Kitobni o'qish: «То, что ты обо мне забудешь»

Глава 1. Второй стук

Женщина за моим столом хотела узнать, изменяет ли ей муж. Я спросила, готова ли она узнать что-нибудь другое.

— Какое другое?

Она сняла перчатку с левой руки, потом снова натянула. Кольцо осталось поверх тонкой серой кожи. У состоятельных женщин Верена появилась такая мода: демонстрировать брак, не показывая рук.

— Иногда человек скрывает совсем не то, в чём его подозревают.

— Я плачу за ответ на мой вопрос.

— Вы платите за мою работу. Ответ вам может не понравиться.

На столе между нами лежал ключ. Длинный, с квадратной головкой и четырьмя бородками; такие ставили на подвальные двери. Госпожа Рута Вель принесла его в платке, будто ключ мог испачкать сумочку.

— Он носит его на шее, — сказала она. — Даже спит с ним. Вчера я сняла, пока он был в ванне.

Я не прикоснулась к ключу.

— Вы можете просто спросить его.

— Могу. Он может просто солгать.

Из открытого окна тянуло речной сыростью и запахом жареного лука. На другом берегу грузчики ругались из-за опрокинутой тележки. Обычный вторник, половина четвёртого. До закрытия ещё два приёма, после — купить хлеб, забрать у швеи пальто. Вечером Ян обещал приготовить ужин. Он говорил об этом таким тоном, каким другие мужчины обещают взять крепость, и я уже представляла себя за столом, перед чем-нибудь обугленным.

— Сколько вы прожили вместе?

— Тридцать три года. Это имеет значение?

— Для вас.

Она посмотрела на мои руки.

Я держала их на коленях. На правом запястье было шесть шрамов, каждый длиной примерно в ноготь. В начале практики я почему-то думала, что боль поможет удержать то, что уходит.

— Вас рекомендуют как лучшую, — сказала Рута.

— Меня рекомендуют как единственную на южном берегу.

— И вы можете отказаться?

— Да.

Я ещё могла отказать. Но женщина вдруг сказала:

— Вчера он спросил, что я буду делать, если однажды не вернётся.

Руку к ключу я не протянула, хотя отказаться уже стало гораздо труднее.

Я подняла глаза.

— Вы не сказали этого, когда записывались.

— Я решила, он хочет уйти к другой. — Она попыталась улыбнуться. — Разве вы подумали бы что-то ещё?

Я придвинула журнал и вписала дату, её имя и предмет. Никаких вопросов, никаких ответов. Если клиенты хотели сохранить услышанное, им приходилось записывать самостоятельно. Чужие тайны я не хранила.

Под столом стояла жестяная коробка с моими карточками. Утром я выбирала одну и проверяла, могу ли ещё вспомнить записанное. Сегодня на карточке был день, когда отец учил меня завязывать рыболовный узел. Я помнила мокрую верёвку, свою досаду и его большой палец с чёрным ногтем. Карточку я положила обратно.

— Последний раз спрашиваю, — сказала я. — Вы хотите знать, что он скрывает, когда касается этого ключа?

Рута кивнула.

— Скажите словами.

— Да. Хочу.

Я взяла ключ.

Первые секунды я ощущала только металл — холодный по краям, тёплый возле головки. Нужно было удержать вопрос и перестать слушать комнату. Без этого прикосновение оставалось прикосновением: я могла целый день работать с чужими вещами и ничего не прочесть.

Если следа не было, я обычно успевала остановиться. Начавшееся чтение, даже бесполезное, забирало своё.

Потом вода за окном зашумела тише, будто кто-то закрыл дверь.

Чужое воспоминание приходило не целиком. Только место, где человек удерживал свою тайну.

Ключ в мужской ладони. Ладонь дрожит. Большой палец прижимает квадратную головку, и я чувствую, как острый угол врезается в кожу.

Передо мной дверь, выкрашенная зелёным. Краска свежая, но снизу проступает ржавчина. За дверью кто-то кашляет.

Мужчина вставляет ключ.

«На этот раз я скажу ей».

Эта мысль ощущается как моя. Чтение всегда начинается с такой ошибки: я на несколько секунд становлюсь человеком, которому принадлежит предмет. Не понимаю его жизнь, не получаю права судить. Только оказываюсь внутри того, что он прячет.

За дверью узкий коридор. На стене три чёрные полосы, одна над другой. В конце коридора сидит молодой человек в полотняной рубашке. Подняв голову, он спрашивает:

— Сегодня среда?

— Вторник, — отвечаю я чужим голосом.

— А вчера?

Воспоминание оборвалось.

Я положила ключ на стол и услышала, как он звякнул. Рута не шевелилась.

Некоторое время я не могла вспомнить, где нахожусь. Потом узнала трещину на штукатурке, свою чернильницу и женщину напротив.

— Что вы увидели?

— Молодого человека. Подземную комнату. Ваш муж приходит к нему.

Рута отвела взгляд к окну.

— Он болен?

— Не знаю.

— Как выглядит?

— Худой. Светлые волосы. На подбородке шрам.

