрения, чем с эзотерической. Несмотря на то что он сам не был человеком, мир казался ему довольно простым и ясным.

Оказалось, что он заблуждался.

Оказалось, что мир вокруг полон монстров с разными лицами – с такими, как у него и мистера Доу, с такими, как у существ Самайна, с такими, как из рассказов охотников. Оказалось, что в мире существуют законы и правила, которые не укладываются в его знания о пяти фундаментальных взаимодействиях, законах Ньютона и эволюционной биологии. Оказалось, мир стоит того, чтобы его бояться.

Там, в лесу, лежа под деревом, он чувствовал, как страх пузырится под кожей, сводя с ума. Воздух вокруг звенел, и кто-то пожирал его жизнь, словно черпал из его груди ложкой с острыми краями и заставлял вздрагивать от накатывающей боли.

«Вот и все, – думал Киаран, не в силах рассмотреть больше ни снега, ни деревьев, ни места, куда упал. – Вот так все и закончится. Мама была неправа».

А потом он упал в темноту.

* * *

Мир стоил того, чтобы его бояться, но даже после того, как тот чуть его не убил, Киаран все равно боялся не его.

Эти люди рядом с ним, не относившиеся к нему как к человеку и напоминавшие ему об этом каждый раз, стоило забыться, – люди, которые, как он верил, рано или поздно его убьют, – сами они оказались кошмарно человечными. Поначалу Киаран пытался быть героем игры или фильма – отключиться от происходящего, словно все это заранее спланированный сценарий, в котором он заложник у злодеев. Но злодеи не вели себя, как мистер Эшли, и не вели себя даже так, как раздражающая, вспыльчивая, назойливая миз Роген.

Они вели себя так, что иногда Киаран и сам был готов поверить: это он, действительно он тут злодей, которому нельзя верить, даже если очень хочется. Словно он и вправду покусился на жизнь их друга, и теперь у них нет другого выбора, кроме как тащить его за собой и держать на привязи.

Это неправда, зло думал он ночью, уложенный в чужой спальный мешок, накормленный чужой едой, с чужими носками на ногах.

Это правда, думал он, наблюдая, как миз Роген и мистер Махелона разговаривают, склонив головы, на крыльце.

Это неправда – я ни на кого не покушался. Это правда – я чудовище, которое питается их другом.

– Ты в порядке? – участливо спросил мистер Эшли, присаживаясь рядом с ним на кровать.

Я не в порядке, думал Киаран. Вы меня ломаете. Вы все, это место, ваша работа, ваше отношение к таким, как я. То, что такие, как я, существуют. Вещи, о которых я никогда раньше не задумывался. То, что мы питаемся вами. То, что мы должны питаться вами, чтобы выжить. То, что вы должны убивать нас, чтобы выжить самим.

Я не собираюсь добровольно становиться твоей жертвой. И тебе не советую.

Я не хочу быть жертвой. Но и чудовищем я тоже быть не хочу.

И кем мне тогда быть?

– Я в порядке, – ответил он.

* * *

Сердце мистера Махелоны – твердый и холодный камень, вот как казалось Киарану. Оно не пускало тех, кто туда ломится, и даже магическим силам леннан-ши – мама всегда говорила, что они волшебные, а не магические, но его мама была романтичной натурой – не под силу было его открыть.

Мириться с этим становилось все сложнее ввиду совсем немагических причин.

Киаран в жизни не встречал таких, как он.

Люди, которые окружали Киарана всю его жизнь, были… обычными. Понятными и предсказуемыми.

Мистер Махелона напоминал кого угодно, но не обычного, простого и понятного человека. Он был как… как супергерой. Когда вокруг происходило что-то страшное, всегда появлялся он – и страх заканчивался.

Мистер Махелона всегда знал, что нужно делать. Он был уверенным и спокойным, будто все, что происходит вокруг, ему известно и находится под его контролем. Он не бросался вперед, отдавая это на откуп миз Роген, но всегда был здесь, всегда рядом, чтобы ничего не пошло наперекосяк.

Мистер Махелона ничего не боялся. Даже в месте, где воздух пропитался страхом, где каждый дергался и срывался, где страшно закрыть глаза, потому что не знаешь, что произойдет, когда снова их откроешь. Даже с чудовищем на привязи, которое питалось им. Даже с напарницей, которая сходила с ума, с ученым, который нуждался в защите, с товарищем, который, ну, просто невыносим, – посреди всего этого мистер Махелона оставался недвижимым якорем здравомыслия.

Он был прямолинейным и честным. Он никогда не врал. Он мог пройти километры и не устать, мог тащить на себе человека, словно тот ничего не весит, мог оказаться при смерти и остаться невозмутимым. Наверное, в обычной жизни его дружба была привилегией. Киаран с трудом представлял мир, из которого они приехали, но мог ясно увидеть, сколько людей хотели бы оказаться под крылом такого человека.

Киаран бы… Черт возьми, Киаран бы тоже хотел.

Это превратилось в такую злую и нелепую насмешку судьбы, это было так несправедливо, что иногда Киарану казалось, будто Глеада все-таки его сломала: он тянулся к человеку, тягу к которому хотел ненавидеть. Он завидовал, что не может позволить себе его защиту и широкую улыбку. Он, единственный, кто с ним связан, не мог стать тем, кому все это позволено.

«Все ясно, – думал Киаран. – У меня стокгольмский синдром. Ха-ха».

* * *

Когда мистер Махелона нашел его там, посреди темноты и ужаса, испуганного, полумертвого от страха, Киаран знал, что это он.

Это всегда был он. Он приходил – и страх заканчивался.

Киаран сидел в доме, где больше не было ни славного, хорошего мистера Эшли, который по-настоящему ему нравился, ни дурацкой миз Роген, надоедливой и едкой, но почти привычной. Он оглядывался, ощущая, как трясется от страха, и никого из них не находил.

Самайн утащил их. Уволок в темноту, как уволочет каждого, если его не остановить. Киаран впервые подумал над этим, подбирая с пола дневник мистера Эшли. Остановить Самайна – иначе всех уволокут в темноту. Мысль, которая укоренилась в нем накрепко, как собственная.

Когда мистер Махелона отказался ему верить, Киаран взорвался. Злился – так сильно, что кричал, чего обычно никогда не делал. Он хотел схватить мистера Махелону за плечи и встряхнуть, хотя знал, что у него никогда не выйдет. Посмотрите на меня, хотелось крикнуть ему в лицо. Посмотрите! Я хочу помочь! Иначе всех нас! Уволокут! В темноту!

И то, что заменяло Киарану воздух – нечто, существующее не в форме атомов, ядер и электронов; пространство, для которого нет физических формул и уравнений; пространство, в котором Киаран мог дышать, – бурлило от переполненных энергией частиц, когда мистер Махелона смотрел на него в ответ.

Волна, состоявшая из чистой, незамутненной энергии, ворвалась в тело, когда мистер Махелона сказал:

– Я обещаю тебе, что мы с этим разберемся.

То, что создавало поток невидимых частиц, которые связывали их, когда мистер Махелона сказал:

– Тогда пообещай мне, что ты сделаешь все, чтобы выжить.

То, что попало в его кровь, соединяясь с молекулами кислорода в волшебную цепочку элементов. Насыщало эритроциты и лейкоциты, заполняло изнутри мышцы, органы, ткани, сосуды и вены, добралось до сердца и вновь запустило его.

И когда насыщенная частицами кровь заставила диафрагму сократиться и вновь расшириться, Киаран сделал первый вдох.

А затем открыл глаза.

* * *

Она открыла глаза.

Сначала не было ничего. Ни света, ни запахов, ни звуков.

Затем появились углы под спиной, влажность воздуха. Волосы на лбу слиплись от пота, виски пульсировали в такт с сердцем. В руке что-то было сжато. Зажигалка, тут же поняла Джемма.

Она так и заснула: сидя, сжав почти севшую зажигалку. Кулак был стиснут, словно кто-то мог в любой момент попытаться ее отнять. Джемма щелкнула на пробу – и посреди космического непроницаемого вакуума в глаза ударил свет. Заслонившись ладонью, Джемма проморгалась, а затем повела рукой вокруг.

Все то же место. Все та же пещера.

Она повернула голову. Винсент лежал в метре, свернувшись на боку, спиной к ней. Плечи его чуть двигались от дыхания. Поднимались и опускались медленно, равномерно. Спал.

Джемма посидела еще немного, прислушиваясь к собственному телу. От неудобной позы оно возмущенно гудело, ни одна мышца не хотела подчиняться. Но мысли уже работали – и они были злыми, острыми.

Так не должно быть.

Они не должны были снова оказаться здесь.

Окончательно разбуженная собственной злостью, она аккуратно, почти беззвучно приподнялась, опершись сначала на руки, потом на колени, и встала. Ноги занемели, и, когда она распрямилась, ее шатнуло вперед, камни раскатились по полу. Винсент шевельнулся во сне, но так и не проснулся. Сколько они бродили по этим тоннелям, прежде чем выбиться из сил? Сколько раз возвращались сюда? Джемма потеряла счет.

Вытянув руку с зажигалкой, она сделала несколько шагов от спящего Винсента, чтобы размять ноги. Будить его не хотелось: это означало разговоры, а ей нужно было подумать. Нужно было иметь какой-то план, когда он проснется. Чтобы посмотреть ему в глаза и пообещать, что она сможет вытащить их отсюда.

Взгляд сам упал на еле виднеющийся в тенях провал – и Джемма, осторожно переступая через кучи камней, медленно пошла к нему.

Встав на самый край – мыски черно-серых подранных кроссовок уперлись в неровную полосу борта, – она отпустила колесико зажигалки. Мир вокруг снова погрузился в темноту.

«Очаг, – подумала она. – Это место должно быть очагом».

Она попыталась думать, как Норман или Доу – кто-то, кто мыслит не физикой движений, скоростью, ловкостью или силой; не рефлексами и чутьем. За это время она хорошо их изучила. Теперь их голоса – дружелюбный и едкий – звучали в ее голове, насыщенные и живые, как настоящие. Будто они могли прямо сейчас стоять за ее спиной, пререкаясь о терминах, значениях, способах и результатах.

Закрыв глаза, Джемма заставила себя прислушаться к ним.

Очаг возникает, когда в локализованном пространстве происходит нечто, настолько сильно искажающее энергетическое поле, что эти деформации начинают влиять на физическую реальность. К краям зоны резонанса искажения ослабевают, но в центре их уровень настолько высок, что…

…что способен создать иллюзию ходьбы по кругу.

И тогда единственный способ выровнять деформации – это уничтожить источник искажений.

И этот источник – здесь. В этой пещере.

Даже если команда ничего не обнаружила, даже если сама Джемма не видела тут ничего, кроме камней. Нечто настолько мощное, что способно искажать пространство и само время, похоронено где-то рядом; нужно только его найти.

Она ведь не была одержима – но все-таки что-то подняло ее ночью и заставило прийти сюда. Во сне.

Единственным человеком, с которым были связаны ее сны, оставался Купер.

«Если здесь ничего нет, почему ты привел меня сюда?» – спросила она, почти ожидая, что услышит ответ. Но, конечно, никто ей не ответил.

Я спала, и в моих снах были мои кошмары.

Джемма начала медленно поворачиваться вокруг своей оси.

Ты спал, и в твоих снах были твои кошмары – но еще там были равнина, и дыра в земле, и статуи со знакомыми лицами.

Из темноты раздался встревоженный голос.

– Джемма?.. – сипло спросил Винсент, и она распахнула глаза.

– Я тут, – тут же, не успел он закончить, отреагировала Джемма и щелкнула зажигалкой, чтобы он нашел ее глазами. – Всё в порядке. Я тут.

Тотчас к ней вернулась мысль – одна из тех, которые были под запретом, проклятая, ненавистная мысль, – о том, что, возможно, проснувшись на больничной койке и увидев над собой размытую фигуру, он точно так же спросил: «Джемма?»

«Всё в порядке. Я тут».

Ничего из этого он не услышал.

Зато теперь, когда она услышала эти слова от себя, – слишком поздно, слишком не к месту – в груди потяжелело. Что толку говорить «я тут», если ты ушла, когда это было нужно? Это уже ничего не меняет.

И кому она это сейчас говорит – ему или себе?

Впрочем, Винсент зевнул, видимо не обратив внимания на подтекст. И Джемма направилась к нему, стараясь не споткнуться о камни.

– Как отдохнул? – Она толкнула его лодыжкой в колено. – Готов идти дальше?

– Мне нужно несколько минут. – Винсент протер лицо руками. – Не беги, ладно? Пожалей агента ниже рангом…

Джемма хмыкнула.

– Правда, – вздохнул Винсент, – дай мне немного времени…

Он всегда так делал. Когда Винсент думал, что Джемме нужно отдохнуть, но понимал, что она отмахнется, – он просил отдых для себя, зная, что ему она не откажет. Это был их язык, который, как она себя заставляла думать, она забыла. Ни черта она не забыла – и слишком устала, чтобы притворяться.

– Даже не думай, что я тебя не раскусила, – сказала Джемма, глядя на него сверху вниз.

В свете зажигалки почти ничего не было видно, но она не сомневалась, что Винсент скрыл улыбку, когда сказал:

– Ладно-ладно.

Она опустилась рядом с ним на пол, у стены, и погасила зажигалку, чтобы не тратить последние остатки газа. Стоило темноте вернуться, как вместе с ней вернулась и тревога: сколько им еще бродить в полном мраке? Они должны выбраться. Спираль не может быть закольцована, ведь и она сама, и Винсент как-то сюда попали. Значит, выход есть, и Джемме необходимо его найти, пока у них не кончились вода и припасы.

– Ты беспокоишься, – раздался голос Винсента по правую руку.

Джемма не стала ни подтверждать, ни опровергать. Она уронила затылок на каменную стену и спросила:

– И как же ты это понял?

– Сердито дышишь. Всегда, когда встревожена. – Джемма никогда не замечала этого в себе. – Думаешь о том, что выхода может и не быть?

У него был спокойный голос. Слишком спокойный для кого-то, кто застрял в магическом пространстве, в котором мог в теории умереть, – и Джемме захотелось его ударить. «Этого не случится, – успокоила она сама себя. – Самайн его не получит».

И мысли снова вернулись к Самайну.

– Может быть, он нас дурит, – пробормотала она. – Как с деревней. Может, мы видим то, чего не существует, например стены или проходы…

– Предполагаешь, это иллюзия?

Это бы сделало все… проще. Иллюзии – это проблемно, но неопасно, даже если они кажутся невероятно реальными, как Мойра, шахтеры или дом, в котором ты жил неделями.

– Одно я знаю точно, – сказала Джемма, – обманывая нас, Самайн способен на вещи, которые трудно представить.

Винсент молчал дольше, чем она ожидала. Она не видела его лица, но чувствовала, как он думает, – наверное, так же, как Винсент чувствовал ее беспокойство.

Наконец он пробормотал:

– Не знаю, Джемма…

– Что?

– У меня нет ощущения, что мы ходим по кругу. Я имею в виду…

Джемма знала, что он имеет в виду.

– Что, если это иллюзия наоборот? – спросил он. – Нам только кажется, что мы ходим по одному и тому же месту, – а на самом деле идем куда-то?

Это предположение Джемме совсем не понравилось.

Можно было смириться с темнотой; можно было смириться с иллюзией, что здесь нет выхода, – и раз за разом проходить мимо него. Но то, о чем говорил Винсент, – это совсем другой уровень неизвестности. Другой уровень угрозы.

У Джеммы по шее побежали мурашки.

Ведь если им только кажется, что они все время сюда возвращаются, а на самом деле они уходят все дальше и дальше…

Куда в таком случае они идут?

* * *

Киаран открыл глаза.

Черные ветки плыли перед ним знакомыми силуэтами, расфокусированными и далекими. Больше ничего не существовало; все остальное исчезло и еще не вернулось из темноты. Вместо мыслей в ушах звенел вакуум.

Звон складывался в какие-то слова, и Киаран был уверен, что рядом кто-то есть – наверное, мистер Махелона, – но сил расслышать его голос пока не хватало. Слова повторялись, и в тонком дребезжании Киаран пытался разобрать хоть что-то…

Что вы говорите? Пожалуйста, помогите мне, я не понимаю…

Звон заволновался, закачался, словно волна, превращаясь в знакомый ритм, образующий слоги и слова.

Марвола'эди'р'Гдау!

Это был не мистер Махелона.

Марвола'эди'р'Гдау!

Призыв звенел и звенел, раскаляясь в ушах, и Киаран задыхался, потому что голова от него горела, а горло пульсировало, не пропуская вдохи. Боль смешивалась с песней – Марвола'эди'р'Гдау! – а потом и с другими звуками, появившимися во Вселенной: хрустом, бульканьем, влажным звуком скольжения.

Узнавание продрало кожу, обхватило позвоночник, заморозило разгоравшиеся импульсы мыслей.

Киаран еще не существовал, но страх ворвался раньше, чем сформировалось сознание. А вместе со страхом пришло оно. Появилось над ним, черное, и бурое, и ледяное, извивающееся нутром, с пастью, в которой что-то шевелилось.

На длинную ужасную секунду Киарану показалось, что оно сейчас увидит его, – но тут кровь со лба горячей струей потекла на ресницы, и мир стал красным. Киаран не мог дышать.

Страх сжирал пугающий мир, оставляя угасающий звон в ушах – Марвола'эди'р'Гдау! Под веками волновались тени – Марвола'эди'р'Гдау! – тысячи теней, из которых вынырнуло лицо мальчика. Его глаза были полны черноты, которая то пропадала, то появлялась снова, словно следуя за ритмом, с которым кровь шумела в ушах Киарана. Мальчик покорно шел вперед, но каждый раз замирал, стоило черноте появиться. Его ждал нож, до которого он так и не дойдет: потому что, когда его глаза станут черными в последний раз, от мальчика больше ничего не останется.

Киаран не помнил, когда вдруг осознал, что уже долгое, долгое время ничего не слышит. Внутри все еще была пустота – очень знакомая, будто он такое уже испытывал. Жизнь медленно и натужно возвращалась в окоченевшие конечности. Вместе с собой она несла боль, горячую и лихорадочную, особенно в груди и горле. Когда жжение стало нестерпимым, Киаран открыл глаза.

Лицо мальчика с черными глазами медленно растворилось среди ветвей.

Вдохи стали получаться глубже, но каждый выдох был болезненным. Хотелось остаться на земле и заплакать, как маленькому, но внутрь пробирался холод. Киаран начал ощущать, как мороз впивается в руки и спину, щиплет мокрое лицо. Нужно было двигаться.

Подняться не получилось. После нескольких попыток Киаран кое-как зацепился за оказавшийся рядом корень и через силу подтянул себя вверх. Чтобы сесть, у него ушла целая вечность. Вокруг дыбился лес, размытый и расфокусированный, а оттого опасный и страшный. Тело не слушалось, будто одеревенело. Суставы не сгибались, руки отказывались двигаться под нужным углом. Ощущение жизни превратилось в мучительную пытку.

Киаран дотронулся до горящего горла и почувствовал, как слезы испуга все-таки собираются где-то под переносицей. Дрожащие пальцы трогали что-то мягкое, рыхлое, а от каждого прикосновения дергало и разрывало. Бездумно опустив голову, он уставился на свою руку. Пальцы были красными.

– Кто… – одними губами беззвучно попросил он, – кто-нибудь…

Но рядом никого не было.

* * *

Они старались использовать свет только по необходимости, если находили резкий спуск, подъем или ответвление, – а в остальное время двигались на ощупь. После долгих часов в темноте Джемма будто обрела чутье: она точно знала, где находится Винсент; зрение ей было не нужно. Его дыхание, его движения, его голос – Джемма могла в любой момент схватить его за руку и не промахнуться.

– Там не только ЭГИС, – сказал Винсент из темноты позади нее, когда Джемма спросила его про состав спасательной группы. – Еще ирландская группа. И я, если честно, не пойму, что хуже. Ты знала, что у них мало людей? Сюда отправилась их директор.

Нашаривая ногой пространство для следующего шага, Джемма выскребла из закоулков памяти сухой голос сквозь потрескивающие телефонные помехи – и фамилию.

– Дудж?

– И ее лучшие агенты. И их всего шесть. Шесть!

Вспомнилось, как Дудж упрекнула Джемму в том, что она мыслит мерками большой страны. Шестеро. Только в оперативной группе ЭГИС было более пятнадцати агентов…

– Из наших к группе прикомандировали Ронни и…

– Ронни? – Джемма дернула головой в сторону, где должен был идти Винсент. – Да черт возьми! А у ЭГИС-то что, не нашлось своего гоэтика?

Да, Ронни Райс – лучший гоэтик в Западном офисе, но еще он ее друг, и Джемму корежило от мысли, что здесь снова оказался человек, которого не должно тут быть.

Чем больше знакомых имен оказывалось в проклятой Глеаде – тем сильнее тревога стискивала грудь.

Хватит.

Хватит пожирать моих друзей.

– Доу будет в восторге… – пробормотала Джемма, на ощупь взбираясь по камням. – Наконец-то… у него появится… кому ссать в уши… про свои лестницы…

Хорошо, что с ней внизу оказался заперт не Доу – иначе через пару тысяч лет космические неопалеонтологи нашли бы здесь два сцепившихся скелета.

– Лестницы?

Вот бы этот недоумок оказался жив. Для начала.

– Потом, – отмахнулась Джемма. В своем рассказе о происходящем вокруг дерьме она вполне осознанно опустила огромную главу истории под названием «Всем миром считали, что Джемма одержима». – Все, что тебе надо знать: две недели жизни с Доу в одной комнате – это слишком большая травма для моей душевной организации. Если Айку еще когда-нибудь взбредет в голову прекрасная идея посадить нас за одну парту…

– Все было настолько плохо?

Джемма вздохнула:

– И да… И нет.

Это сложно объяснить кому-то, кого там не было – в этом доме, в этой деревне, в этом лесу. Все эти мучительно тянущиеся дни. Джемма могла ерничать сколько угодно, но, оглядываясь, она почему-то была благодарна, что в этом сумасшедшем месте с ней оказался именно этот упрямый, несговорчивый и надежный осел. Агенты бывают разные. Не все умеют выдерживать стрессовые ситуации – и, наверное, у Доу это в итоге вышло куда лучше, чем у нее самой.

– Я догадался, что что-то все-таки произошло.

– В смысле? – не поняла Джемма.

И затем бумеранг к ней вернулся:

– Ты назвала Доу Сайласом.

О нет.

– Заткнись, а.

Она хлопнула его по бедру, но Винсент продолжал веселиться:

– Так и сказала. Сайлас.

Джемма еще раз его ударила, но теперь Винсент каким-то образом поймал ее руку в темноте. Ладонь у него была ужасно холодной, но он держал ее крепко и уверенно.

– Мне всегда казалось, – сказал он, и отголосок шутки еще ощущался в его тоне, но там, под ней, внезапно обнаружилась серьезность, – что вам стоило бы подружиться. Знаешь. Вы даже похожи.

Джемма проигнорировала это вопиющее оскорбление.

– Я просто говорю… что тебе не помешало бы…

Винсент замолк, и в темноте Джемма чувствовала, как он пытается что-то от нее утаить. И когда он закончил фразу, она знала, что это не то, что он на самом деле хотел сказать.

– Тебе стоит больше доверять себя людям, Джемс.

«О каких еще людях ты просишь, если я даже тебе не могу себя доверить?»

Это тоже осталось невысказанным. Джемма проглотила эти слова, вместо них выдавливая из себя насмешливое:

– И из всех кандидатов на свидание со мной ты выбрал Сайласа Доу?

Винсент засмеялся. Джемма потянула его за руку дальше:

– Двигай.

Она должна была отстраниться. Ей не следовало… Ей вообще не следовало давать ему взять себя за руку, но, когда это произошло, Джемма не нашла в себе сил его отпустить.

– Не хочу никаких свиданий, – дрогнувшим голосом сказала она. И этого ей тоже не следовало делать. – Просто… не хочу. Ясно?

Винсент ничего не ответил. Просто сжал ее ладонь, и Джемме в очередной раз захотелось заскулить, как побитой собаке.

Далеко они не прошли – спустя пару поворотов в лицо начал дуть сквозняк. Джемма чертыхнулась.

Каждый раз это означало одно и то же.

Они снова вернулись.

– Может быть, – судя по голосу, Винсент пытался приободрить их обоих, – мы все-таки взяли неправильное напра…

Фонарик, висящий на бедре у Джеммы, замигал.

* * *

Тело делало то же, что и всегда: стремилось вернуться к исходной форме. Киаран провел бесконечность, вцепившись в острую кору дерева, и все вокруг было неподвижным – только внутри него кипела жизнь. Она сращивала ткани, воспроизводила новые клетки, заставляла сердце натужно стучать и гнать кровь по венам. Мысли возвращались, постепенно заполняя голову и передвигаясь электричеством по нейронным связям.

Вокруг было тихо: сплошь привычные черные стволы, широкие и необъятные. Откинув голову на корень, Киаран старался просто дышать через боль, и в голове крутилась единственная мысль: он, выросший рядом с национальным парком, в жизни не видел таких старых деревьев.

Он плохо помнил, как здесь оказался. Мистера Купера – да, его недовольное лицо было относительно четким. И видение… видение, в котором он оказался. Что-то наподобие галлюцинации наяву. Песня, мальчик, его отец… Потом его выдернуло оттуда, как будто внутренности кто-то дернул крюком… А затем… затем…

Киаран инстинктивно снова дотронулся до горла, которое заживало слишком быстро для того, что с ним случилось. В произошедшее верилось с трудом: рассудок словно отторгал воспоминания, потому что если все это произошло на самом деле, то он должен был…

«Подумаешь об этом потом», – приказал он себе, собрав все силы. Сначала – выживание, хотя бы это ему втолковали. Найти мистера Махелону. Мистера Купера. Возможно, они думают, что Киаран мертв, и если двинутся куда-то с поляны, то он может их не найти…

Но где поляна?

Взгляд дернулся к веткам, корням и кустам. Да, они стали старее и толще, но оставались всё такими же одинаковыми. Киаран знал базовые правила для потерявшихся в лесу, конечно, знал: разведите костер, попробуйте залезть на дерево, оставайтесь на месте, ориентируйтесь по солнцу… Но ничего из этого ему сейчас не поможет. Костер разжечь нечем, на дерево не забраться, солнца тут больше нет…

Киаран остался один. И никто его больше никогда не найдет. А когда опустится ночь – все снова повторится, как в тот раз.

Дыхание опять сдавило в груди под тяжелым прессом из паники и отчаяния.

«Дыши. Дыши! Думай. Нужно выжить. Сосредоточься».

Решив попробовать сдвинуться с места, Киаран попытался подняться. С первого раза не вышло: тело будто забыло, что кто-то им должен управлять, и отказывалось подчиняться. После нескольких попыток у него с трудом получилось поставить себя на ноги, но только опершись на ствол дерева. Голова кружилась так сильно, что его замутило. Лес вокруг так и норовил превратиться в черно-белую карусель.

«Идти. Нужно идти. Нужно отыскать отсюда выход. Нужно найти мистера Махелону».

Образ мистера Махелоны появился как маяк на скале во время шторма. Объемный, реалистичный – широкое лицо, прямой взгляд, громкий голос. Казалось, он даже замедлил круговерть, и лесу неохотно пришлось успокоиться, перестать кружиться. Словно реальность сдавалась даже перед иллюзорным мистером Махелоной.

С трудом подняв одну руку к лицу, Киаран вытер продолжающую течь кровь. Второй он вцепился в дерево и теперь прижимался к нему лбом, пытаясь удержать образ перед глазами. Он спрашивал его: «А если я пойду, но не туда? И буду отдаляться, вместо того чтобы идти к вам? Это лес, здесь невозможно выбрать верное направление, если не умеешь ориентироваться. Что мне делать?»

Мистер Махелона, конечно же, не ответил, но Киаран не мог сдаться так легко – он ведь обещал. Глупо было держаться за эту мысль сейчас, когда горло разорвано, тело не слушается и все, на что хватает сил, – это удерживать себя в вертикальном состоянии, а желудок – внутри. Но Киаран пытался. Не мог не пытаться.

Он сосредоточился на дыхании и дышал, дышал – дышал долго, пока вместе с воздухом не ушли желание плакать, отчаяние и страх. И не только они: даже боль словно вытекала из легких и растворялась в воздухе белым паром.

Прошло много времени. Киаран его не считал, просто позволил себе стоять закрыв глаза и, может, даже заснул стоя – потому что сначала ему показалось, что голоса ему снова снятся. Но на этот раз они не пели, не просили и не требовали, а просто… разговаривали.

– …Может быть, ты права. В любом случае оставляй их вертикально, – говорил один женский голос.

Ей отвечал другой:

– Я не первый раз в лесу, Орла. Я ставлю их достаточно вертикально.

Киаран сбился в середине выдоха. Он понял что-то неожиданно дикое: у женщин был сильный ирландский акцент.

Он вжался в дерево. Этого не могло быть. Откуда тут взяться людям, когда они столько времени провели сами по себе! Это обман. Он здесь один, и на сей раз Самайн залез к нему в голову, и это видение, или снова галлюцинация, или…

– Нам нужно держаться восточнее, – сказал мужской голос по-английски. У него тоже был акцент, но не ирландский. Уже знакомый, растянутый, словно жуют карамель или разговаривают с расслабленным ртом…

Акцент мистера Махелоны и миз Роген, мистера Эшли и мистера Доу…

Американец.

Киаран их не видел – они были где-то за деревьями, – но голоса слышал близко, а еще – хруст веток и даже шум одежды при ходьбе. Они где-то совсем рядом! Но кто? Кто они такие?

– Посмотрите туда. Там бурелом, не пройти. Черт, этот лес меня доконает. – Женский голос пробормотал что-то себе под нос, и Киаран с замиранием сердца узнал ирландское ругательство. – Мы должны были узнать об этом месте раньше. Как можно было пропустить аномалию таких размеров у себя под носом…

– Орла.

– Что? Смотри не на меня, а в оба. Мало ли какая дрянь тут водится.

И в этот момент стало очевидно, кто перед ним. Простые фразы, которые не услышишь от случайных людей.

Это были охотники.

Каковы шансы, что они настоящие? Каковы шансы, что это не проделки Самайна? Каковы шансы, что они не убьют его, стоит только показаться им на глаза? Каковы шансы?

Парализованный страхом выбора, Киаран слышал, как люди проходят поодаль – между ними бурелом и буквально несколько деревьев. Еще пара мгновений, и голоса начнут отдаляться.

Они могли его убить. Они могли его спасти.

И потом до него наконец дошло: они могут помочь ему спасти остальных.

Он отлепился от ствола и пошел на негнущихся ногах. Головокружение снова дало о себе знать: земля так и норовила поменяться местами с небом, а твердь под ногами оказалась качающейся в шторм палубой. Киаран старался держаться курса: выбрал ближайший дуб и оттолкнулся к нему. «Иди, – сказал он себе. – Давай».

На самом деле усилий требовалось куда меньше, чем он думал: шуму Киаран при этом произвел немало, и голоса быстро смолкли. Схватившись за следующее дерево, он поборол приступ тошноты и как раз ухватился за высокий корень, когда совсем рядом раздалось громкое:

– Что еще за… Орла!

Голос был женский, а еще Киаран увидел темно-зеленую куртку, яркую шапку – но в остальном все расплывалось, и ему пришлось привалиться плечом к стволу и зажмуриться, чтобы вернуть реальность в четкие границы.

Когда он снова открыл глаза, на него было наставлено сразу четыре пистолетных дула. Рекорд, если подумать.

Здесь действительно были две женщины – одна молодая и одна в возрасте – и двое мужчин. Последние заговорили одновременно, и их голоса слились воедино:

– Это же не наш?

– Он вообще живой? Черт, его горло…

Киаран бы с сомнением ответил на оба вопроса, если бы вообще мог говорить без опасения, что его вывернет им под ноги.

– Он из туристического клуба?

– Нет, подождите, это же…

– Нет, – он наконец справился с тошнотой. – Я… я…

«Я энергетический вампир. Я умер сегодня. Я потерялся. Я не знаю, что мне делать».

Чувствуя, как слова вязнут во рту, Киаран сказал:

– Меня зовут Киаран Блайт. Пожалуйста, помогите.

52. Умник. Трус. Библиотекарь

Луч света полился ровной линией и после долгих часов темноты казался ослепительно ярким. Джемма заморгала, прикрывая глаза рукой.

– Да будет свет!

Голос Винсента звучал обрадованно. Джемма же вместо облегчения почему-то почувствовала сосущую под ложечкой тревогу.

– Это ведь хороший признак? Супрессия ослабевает, раз свет включился.

Но супрессия не могла здесь ослабеть. Не было ни одной причины – они не удалялись от очага, они не взаимодействовали с сосудом, они вообще ничего не делали!

«Не удалялись от очага», – повторила про себя Джемма, медленно продвигаясь вглубь пещеры и обшаривая фонарем пол и стены. Никаких различий: все ровно так же, как и все предыдущие разы.

«Что, если…»

Пятно света упало на надпись возле черного провала прохода. Она тоже была здесь: ни одной новой черточки.

– Джемма.

«…нам только кажется, что мы ходим по одному и тому же месту – а на самом деле идем куда-то?»

– Джемма, посмотри…

Может, дело не в расстоянии, а в том, чтобы удержать их здесь как можно дольше? Чтобы они продолжали кружить в тесноте под землей, в кромешной темноте, которая медленно проникает внутрь, заменяет собой их кровь и кости, которая…

– Джемма!

Она дернулась, оборачиваясь на Винсента. Тот смотрел вбок – куда-то ей за спину, и Джемма тут же перевела туда фонарь в поисках незамеченной угрозы. Но и та сторона пещеры оказалась пуста.

– Нет-нет. Вон туда… – Винсент указал рукой выше. – Посвети туда.

Джемма подняла фонарь.

Винсент указывал на стену тоннеля – и эта стена не была пустой.

* * *

Вдоль реки идти было легче, чем по лесу, но Норман не чувствовал облегчения.

Оказалось, что самое страшное – это не преследующий тебя призрак и не смех твоей мертвой сестры. Оказалось, что куда страшнее неизвестность, предшествующая катастрофе.

Ощущение, что он вот-вот обнаружит на берегу реки тело кого-то из своих, делало ноги тяжелыми, а руки – неподъемными. Норман предпочел бы закрыть глаза и не смотреть, куда идет. Развернуться, убежать на зов ракеты и остаться в блаженной неизвестности – вот чего бы ему хотелось. И только разошедшееся от паники воображение, рисовавшее картины одну страшнее другой, подталкивало его в спину.

Кто-то из них двоих – Доу или, возможно, Кэл – мог быть ранен. Мог медленно умирать прямо сейчас.

Мысль о том, что кому-то из них нужна его помощь, – единственное, что не позволяло Норману поддаться страху и малодушию.

Он продолжал идти, боясь того, что увидит, и потому сначала вздрогнул, когда на своей стороне реки действительно что-то заметил. Потом накатило облегчение. Несмотря на больную ногу, Норман бросился вперед и почти упал на колени перед большим, увесистым рюкзаком. Тот сполз в реку, намочив дно, но все еще держался на берегу, будто специально дожидаясь его, Нормана.

Рюкзак Доу.

Норман вытащил его на берег и осмотрел. Красными от холода пальцами открыл, несколько раз дернув заевшую застежку. Внутри в основном были пакеты с ИРП, но еще удалось нашарить батарейки, спички, дождевик, сухое горючее в таблетках, всего понемногу. Значит, они добрались до лагеря и вернулись!