Её пальцы перестали теребить перчатку.

— Шрам справа?

Я кивнула.

Она аккуратно сложила руки на сумочке.

— Мой сын упал с лестницы, когда ему было семь. Я тогда была на кухне. Услышала удар, а крика не было. Вот это самое страшное, знаете? Когда после удара тихо.

Я ничего не сказала.

— Но ему сейчас тридцать один, — продолжила она. — Вы сказали: молодой человек.

— Он мог быть примерно такого возраста.

— Нет. Моего сына нет в Верене.

Тишина между нами стала другой.

Я подвинула ей стакан воды.

— Где он?

— Утонул. Двенадцать лет назад.

Она произнесла это чётко, почти сердито, как если бы я могла исправить неверную запись в свидетельстве о смерти.

— Тело нашли?

— Нет.

Я снова посмотрела на ключ. В журналах суда встречались дела о людях, которые выдавали себя за погибших родственников. Но мошенник не стал бы спрашивать, какой день был вчера, с таким испугом.

— След ещё ясный, — сказала я. — Но даты в нём не было. Ваш муж собирался вам рассказать. Об этом я могу судить.

— Надеялся?

— Собирался. Боялся.

— Чего?

— Дальше я не читала.

Рута потянулась к ключу, остановилась и убрала руку.

— Прочитайте ещё.

— Нет.

— Я заплачу.

Я не любила эту часть приёма. Люди знали о цене, которую платила я; многие именно поэтому приходили с дорогими подарками и говорили тихо. Но стоило ответу оказаться неполным, собственная необходимость делала их беспощадными.

— Пока след не изменился, я увижу то же самое. Заплачу ещё раз, а вы нового не узнаете. Поговорите с мужем.

— Вы не понимаете. Двенадцать лет я...

Она замолчала. Я дождалась, пока она сможет продолжить, но вместо этого Рута достала деньги.

— Вы знаете, где находится комната?

— Нет. Только дверь и коридор.

— Вы могли бы нарисовать?

Я взяла чистый лист и нарисовала дверь, расположение замка, три полосы на стене. Рута следила за движением пера так внимательно, будто от точности рисунка зависело, узнает ли она сына.

Когда она уходила, я сказала:

— Возвращайтесь завтра. Даже если всё выяснится.

— Зачем?

— Чтобы я знала, что вы в порядке.

Она впервые посмотрела мне в лицо, а не на руки.

— Хорошо, госпожа Рейн.

Я закрыла за ней дверь, перевернула табличку на «Перерыв» и достала жестяную коробку.

На сегодняшней карточке моим почерком было написано: «Отец учит меня рыболовному узлу. Лодка привязана к вязу. Мне девять. Он притворяется, что у него не получается».

Я прочитала дважды.

Лодку помнила. Вяз тоже. Знала, что отец любил рыбалку. Но дня больше не было. Ни верёвки, ни досады, ни голоса, который утром я могла воспроизвести с закрытыми глазами.

Я поставила на карточке крестик.

Хуже всего было то, что не получалось даже огорчиться как следует. Я понимала, что лишилась чего-то хорошего. Но хорошее уже не принадлежало мне; передо мной лежало короткое описание чужого детства.

Потом я проверила остальные карточки. Первый заработок. Зимняя болезнь. Как Ян принёс в мастерскую кота, который оказался чужим и очень недовольным. Кошачий день остался: я вспомнила мокрые усы, царапину на Яновой шее и его возмущённое «Он сам пошёл за мной».

Я положила эту карточку сверху.

Через десять минут в дверь постучали.

— Перерыв! — сказала я.

Стук повторился. Два быстрых удара, пауза, ещё один.

Так стучал Ян.

Я открыла, уже собираясь сказать, что он пришёл рано.

На пороге стоял незнакомый мальчик в куртке посыльного. Он держал корзину, накрытую салфеткой.

— От господина Ардена. Сказал, обед вы наверняка пропустили.

— А стук?

— Что?

— Кто научил тебя так стучать?

Мальчик пожал плечами.

— Он и велел. Сказал, иначе не откроете.

Я взяла корзину, дала ему медяк и задержала руку на дверной ручке. Раньше Ян никогда не передавал наш стук другим людям. Это было пустяком. Я знала, что пустяк, и всё равно почувствовала себя обманутой.

Под салфеткой лежали хлеб, сыр и две маленькие груши. Между ними записка: «Купил рыбу. Если я не справлюсь, ты сможешь раскрыть тайну того, кто её испортил. Я».

Я улыбнулась.

Потом съела хлеб и одну грушу, убрала карточки и открыла дверь для следующего клиента.

К вечеру я узнала, куда лавочник прячет выручку от жены, — без чтения, просто задав три вопроса. Второй посетитель захотел выяснить, кто из его братьев подменил завещание. Я отправила его к нотариусу. У меня случались дни, когда я не зарабатывала почти ничего, но сегодня пустота на месте отцовского голоса не позволяла снова взять чужую вещь.

Ян пришёл после шести.

В руках у него был бумажный свёрток, на рукаве — рыбья чешуя. Он прижал дверь бедром и спросил:

— Ты ела?

— Твою грушу.

— Обе?

— Одну оставила тебе.

— Значит, это любовь.

Он наклонился ко мне. Я успела заметить небольшую ранку под нижней губой и поцеловала его чуть выше.

— Что случилось?

— Бритва.

— Ты брился в управлении?

— А ты собираешься проверять?

Он произнёс это легко, но мы оба услышали, как неловко вышло. Ян работал в городской розыскной службе. Я помогала людям узнавать то, чего им не говорили. Шутить об этом можно было почти всегда.

Сегодня я посмотрела на ранку ещё раз.

— Нет, — сказала я.

Он поставил свёрток на подоконник и снял пальто.

Мы поднялись в мою квартиру над мастерской. Ян умел готовить три блюда и неизменно брался за четвёртое. Я очистила картофель, пока он пытался вспомнить, когда класть в сковороду лук.

— Что ушло? — спросил он, не оборачиваясь.

Я рассказала об отце.

Он убавил огонь.

— Хочешь, останусь?

— Ты и так собирался.

— Я собирался на ужин.

Я положила очищенную картофелину в воду.

Мы были вместе почти год. У него имелась своя квартира, где вода текла по стене после каждого сильного дождя, и он упорно не перевозил ко мне вещи. Только книги оставались, одна за другой, словно переселялись самостоятельно. Я находила их на подоконнике, под кроватью, однажды в корзине с бельём.

— Останься, — сказала я.

Он кивнул. Не стал обещать, что всё будет хорошо. За это я любила его больше, чем за многие другие вещи.

Рыба вышла вполне съедобной. После ужина Ян мыл тарелки, а я сидела на столе и рассказывала о Руте Вель. Фамилии я не назвала. Обычно он не спрашивал.

— Три полосы? — переспросил он.

Вода продолжала литься ему на руки.

— На стене. Чёрные, примерно на высоте плеча.

Он закрыл кран.

— Горизонтальные?

— Да.

— Ты точно видела три?

Я слезла со стола.

— Что это?

Ян вытер руки полотенцем. Слишком тщательно: каждый палец, потом ладони.

— Может быть, старая отметка уровня воды. В нижних кварталах их ставили до постройки шлюза.

— В коридоре?

— Если здание затапливало.

Он повесил полотенце и посмотрел на меня.

— Что за клиентка?

— Ты знаешь правила.

— Знаю.

— Тогда почему спрашиваешь?

Он подошёл, но я не дала ему взять себя за руку.

— Лея. Есть помещения, куда не стоит идти одной. Особенно если кто-то держит там человека.

— Я никуда не собиралась.

— Хорошо.

— А ты?

Он помедлил.

— Я могу проверить старые подвалы у реки. Без имени твоей клиентки.

Обычно такой ответ меня устраивал: я не называла клиентов, Ян не пересказывал чужие показания. Но сейчас он слишком долго вытирал руки.

— Проверь, — сказала я.

Позднее, когда мы легли, Ян долго не засыпал. Я чувствовала это по дыханию, хотя он лежал неподвижно. В темноте мне хотелось спросить его ещё раз. Вместо этого я нашла его ладонь под одеялом.

Он сразу сжал мои пальцы.

Утром он ушёл раньше, чем я проснулась.

На кухне стояла чашка и лежала записка о том, что задержится в управлении. Я убрала чашку, съела вторую грушу и спустилась в мастерскую.

Рута Вель должна была прийти в десять.

В половине одиннадцатого я проверила запись. В одиннадцать решила, что разговор с мужем вышел тяжёлым и у неё сейчас другие заботы. В полдень на пороге появился мужчина с седыми висками. В руке он сжимал серую перчатку.

— Моя жена вчера была у вас.

Я предложила ему сесть. Он остался у двери.

— Что вы ей сказали?

— Господин Вель?

— Что вы ей сказали?

Я посмотрела на перчатку.

— Где ваша жена?

— Поэтому я и пришёл. Её нет.

Он произнёс это негромко, и я вспомнила, как Рута говорила об ударе на лестнице.

— Когда вы видели её последний раз?

— Вчера. Перед ужином. Она задала мне один вопрос, я ответил. Она сказала, что ей нужно выйти.

— Какой вопрос?

— Вы должны знать.

— Мне нужно услышать от вас.

Господин Вель сел. Перчатку он положил на колено и держал ладонью, будто та могла упасть.

— Жив ли Матис.

Я подождала.

— Я сказал: да.

— И где он?

— Не знаю.

— Вы ходили к нему. Совсем недавно.

Он поднял на меня глаза.

— Да. Ходил. Но не знаю, где это.

Я подумала, что он лжёт. Потом увидела, как ему стыдно.

— Меня забирают в закрытой карете, — сказал он. — Два раза в месяц. У меня есть полчаса. Ключ я получаю на всё время, пока... пока плачу. Мне объяснили, что иначе его снова переведут.

— Кто объяснил?

— Служащий. Из Дома облегчения.