Но радость быстро сошла на нет, когда Норман понял, что рюкзак отдельно от хозяина – очень плохой знак. Он встал с колен, оглядываясь в поисках подсказки. Долго искать не пришлось: дальше по берегу валялась шапка, за ней виднелись глубокие борозды на земле, заворачивающие в…

Сначала Норман принял это за часть берега, круто нависающего над рекой. Деревья и ветки скрывали от него заросшую каменистую гряду, но Норман сделал несколько несмелых шагов вперед, чтобы увидеть больше, – и увидел.

Они предполагали, что туристы, которые дошли до реки, не оставили следов, потому что двинулись по ней дальше – пока не добрались до тоннеля.

Они не ошибались.

Черный провал, который обнаружился за ветками, пугал даже отсюда. Нижняя его кромка заканчивалась прямо на реке, позволяя воде стекать по камням внутрь – куда-то в его глубины. Ни единого шанса, что Норман полезет туда в одиночку – он просто… нет-нет, он просто не сможет. Там же даже света нет, а в темноте… в темноте…

Воспоминания о прошедшей ночи сжали виски: страх будто запульсировал по венам вместо крови.

Кто-то из них двоих – Доу или, возможно, Кэл – мог быть ранен. Мог медленно умирать прямо сейчас.

Заставляя себя дышать ровно, Норман вернулся к рюкзаку и отыскал внутри маленький фонарик – из тех, что обычно вешают на ключи. Тот смотрелся в ладони игрушечным. Бесполезным. Вряд ли он в силах дать хоть толику необходимого света для вылазки в настоящую пещеру.

Черная глотка спуска заставляла дыхание дрожать в горле и выходить с трясущимся свистом.

Норман там умрет. Черт! Почему на его месте не Джемма?! Джемма бы запросто спустилась и смогла бы… Джемма бы справилась!

Но Джеммы здесь не было. Лишь Норман, с застрявшим в горле ужасом. Годный только перебирать книжки в безопасном номере мотеля. Неспособный защитить ни себя, ни кого-то другого. Бесполезный умник. Трус.

Библиотекарь.

Он сжал фонарик в ладони и, не чувствуя ног от страха, сделал первый шаг к тоннелю.

* * *

Свод пещеры был так высоко, что, вероятно, почти упирался в поверхность. Свет от фонаря разбегался по стене, и Винсенту пришлось показать Джемме, куда светить. Под его ладонью обнаружились… царапины?

Джемма отошла назад, чтобы охватить масштаб целиком.

Это… какой-то рисунок. Да, царапины, но слишком абстрактные. Они словно расплывались по камню – и у Джеммы ушло некоторое время, чтобы сложить контур рисунка. Винсент высказал предположение первым:

– Мне кажется… или это… человеческая фигура?

Линии были слишком неаккуратными и вихляющими, но да: на стене, уходя вверх, очень неровно изобразили силуэт. Джемма сощурилась. Нарисовано… несовременно. Больше похоже на каракули первобытных людей из документалок, чем на что-то из наших дней.

– Это определенно человеческая фигура, – ответил сам себе Винсент. – Вопрос в том, кто ее нарисовал… Снова проделки демона?

Он упорно называл Самайна «демоном», словно это могло сделать происходящее более тривиальным. Более обычным. Джемма его понимала: окажись она на его месте, тоже пыталась бы мерить все привычными значениями. Объект класса повышенной угрозы, объект высокого класса угрозы… Пройдет время, и Винсент поймет, что все это здесь неприменимо. И оттого не имеет значения.

– Глянь-ка.

Джемма дотронулась до того места на стене, где неведомый художник изобразил руку человечка. В ней он держал что-то похожее на палку, но слишком схематичное, чтобы определить точно.

– Это может быть шило, а может – копье. – Винсент наклонил голову, приглядываясь. – У них же должны были быть копья? Они ведь уже делали всякие железные штуки?

– Железные штуки, ого. – Джемма вздохнула, оглядывая фигуру. – Ты, наверное, лекции читаешь в университете, да?

– Мне кажется, за эти полгода ты слишком привыкла к Эшли. – Винсент забрал у нее фонарь, с любопытством осматривая рисунок.

– Две недели. – Джемма потерла шею – усталость скопилась в мышцах, обещая скоро превратиться в ноющую боль, – и поморщилась. – Слушай. Это как будто не человек рисовал. В смысле, не наш человек.

– Ты, наверное, лекции читаешь в университете, да?

Джемма толкнула его плечом:

– Не наш современник.

– Я вижу, – спокойно согласился Винсент. Свет фонаря бежал по тонким линиям, и теперь даже искажения, создаваемые углами, не мешали увидеть картинку целиком. – А надпись на английском. Не бьется друг с другом. Ты ведь к этому?

– Да, но…

Линии были слишком неаккуратными и вихляющими. Схематичными. Примитивными.

– Я знаю одного человека, – медленно сказала Джемма, – который рисует так же плохо, как и первобытные люди.

* * *

Камни были склизкими от воды и то и дело выскальзывали из-под ботинок, норовя столкнуть его в каменную утробу. Норман держался за стену и двигался медленно, всякий раз проверяя надежность опоры. Шел аккуратно и удерживал внутри страх, будто тот мог расплескаться от любого неосторожного движения.

Бояться было стыдно, но – он ужасно боялся.

Спуск, состоявший из громады камней и валунов, постепенно уводил Нормана прочь от дневного света. Чем темнее становилось вокруг, тем меньше оставалось звуков, пока Нормана со всех сторон не обступила влажная, тяжелая темнота. И тишина.

Он понял, что достиг дна, только присев и пошарив перед собой руками. Убедившись, что каменный неровный пол не оборвется, Норман выпрямился. И замер. Он думал, что, если здесь кто-то есть, он услышит дыхание, стоны боли или что-то подобное, но вокруг ничего не было. Сколько он ни вглядывался в темноту, она отвечала только красными пятнами, расплывающимися по сетчатке.

– Кто… кто-нибудь? – позорно дрогнувшим голосом спросил Норман, направляя бесполезный фонарик вперед. Свет почти тут же растворился. – Здесь кто-нибудь есть? Доу? Кэл?

Он даже не подумал о том, что, возможно, придется идти еще глубже. Если они действительно оказались правы и сеть тоннелей соединяет разные выходы на поверхность, то под долиной могли оказаться километры запутанных проходов! Древних, как сам остров. Норман может запросто потеряться, оставшись один на один со своим бесполезным недофонарем.

Его охватило ощущение бессилия перед громадой, против которой у него не было и шанса. Держась за влажную, в потеках воды стену, Норман бездумно прошел несколько шагов вперед, пока под ногами вместо глухого шарканья не раздался всхлип. Пещера находилась прямо под рекой, и здесь было много воды, но, когда Норман посветил вниз, это оказалась вовсе не вода.

Он замер. Лучик фонарика-брелка высветил свежие красные следы на некогда желтом замшевом ботинке. Нога стояла в темной луже, собравшейся в углублении неровного пола. Влажная дорожка, по которой сюда набежала кровь, уходила правее, к центру тоннеля.

Сердце подскочило к подбородку и забилось тяжело и натужно. Норман вцепился в стену, боясь сделать лишний вдох. Если он поведет свет по следу, то увидит, откуда натекла эта кровь.

«Я не хочу, – истошно билась в голове мысль, пока Норман поднимал руку с фонариком, – не хочу, не хочу, не хочу видеть!»

Первым, до чего добралась кровавая дорожка, был кусок куртки. Цвет не разобрать. Темная. Может, в такой же ушел Доу, а может, и нет, но рука все равно задрожала.

«Это не он», – подумал Норман, вкладывая в мысль всю надежду, которая у него осталась. Может, это сработало.

Это и вправду оказался не он.

Пятно света, издевательски крохотное, пробравшись через окровавленный рукав и обрывки воротника, наконец достигло лица. Это была женщина. Голова отвернута, но Норман видел тонкий нос и открытый глаз, слепо уставившийся в пространство. Вторая половина лица скрыта, но подозрительный провал у подбородка и лба, сливавшийся с окружающей темнотой, подсказывал, что с ними не все в порядке.

Господи, Сын Божий, огради да не допусти причинить мне некоего зла…

Собственное надрывное дыхание в темноте казалось оглушительно громким. За ним невозможно было расслышать других звуков и понять, один здесь Норман… или с кем-то еще. От этой мысли страх сковал позвоночник, а ноги стали ватными. Нужно было перевести фонарик дальше, осмотреть пещеру, но ужас настолько глубоко пробрался в мышцы, что Норман не мог сдвинуться с места.

Есть ли здесь кто-то еще? Прямо сейчас?

Пожалуйста, нет. Только не это. Пусть здесь никого не будет.

А потом он подумал: «Доу. Кэл. Ты спустился сюда за ними и должен проверить, здесь ли кто-то из них. Нужна ли им помощь. Вдруг кто-то ранен. Если останешься стоять столбом – ты никому не поможешь».

С трудом преодолевая напряжение собственных одеревеневших конечностей, Норман сдвинул дрожащую руку. Свет фонарика пополз по камням, залитым кровью и водой.

На этот раз его надежда не оправдалась.

Кто-то сидел у стены.

Норман испугался, и рука предательски дернулась в сторону. Он замер, задержав дыхание. Сердце билось как бешеное. Давай, сказал он себе. Давай. И медленно повел руку обратно. Вместе с ней потянулся и свет, дрожащей точкой остановившись, когда из темноты что-то вынырнуло.

Ботинок. О господи. Знакомый ботинок.

Луч фонарика истерично взметнулся выше, к окровавленным джинсам, знакомой куртке, знакомому лицу!

– Доу, – выдохнул Норман, бросаясь к его фигуре.

Но замер, не дойдя последней пары шагов.

Крохотный луч трясущегося фонаря чиркнул по лицу Доу дрожащим пятном. Высветил глаза, слепо смотрящие прямо перед собой, – но не на Нормана. Свалявшиеся волосы, свесившиеся на испачканный лоб. Облепленные кожей острые, высокие скулы. Рот.

Красный, весь перепачканный в крови рот.

53. Потому что я не человек

Они знали, как его зовут.

Они знали, где он работал. У них даже была его фотография.

– Полиция объявила тебя пропавшим без вести полгода назад, – сказала женщина, Орла, пока мужчина рядом с ней задумчиво кусал щеку изнутри, разглядывая его. – Подозревали похищение.

Пропавший без вести полгода назад.

Мужчины ушли проверить округу, пока Киаран через силу, урывками рассказывал про нападение. Он не был уверен, что ему верят, но это не имело значения – стоило только произнести имя мистера Махелоны, как седой американец изменился в лице. Они немного поспорили, прежде чем разойтись, – миз Орла не хотела разделяться, но американец настоял, и мужчина-ирландец отправился с ним.

Пропавший без вести полгода назад.

Девушка, та, что была сильно моложе, помогала Киарану стоять.

– Мы разбили лагерь южнее отсюда, – говорила она ему по-ирландски.

У нее были низкий голос, акцент и рыжие волосы, убранные под капюшон. Киаран не мог понять, ирландка она или шотландка. От родной речи в этом лесу после всего случившегося он потерялся. Перестал понимать, что реально, а что нет.

– И сначала нужно предупредить их о том, что бегает в этом лесу.

Пропавший без вести полгода назад.

Эти люди не выглядели такими же обессиленными и измученными, как те, к кому Киаран успел привыкнуть. Они были будто… свежее. Еще не принадлежали этому месту до конца. Воздух, который Киаран надрывно втягивал, еще не полнился сомнением, отчаянием и страхом, которые он чувствовал от своих спутников.

– Идем, – коротко приказала миз Орла, очевидно главная. – Ты его держишь, я впереди.

– Без проблем, – легко согласилась вторая.

Их разговоры плыли мимо Киарана, растворяясь в до сих пор кружившемся вокруг мире. Он чувствовал под рукой крепкое плечо, чужие волосы лезли ему в лицо, чужой голос говорил ему что-то еще, но в голове Киарана билась одна-единственная мысль. Пропавший без вести полгода назад. Как это возможно?!

Ему бы порадоваться помощи и людям, но вместо этого внутри поселился страх. Больше людей – больше жертв для Самайна. Только мысль о том, что американец и тот, второй мужчина смогут найти мистера Махелону и привести его в лагерь, удерживала Киарана от приступа необъяснимой паники. Он переставлял ноги, пытаясь сосредоточиться на том, что его куда-то ведут, но голова прояснялась слишком медленно. Воздух все еще звенел, и в разум то и дело лезли чужие образы, хаотично смешиваясь с тем, что происходило вокруг.

Низина и снегопад, постепенно превращающийся в метель. Тут же – запах костра, исходивший от держащей его девушки, и тяжелый запах крови от него самого. Мы разбили лагерь южнее отсюда. Ветер, секущий лицо снегом: яростный, негодующий в глубокой ночи. Подозревали похищение. Спокойные сумерки и тишина темнеющего леса. Необъятная толпа людей, заполонившая долину, темная, сливающаяся в одну большую пелену. Отчетливая спина идущей впереди охотницы. Пропавший без вести полгода назад. Отчаянный женский крик. Пропавший без вести полгода назад. Мужчина. Идем. Мальчик. Ты его держишь. Песня.

Сумятица в голове сбивала с шага, и иногда приходилось смаргивать с век образы, чтобы убедиться, что Киаран все еще идет по тропе вслед за тяжелой поступью миз Орлы. Порой казалось, что его лба по-прежнему касается холодная ладонь мистера Купера и именно из-за нее внутри вспыхивают чужие лица.

Ты должен все запомнить. Запомни все!

«Я пытаюсь, – еле соображая, ответил ему Киаран. – Но все слишком… расплывчато…»

– Как он вообще выжил? – спросила девушка, явно обращаясь к напарнице, а не к нему. У нее были крепкие, сильные руки, но тревога, качавшая Киарана на волнах между видениями и явью, заставляла его чувствовать рядом с ними больше угрозы, чем безопасности. – Горло выглядит отвратительно. А судя по шмоткам, им просто пообедали.

Киарану было слишком плохо, чтобы чувствовать дискомфорт, но в голове между образом мальчика, песней и морем людей снова появилось перекошенное лицо – не человека и не животного. Искореженное, вспоротое черными жилами, зависшее прямо над ним, прежде чем…

Киаран опустил взгляд, осматривая себя, словно мог найти подсказку. Кто-то отдал ему свой свитер, прежде чем они двинулись в путь, потому что от его остались одни ошметки. На груди держался только ремень от сумки. Сумка, понял Киаран, кладя на нее руку. Сумка осталась при нем.

– Меня больше волнует вопрос, – ответила женщина тоже по-ирландски, – выжил ли кто-то еще.

– Я же сказал… – Киаран закашлялся, но потом смог продолжить: – Мистер Махелона… и мистер Купер… они не…

– Мы скоро дойдем, – оборвала его миз Орла не оборачиваясь. – Побереги силы. Надо будет рассказывать заново.

Этот совет пригодился.

К тому моменту, как они добрались до точки назначения, Киаран чувствовал себя на ногах достаточно уверенно, чтобы больше не висеть на девушке мешком. Голова все еще кружилась – ему говорили о большой кровопотере, как будто он и так не догадался, – однако две реальности больше не сплетались в одну, и способность фокусироваться на лицах и чужой речи постепенно возвращалась.

«Лагерем» они называли пятачок между высоким холмом с одной стороны и буреломом – с другой. Посередине горел довольно большой костер, а рядом стояла брезентовая палатка. От неожиданности Киаран растерялся и не мог сообразить, сколько здесь человек. Двое у костра, еще несколько у палатки, да и внутри кто-то есть.

Много народу. Много агентов. Слишком много для того, кто провел черт-те сколько времени взаперти с четырьмя изнуренными людьми.

Один из мужчин поднялся от костра, когда они появились между деревьев, а остальные обернулись, и Киаран увидел оружие в их руках. И вновь почувствовал опасность – вновь почувствовал себя в западне.

Ситуация стремительно принимала плохой оборот. Он не сообразил сразу: был дезориентирован и боялся только того, что его спасители окажутся ненастоящими. А стоило бояться другого.

Как они отреагируют, когда поймут, кого именно нашли в лесу?

Пока девушка помогала ему пройти последние метры до лагеря, разум Киарана бился в панике из-за ловушки, в которую он сам себя загнал. Вдруг они не захотят разбираться – и просто пристрелят его, потому что они охотники на нечисть и это то, что охотники на нечисть, черт возьми, делают. Страх засел под ребрами, делая дыхание прерывистым, а голову – ватной.

– Ты в порядке? – спросила девушка, поворачивая к нему лицо.

Видимо, заметила, как он напрягся. Киаран только кивнул.

Он не боялся, впервые оказавшись с охотниками один на один там, в Кэрсиноре. Но тогда ничего не стояло на кону, кроме его жизни, – а она и так была закончена в миг знакомства с мистером Махелоной. Сейчас все по-другому. Сейчас у него важная, необходимая миссия, которой не было тогда: сейчас ему нужно, чтобы его услышали.

Чтобы узнали и поняли, что здесь происходит. Чтобы спасли остальных.

– Мы нашли одного из пропавших в лесу. – Орла положила руку на приклад ружья, кивая на Киарана. – Пережил нападение. – Она встретилась взглядом с очень высоким мужчиной, вышедшим вперед. – Говорит, знает ваших.

Она произносила слова странно и медленно, будто что-то подразумевая, но Киаран не мог на этом сосредоточиться. Он нервничал. Что могло его выдать? Что указывало на то, что он не человек? Его горло? Могли ли они видеть, как оно заживает, или…

В унисон его мыслям высокий кивнул на него, глядя куда-то ему под подбородок:

– Что с ним? Его шея.