Я знала Дом облегчения. Туда приходили, когда горе мешало жить. За деньги из памяти убирали похороны, пожар, последние дни болезни. В отличие от меня, там работали с тем, что человек хотел забыть сам.

— Почему вы не обратились в розыск?

Господин Вель посмотрел так, будто я задала детский вопрос.

— Двенадцать лет назад я обратился. Они нашли его сапог.

Мы молчали.

— Вчера она сказала, что больше не позволит мне решать за неё, — продолжил он. — Вышла без шляпы. Я пошёл следом, но она велела оставить её. Думал, вернётся. Она всегда возвращалась.

Он протянул мне перчатку.

— Я нашёл это у нас на ступенях сегодня утром. Возьмите. Прошу вас.

Я смотрела на мягкую серую кожу.

За сутки след оставался достаточно ясным. Я могла узнать, что Рута скрывала, когда последний раз держала перчатку. Не куда ушла и не кто встретил её на улице. Только то, о чём она не сказала мужу. Иногда этого хватало.

Я достала журнал.

— Сначала адрес Дома, куда вы ходили. Имя служащего. Сколько платите и как передаёте деньги.

— Вы поможете?

— Постараюсь.

Он продиктовал адрес. Назвал сумму, от которой я подняла глаза. Каждый месяц он отдавал почти всё, что получал от своей пекарни.

Потом я попросила его позвать мою соседку, которая помогала в приёмной. Не хотела оставаться одна после чтения. Господин Вель вышел, и я успела достать коробку с карточками.

Сверху всё ещё лежал кот.

Я вспомнила, как Ян стоял под дождём с животным под пальто. Как мы искали хозяев. Как он потом сказал, что никогда не видел человека, который так убедительно оправдывается перед кошкой.

Карточку я перевернула.

Когда соседка вошла, я взяла перчатку.

Рута стояла перед зеркалом в собственной прихожей. Муж за её спиной говорил что-то о карете, о деньгах, о том, что хотел сначала убедиться.

Она почти не слушала.

Внутри у неё было одно решение: «Теперь расскажу всё. Даже если меня посадят».

Левой рукой она натянула перчатку. Кольцо зацепилось за шов.

«Нужно было сказать той женщине. Она бы поняла. Она ведь тоже там была».

След исчез.

Я услышала голос соседки, почувствовала под спиной стул. Господин Вель уже вернулся и стоял у стола.

— Что? — спросил он. — Что с ней?

Я не ответила. Смотрела на карточку, которую держала свободной рукой.

«Ян приносит чужого кота. Дождь. Первая ночь, когда он остаётся».

Я знала Яна. Помнила вчерашний ужин, ранку под губой, его ладонь в темноте.

Но кота больше не было.

И я впервые узнала из собственного почерка, что именно в ту ночь мы стали любовниками.

— Госпожа Рейн?

Я положила карточку текстом вниз.

— Ваша жена собиралась рассказать о преступлении, — сказала я. — Мне нужно, чтобы вы сейчас остались здесь. Я позову человека из розыска.

— Но она жива?

— Я не видела её смерти.

Это был единственный честный ответ, который у меня имелся.

Я вышла в приёмную и попросила соседку отправить посыльного в управление. Потом вернулась за пальто.

В нижнем ящике стола хранились документы, которые я не показывала клиентам: разрешение на практику, страховые бумаги, старые письма. Среди них лежало свидетельство о лечении в Доме облегчения.

После лихорадки. Пять лет назад. Так мне объяснили, и у меня не было причин сомневаться: ту осень я почти не помнила.

Я вытащила свидетельство.

На обороте был штамп с номером отделения. Три чёрные полосы, одна над другой.

Под ними стояли две подписи.

Первая принадлежала врачу.

Вторая — человеку, который забрал меня после лечения.

Ян Арден.

Пять лет назад.

За четыре года до нашей первой встречи.

Глава 2. Чужая подпись

Ян пришёл с другим сотрудником розыска. Тот был старше, держал под мышкой папку и сразу спросил господина Веля, есть ли у него портрет жены.

Ян посмотрел на меня, потом на перчатку на столе.

— Когда?

— Вчера вечером. Ушла из дома после разговора с мужем. Ночью не вернулась.

Он повернулся к своему спутнику:

— Бор, возьми описание и отправь людей к дому. Соседи, лавки, извозчики. Пусть кто-нибудь проверит пристани.

— Уже отправили, — сказал тот. — По дороге встретили дежурного.

Мне стало немного легче. За время, пока я ждала Яна, я успела представить Руту на дне реки. Потом возненавидела себя за то, что стояла над своим старым свидетельством, пока её, возможно, ещё можно было найти.

Бор сел рядом с господином Велем и раскрыл папку. Ян попросил меня выйти в приёмную.

— Что ты прочитала?

Я рассказала про прихожую, намерение признаться и слова о женщине, которая тоже там была. Ян слушал, не перебивая. На последней фразе опустил глаза.

Я протянула свидетельство.

— Вот это я не читала. Просто перевернула.

Он взял бумагу за угол. Не стал спрашивать, где я её нашла.