– Говорит, на него напали какие-то твари в лесу. Мы их не встретили, но я оставила Макдоналда и Шона проверить местность, так что…

Бежать некуда. Киаран окружен охотниками. Что, если они не поверят его словам, если заподозрят в том же, в чем мистер Махелона подозревал его в деревне? Даже хуже. Подозревая его, мистер Махелона словно был на его стороне, он знал его, хотел ему верить. Эти люди с оружием в руках – не захотят.

Киаран не боялся, впервые оказавшись с охотниками один на один. Там, среди людей, которые должны его убить, он и так был готов к смерти. Может, мама и не предупреждала о том, что его лицо будет выжигать святая вода, а запястья будут обглоданы полынью, но она говорила, что рано или поздно ему уготована смерть.

Но сейчас Киаран думал не о смерти.

– И еще он назвал имена Махелоны и Купера, говорит…

Он думал о словах: «Я обещаю тебе, что мы с этим разберемся». О том, как мистер Махелона говорил: «Когда Самайн будет снова гнить в аду, а мы будем далеко от этого проклятого леса». О том, с какой интонацией он произнес: «Ты перестанешь быть жертвой обстоятельств, а я уберу пистолет подальше». О том, какую надежду сам почувствовал, когда услышал: «Вот тогда… мы сядем и поговорим».

«Это мое обещание. Слышишь?»

Впервые за все это время – может, за всю свою жизнь – Киаран думал, что, наверное, ему не обязательно умирать.

И вот тогда от этих людей и их оружия, которое в любой момент могло повернуться в его сторону, – вот тогда ему стало по-настоящему страшно.

Когда миз Орла договорила, высокий охотник наконец оторвался от созерцания его шеи. Это был азиат с такими маленькими черными радужками, что они казались зрачками, вокруг которых кто-то забыл добавить цвет. Пойманный этим взглядом, Киаран замер. Он не знал, стоит ли ему потупиться, или лучше даже не моргать, или…

Еще один агент, стоявший с оружием у периметра лагеря, спросил что-то – быстро и с таким ужасным акцентом, что Киаран даже не разобрал, что именно. Высокий медленно покачал головой, продолжая смотреть Киарану в глаза, а потом обратился к нему:

– Ты Киаран Блайт.

Киаран вздрогнул.

– Работник пекарни в Кэрсиноре. Ты пропал в тот же день, что и наша группа.

Голос у него был бесстрастный, будто появление Киарана его никак не удивило. И в интонациях не было ни вопроса, ни требований. Он просто констатировал факты. От этого стало совсем не по себе: Киаран не мог прочитать этого человека, а значит, не знал, о чем тот думает. Что собирается сделать. Страх клокотал: тебя убьют!

Нет. Спокойно. Сосредоточься на выживании.

– Да, Киаран Блайт – это… – начал он, стараясь держаться уверенно. В горле снова запершило, и он откашлялся, чувствуя, как девушка придерживает его за плечи. – Спасибо… Это я. – Он вернулся к азиату, снова неприятно поражаясь его взгляду. – Мы встретились с вашей группой в Кэрсиноре, около… – Киаран сбился, вспоминая, сколько времени прошло на самом деле. – По… по нашему времени две недели назад. Они разыскивали пропавших искателя и охотника, Брайана Суини и мистера… Теодора Купера.

Он сделал паузу, давая горлу отдохнуть, но агент ничего не сказал. Не кивнул даже. Молчание сгустилось вокруг Киарана и казалось ему выжидающим. Оценивающим. Заставляло нервничать.

– В городе их не оказалось. Ваши… ваши коллеги узнали, что мистер Суини уехал вместе с егерем по имени Дэйв Гриффин, выяснили, что они направились сюда, в Гленадрад. Мы отправились следом и…

Голос его подвел, и Киаран снова закашлялся. Подождав, пока он справится с кашлем, агент все так же безразлично спросил:

– Зачем они взяли тебя с собой? – Киаран попытался выровнять дыхание, холодея от этого вполне ожидаемого вопроса. – Ты нанялся их провожать?

Проблема в том, что он не знал, как на него ответить. Ответить так, чтобы выжить и успеть все рассказать.

– Нет, – с тяжело тянущим сердцем произнес Киаран.

Во рту было невыносимо сухо, и, когда он сглотнул, по горлу словно наждачкой прошлись. Под взглядом азиата, как под оптическим прицелом, делалось дурно.

Киаран помнил, как по лицу хлестнула святая вода. Словно раскаленная ладонь накрыла половину, от подбородка до лба, прожгла кожу и кости, зашипела, въедаясь оглушительной болью.

– Они взяли меня с собой, потому что не смогли оставить в Кэрсиноре.

Миз Орла неуловимо повернула корпус в его сторону. Руки на прикладе ее ружья казались быстрыми и беспощадными. Киаран не знал ее, но знал это о ней. Обо всех них. Глаза-точки азиата будто сузились еще больше.

Он помнил, каково это: сгорать заживо.

Киаран не дал себе подумать еще раз, не дал себе испугаться еще больше. Прежде чем страх окончательно победил, он сказал:

– Потому что я не человек.

* * *

Норман не был знаком с Сайласом Доу – до того дня, как в ирландской глубинке распахнулась дверь гостиницы и в маленький номер ввалились три мокрых от ливня агента. Тем не менее он многое о нем слышал: грубый, язвительный, надменный и неприятный. Не любит работать в команде. Никогда не сходится с людьми. Никто не хочет с ним работать.

Но и это еще не всё.

«…Нет, ну а если он свихнется и на своих нападет? Интересно, наверху об этом вообще думают?..»

«…Хер знает, как он попал в отдел и, давай честно, почему его вообще не грохнули в младенчестве? Что? Нет, слушай, прозвучало грубо, но если без этической стороны вопроса посмотреть…»

«Хотите анекдот? В конторе, которая охотится на монстров, работает…»

Сайлас Доу оказался грубым, язвительным и действительно надменным и неприятным – из тех людей, которые считают, что лучше сделают все сами и тогда не придется за идиотами переделывать. Командный игрок из него был как из Нормана балерина, и с остальной командой он так и не поладил, только ссорился. Норман, положа руку на сердце, не смог бы сказать, что ему нравилось с ним работать. Но за всей его раздражающей натурой, словами, которые задевали Нормана, и поведением, которое его по-настоящему обижало, – за всем этим Норман совсем забыл о том, что еще о нем слышал.

Разорванное горло женщины и окровавленный рот на белом лице ему напомнили.

Вывод он сделал быстрый и однозначный: стало быть, она на него напала. Стало быть, это был единственный выход. Потому что, пусть Норману не нравилось работать с Сайласом Доу и пусть он грубый, язвительный и надменный, но Норман точно знал: все остальное, что о нем болтают, – херня собачья. И сейчас, в темноте, он больше к этой мысли не возвращался.

Что действительно пугало, так это то, как неестественно неподвижно сидел Доу. Пугало то, что в этой тишине не заметить и не услышать Нормана было невозможно, – но Доу слепо смотрел в пространство, а не на него.

– Д-доу, – хрипло произнес он, делая несколько шагов вперед. – Доу, ты в порядке?

Тот не открыл рта, чтобы ответить. И не поднял взгляда. Тревожное, жуткое чувство растеклось по позвоночнику, и Норман остановился, не дойдя до него двух шагов.

– Доу, – срываясь на тонкие, панические ноты, попросил Норман. – Доу, ответь мне. Это я. Но… Эшли. Пожалуйста, черт тебя дери, не молчи!

Его вопросы остались висеть во вселяющей ужас тишине. Сквозь собственное загнанное дыхание Норман не слышал, дышит ли Доу, а несчастный свет от брелка не позволял этого увидеть. Может, он уже…

Доу шевельнулся, и у Нормана от облегчения чуть не подкосились колени.

– Господи, слава богу… Доу, – он сделал еще шаг, – ты меня слышишь?

Не обращая на него внимания, Доу медленно поднял руку к лицу, а затем произнес только одну фразу:

– Он здесь.

Голос был странный и глухой, совсем непохожий на его обычные хлесткие интонации, и это пугало еще больше, чем если бы он просто был в отключке.

– Кто зд-десь? – Норман слышал, как собственный голос позорно трясется, словно тряпка на ветру. – Черт возьми, Доу, это…

– Он здесь, – повторил Доу и несколько раз ударил пальцем по виску.

Куда он смотрел? Что видел? По его лицу – пустому, абсолютно бессмысленному и очень чужому, когда на нем не было неприязненной ухмылки или высоко вскинутых бровей, – медленно стекала тоненькой струйкой кровь. Он продолжал размеренно стучать пальцем по виску, и с каждым разом Норман ощущал, как тает его собственное здравомыслие.

– Прекрати, – попросил он, шагая ближе, – прекрати, пожалуйста. Послушай, в деревне на нас напали и… – Тук. Тук. Тук. – И еще там ракета, и надо идти, пока…

– Он здесь, – ровно сказал Доу, снова ударяя по виску. – Я должен от него избавиться.

Он двинулся, поднимая вторую руку, и Норман замер на месте.

В другой руке у Доу был пистолет.

* * *

Руки ему не связали.

А ведь по ним можно понять очень многое. За столько дней – месяцев – здесь, со всеми этими обвалами, тоннелями, падениями, его руки должны были покрыться ранами, царапинами и мозолями, как у остальных.

Но у Киарана под грязью идеальная, нетронутая кожа.

Дурная мысль, но, сидя на поваленном дереве и молча пялясь на свои руки, он чувствовал, как она навязчиво бьется в голове. Даже если бы он соврал – «я человек», «я всего лишь случайная жертва», – по его рукам все можно было бы легко понять. Маленькая деталь, показывающая, кто ты на самом деле.

Косые взгляды, которыми его награждали агенты, оставляли следы. Ощутимые росчерки вроде «ага, эта нечисть все еще сидит», «тварь пока не убежала», «ни на кого еще не напал?». При этом они сохраняли дистанцию и делано вели себя так, будто это не у них тут в лагере сидит энергетический вампир и жует мюсли. Отвратительные, кстати, мюсли. Это единственное, что Киаран выпотрошил из остатков своей куртки, – запуталось в синтепоне, клоками лезущем из лохмотьев.

Когда он выдал все, что знал, его оставили поодаль от костра под присмотром щуплого охотника-ирландца лет пятидесяти, который теперь поглядывал на него, сидя на складном походном стуле. Он деловито чистил ружье, и Киаран, напуганный многозначительностью методичных движений, старался не смотреть в его сторону.

Чуть позже он смог увидеть возвращение седого американца и ирландца в шапочке. Он едва не вскочил, но тут же метнувшийся к нему взгляд агента усадил его обратно эффективнее, чем подсечка. Тем не менее он все услышал: поблизости от того места, где нашли Киарана, нет никакой поляны. Он хотел было объяснить – Самайн играет с вами, – но договорить ему не дали. Ни поляны, ни следов. Его как будто притащили из ближайших кустов – кровь, что-то вроде отпечатков лап, но ни капли черной субстанции. Все, что он говорил, ничем не подтверждалось.

Затем в лагерь вернулась еще одна группа американцев. Киаран не видел столько людей, кажется, целую вечность – и теперь от многоголосия и количества взглядов у него чесалась кожа. Конечно, она чесалась, потому что заживала, а не от чужого внимания, но Киарану приходилось тратить все силы, чтобы не отвечать волком на каждый брошенный на него взгляд. Сначала он никак не мог сообразить, сколько здесь человек, и от нервов все время отвлекался, сбивался со счета. Вернувшиеся охотники сливались в одну большую угрозу, и их лица были обезличенно жесткими и опасными. Каждый мог стать его убийцей, и оттого все они казались одинаковыми.

В итоге он насчитал семнадцать человек. Целых семнадцать. Всего лишь семнадцать. Сам не зная от чего, Киаран пришел в ужас. Лес впустил в себя слишком многих разом… И теперь готовился к трапезе.

Путаясь в обилии лиц, Киаран запомнил лишь нескольких. Седой американец, в возрасте, но крепкий и моложавый, – тот, что встретил его в лесу. Невысокий рыжий американец, весь в веснушках, чью речь Киаран с трудом понимал. Ирландец в шапочке, тоже из леса, – с сильным ольстерским акцентом. Бритоголовый широкоплечий американец, смотревший на Киарана волком. Рыжеволосая ирландка, которая тащила его сюда. Ужасно высокий азиат с неприятными глазами. Миз Орла.

Когда-то давно, там, в Кэрсиноре, Киаран сразу понял, кто в маленькой группе его похитителей главный. Он вообще легко понимал такие вещи. Чувствовал: на кого направлены взгляды, к кому прислушиваются, кто только пытается завоевать авторитет, а кто поддакивает остальным и позволяет собой руководить.

Миз Роген заполняла собой пространство естественно и неумолимо – своим голосом, резким и хлестким, шутками, вольготной позой, словами, слетающими с языка в форме приказов, даже когда они притворялись просьбами. Мистер Махелона всегда стоял за ее спиной – его присутствие было основательным и фундаментальным. Мистер Эшли, отдающий им бразды правления и подчиняющийся. Мистер Доу, сознательно и изо всех сил отделяющий себя от группы. Киарану потребовалось меньше пары часов, чтобы в этом разобраться.

Как и тогда, сейчас он сразу нашел глазами главного. Тот на него не смотрел. Он, этот мужчина с глазами-точками, вообще был единственным, кто почти не смотрел на него, и это тоже выдавало в нем лидера – подозрительные взгляды он оставлял на откуп остальным.

Он и миз Орла были здесь главными, каждый – над своими людьми.

Его звали как-то на «Р», но у Киарана не получилось расслышать, как именно. Сейчас он, миз Орла и еще два агента обсуждали дневник мистера Эшли, который Киаран достал из сумки. На раскладном столике, поверх карты, лежал скол лица статуи, одним глазом слепо глядя куда-то в небо. Столик явно взяли из лагеря – Киаран, кажется, его помнил. На нем мистер Махелона разливал виски в ту ночь, когда нашли мистера Эшли.

Бритоголовый агент зачем-то сторожил палатку, и вот он – о, вот уж кто-кто, но этот точно бросал на Киаран взгляды. Больше чем подозрительные – почти неприязненные. Полчаса назад он громко спрашивал у высокого азиата: «А откуда вы знаете, что он всех уже не сожрал? А? Серьезно. – И показывал рукой в сторону Киарана. – Чертова непонятная ирландская хрень. Посреди леса. Когда у нас шестеро пропавших».

Чертова непонятная ирландская хрень? Миз Роген придумала бы что-нибудь пооригинальнее.

Вслух Киаран, конечно же, ничего не сказал.

Тем не менее Киаран все еще оставался жив. Он рассказал все что смог – и даже если не убедил их, то не знал, что еще может сделать. А делать хотелось: где-то там затерялись мистер Махелона и остальные, и ощущение, что за Киарана опять решают другие, в то время как ему остается только сидеть и ждать, было невыносимым.

Сидя здесь, в одиночестве прямо посреди кучи людей, он снова и снова прокручивал в голове сцену, которую показал ему мистер Купер, пытаясь разобрать ее на части и ничего не упустить. Он сделал то, что ему велели, – рассказал о ней остальным – и мог бы, наверное, сосредоточиться на чем-то другом, но мысли раз за разом возвращались к той ночи посреди снежного бурана.

Бог должен умереть.

Ладно. Хорошо. С этим разобрались.

Киаран примерно представлял себе, что увидел. Пикты, ритуал запечатывания, демон, вселившийся в ребенка, отец, пытавшийся это остановить… Но что-то казалось странным. Может, он просто не разбирался в ритуалах, но все его элементы казались топорными, не связанными между собой. Зачем ждать, когда ребенок подойдет к тебе? Почему мужчины вокруг перерезали себе горло, когда что-то уже явно пошло наперекосяк?

Пение мальчика – высоким, еще не сломавшимся голосом – зазвучало в ушах. Киаран не мог вспомнить слов, потому что не понимал их: в этом языке угадывался ирландский, но разобрать не получалось. Но Киаран помнил, как срывался голос ребенка и как натужно он пытался не сбиться с пения.

Что оно означало? Для чего понадобилось столько смертей?..

Раздумывая над этим, Киаран машинально растер горло. Сколько прошло времени? Час? Полтора? Новая, свежая кожа была розовой и чувствительной… И целой. Темпы заживления вызывали оторопь – еще никогда это не происходило так быстро. Он прятал шею за горловиной свитера миз Орлы и выданной ему чьей-то флиской, чтобы не провоцировать агентов еще больше.

Но дело не только в горле. А в энергии, благодаря которой так легко стало держать спину прямой, а подбородок – не опущенным. Казалось бы, организм должен истощиться от ускоренной регенерации, но почему-то ничего подобного не ощущалось.

Все это значило одну простую вещь: мистер Махелона жив.

Воодушевление, вопреки взглядам и подозрениям вокруг, шевелилось внутри, но Киаран укромно держал его взаперти, не желая никому показывать. Более того, это значило, что мистер Махелона хотел, чтобы жил он, – иначе бы Киаран просто-напросто умер от полученных травм. То, что тварь не убила его мгновенно, казалось чудом. Но вот почему она ушла и не закончила дело?..

– Есть-пить хочешь?

Миз Орла выросла перед ним неожиданно, высокая и острая, словно стрела. У нее было сухое вытянутое лицо с морщинами на щеках, стянутые в пучок волосы с проседью и странный, изучающий взгляд. Если у агента-азиата он походил на прицел снайперской винтовки, то миз Орла успевала оглядеть тебя со всех сторон, как будто ты не особо интересный, но зачем-то нужный ей экспонат. Она выглядела… незаинтересованной, но сконцентрированной.

– Я… Нет, спасибо. – Киаран моргнул, удивленный, что кто-то тут вообще подумал о его потребностях. – Всё в порядке.

Мюсли он дожевал и теперь крутил в руках шуршащую упаковку.

– Устал? – таким же безразличным тоном осведомилась она, тоже опуская взгляд на его руки. Киаран резко прекратил шуршать.

– Нет, – настоял он. – Я в порядке.