— Твоя подпись?

— Моя.

За дверью Бор спросил, во что Рута была одета. Господин Вель ответил: в серое. Потом поправился: в синее. Вчера он почти не смотрел на её платье.

— Сначала найдём её, — сказала я. — Но ты сейчас скажешь, есть ли что-нибудь, из-за чего мы ищем не там.

Ян вернул свидетельство.

— Я не знаю, куда её увезли. И не знал, что у Велей жив сын. Но пять лет назад я забрал тебя из нижнего отделения Дома облегчения.

Я ожидала этих слов. Всё равно пришлось упереться ладонью в стену.

— После лихорадки?

— Нет. Ты была там заперта.

Я посмотрела на дверь мастерской. Там сидел человек, чья жена пропала. У меня имелись имя, адрес, след на перчатке. Этого должно было хватить, чтобы оставаться полезной.

— Пойдём в Дом, — сказала я. — Ты расскажешь по дороге.

— Сначала нужно зарегистрировать показания Веля. Чтобы нас не развернули у входа.

Позвал Бора, коротко объяснил про карету и живого Матиса. Бор перестал писать.

— Вель, вы сможете опознать человека, который принимал деньги?

— Конечно.

— Тогда поедете с нами. Арден, возьми двоих от ворот управления. Я останусь здесь, дождусь ответов с пристаней.

Перед уходом я попросила соседку отменить приёмы на сегодня. Она взглянула на меня и ничего не спросила.

На улице Ян предложил мне руку. Я сделала вид, что поправляю застёжку пальто.

До управления мы шли втроём. Господин Вель торопился, то и дело обгонял нас, потом останавливался у следующего перекрёстка. На углу булочник окликнул его по имени. Вель не повернул головы.

— Ключ у вас? — спросил Ян.

— Дома. Я вернул на шнурок.

— Отправим за ним человека. Самим никуда ходить пока не нужно.

У управления нас посадили в служебную карету. Вель сел рядом с молодым розыскником; второй устроился на козлах. Мы с Яном оказались напротив, колени почти соприкасались.

— Что за нижнее отделение? — спросил Вель.

— Мы пока проверяем несколько адресов, — ответил Ян. — Вам показывали табличку с номером?

— Ничего. Карета въезжала в крытый двор. Меня встречали, вели вниз. Назад так же.

— Голоса с улицы слышали? Колокола? А запахи помните?

Вель начал вспоминать. Один раз пахло горелым сахаром. Несколько раз — мокрой шерстью. Колоколов не слышал. Дорога длилась то полчаса, то больше часа.

Я записала это в маленькую книжку. Прежде чем закрыть её, дописала: «Ян забрал меня из закрытого отделения. Не лихорадка».

Он видел, что я пишу.

Когда карета остановилась у западных ворот Дома, Ян вышел первым и поговорил с привратником. Тот долго разглядывал служебный знак, затем пропустил нас во двор. Господина Веля повели в приёмную вместе с молодым розыскником. Второго Ян отправил к воротам для хозяйственных повозок: смотреть, кто уезжает, и записывать номера.

Мы остались на несколько минут под навесом, пока привратник искал старшего регистратора.

Дом облегчения занимал бывшую суконную мануфактуру. Большие окна, белёные стены, трубы над дальней крышей. Вдоль дорожки росли невысокие розы. Под одним кустом лежала забытая садовником перчатка, и я отвела взгляд.

— Рассказывай.

Ян снял шляпу.

— Пять лет назад мы проверяли жалобу санитарки. Она утверждала, что пациентов удерживают после окончания лечения. Мне было двадцать девять, это было первое дело, которое поручили вести самостоятельно. Я пришёл сюда с разрешением осмотреть отделение.

— И нашёл меня?

— На второй день. В комнате при процедурной. На двери был замок снаружи.

— Почему ты решил, что я не пациентка?

— Ты попросила позвать судью. Назвала своё имя. Сказала, что тебя не выпускают девятый день.

Мне захотелось спросить, как я выглядела. Я удержалась. Рута пропала вчера. А Яну сейчас было бы легче описывать моё тогдашнее состояние, чем объяснять своё молчание.

— Документы?

— Мне предъявили согласие на закрытое наблюдение. С твоей подписью. Ты сказала, что подписывала другой лист.

— Ты поверил им?

— Не до конца. Поэтому вызвал врача из городского госпиталя. Он осмотрел тебя, и мы добились перевода. Уже в госпитале ты попросила провести изъятие.

— Врач оттуда это умел?

— Нет. Пригласили специалиста из северной лечебницы. Я присутствовал, когда ты давала согласие. Ты попросила убрать дни в закрытой комнате.

На дворе с громким скрипом катили тележку с бельём. Прачка толкала её, подставив плечо под край. У меня вдруг возникло совершенно ненужное желание помочь.

— А убрали всю осень.

— В согласии была оговорена потеря связанных эпизодов. Ты подписала. После процедуры тебя спросили, что ты помнишь. Ты сказала: заболела, долго лежала в больнице.

— И все решили оставить так?