– По шкале от одного до десяти. Назови цифру.

Чего? Это что, квест? Или миз Орла проверяет, насколько он готов к чему-то, что она собирается ему устроить?

– Восемь, – честно ответил Киаран. Может, конечно, все девять, если судить по меркам Глеады, где обычное его состояние вроде как ноль.

– Полон сил то есть? Интересно. – Она цокнула языком, и только сейчас Киаран понял, что это был скорее допрос, чем интерес к его самочувствию. Он тут же напрягся, пытаясь угадать, какие выводы она могла сделать и чем это ему грозит, но миз Орла продолжила: – В каких отношениях ты с американским агентом?

Чего?

– Я… – Киаран не нашелся что ответить и поэтому переспросил: – Простите?

– Я спросила, в каких ты отношениях с агентом, с которым у тебя сработало запечатление. – Миз Орла высоко подняла брови, что сделало ее вытянутое лицо еще длиннее. – У вас должна быть крепкая эмоциональная связь, если судить по твоему горлу. Учитывая, что способности леннан-ши не работают на жертве, должно потребоваться много времени, чтобы создать энергетический канал. Я пытаюсь понять, насколько искривлено время в этой зоне.

Киаран молчал, не находя слов. За эти дни – месяцы! – у него не было времени думать, насколько крепкая у них с мистером Махелоной… эмоциональная связь. В самом начале, там, по пути из города сюда, наверное, он еще думал о таком, но потом оказалось, что главное – чтобы ее было достаточно для выживания.

Мистер Махелона был единственным человеком, с которым Киаран это обсуждал, – что казалось правильным. Вываливать всю подноготную их взаимоотношений перед другим агентом, перед незнакомой женщиной, перед кем-то, кто не мистер Махелона? Киаран не собирался этого делать.

– Я уже рассказал. Мы помогали друг другу, – скупо ответил он. – Здесь без этого было не обойтись.

– Подружились?

Он уставился на нее, испытывая прилив ненужного сейчас раздражения, а она уставилась на него в ответ. «Не злись, – уговаривал он себя, глядя в светлые глаза. – Это делу не поможет. Опрометчиво, Киаран. А тебе сейчас нельзя быть опрометчивым».

– Ну так? – поторопила миз Орла. – Я задала не такой уж и личный вопрос.

Сильный ленстерский говор выдавал в ней уроженку восточных графств. Киаран там никогда не был, но по телевизору слышал его часто. Вживую ему не понравилось.

– Не будешь отвечать?

Да пошла ты.

– Интересно, – снова выдала она как вердикт самым незаинтересованным тоном на свете, на который у Киарана уже начиналась аллергия. – И как же…

– Дудж.

Это оказался азиат, повернувшийся к ним от костра. Значит, Орла Дудж. Взгляды Киарана и миз Дудж обратились к нему почти одновременно.

– Райс? – не меняя тона, спросила она в ответ.

– Он очнулся. – Мистер Райс кивнул на палатку. – Давайте обсудим план.

* * *

Дуло пистолета прижалось к виску одновременно с тем, как у Нормана вырвался крик:

– Нет-нет, стой!

Стой же, не смей, не смей!

Между ними было меньше шага, но это расстояние оказалось огромным, когда кто-то держит пистолет у своего виска.

– Доу, послушай меня, послушай. – Вытянув руки вперед, Норман пытался удержать истерику внутри. Он так сильно сжимал кочергу, что не чувствовал правую ладонь. – Я не знаю, что ты… что ты… что здесь произошло, но сейчас это неважно! Пожалуйста, пожалуйста, послушай меня!

Может, его голос подействовал, может, в таком состоянии сознание Доу функционировало медленно, – Норман не знал почему, но кошмар все еще не случился. Выстрела не раздалось. Слепой взгляд Доу, упертый куда-то в землю, не наполнился смыслом – но у него все еще были глаза.

– Белтейн никогда не наступит, – сказал Доу. – Холмы никогда не закроются.

– Нет!

Дальше Норман действовал бездумно. Бросился вперед в темноте, на ощупь, совершенно не думая о том, куда может попасть чертова пуля и чем это может закончиться для них обоих. Фонарик отлетел в сторону, колени хрустнули при падении, под его пальцами оказались ледяная кожа, сталь и пластик. Норман дернул руку вверх.

Пуля ударила в каменный свод и куда-то отрикошетила, и это запустило цепочку звуков, на которые Норман не мог отвлечься, – скрежет и грохот, журчание воды, – потому что мир сейчас вертелся лишь вокруг слишком сильной чужой руки под его пальцами, сжимающей пистолет.

Они боролись в полной темноте. Точнее, это Норман боролся – Доу был сильнее в несколько раз, может, потому, что оперативник, а может, потому, что не человек. В какой-то момент журчание усилилось и превратилось в гул. Что-то холодное коснулось ботинок, и Норман поскользнулся – но и Доу тоже, его хватка ослабла. Норман воспользовался этим, наотмашь ударив его кочергой по руке, и пистолет, хвала Всевышнему, отлетел в сторону с таким звуком, словно упал в воду.

Лишившись пистолета, Доу будто обмяк, и Норман воспользовался этим, чтобы отскочить. Преимущество было у него ненадолго. Ноги заливало, и Норман бросился к пистолету, выловил его из ледяной воды одной рукой. Вторую он выставил перед собой, держа бесполезную кочергу – против Доу она не помогла бы.

Неожиданно стало ясно, что темнота уже не такая кромешная. Норман мог разглядеть фигуру Доу, видел свои руки, неровный пол, очертания сужающейся к концу пещеры, которая вела куда-то дальше. Свет. Света стало больше!

Света и воды.

Доу покачивался. По полу, журча, текла вода – она прибывала откуда-то сзади, от спуска в тоннель. Она добралась до Доу, и, когда стала заливать его джинсы, он вздрогнул, видимо, от холода. И медленно начал подниматься.

– Доу, не надо! – голос Нормана сорвался. – Стой на месте!

Если он доберется до пистолета, то отберет его. Он не слышал Нормана. Он был сильнее. Все это пугало бы, намеревайся Доу убить его, но Норман не боялся – он был в отчаянии, потому что этот долбаный психопат – очевидно, под влиянием Самайна и произошедшего только что – собирался убить себя.

Ледяная вода плескалась уже у щиколоток. Почему она не уходит? Если это тоннель, она должна утекать дальше, а не скапливаться! Мысли Нормана в панике заметались. Можно выстрелить Доу, например, в ногу, нет-нет, нельзя, в руку? Господи, если он промахнется, то убьет его!

Ноги начинало сводить от холода. Вода была ледяной, и если она здесь все затопит, то Норман… «Господи», – подумал он еще один раз, последний. Сердце резко ухнуло вниз. Налуса фалайя. Хладнокровные. Не могут поддерживать собственную температуру тела.

Как будто все привело сюда Нормана сейчас, чтобы он просто смотрел, как Доу умирает!

Доу, все еще пребывая в оцепенении, двинулся в его сторону. В каком бы состоянии он ни был, что бы ни видел у себя в голове, мысль о том, чтобы дотянуться до пистолета, не отпускала его. Заставляла идти вперед.

– Послушай меня! Нам нужно выбираться отсюда! Ты слышишь?!

Норман попятился, опуская взгляд к ногам Доу, медленно рассекающего воду, которая продолжала быстро прибывать. Если он доберется до пистолета – он себя убьет. Если останется в холодной воде – он умрет. Черт. Черт!

Умирают ли хладнокровные сразу? Нет-нет, они впадают в анабиоз, подавляют жизнедеятельность… Но долгая стрессовая температура может их убить. Насколько долгая?

Хватит ли им времени, чтобы выбраться отсюда прежде, чем Доу умрет?

Норман сжал пистолет.

Вода доходила уже до колен.

– Если ты умрешь, – выдавил он, захлебываясь паникой и глядя в отсутствующее лицо Доу, – клянусь, я тебя убью.

А потом выстрелил в потолок пещеры – туда, где виднелся просвет.

54. И вы не сможете оттуда вернуться

Он что-то пробормотал еле слышно, и Киаран не разобрал что.

Жесткое лицо, состоявшее из срезов и углов, мощный подбородок и взгляд – видимо, у всех охотников на нечисть был совершенно особенный взгляд. Такой не увидишь на улице или в кафе и не поймаешь во время разговора с приятелем. Так не смотрят на тебя продавцы, соседи или прохожие. Такой взгляд – он предназначен не людям.

И может, в следующий раз Киаран узнает в толпе агента именно по взгляду… Если у него будет «следующий раз».

Мужчина смотрел на Киарана твердо и ясно, хотя сам беспомощно лежал, не в силах поднять голову с рюкзака, который ему подсунули вместо подушки. Под расстегнутой курткой с многозначительной окровавленной дырой Киаран видел перевязанный бинтами живот. Очередной умирающий, очередной рюкзак. Очередной агент. С ним их было восемнадцать. Его Киаран не сосчитал, потому что не заметил лежащего в палатке.

Сейчас около палатки их было несколько: миз Орла, рыженькая девушка, еще один ирландец, высокий азиат – мистер Райс – и еще два американца: рыжий и бритоголовый. Голова шла кругом от новых лиц.

Никто не заставил его снова пересказывать всю историю с самого начала – когда миз Орла подвела его к костру, двое агентов уже что-то тихо говорили очнувшемуся, а тот сосредоточенно кивал.

Теперь Киаран замер перед ним, вытянувшись и не зная, куда деть руки, как будто предстал перед судом. Мужчина держал в руке маску, которую отдал им Киаран, и некоторое время смотрел на нее, прежде чем спросить:

– Вы точно… – говорил он хрипло, с трудом, – больше ничего не нашли в пещере?

Не «Ты точно никого не убивал?» или «Твои последние слова перед смертью?».

– Только камни. – Подумав, Киаран добавил то, что уже рассказывал: – И мистера Купера в нише, под плитой.

Он старался следить за лицом раненого – судя по всему, главным в команде был все-таки он, а мистер Райс взял на себя бразды правления из-за его состояния.

– Детально опиши все, что было в…

– Там ничего не было, – не дослушав, перебил Киаран. Он понял, что им нужно, и не хотел тратить на это время. – Вы ищете предмет, в котором запечатали Самайна. – Он не спрашивал, а утверждал. – Мы тоже его искали. Мистер Махелона настаивал, что он непременно должен там быть. В пещере. Мы перебрали каждый камешек. Поверьте, – он постарался вложить в это всю свою искренность, – там ничего нет.

Остальные охотники мрачно переглядывались. Да, хотелось сказать Киарану, ситуация, знаете ли, вот такая. И чем быстрее вы начнете верить моим словам с первого раза, тем лучше будет для всех.

– Они их вынесли? – хрипло по-английски спросила рыжая девушка.

Она сидела тут же, рядом с миз Орлой, оставшейся на ногах. Киаран обернулся на нее, но обращалась она не к нему. Их? Кого их?

– Хорошо, если они, а не Патрик.

Лежащий охотник слегка повернул голову к мистеру Райсу и спросил так, будто хотел знать его мнение:

– Рон?

– Нет, – мистер Райс покачал головой, – они где-то здесь.

– Верно, – сказал ирландец. – Иначе эпицентр бы сместился и сидели бы мы сейчас где-нибудь под Гленвеем.

Киаран не успевал за ходом обсуждения, чувствуя себя дураком. Он окончательно потерял нить беседы, когда, почесывая лоб, заговорил рыжий американец:

– Да в любом случае, коллеги, здесь ведь радиус аж в несколько километров. – Он так сильно растягивал гласные, что его речь казалась бесконечной. – Если их вынесли, будь они неладны, они ж могут быть где угодно…

Кто они?

– Коллеги?

– Что? Я пытаюсь, знаете, оставаться цивилизованным человеком, в конце концов…

– Простите, – прервал их Киаран. – Про что вы говорите? – В ответ он получил лишь молчаливые взгляды, и это снова вызвало прилив горячего раздражения. Он настоял: – О чем вы?

– Не думаю, что откровенничать с ним – хорошая идея, – проигнорировал его бритоголовый, обращаясь к лежащему агенту. – Все это дурно пахнет.

– И что ты предлагаешь? – вместо него ответила миз Орла и скрестила руки на груди. – Вырубить его? Он наш единственный источник информации.

Они говорили о Киаране так, будто его здесь нет. Опять. Опять! Он словно попал в бесконечный день сурка, где вынужден прозябать в роли бесправного зрителя. Только на этот раз все по-другому – на этот чертов раз у него есть знания, и от него будет польза, и он уж точно понимает в происходящем поболее, чем они!

– Не нужно…

Это заговорил лежащий, и спор тут же стих. Ему приходилось делать усилие, чтобы быть услышанным; и каждый раз его грудная клетка поднималась и опадала с явной натугой.

– …никого вырубать. – Он сделал паузу. – Дудж, есть что-то о святом Патрике… что Рону нужно знать?

– Я вообще не думаю, что святой Патрик сделал что-то еще, кроме как разбил первую печать. – Та пожала плечами. – Он был миссионером и нигде не задерживался надолго.

– А вот тут я согласен, – обстоятельно кивнул рыжий. – Это вполне в духе Патрика, знаете, ну, эдакое помпезное позерство. Показательно разнес идолов молотом, заявил, что всех победил, покрестил всех присутствующих и пошел себе дальше. Он, так скажем, – рыжий хмыкнул, – немного шоумен. Но позволим ему эту слабость – в те времена не получилось бы привлечь паству иначе.

Киаран бы на это отвлекся – почему, черт возьми, на двадцать первом году жизни в Ирландии он узнает, что все вокруг недолюбливают святого Патрика? – если бы не тревожное ощущение, что он что-то упускает.

– При всем уважении, ты разве не из Калифорнии? – подозрительно спросила ирландка.

– А что, теперь калифорнийцам не полагаются знания о святом Патрике? Только серфинг и пальмоведение?

Бритоголовый перебил зарождающуюся битву за национальное наследие:

– Вы вообще понимаете, что делаете выводы только на основании слов нечисти? – Он обвел всех взглядом. – Нам нужны какие-то другие источники информации, кроме него. Иначе мы вполне можем сейчас кинуться искать несуществующие кости несуществующего демона, пока где-то там, – он ткнул ладонью куда-то в сторону, – гниют трупы наших ребят.

Киарану было плевать и на «нечисть», и на подозрения, но здесь он сдержаться не смог:

– Никто не умер.

Бритоголовый перевел на него хлесткий, как плеть, взгляд, под которым легко было отступить на шаг и замолчать. Но Киаран, пересилив себя, продолжил:

– Пока что. Они живы. Во всяком случае, – он снова с горечью подумал о мистере Эшли, – мистер Махелона и мистер Купер.

Настало его время обводить их взглядом.

– И я знаю, что у вас нет оснований мне доверять. И что это все выглядит ужасно подозрительно. Но у нас нет на это времени. – Он посмотрел на лежащего агента, того, кто, очевидно, будет принимать решение; на миз Орлу, на мистера Райса. Ни по одному лицу нельзя было понять, верят они ему или нет. Киаран надавил: – Нужно найти мистера Махелону и мистера Купера. У вас нет других зацепок, кроме меня. Сначала найдите их и проверьте мои слова, а потом уже… вырубайте, убивайте, что захотите.

Это была самая длинная речь, которую ему позволили тут сказать, не перебивая и не допрашивая. Может, он был убедителен, а может, они просто ждали, пока он проговорится, – неважно. Киаран просто не хотел снова стать бессловесной тенью, которая ни на что не влияет. Он видел, как миз Орла и главный агент переглянулись, но вслух отреагировал только бритоголовый – он дернул губой и произнес:

– Очень проникновенно, спасибо. – А затем демонстративно обратился к остальным: – Кто-нибудь ему верит?

Киарану захотелось его пнуть. Наверное, это никогда не кончится. Наверное, теперь он обречен вечно терпеть чужое хамство. Наверное, на его гробовой доске будет написано: «Рекордсмен по количеству перенесенных унижений».

– Бен, – прохрипел главный агент, потянувшись куда-то рукой.

Бритоголовый сразу осекся и повернулся к нему, доставая бутылку с водой, будто и вовсе забыл о существовании Киарана.

Воспользовавшись этим, тот повернулся к миз Орле и напористо спросил:

– Про какие кости вы говорили? – Ощущая себя одновременно рассерженным и глупым под их взглядами, он уточнил: – Я не понял.

Миз Орла ни капельки не помогла – она вскинула брови в таком недоуменном выражении, что он почувствовал себя школьником. Ей-богу, если кто-нибудь еще решит побыть остроумным за его счет, он просто…

– А что ты, по-твоему, вообще наблюдал в видении, которое тебе показал колдун?

Помогая главному сесть, бритоголовый – Бен – недовольно бросил через плечо:

– Эй, он наш агент, а не колдун.

– Да хоть Иисус, – миз Орла даже не повернулась к нему, продолжая пытливо смотреть на Киарана. – Ты сам понял, что тебе показали?

Перед глазами возникло слишком много всего разом, чтобы можно было разобрать детали: огромное бушующее море людей посреди снежной бури, Марвола'эди'р'Гдау, дрожащий от холода мальчик, Марвола'эди'р'Гдау, нож в руках мужчины, чернота, обволакивающая белок, Марвола'эди'р'Гдау, люди, опадающие на землю, скорчившееся на снегу тело, Марвола'эди'р'Гдау! Киаран растерялся.

– Это был ритуал, – сказал он. Кажется, он это уже говорил, но если она хотела услышать что-то конкретное, то Киаран не понимал, куда ему смотреть, чтобы увидеть. – Пикты запечатали Самайна.

– Ну и? – Миз Орла скрестила руки на груди. Агент в шапочке попытался обратиться к ней по-ирландски: «Ладно тебе, он гражданский, а не агент», но она его проигнорировала. – Ты не понимаешь? Судя по тому, что ты рассказал, они запечатали его в человеке. А через несколько тысяч лет максимум, что оставит от себя человек, – это кости.

Когда она это произнесла, ответ действительно показался очевидным. Да, Киаран тоже сложил два и два, но о костях совсем не подумал. Статуи и легенда о Кет Круахе настолько заполонили голову сбивчивым голосом мистера Эшли, что, даже получив в свое распоряжение видение, Киаран не попытался посмотреть шире.

Да, кости. Но ведь статуи! Не могли они стоять там просто так. Ему, идолу бесславному…

– Они ведь запечатали его в статуе… – нахмурившись, сказал Киаран. Мистер Махелона был в этом так уверен! – Должны были. Легенда, идол, статуи…

Но мистеру Махелоне не являлись видения, тут же осекся он. Никто из его команды не знал о видении. Только Киаран.

Миз Орла открыла было рот, чтобы сказать что-то, несомненно, не слишком ласковое, но внезапно вмешался мистер Райс:

– Легендам нельзя доверять на сто процентов. – Киаран встретил его взгляд. Ого, неужели ему соизволили что-то пояснить? Может, скоро они дадут ему базовые конституционные права? – Они всего лишь эхо, а не источник звука. Но, скорее всего, статуи действительно играют здесь какую-то роль. Я с этим согласен. Кайл?

– Слушайте, – Кайлом оказался рыжий калифорниец. – Если вам нужно мое профессиональное мнение артефактолога, друзья, то только после осмотра очага. Но в целом могу предположить, что они могли отлить из золота статую с костями внутри. Или целиком с телом ребенка, в зависимости от того, что сделали с трупом.

Он сказал это обыденным тоном человека, который по вторникам раскапывает трупы детей тысячелетней давности, а вот Киаран тяжело сглотнул. Это был бы уже второй ребенок, погибший совсем рядом с ним. И если честно, это слишком много для одного дня.

Главный агент тем временем, надрывно откашлявшись, сказал:

– Хорошо… допустим… Если у парня есть золотая маска, значит, где-то должна быть… и золотая статуя. Куда бы она ни делась, она здесь, в этой местности. Иначе эпицентр действительно сместился бы.

Он замолчал, но поднял руку, показывая, что еще не закончил. Все послушно ждали, и Киаран находил это до дискомфортного… странным.

– Ты сказал, за туманом деревня. – Киаран кивнул, стараясь смотреть только на агента. Взгляд охотника все же было выдержать проще, чем взгляд-прицел мистера Райса. – Насколько большая?

– Крохотная. Дворов двадцать – двадцать пять.

– Я хочу, чтобы кто-нибудь с высокой точки проверил, видно ли ее. – Главный агент посмотрел на мистера Райса. – Пусть пойдут Мёрфи, Джей и Ривера. Кайл… скажи им.

– Принято, шеф, – легко согласился рыжеволосый, поднимаясь на ноги.

Вот, вот что вызывало дискомфорт. В команде миз Роген Киаран не наблюдал ничего, похожего на субординацию. Все просто… спорили со всеми. Здесь, в этой группе, было совсем по-другому: короткие указания, четкие приказы, мгновенное исполнение. От этой армейской атмосферы было не по себе. К крикам и ругани Киаран хотя бы привык.

– Долина выглядит больше, чем на двадцать домов. – Главный вернулся взглядом к Киарану. – Как… расположена деревня?

Бритоголовый хотел было что-то сказать, но Киаран, просто назло, успел быстрее:

– А где начинается туман?

– Прямо при спуске с кольца холмов. – Миз Орла наклонилась и подала ему карту.

Та оказалась нарисованной от руки, с пометками ручкой и четким разделением на квадраты. Видимо, на обычной карте графства им не хватало масштаба: там Глеада была маленькой и безликой. На своей карте они отметили путь в километрах, здесь он увидел лагерь, какие-то обозначения – может, они что-то нашли или тут произошло нападение, где ранили главного, – и, конечно, низину. Вокруг нее была нарисована волнистая линия. Туман.

– Деревня намного глубже. – Киаран прикинул масштаб и показал пальцем. – Она прямо посередине долины, там еще около полукилометра до холмов. – Не зная, поможет это им или нет, он добавил: – Маленькая и скученная. Предполагалось, что приедут еще люди и будут обстраиваться вокруг.

Мистер Райс пометил место карандашом и передал карту своим агентам. Главный снова начал говорить, но опять закашлялся и на этот раз кашлял долго, прижимая руку к животу. Маска скатилась на землю, но ее быстро подобрали. Его на удивление заботливо держал бритоголовый, но кашель унять не удавалось, и главный махнул рукой, мол, продолжайте. Киаран заволновался: он мало что знал о ранах, но слышал, что если у человека пробито легкое, то шансы выжить… Он правда не хотел, чтобы умирал кто-то еще.

– Он что-то охраняет внутри, – мистер Райс посмотрел на миз Орлу. – Не вижу других вариантов, зачем ему тратить столько энергии на такую завесу.

– Звучит логично, – она кивнула, а потом посмотрела на мужчину в шапочке. – Шон? Что думаешь?

Наконец у него появилось имя. Киаран бы предпочел, чтобы ему все представились по фамилиям, – хотя миз Орлу про себя он так и продолжил называть, – но вряд ли они бы оценили его воспитанность.

– Работала бы техника, конечно, – протянул тот, – я бы сказал точнее…

– Мне не техника нужна, а твой опыт. Ты здесь спец по запертым паразитам.

Мистер Шон задумчиво почесал затылок.

– Проблема в том, что если верить мальчику, – начал он, – то дело-то мы имеем вовсе не с паразитом. Если вот уменьшать масштаб происходящего, ну, метафорически…

– О нет, – низко прогудела рыжеволосая, – только не Шон и его метафоры.

– Допустим, это место – дом, так? Обычный дом, в подвале которого долго стоит игрушка с демоном. Ну и что начинает делать демон? Он выбирает жертву, наиболее податливую к тому, чтобы ее маленько расшатать…

– Здесь так и было, – вырвалось у Киарана почти против воли. Взгляды опять устремились к нему, но он не обратил внимания. – С миз Роген.

Он почувствовал чужой взгляд: это от знакомого имени поднял к нему голову обессилевший главный агент.

– Да-да, эта женщина, Роген… Извините, коллеги… Так вот, у нас есть, допустим, ребенок, которого он стращает. Ну и вся эта мурыга: вещички там двигает, под кроватью шебуршит… В руки льнет, чтоб поиграться, чтоб ребенок с ним туда, сюда, и родители шугаются…

– Боже, Шон, – миз Орла закатила глаза, а рыжая хмыкнула. – Ну ради всех святых!

– Джеймса бы ты уже выбесил, – пробормотала девушка, и эта ремарка почему-то изменила настроение ирландцев.

Уголки губ миз Орлы загнулись вниз, а мистер Шон, больше не растекаясь мыслью по древу, продолжил конкретнее:

– В общем, контакт, он происходит, конечно. Но он как происходит-то? Демон вырваться не может, пока запечатан, и в основном тратит энергию на ту жертву, в которую хочет вселиться. И без ее участия ему никак не освободиться, тут ведь нужно внешнее воздействие на печать. Условия у запечаточек разные, но всегда нужен кто-то, кто освободит. А пока этого нет – оно только пугать и может. А этот лес разве похож на пугалку? А то, что случилось с?.. Вы поняли. А история про тоннели эти неладные? А туман? Это, милые мои, ни разу не ограниченное воздействие. – Он покачал головой. – Это серьезная трансформация пространства. Если бы мальчик не сказал, что здесь кого-то запечатали, я бы и не подумал никогда. А игры с женщиной, Роген то есть, свалил бы… не знаю на что, так с ходу не предложу.

– И мы возвращаемся к вопросу, – лениво протянул голос, которому Киаран совсем не обрадовался. Он едва удерживался, чтобы не сжать ладони в кулаки, потому что прекрасно знал, что тот сейчас скажет. – Если бы мальчик не сказал… А что мы вообще знаем без слов этого мальчика?

Бритоголовый не растягивал слова, как калифорниец, но Киаран еле смог это дослушать. Однако не прерывал, чтобы оправдаться: начинал понимать, как выглядит со стороны, и ему, если честно, это совсем не нравилось.

Все, что у них было, – это его слова.

Слова существа, явившегося окровавленным из леса. Чья история никак и ничем не подтверждалась.

– Проблема как раз в том, что без его слов у нас минус два человека, – сказал мистер Райс. Голос у него был все такой же индифферентный и блеклый. – И больше ничего.

– Соглашусь, – сказала миз Орла. – Если есть предложения, – она оглядела всех, и своих, и американцев, – высказывайтесь сейчас. Верить ему или нет, нам нужно что-то решать, пока… – Она посмотрела на главного агента, и тот встретил ее взгляд. – Пока мы не потеряли еще одного.

Главный еле слышно, с глубоким хрипом попытался выдавить:

– Дудж…

– Я его не виню, – отрезала миз Дудж. – И никто не винит. Мы готовы спасать ваших и выбираться. Но решать надо сейчас.

Агент опустил взгляд на свою руку, все еще прижимающую бинты на боку. Кивнул. Они смотрели друг на друга, и он, делая глубокие паузы, произнес:

– Тогда… проход… через который пришел Махелона. Через… низ.

– Нет! – дернулся Киаран. И получил в ответ холодные, недружелюбные взгляды. Да боже мой! – Нет, через тоннели нельзя! Я же вам рассказал. – Он уставился на главного. – Там можно блуждать бесконечно!

– Ну подожди, подожди, – словно уговаривая его, заговорил мистер Шон. – Вы же выбрались, используя направление по солнцу, верно? Значит, нам нужно держаться направления вовнутрь.

– Нет! – Да они его совсем не слышали! – Нет. Так нельзя делать. Так вы не доберетесь до деревни! – И, продолжая, он перешел на ирландский: – Так вы спуститесь в Ши.

Это заявление вызвало у ирландцев неоднозначную реакцию. Они замолчали, переглядываясь, и Киаран мог их понять: для него самого это звучало дико. Но ведь они агенты, верно? Это их область знаний! Они должны понять!

– Ого, – только и сказала рыжая девушка. Непонятно было, что это за «ого» – мрачное или насмешливое.

Бритоголовый недовольно спросил:

– А если для всех?

Миз Орла молчала, задумчиво глядя на Киарана, и за нее ответила рыжеволосая:

– Он сказал, что мы спустимся в Ши… В Сид, если по-английски.

– Что еще за Сид?

– Ну, в нашей мифологии, в общем-то, так называют потусторонний мир, – пояснил мистер Шон, поскребывая небритый подбородок. – Если международным языком выражаться, конечно, то это, я бы сказал, астральный план. Мы в Бюро давненько не пользуемся этим словом, но, думаю, он это имеет в виду. Только вот… мальчик мой, ну это попросту, я бы сказал, невозможно…

– «Невозможно» – слишком категоричное слово, – наконец сказала миз Орла. Она продолжала смотреть на Киарана, и на этот раз он не был неинтересным экспонатом – сейчас маленький жучок наконец привлек внимание энтомолога. – Но для таких заявлений нужно подтверждение. Иначе… – Она поджала губы. – Иначе это просто-напросто похоже на то, что ты не хочешь показывать нам путь в деревню. Тебе так не кажется?

Киаран даже не почувствовал себя уязвленным. Не хотите верить – пожалуйста, хотите подозревать – о, ну ладно, он привык. Но ему было важно донести до них, что путь через тоннели грозит окончиться для них бесконечным лабиринтом в каменном аду.

Он открыл рот, чтобы заявить это, но тут главный агент неожиданно закашлялся так сильно, что американцы рядом с ними – и бритоголовый, и мистер Райс, те, что стояли поодаль, – тут же отвлеклись, проверяя его. Но тот замахал рукой, откашлялся и ткнул в направлении Киарана ладонью:

– Ты хочешь сказать… что там, под деревней… п…

Он не смог продолжить.

– Проход между физическим миром и потусторонним? – закончил за него мистер Райс, буравя Киарана своими глазами-прицелами.

И Киаран ухватился за эту подсказку – наконец нашлась фраза, которая полностью описывала то, что он видел под землей.

– Да. – Он кивнул. – Это похоже на спуск. Физически все остается точно таким же, но на самом деле… На самом деле с каждым кругом ты уходишь все глубже и глубже. Это спуск, – повторил он. – И то, куда он ведет… Вы не сможете оттуда вернуться.

* * *

Джемма перестала вести счет времени.

Поворот сменялся поворотом, подъем – спуском, тоннели – возвращением в пещеру. Усталость стекала с плеч на грудь, поднималась от гудящих ног к бедрам – и встречалась где-то посередине, утяжеляя и замедляя ее. Однообразность вокруг размывала внимание.

Джемма сосредоточилась на главном: не выпускать Винсента из виду. Она дала себе зарок: его спина всегда должна быть в поле зрения, ни на мгновение нельзя ее терять.

Джемма перестала вести счет времени – и оттого не знала, на какой раз возвращения в пещеру фигура на стене изменилась.

Это заметил Винсент – и это его рука в десятый, сотый, тысячный раз подняла фонарь к стене. И это он сказал:

– Здесь что-то не так. Смотри.

Джемме показалось, что даже подъем головы отнял у нее силы – и занял вечность.

Это была та же самая фигура. Только теперь нарисованная ровнее, в ней легче угадывался человек, а предмет в его руке стал отчетливее. И все это вовсе не подрисовали поверх: нет, рисунок просто… изменился. Стал другим.

– Черт, – Винсент передвинул руку с фонарем правее, – здесь еще одна.

Рядом с фигурой теперь действительно стояла вторая. Меньше, но в остальном ничем не отличалась. Ни лица, ни деталей. Линии вились через рукотворные сколы на стенах тоннеля, обозначая два человеческих силуэта.

– Что, снова? – раздраженно спросила Джемма. Большая фигура. Фигура поменьше. Копье. Большая фигура. Фигура поменьше. Копье… – Как же я. Ненавижу. Гребаные. Шарады.

Царапина на камне на ощупь казалась… царапиной на камне, но здесь это совсем ничего не значило. Бабка и ее дом тоже казались реальными. Джемме хотелось просто пойти дальше, потому как она не знала, что еще можно понять по этой наскальной живописи, кроме того, что это живопись Шрёдингера: возможно, она есть, а возможно, ее и нет.

Джемма долго вглядывалась, пытаясь понять, что несет в себе рисунок, но не видела никакого смысла. Только глаза начали болеть, а голову, и без того тяжелую, повело легким головокружением. Она потерла глаза, пытаясь вернуть зрению четкость.

– Или кто-то бежит за нами с ножом и занимается абстракционизмом, – пробормотала она, – чтобы свести нас с ума. Или это иллюзия. Как в деревне…

– Эй.

Она снова подняла голову. Винсент смотрел на нее внимательно, вглядывался в лицо – и Джемма знала, что он там найдет. Поэтому не удивилась, когда он решительно сбросил рюкзак на одно плечо:

– Привал. Нам нужен привал, окей?

Тебе нужен.

Стена, у которой они сидели в прошлый раз, так и осталась очищенной от камней – тут ничего не изменилось. Винсент бросил туда рюкзак, и, когда они оба сели, Джемма сползла на каменный пол, устраивая на нем голову.

Может, если она заснет, то, когда проснется, мир станет четче.

Но мысль о том, что вот она заснет, а Винсент исчезнет, не давала закрыть глаза. Он сидел совсем близко – Джемма ощущала каждую точку, где их тела соприкасались, пытаясь уместиться на одном несчастном рюкзаке. Его дыхание громко раздавалось в тишине пещеры; он был здесь.

Но Джемма все равно не могла…

– Когда я нашел тебя, – неожиданно разорвал тишину Винсент, и она вскинула взгляд, в полутьме всматриваясь в его лицо. Он тоже выглядел уставшим. – Я подумал, знаешь. Так не бывает. Я приехал сюда найти тебя – и первым делом из всех вас тебя и нашел.

Джемма схватила саму себя за руку, сложив ладони на животе, чтобы не потянуться к нему.

– Ты лежала у стены тоннеля, в отключке, а я несколько секунд… поверить не мог. Вот так просто?

Она же говорила: нет. Не было это просто. Тебя привели сюда. Самайн ничего не делает просто так.

– Вы пропали полгода назад.

Джемма закрыла глаза.

– Полгода, Джемс. Я думал… – Винсент замолчал.

Джемма представила его там, дома. В Офисе, в его квартире, за рулем идиотски дорогой тачки.

– Все это время, пока Айк пытался выбить из них разрешение, а мне оставалось только сидеть и ждать, я думал, что вы все уже мертвы. Что ты мертва или умираешь, пока я…

Лучше бы это было так, подумала Джемма. Лучше бы они объявили тебе: все мертвы. Вы ничего не можете сделать, агент Перейра. Вам нужно смириться и жить дальше.

– А потом я нахожу тебя здесь.

И никогда, никогда не приезжать сюда.

– И связываешь меня, – сказала Джемма, не открывая глаз. Ей хотелось… Ей нужно было сменить тему. – Первым делом, конечно же.

Винсент рассмеялся – в его смехе все еще были слышны отголоски горечи, но Джемма посчитала это хорошим знаком и открыла глаза.

– Я подумал, что ты можешь повести себя непредсказуемо, – признался он. – Мы не знали, что здесь происходит, а инцидент перенесли в наивысший класс угрозы. Мне нужно было перестраховаться.

– Меня связывали четыре раза за всю жизнь, – проворчала Джемма. – И только один из них был в приятном контексте. А два случились за последнюю неделю. Что-то в моей жизни идет не так…

– Джемс.

Она снова задрала голову – на этот раз, чтобы встретить взгляд Винсента. Зря: этот взгляд был серьезным и до боли открытым. Он редко смотрел так; обычно легко и насмешливо, прятал за шутками серьезные чувства. Джемма видела у него такой взгляд всего несколько раз – и каждый из них он говорил что-то, от чего у нее начинало болеть сердце.