— Врач сказал, что противоречить сразу опасно. Ты до процедуры попросила не рассказывать подробностей без твоего запроса. Письменно. Я тоже подписал обязательство.

Я посмотрела на его руки. Большие, знакомые. Этими руками он вчера чистил рыбу на моей кухне.

— А год назад? Когда я попросила тебя остаться?

Он поднял глаза.

— Тогда я должен был сказать.

— Ты каждый раз ждал, что я сама спрошу о том, чего не помню?

— Нет. Я надеялся, что до этого не дойдёт.

— До чего?

— Что ты снова узнаешь про комнату. Что я окажусь человеком, который принёс тебе это обратно.

Мне стало холодно, хотя под навесом не было ветра.

— Ты мог сказать, что мы раньше встречались. Без комнаты.

— Мог.

— Когда мы познакомились у швеи, ты узнал меня?

— Сразу.

Я вспомнила тот день. Пока ещё вспомнила: дождь, тесную лавку, Яна с оторванной пуговицей. Он смешно держал пальто обеими руками, чтобы не раскрывались полы. Я сама заговорила с ним.

Теперь в том воспоминании появилась ещё одна женщина. Та, которую он видел в запертой комнате. Она стояла рядом со мной у прилавка, а я не знала о ней ничего.

— Ты пришёл туда из-за меня?

— Нет. За пальто. Я не знал, что ты живёшь на южном берегу.

— Откуда мне знать, что это правда?

Он ничего не предложил. Ни прочитать его шляпу, ни взять руку. Просто стоял, держа головной убор перед собой.

— Я принесу старое дело, — сказал он. — Свои записи. Твоё согласие. Ты сможешь поговорить с тем врачом. Его зовут Орс Лин, он ещё работает в госпитале.

— Сегодня.

— Сегодня.

Из дверей вышла женщина в тёмном платье с узким белым воротником. Никакого халата. На груди маленькая эмалированная табличка: «Марен Соль. Регистратор».

— Господин Арден? Прошу. Ваш спутник уже у нас.

Она улыбнулась мне, но не назвала по имени. Я не поняла, стало ли от этого легче.

Внутри пахло мылом и нагретым воском. У стойки сидела пожилая женщина, прижимая к груди свёрток. Мужчина рядом с ней тихо говорил, что она может передумать. Дверь в коридор открылась; показалась медсестра и позвала их обоих.

Я следила за женщиной до тех пор, пока та не скрылась. Она шла сама. Обернулась к мужчине и попыталась улыбнуться.

Здесь помогали. Эта женщина пришла сама и улыбнулась своему спутнику. Я смотрела вслед и не могла примирить её с комнатой, о которой только что рассказал Ян.

Марен провела нас в кабинет. Вель сидел на краешке стула. Молодой розыскник стоял у окна; на столе лежал лист с показаниями.

— Это она, — сказал Вель, как только мы вошли.

Марен остановилась.

— Простите?

— Вы принимали деньги. В прошлый четверг.

Женщина посмотрела на Яна.

— Да. Господин Вель оплачивает длительный уход. Я уже объяснила вашему сотруднику. Но его супруга у нас не числится.

— Пока нас интересует её сын, — сказал Ян. — Матис Вель.

— Мне потребуется письменный запрос для сведений о пациенте.

— Его отец здесь. Он согласен.

— Если пациент совершеннолетний, согласие отца не заменяет его собственного.

Господин Вель встал.

— Когда брать мои деньги, я вам подхожу! А теперь...

— Сядьте, пожалуйста, — сказал Ян. — Госпожа Соль, покажите основание платежей. Не историю болезни. Счёт и договор.

Марен положила ладони на край стола. Ногти были коротко обрезаны. На среднем пальце я заметила пятно синих чернил.

— Договор оформлялся до моего назначения. Я могу найти квитанции.

— Найдите.

Она вышла.

— Не вздумай, — сказал Ян тихо.

Я поняла, что смотрю на оставленный ею карандаш.

— Я ничего не делаю.

— Знаю.

Но он придвинул карандаш к папке розыскника. Меня это разозлило, и именно злость помогла отвести глаза. Карандаш мог дать ответ. И мог забрать ещё один день. Я заставила себя посмотреть на Марен, когда она вернулась.

— Что стало с твоим делом? — спросила я.

Он взглянул на Веля, потом ответил:

— Не доказали незаконное удержание. Документы считались действительными. После твоей процедуры получить подробные показания уже не удалось. Санитарка от первоначальной жалобы отказалась.

— Её тоже лечили?

— В деле этого нет.

— А где она?

— Узнаю.

Я раскрыла книжку и записала имя врача. Под ним вывела: «Санитарка». Потом спросила:

— Ты знаешь, почему меня заперли?

— Нет. Ты говорила о каких-то листах учёта, но не успела объяснить. Перед процедурой я пытался спросить ещё раз. Ты отказалась.

Я опустила глаза на записанное имя врача. После девяти дней взаперти я ещё и отказалась отвечать следователю. Что именно хотела сказать та женщина, я пока не знала.

— Тогда теперь спрашиваешь меня, — сказала я. — Если тебе кажется, что правда мне повредит. Спрашиваешь. Не решаешь сам.

— Хорошо.

— И по этому делу никаких разговоров за моей спиной о том, что мне можно знать.

— Кроме чужих показаний, которые я не вправе раскрыть.

Я посмотрела на него.

— Тогда так и скажи: не вправе рассказать. Только больше не уверяй, что тебе ничего не известно.

Он кивнул.

Вернулась Марен. Она принесла три квитанции и книгу платежей. Вель сразу потянулся к бумагам, но Ян попросил его не трогать.

В квитанциях стояли даты, суммы и слова «Длительное попечение». Имени Матиса не было. Только номер: 314.

— Где он находится? — спросил Ян.

— По номеру платежа я не могу определить отделение. Для этого нужно поднять основной реестр.

— Поднимите.

— Ответственный архивист сегодня отсутствует.

Ян вынул часы, посмотрел на время и убрал обратно.

— Запишите мой запрос. Мы заберём заверенную выписку из книги платежей и ответ об адресе отделения. Если он не будет предоставлен сегодня, я передам материалы судье вместе с заявлением об исчезновении госпожи Вель.

Марен взяла чистый лист. На этот раз карандаш двигался быстро.

Я смотрела на страницу книги. Платёж Веля от прошлого четверга был третьим сверху. Под ним шла такая же сумма и другой номер. Над ним — сумма вдвое меньше.

На полях стоял небольшой оттиск трёх полос.

— Это знак нижнего отделения? — спросила я.

Марен задержала карандаш.

— Старый знак учреждения. Мы ещё используем прежние бланки.

— А здесь не бланк. Здесь его ставят отдельно.

Она посмотрела на страницу, потом на меня.

— Вероятно, внутреннее обозначение.

Ян попросил включить оттиск в заверенную выписку.

Розыскник у окна подвинулся к столу. Марен подписала запрос, поставила дату. Нам наконец выдали копии квитанций и назначили время ответа — четыре часа дня.

Во дворе Вель спросил:

— И всё? Мы просто уйдём?

— Нет, — сказал Ян. — У ворот останется пост. Сейчас проверим, откуда вас забирали, и найдём карету. Бор уже собирает сведения о вашей жене. В четыре я вернусь за ответом.

Вель закрыл лицо руками. Стоял так, не плача, пока молодой розыскник не предложил ему воды.

Ян повернулся ко мне:

— Тебя отвезут домой?

— Я поеду с ним. Рута могла оставить письмо. Или сказать что-то прислуге.

Он помедлил, затем отдал мне одну из квитанций.

— Снимите копию, если найдёте письмо. Оригинал не берите в руки без необходимости.

Я взяла бумагу.

— Ян.

Он остановился.

— Я хочу, чтобы ты нашёл её. Это не значит, что между нами всё хорошо.

— Я понял.

Он не подошёл ближе.

Карета Веля ждала у ворот. Когда я села, заметила на своих пальцах запах воска. В приёмной я провела рукой по перилам — так же, как, наверное, делала пять лет назад.

За стеклом Ян разговаривал с оставшимся у ворот сотрудником. Я ещё знала, как он смотрит, когда замечает меня в толпе. Ещё хотела, чтобы вечером он поднялся по моей лестнице. Теперь это желание сердило меня почти так же сильно, как его ложь.

Я раскрыла книжку, собираясь записать номер платежа.

Квитанция лежала оборотной стороной вверх. На ней карандашом было выведено несколько слов. Почерк Марен я узнала: та же высокая буква «д», та же короткая черта над «й».

«Не приводите сюда её мужа снова. Его запомнят».

Я посмотрела в окно.

У дверей Дома стояла регистратор. Она не махнула мне, только повернулась и ушла внутрь.

Глава 3. Адрес, которого нет

Я велела кучеру остановиться у первой почтовой лавки.

Господин Вель повернулся ко мне. После Дома он сидел тихо, положив ладони на колени, словно боялся занять слишком много места.

— Что случилось?

— Нужно передать сообщение.

Я попросила сопровождавшего нас розыскника посмотреть на оборот квитанции. Он прочитал, нахмурился и спросил, кто это написал.

— Вероятно, регистратор. Я не видела, как она писала.

Он достал служебную книжку, переписал слова и время. Я составила записку Яну: предупредила о возможной опасности для Веля и попросила проверить её, не называя при сотрудниках Дома имени Марен. Отправили оба сообщения с посыльным из лавки. Молодой розыскник подписался: «Кел Торн».

Я знала его лицо по сегодняшней поездке, а имени до сих пор не спросила. Он вывел подпись старательно, почти печатными буквами. Я спросила, сколько он служит.

— Третий месяц.

— Вам прежде приходилось искать пропавших?

— Да. Двоих нашли.

Он не сказал, в каком состоянии, а я не спросила при Веле.

Дом пекаря стоял над лавкой, недалеко от площади с часами. На лестнице пахло горячей коркой и солодом. Вель посторонился, пропуская нас, и вдруг сказал:

— Вчера она купила сливочное масло. Если бы собиралась уйти надолго, зачем?