– Даже если это подстава от тысячелетнего демона, – сказал он сейчас. – И даже если все плохо закончится…

– Не надо, – услышала она свой умоляющий голос. – Не надо, Винс.

– Я рад, что он привел меня к тебе.

Еще несколько секунд они смотрели друг на друга, прежде чем отвести глаза в разные стороны.

Джемма так и не смогла уснуть.

* * *

Когда он задрал голову, чтобы взглянуть на небо, то оно оказалось неожиданно темным. Киаран облегченно выдохнул: бесконечные сумерки наконец закончились. На их место пришла холодная ночь, но сейчас, в свете костра и шуме голосов, она виделась не такой страшной. Сквозь клетку из ветвей медленно падал снег.

Известие о том, что под долиной мог быть открыт… портал в ад? Вход в другое измерение? Киаран понятия не имел, но в любом случае для агентов это стало неприятным сюрпризом. Звучало много терминов, парочка теорий, которые подошли бы для сценария «Секретных материалов», и, конечно, лейтмотив вечера: можем ли мы доверять словам этого парня? Честное слово. Киаран мог бы собирать бинго.

– Что насчет того, что кости могут оказаться там? – Мужчина с ружьем, которого, как выяснилось, звали Оуэн, пыхнул сигаретой. Ладонь его лежала на металлическом стволе, готовая в любой момент соскользнуть к спусковому крючку. Дуло не смотрело прямо на Киарана, но было многозначительно близко к нему. – В Сиде? Раз уж время здесь сошло с ума, то почему бы этого не сделать и пространству?

Рыжая девушка и три американца разошлись сторожить импровизированный лагерь по периметру, а главного агента накачали лекарствами и снова уложили в палатку. Киарана от костра не прогнали – может, это хороший знак.

– В потустороннем мире? – Мистер Шон задумчиво вздохнул. Насколько Киаран успел понять, среди ирландцев он считался специалистом по… по… по чему-то, близкому к тому, что здесь происходило. – Слушайте, ну, я там, конечно, не был. Не в курсе. Мы не изучали возможность попадания материальных объектов в…

Разговор снова уходил в дебри, в которых Киаран мало что понимал. Все чаще слова и целые предложения превращались в белый шум: то, что ему все время приходилось защищаться и держать оборону, сильно выматывало. Некоторое время назад он сел прямо на землю там же, где стоял, и теперь молча наблюдал за агентами снизу, иногда отвечая на их вопросы. Все выглядели усталыми, а разговор начинал ходить кругами.

– Физический предмет в астральном плане? У нас были прецеденты? А у вас?

– Мы с таким не сталкивались, и к тому же…

«Мы о таком не слышали», «Мы тоже о таком не слышали», «О, а мы, ну, мы тоже не слышали». Где-то Киаран это уже наблюдал. Ах да. Все предыдущие полгода.

– …У нас нет ни четких измерений по этой дыре, ни зафиксированных данных. – Мистер Оуэн перебрал узловатыми пальцами по ружью. – Кроме своих расплывчатых ощущений, леннан-ши нам почему-то ничего толкового не говорит.

И это тоже Киаран уже слышал. И здесь миз Роген тоже извернулась бы поостроумнее. Черт, он, кажется, по ней даже скучал: та хотя бы честная. Честность свою в горло тебе, конечно, запихивает, только рот успевай открывать, но зато ее взгляды не приходилось расшифровывать.

Мистер Райс оставался единственным, на ком усталость не оставила свой отпечаток. Он был все так же сосредоточен и тих, предпочитая слушать и направлять разговор точечными вопросами, а не высказывать предположения. Вот и сейчас он, потерев друг об друга длинные ладони, сказал:

– Мне бы хотелось, чтобы мы проговорили наши действия. Вкратце. Дудж?

– Найти выживших. – Орла пожала плечами. – Наложить печать на кости. По возможности – забрать их с собой для изучения. Это две задачи, так что, вероятно, понадобятся две группы. Что думаешь?

Забрать их с собой для изучения.

Ближайший к Глеаде город – его, Киарана, Кэрсинор. Это будет первое место, куда они рванут, если выберутся отсюда. И они собираются привезти с собой Самайна?

Киарана снова охватило то чувство, которому он поддался после смерти маль… существа. Его сложно было сформулировать, но от него мерзли руки, а мысли о будущем становились беспорядочными и пугливыми. Тревога. Страх. Предчувствие беды. Ощущение беспомощности, будто Киаран не может сделать ничего, чтобы это будущее не наступило.

Все, кого он знал, – Морин и Донал, Кейтлин, заходившая каждое утро за выпечкой, старик Сэмюэль, учивший его кататься на велике, Гарри Мак-Дугал, с которым они ходили рыбачить по весне, бывшие одноклассники, соседи, те, кого он видел каждый день всю свою жизнь, – все они могли умереть, если эти люди не справятся или ошибутся. Может, Кэрсинор лишь убежище, а не дом, но он всё, что у Киарана есть.

Чем он останется без него?

От этих мыслей, навалившихся на него после простого «забрать их с собой», Киаран оцепенел, слабо вслушиваясь в продолжавшийся разговор. Он слышал треск костра, речь, ощущал, как падает на лицо снег, чувствовал, что агенты то и дело на него смотрят, но не мог прекратить думать. О том, что произойдет, если Глеада разверзнется и доползет своей отравой до его города, мостовой, где он гулял, полицейского участка, башни ратуши у берега, пекарни, его комнаты на втором этаже. Он представлял, как вязкие щупальца темноты, извивающиеся в этом лесу, тянутся к Кэрсинору через лес, и не мог заставить себя остановиться.

– …Леннан-ши…

Голос мистера Райса – негромкий, но слишком весомый, чтобы его пропустить, – вырвал Киаран из оцепенения. Он почти вздрогнул, поворачивая голову, но это слово – леннан-ши – уже проскочило в разговоре, который он пропустил.

– …если он не ориентируется в лесу, – Мистер Райс обращался к миз Орле, видимо продолжая какой-то диалог, но говорил он явно про Киарана, – нужно просто планомерно прочесывать квадраты, опираясь на время ходьбы, которое он назвал, и искать зарубки Махелоны.

– Окей, вариантов проверить его слова нет. – Мистер Оуэн пыхнул сигаретой. – Но запасной план-то нам нужен.

Киаран, сидевший прямо перед ним, снова почувствовал себя декорацией.

Потому что для них ты и не человек, к которому нужно проявлять сочувствие.

Для них ты в принципе не человек.

– Мы не собираемся просто слепо делать то, что он говорит. – Мистер Райс покачал головой. – Но сначала логичнее всего попытаться отыскать эти тоннели. И если они действительно существуют, будем отталкиваться от этого. Пристрелить можно всегда. Получить ответы у трупа не получится.

И прав человеческих у тебя, получается, тоже нет.

– Это предлагает Филу. Я его поддерживаю. – Он спокойно встретился с миз Орлой взглядом. – Что думаете?

Миз Орла обвела глазами окрестные деревья. Не хмуро, но сощурившись и так, будто змеистые ветви, уходящие стволами в ночную темноту, что-то от нее скрывали. Что ж, если так, она не ошибалась.

– Выдвигаемся утром, – наконец заявила женщина, продолжая вглядываться в лес. – Ночью я бродить по этому проклятому месту не собираюсь.

* * *

Они умрут прямо здесь.

Ледяная вода выбила все мысли, кроме этой. Она осталась одна, а все остальное вытеснила боль от режущего холода. Норман не чувствовал ничего, кроме тяжести, тянущей его вниз, и прижимал ее к себе только на силе все той же единственной мысли: они умрут прямо здесь. Они.

Норман тянул их вверх, сквозь толщу воды, и работал ногами, потому что руки были заняты. Он не справлялся. Тело сводило болью. Куртка мешала, и он не разбирал, куда пытается выплыть, то и дело врезаясь в камни. Только свет наверху оставался единственным ориентиром.

А потом ледяная толща закончилась – и Норман сделал глубокий вдох.

Холодный воздух впивался в тело иглами, мокрая одежда тут же заледенела, и он не чувствовал ни кусочка себя – но упрямо тащил Доу, ухватив его под мышки, пока не вытащил обоих из воды.

Нормана трясло, когда он переворачивал Доу на спину, пытаясь понять, не совершил ли он ужасную ошибку. Его трясло от вида белого лица и от того, насколько неживым оно казалось. Его трясло, и от отчаяния хотелось заскулить.

Он нелепо попытался нашарить пульс и только потом сообразил, что если Доу еще жив, то пульс при анабиозе прощупываться не будет. Ему нужно было поднять температуру тела. Ему нужно было тепло. Где он найдет тепло в зимнем лесу, хотелось закричать Норману, но потом его взгляд упал на так и лежавший на берегу рюкзак.

Рюкзак. В нем жидкость для розжига. А в пачке, в пачке зажигалка!

Свободное от снега место нашлось легко – слишком легко, но Норману некогда было об этом думать. Черную землю укрывали низкое ветвистое дерево и его толстые расползшиеся корни. От него же Норман с трудом оторвал пухлый слой коры и растоптал ногами, создавая мелкие щепки, которые потом принялся собирать. Дерево кололо мокрые руки, а холод делал боль острой и пронзительной, но у Нормана не было на это времени.

– Сейчас, сейчас… – бормотал он сам себе, неаккуратно собирая обломки и близлежащие ветки.

Оглушительно билось в висках только «быстрее, быстрее» – другие мысли стерлись напрочь. Казалось, он разучился думать и даже чувствовать. Не было ни надежды, ни страха, только пронзительный холод, сковывающий все тело, тупая боль и скачущее «быстрее» в голове.

Щепки и тонкие веточки, толстые увесистые палки.

Быстрее.

Собрать вместе.

Быстрее.

Облить розжигом.

Быстрее.

Поджечь.

Быстрее!

Огонь не занимался. В трясущейся руке зажигалка ходила ходуном, и язычок пламени соскальзывал с щепок, заставляя их только тлеть. «Быстрее» превратилось в исступленный бессвязный крик, от которого слезились глаза, а потерявший чувствительность палец то и дело соскальзывал. Отчаявшись, Норман зажмурился, сосредоточившись только на том, чтобы онемевшая подушечка продолжала прокручивать колесико.

А потом в нос попал дым, в котором Норман, закашлявшись и прищурившись, разглядел язычки пробивающего огня. В лицо еле ощутимо повеяло теплом.

У него получилось!

От облегчения Норман готов был заплакать.

Он подтащил Доу к разгорающемуся огню так близко, как только мог. У них не было сухих вещей, а лежать на ледяной земле в мокрой одежде – не самая лучшая идея, но какие еще варианты? Норман устал, он не чувствовал пальцев, не чувствовал лица, мокрая голова раскалывалась, и мороз продирал его насквозь – но у него получилось, и эта мысль не давала сдаться.

Доу был все такой же белый и неживой. Казалось, он не дышит, но все, что Норман знал о хладнокровных, смешалось в голове – ни одной мысли не разобрать. То, что он роется в рюкзаке, он сам понял уже постфактум, когда непослушные руки ухватили сверток, на поверку оказавшийся сложенным дождевиком. С трудом удалось обернуть дождевик вокруг Доу, и это отняло остатки сил. Подумать о себе Норман был уже не в состоянии: просто сел, утягивая голову Доу на себя, чтобы она не лежала на голой земле, и прислонился спиной к дереву. Он готов был умереть от холода, но набравший мощь костер слегка отогрел лицо и руки. Норман поднял глаза на нависшие над ними ветви и обнаружил, что стемнело. Темнота. Снова темнота.

– Не умирай, пожалуйста, – попросил он, хотя знал, что его не слышат. – Ты не должен умереть так. Я не знаю, что мне делать, если… если…

Ночь обступила свет костра, стараясь проникнуть внутрь, и собственный шепот показался ему беспомощным и жалким. Норман закрыл глаза.

Если когда он их откроет, над ним будет стоять Надин или Доу будет лежать на его руках с простреленным виском, перерезанным горлом, умерший из-за безумного наваждения или от холода, – возможно, он просто сдастся. Он подумает об этом потом. Не сейчас. Не сейчас…

Норман провалился в сон.

* * *

Шел какой-то – второй? третий? сотый? – час, как Винсент заснул, когда Джемма обнаружила себя сидящей по-турецки внутри ниши в полу.

Она не поняла, как там оказалась. Вот она бродит по пещере, вот смотрит бессмысленным взглядом наверх, в трубу колодца, вот наблюдает за спящим Винсентом, пытается разбудить его, но усталость крепко его сморила – и потом…

Она просто сидит тут. Без движения, уложив ладони на колени.

Смотрит на эту проклятую надпись.

«Я здесь».

Что-то неуловимо знакомое было в ней, иголочным покалыванием беспокоило разум, и Джемма в очередной раз подумала: может, Купер? Всё это. Может, он неделями бродит вместе с ними по этим тоннелям и по злой чужой воле не может с ними пересечься…

Но если он спал, пока снился Джемме, – и одновременно с этим ходил здесь, по кругу… Значит ли это, что они тоже сейчас спят? С Винсентом? Вдруг именно потому она не может здесь заснуть?

«Она сказала, что они все спят», – вспомнились слова Нормана. Он говорил об этой девчонке, Катрин или Кейтлин, Джемма не могла вспомнить имени.

Но ведь в итоге они были не спящими, нет.

Просто мертвыми.

Джемма опустила взгляд на свои руки. Те казались реальными, но в этом месте это больше ничего не значило. Могло ли оказаться, что…

Эти мысли. Такие мысли. Их не должно было быть. Они звучали обреченно, словно она уже смирилась с тем, что эта каменная утроба станет их могилой – могилой Винсента, – с тем, что в ту реальность им уже не вернуться. Но это ведь глупость. Погибнуть от чего? От жажды и голода в пятистах метрах под землей, совсем рядом с выходом наружу?

«Не будет этого», – отрезала Джемма и поморщилась. Собственный голос внутри головы звучал слишком часто, слишком громко; она почти соскучилась по голосу Купера и его интонациям. Раньше, до тоннелей, они постоянно звучали в ушах, но Джемма уже давно ничего не слышала. «Выбрал самый неудачный момент для игры в молчанку», – раздраженно подумала она, глядя на надпись.

«Я здесь».

Брехня. Тебя тут нет, хотя ты нужен. Подай знак, Купер, или хотя бы скажи хоть слово…

– Ты сидишь так уже пятнадцать минут, – раздался позади нее голос, и Джемма вздрогнула. – Показывают что-то интересное?

Щелкнул фонарик, и только тогда Джемма поняла, что все это время в пещере стояла непроглядная темнота. Верно, они же выключили его, чтобы не сажать батарейки… Но как она тогда… И как он…

– Ты меня напугал, засранец. – Джемма поднялась на ноги. – Проснулся? Вставай. Камень ледяной, почки не железные.

– Обожаю, когда ты такая заботливая.

Любой другой человек сказал бы это с сарказмом, но улыбка в голосе Винсента говорила не о насмешке. Он и правда так думал.

– Да, это я, твоя мамочка. – Джемма подошла ближе и слегка ударила его лодыжкой по ноге. – Поднимайся. Серьезно.

– Если я заболею, – он со вздохом оперся на руки и сел, – это все равно будет наименьшая из наших проблем. Циститом больше, циститом меньше…

– У мужиков не бывает цистита, умник.

Винсент хмыкнул, разминая шею:

– Вообще-то бывает.

– Не-а.

– Бывает, Джемма. Просто не так часто. Я не спорю с тобой, – заверил он прежде, чем Джемма успела это сказать. – Просто обогащаю твои медицинские знания.

– Доберемся до Нормана, – она надеялась, что звучит оптимистично, – и посмотрим, чьи еще знания будут обогащены.

– Эшли что, теперь еще и меди… – Винсент закашлялся и помахал рукой, когда Джемма тут же обеспокоенно присела на корточки. – Всё в порядке… кха… Горло сухое. Скребет.

– Как давно ты пил? – Джемма потянулась к его рюкзаку. – Допей то, что осталось.

– Джемма, кха. – Винсент перехватил ее за рукав. – Джемма. Вода давно закончилась.

Перед глазами поплыло – коротко, словно дрогнул от огня воздух, – и затем вернулось в свои границы. Лицо Винсента, на секунду смазанное, снова стало четким.

– Да, – соврала Джемма, – точно.

Она не помнила, когда вода закончилась. Она не понимала, как свободно передвигалась здесь, если света не было. Она не знала, сколько уже не спала.

Нужно отогнать от себя эти мысли. Может, именно их Самайн и добивается. Может, он гонит их по бесконечной спирали, пока они не сойдут с ума. Закрывает им глаза и ведет за руку в темноте, чтобы они не догадались. Может, Джемма сейчас сидит здесь совсем одна, а может, с ней действительно Винсент, или кто-то другой, или… или даже самой Джеммы здесь нет, только ее разум. Лишь горящее сознание в темноте.

– Мы пойдем дальше? – спросил Винсент, выпрямляясь и оказываясь с ней почти нос к носу. Джемма тут же отодвинулась. – Или попробуем колодец еще раз? Ну, на всякий случай.

Они уже перепробовали все: даже забирались друг другу на плечи, чтобы примериться, попробовать зацепиться за камни – но те были слишком плотно спаяны, а труба колодца оказалась слишком широкой, чтобы вылезти, упершись в стенки ногами и спиной.

Выхода наверх не было. Иногда Джемма погружалась в сомнения, был ли тот «верх» на самом деле: за столько раз, сколько они сюда возвращались, – бесчисленное количество – свет наверху так и не появился. Утро так и не наступило.

Утро никогда не придет.

Белтейн никогда не наступит.

Холмы никогда не закроются.

«Не будет этого», – глядя на лицо Винсента, снова подумала Джемма. Оно, это лицо, сейчас было слегка рассеянным и еще мягким ото сна; он всегда медленно просыпался, даже вставая по утрам на пробежку, пока Джемма что-то бурчала в подушку. Все это, все, что они там оставили – в Сан-Франциско, в реальности, «наверху», – все это не могло закончиться в этих тоннелях.

Джемма неожиданно для себя пригладила его волосы рукой. От укладки уже давно ничего не осталось – наверное, еще в Кэрсиноре, – но Джемма попыталась придать его волосам хоть какое-то подобие порядка. Винсент ничего не сказал – удивление, вспыхнувшее на его лице, быстро сменилось чем-то между сожалением, надеждой и чувством, которое Джемма отказывалась называть вслух.

– Мы идем дальше, – сказала она, напоследок убирая его волосы ото лба. Она боялась думать, какое у нее самой в это мгновение было выражение. – Окей?

Почему-то, когда Винсент ей улыбнулся, его улыбка была печальной:

– Окей.

* * *

Как он ни старался, слова разобрать не получалось.

Их то заглушал ветер – визгливый и резкий, – то они просто размывались в памяти, превращаясь в мелодичное завывание. Бесконечная мелодия, которая то становилась яснее, то совсем пропадала, снова и снова. Снова и снова. Иногда ему мерещилось, что он почти ухватил суть – детский голос звучал так отчетливо, нужно просто разобрать, нужно просто запомнить! А потом кто-то снова смешивал слова, и сознание тщетно билось внутри сна, упуская невесомый смысл. Так продолжалось мучительно и бесконечно. А когда ему показалось, что он все-таки ухватил, вырвал какое-то слово и почти разобрал его… Киаран вздрогнул и открыл глаза.

Дрема спала, но песня никуда не ушла.

Словно липкий мотив, который не можешь прогнать из головы, она продолжала вхолостую крутиться в мыслях, пока Киаран ворочался, обращаясь лицом к теплу.

На ночь его оставили возле костра – на виниловом футпринте, выдав ему изотермическое покрывало. Для ночевки на земле в минус, который опустился на Глеаду ночью, человеку бы явно не хватило: агенты вокруг него, в куртках и шарфах, то и дело переступали с ноги на ногу и шмыгали носами. Киаран же, сидя на холодной земле, слушая, как шуршит от ветра золотистый термопластик, не ощущал себя… замерзшим. Тем не менее в какой-то момент один из молчаливых американцев бросил рядом с ним сверток, скрученный походным рулетом, – это оказался замшевый вкладыш под спальный мешок. Ничего себе. «Как кость собаке», – с каким-то мрачным удовлетворением подумал Киаран, раскладывая его на футпринте.

Лежать на каменистой земле, даже с его новоприобретенным иммунитетом к морозу, было холодно и жестко. Томительный полусон, отголоски которого еще звенели внутри навязчивой мелодией, ушел, оставив Киарана в одиночестве.

Слушая негромкий разговор двух стороживших лагерь агентов, он ловил себя на мысли, что привык к происходящему сумасшествию возмутительно быстро. Или привыкал возмутительно долго – с какой стороны посмотреть.

Призраки? Конечно. Твари с человеческими лицами? И не одна. Тысячелетние демоны? Ну куда же без них. Норовящие кого-нибудь пристрелить охотники на нечисть? О, да он на них собаку съел.

Если Киаран выберется отсюда живым, ему понадобится несколько лет психотерапии.

Он снова заворочался и вздохнул, вынимая из-под себя затекшую руку. Раздраженный цинизм не помогал. Хотелось злиться. На спящих агентов – за то, что спали, а не решали проблемы и не искали мистера Махелону; на бодрствующих агентов – за то, что разговаривали и мешали ему уснуть. На себя – за то, что снова мог только безропотно ждать чужих решений. На мистера Махелону, который, вообще-то, мог бы поторопиться уже и найти их всех. Почти двадцать человек, три палатки, огромный костер – не такая уж и неприметная цель, Кэйлуа Махелона!

Возможно, время двигалось здесь иначе, и мистер Махелона еще даже не обнаружил его пропажу. Или, может, пока у Киарана тянется долгая ночь, у него проходят дни и недели. Или у него время вообще остановилось, и, когда агенты найдут поляну, мистер Купер все так же будет обессиленно лежать на земле – только моргнуть и успеет.

За всей этой фрустрацией, саркастичными мыслями и раздражением Киаран гнал от себя пугающую мысль, что он может просто… опоздать. Конечно, не он тут был героем, и ему далеко до того, чтобы кого-то спасти, но Глеада приучила его: чем дальше он от мистера Махелоны, тем худшие вещи тут происходят. Единственным хорошим знаком было то, что Киаран жив. Значит, мистер Махелона жив тоже.

Он пошевелил ладонью перед собой, разглядывая ее, словно в нетронутости его рук могли таиться подсказки о том, как работает эта связь. Жаль, что мама не оставила ему ответов – только дымку из расплывчатых метафор. Она была эмоциональной, в чем-то драматичной, очень любила говорить о высоких вещах – о любви, счастье, судьбе, – тогда как сам Киаран хотел услышать приземленные, практичные вещи. Стареют ли леннан-ши? Сколько они живут? Если отрезать руку, она отрастет заново? А если вырезать почку? Получится ли пересадить ее человеку? А что насчет группы крови? Она у него вообще есть?

Сейчас вокруг толпились люди, которые могли дать ему ответы, – но спросить все равно было не у кого.

* * *

На смену ночи медленно и неохотно пришли пепельные сумерки.

Киаран еще несколько раз проваливался в беспокойную дрему, но из-за песни, все крутившейся в голове, толком так и не смог заснуть. Так что, когда утром первые агенты принялись собираться, он бодро вскочил на ноги – то есть, конечно, аккуратно и медленно поднялся, не совершая подозрительных движений. Хотелось наконец что-то делать, даже под недружелюбным взглядом бритоголового Бена, который дежурил над ним последние полтора часа.

К слову, о нем. Бритоголовому Бену Киаран не нравился явно больше, чем остальным.

Один из американцев выдал Киарану еду – жестянку с сублимированным мясом – и ушел прежде, чем он успел попросить кипятка. Бритоголовый, конечно же, плеснул ему воды из походного чайника, но сделал это с таким видом, будто Киаран попросил его убить младенца. Это было ожидаемо, но все равно уязвило.

Это чертов кипяток для отвратительной сублимированной говядины, а не кровь девственниц, ей-богу!

Торопливо глотая раздражение вместе с едой, Киаран закончил как раз тогда, когда агенты принялись распределять между собой квадраты леса. Кто-то оставался в лагере вместе с главным, покашливающим из палатки, но основная команда, уже надев рюкзаки, столпилась в центре.

– …А он идет со мной в группе. Шон, если не возражаете, то вы тоже. А Кайл пойдет с вами и Айрин. Хорошо?

– Орла теперь нянька для рыжих малолеток, – хмыкнул по-ирландски мистер Оуэн, за что получил от миз Айрин заведенные глаза. Он широко зевнул, а затем пожал плечами. – Нет, ну а что? Этому калифорнийцу лет примерно как тебе!

– Ого, Оуэн! Эйджизм и шовинизм за одно утро! Да ты побил свой рекорд.

Мистер Оуэн повернулся и что-то ей ответил, но Киарана отвлек голос мистера Райса:

– Киаран Блайт? Подойди сюда.

Естественно, Киаран подчинился.

Он вступил в кружок из агентов, словно входил в реку, полную пираний, босыми ногами. В документальном кино о мире диких животных говорили так: пираньи не нападают просто так – только когда чуют кровь. Поэтому главное правило: не соваться в воду с кровоточащими ранами.

Были ли у Киарана раны, чтобы спровоцировать нападение? Полно.

– По поводу обращенных людей, про которых ты говорил…

Вот что в нем нервировало: во время речи мистер Райс не жестикулировал и вообще почти не двигался. Даже когда он повернул голову в сторону Киарана, чтобы посмотреть на него, то сделал это едва-едва, будто ему достаточно поймать объект взглядом – и больше движений не требуется. Вкупе с застывшим лицом это делало его жутковатым. Во всяком случае, Киарану рядом с ним было некомфортно.

– На что нужно обращать внимание, чтобы их убить?

– Я думаю… – Киаран попытался абстрагироваться от взгляда мистера Райса и уставился куда-то ему в ботинки, соображая, что важного и еще не озвученного может добавить. – Думаю, нужно стрелять в человеческую часть тела. Нападать они могут не по одному. Выскакивают неожиданно, будто… будто лес их сам укрывает. Они быстрые, – он машинально дотронулся до горла, – и очень сильные.

Горло его больше не тревожило – совсем. А вот фантомный хруст до сих пор стоял в ушах – скорее додуманный, чем реальный из воспоминаний, – но ничего приятного в этом не было все равно.

– Больше ничего?

Единственное, что Киаран мог сказать ему еще, – это:

– Держите оружие все время наготове.

* * *

Он думал, что очередной выход в лес дастся тяжелее.

Что, вероятно, он будет шарахаться от каждой тени, залегшей меж стволов, и вздрагивать, слыша хруст ветвей. Ожидая, что образы чудовищ и их утративших человечность лиц таятся за каждым деревом, Киаран уходил в лес за агентами напряженным и заранее испуганным.

Но ничего такого не случилось. То ли его психика оказалась куда крепче, то ли после всех пережитых кошмаров лес уже ничем не мог его удивить. Он готовился к приступу паники, как в тоннеле, но нашел в себе только рассерженную враждебность к этому лесу. Ветки оставались ветками, а стволы – стволами. Ни больше ни меньше.

Из лагеря выдвинулись все вместе – у агентов был какой-то свой метод прочесывания местности, и разделиться они должны были в определенном участке, но Киаран так и не смог услышать, в чем заключался план. Ему сказали, что его задача – пытаться узнать знакомые места.

Ну да, как же. Как будто этот лес просто так возьмет и позволит.

Миз Айрин снова шла рядом, но на этот раз ей не приходилось его тащить. Она просто шагала с ним в ногу, уверенно положив руку на пистолет в кобуре. Кобуру Киаран не одобрял – пистолет в этом лесу надо было держать в руке и никак иначе. Секунды могли стать решающими. Уж он-то знал.

По пути миз Айрин поглядывала на него, и Киаран никак не мог понять – из любопытства или таковы инструкции. Лицо ее было веснушчатым и округлым, а вот сама она – скорее, прямой и грубоватой. Но, случайно встретив ее взгляд, Киаран все равно удивился, когда она без стеснения спросила:

– Напрягает, что я пялюсь?

– Немного, – помедлив, признался он, переводя взгляд вперед и под ноги.

– Никогда не видела живых леннан-ши, – прямо заявила миз Айрин. – Только читала о них. Меня вот интересует, попала ли я уже под знаменитый магнетизм «волшебных возлюбленных» или еще нет. Что думаешь?

Ее прямолинейность была… дружелюбной? Или, может, хотя бы нейтральной. Во всяком случае, она не смотрела на него так, будто презумпция невиновности здесь не работает, и Киаран не чувствовал от нее неприязни. В конечном счете он не нашел ничего лучше, чем так же прямо спросить:

– А я вам нравлюсь?

Потому что вот это уж точно было бы верхом черного юмора. В их ситуации.

– Ну, трудно сказать, – серьезно подумав, сказала миз Айрин. Она шла быстро и легко обгоняла его, ловко перебираясь через лесной валежник и пригорки. Киарану все время приходилось держать темп, и все равно он оставался немного позади. – Желания совершать безумные поступки во мне не появилось, какой-то отчетливой симпатии тоже не чувствую. Но я провела слишком мало времени в Кэрсиноре, чтобы проанализировать, осознают ли свою симпатию те, кто явно долгое время был под твоим воздействием. Плюс на мне обереги.

Они просто добрые люди, хотел сказать Киаран. Они знают его с детства. Естественно, они ему симпатизируют. Это не…

Он не закончил мысль. Не захотел обманываться.

Тем не менее по опыту Киарана с миз Роген и мистером Доу никто из них не проникся к нему симпатией.

– Но и отторжения тоже нет, хотя у некоторых из наших оно явно ощущается. Это бы тоже хорошо проанализировать. Мне нужно больше данных, это точно.

– Ну, вы не относитесь ко мне как к дикому животному, – не без обиды ответил Киаран и тут же пожалел, что вообще это сказал. «В отличие от…» там угадывалось слишком сильно. Зачем было выставлять себя идиотом?

– Оценивать твою сущность и твой характер в отдельности – это проблематичная задачка, так что не ной, – бодро посоветовала ему миз Айрин. – И насчет этого: лично мне понравилось, что ты признался. Думала, соврешь, а потом ты как выдал: «Я не человек». – Она ухмыльнулась. – Это было интересно. Но в остальном сложно сказать. Я пытаюсь отслеживать свои ощущения, но ведь если я сама себе объект исследования, то это ни хрена не сработает, верно?

– Думали, совру? – неожиданно зацепился Киаран. Сердце внутри сильно стукнуло одновременно с тем, как появилось подозрение. Он ускорил шаг, чтобы с ней поравняться. – Подождите. Стойте. – Миз Айрин обернулась через плечо. – Вы ведь не знали, что я не человек до того, как я…

– Ты что, до сих пор… – удивленно начала она, а затем поняла ответ по его лицу. – Ох, ну ей-богу. Конечно, мы знали. Естественно, та пропавшая команда сразу нам доложила, когда нашла тебя в Кэрсиноре. – Миз Айрин пропустила его вперед, пока Киаран все пытался сложить два и два. – Но мы в этот момент зачищали Уэстмит…

– Но вы сказали… Мистер Райс сказал, что я числюсь пропавшим…

– Я хотел посмотреть, что ты скажешь.

Киаран и Айрин синхронно вскинули головы. Мистер Райс и миз Орла остановились и теперь смотрели на них с пригорка.

Желудок медленно, но очень противно ухнул вниз. То, что от смерти его спасло собственное признание, в котором Киаран до последнего сомневался, ощущалось так, будто смерть положила руку ему на плечо и захихикала: «Ладно, ладно, снова не сейчас. Шутка!»

Смешно не было.

Продолжать мистер Райс не стал, а обратился к мистеру Шону и калифорнийцу, Кайлу, которые шли за ними:

– Здесь разойдемся. – И уже к миз Орле: – Через четыре часа. В третьем квадрате.

– Думаешь, я не запомнила с первого раза? – Она не смотрела на него. Сощурившись, оглядывала местность, а потом остановила свой взгляд на миз Айрин. Та отсалютовала ей ото лба. Все еще глядя на нее, миз Орла сказала: – Не потеряй еще одного моего агента, американец.

* * *

Они так и не смогли выбраться.

Внутри больше не осталось злости. Там, где еще недавно, очень давно билось бешенство, теперь зияла пустота. Джемма переставляла ноги, вцепившись в спину Винсента взглядом, и не могла заставить себя ни злиться, ни бояться. Даже мыслей никаких не было. Все растворилось в темноте.

Когда они снова вернулись в пещеру, она лежала там – в углублении, прямо посередине зала.

Светилась белым прямоугольником на темном камне, намеренно привлекая внимание. Они могли легко пропустить ее, выбрав другой проход, – луч фонаря освещал лишь малую часть пещеры. Но они выбрали тот, который был напротив.

И нашли ее.

Словно так и было задумано.

– Джемма, – предостерегающе сказал Винсент, держа фонарь, но Джемма даже не стала слушать.

Все в ней гудело и ходило ходуном: казалось, если она перестанет идти, то упадет и больше никогда не поднимется.

На нетвердых ногах она приблизилась к нише и снова встала так, что мыски уперлись ровно в ее края. Белый прямоугольник мог на поверку оказаться чем угодно, но Джемма знала, что это она. У нее не возникло ни единого сомнения.

– Ты хочешь поднять? – спросил Винсент так, словно речь шла о ядовитой змее.

Он встал рядом, как будто мог удержать Джемму, если бы захотел. Он не мог, и они оба это знали.

Теперь свет фонаря заливал нишу белым стерильным сиянием, заставляя глянцевую поверхность бликовать.

Вместо ответа Джемма присела и, задержав руку над прямоугольником, подцепила его с камня. Поднялась. И только потом перевернула.

Мальчик смотрел прямо на нее. Он неловко хмурился, и Джемма знала почему – он не любил фотографироваться, ему было некомфортно. Но ладонь матери лежала у него на плече, намекая, чтобы он перетерпел, а ладонь друга цеплялась за его рукав, и мальчик чувствовал себя в ловушке семейных традиций. Поэтому он стоял – и смотрел в камеру. Прямо на Джемму.

Это действительно была она. Как настоящая.

– Это агент Купер? – спросил Винсент. – В центре?

Женщина, прикрывающая рот так, будто за секунду до вспышки камеры ее что-то насмешило. Мужчина в очках, слегка неловкий. Хмурящийся мальчик. Робко улыбающийся пацан рядом с ним.

– Да, – ответила Джемма, чувствуя, как от взгляда Купера у нее снова кружится голова. – Это он. Рядом с ним Суини, Брайан Суини. Аналитик… Эти двое – мать и отец Купера.

– Можно? – Винсент взял у нее фотографию и недолго рассматривал ее, прежде чем спросить: – Джемс… Ты думаешь, что Купер может быть где-то здесь, с нами? Верно?

Винсент всегда легко читал ее мысли – «у тебя просто такое лицо», – и, бога ради, эта надпись, эти рисунки на стенах… Тут не требовалось много усилий, чтобы сложить два и два.

Но было кое-что еще. Винсент не мог об этом знать – об этом могла знать только Джемма.

Она молча полезла внутрь куртки. Нащупала бумажный край и вытащила сложенный мятый прямоугольник, точь-в-точь такой же, как в руках Винсета.

– Эта фотография из бумажника Купера. – Она протянула ее двумя пальцами Винсенту. В ответ он передал ей фонарь. – А эта…

– Материальная иллюзия? – предположил тот, сравнивая их на свету.

Естественно, они были полностью одинаковыми.

Bepul matn qismi tugad.