Кел записал про масло без улыбки. Вель посмотрел на него и впервые за дорогу немного расправил плечи.

В квартире всё осталось в ожидании Руты. На столе лежала распоротая наволочка, игла была воткнута в подушечку. Под стулом стояли домашние туфли, одна чуть дальше другой. Я смотрела на них и думала, что завтра хозяйка может рассердиться, если мы передвинем вещи.

Мы осмотрели прихожую. У зеркала нашлась моя зарисовка зелёной двери. Рута принесла её домой, положила на полку и, уходя, не взяла с собой. Рядом лежал театральный билет на пятницу, на два места.

— Вы собирались вместе? — спросила я.

Вель кивнул.

Кел опросил девушку, которая помогала по дому. Та видела Руту на лестнице около семи вечера. Госпожа была без шляпы, но с сумочкой. Сказала, что, если принесут молоко, заплатить нужно из жестянки над плитой. Никого не ждала.

— А господин пошёл за ней?

— Да. Потом вернулся один.

— Сколько времени прошло?

Девушка оглянулась на Веля.

— Недолго. Я ещё не убрала суп.

Вель сел на тот самый стул, под которым стояли туфли. Кел попросил показать комнату сына. Она оказалась наверху, под крышей. Детских вещей там почти не было: письменный стол, учебники, деревянная модель моста. После рассказа о шраме я почему-то ждала детской кровати и игрушек. Здесь стояли книги юноши, который ушёл на смену и не вернулся.

На стене висел его портрет. Шрам был справа.

— Он? — спросил Вель.

Я подошла ближе.

Тот же широкий лоб, близко посаженные глаза. Человек в полотняной рубашке выглядел старше и гораздо худее, но я узнала его.

— Похож. Очень.

— Это он, — сказал Вель. — Конечно, он.

Мне хотелось подтвердить. Кел ждал моего ответа, держа перо над книжкой.

— Я могу подтвердить сходство, — сказала я. — До этого дела я его не видела.

Кел записал именно так.

Внизу мы нашли квитанции за четыре года. Вель хранил их в коробке из-под праздничного кекса. Самая ранняя отличалась от остальных: номер был вписан от руки, а внизу стоял адрес — Солильный проезд, дом восемь.

— Там я увидел его впервые, — сказал Вель. — Потом мне запретили приходить самому. Сказали, перевели.

Кел поднял голову.

— Почему вы не сказали об этом в управлении?

— Вы спросили, где я видел его в последний раз.

Мы оба замолчали. Я уже собиралась мысленно назвать пекаря ненадёжным свидетелем. Вместо этого записала ещё один вопрос, который следовало задать с самого начала.

Кел отправил адрес Яну и попросил Бора прислать человека к пекарне. До его прихода оставался с Велем. Я вышла пройти по улице, которой Рута шла вчера.

Снаружи пекарь мог показаться просто хозяином хорошего дома. Из окна второго этажа виднелись занавески с вышитыми листьями. Над входом в лавку золотился крендель. Двенадцать лет он носил историю об утонувшем сыне, четыре года — тайну о живом, а вчера потерял жену. Я подумала, что если когда-нибудь начну брать деньги за то, чтобы не задавать людям лишних вопросов, стану гораздо богаче.

У молочницы Руту видели. У лавки с лампами — тоже. Дальше была площадь, от которой расходились три улицы. Женщина, продававшая газеты, сказала, что госпожа в синем разговаривала с мужчиной у остановки карет.

— Молодым?

— Не мальчиком. С тростью. Хорошие перчатки.

— Села с ним в карету?

— Я сдачу считала. Когда подняла голову, её не было.

Я попросила продавщицу дождаться сотрудника розыска. Она посмотрела на дождевые тучи, затем на оставшиеся газеты.

— До пяти стою. Потом уж извините.

По пути обратно я купила ей чай. Она взяла стакан, подула на чай и отложила корзину с газетами. До встречи с Яном оставалось двадцать минут.

К четырём мы с Яном встретились у западных ворот Дома. Веля оставили в пекарне под охраной. Кел уже был в управлении с его квитанциями.

— Солильный проезд проверяют, — сказал Ян. — Есть сложности с адресом.

— Какие?

— Восемь лет назад проезд переименовали. Старый восьмой дом по новому плану — шестой. А в шестом живёт лодочник.

— Значит, зайти к лодочнику.

— Уже зашли. Он живёт там одиннадцать лет. Лечебницы не видел.

Нас встретила та же Марен, но теперь рядом с ней стоял мужчина в тёмном костюме. Седина у висков, гладко выбритые щёки, узкий галстук. В руке он держал очки, будто снял их только что, отвлёкшись от работы.

— Доктор Северин Валь, — представился он. — Управляющий. Господин Арден, вам подготовили ответ. Госпожа Рейн, рад видеть вас в добром здравии.

Он произнёс мою фамилию без запинки.

— Вы меня помните?

— Разумеется. У вас был трудный период.

Ян стоял рядом, не двигаясь.

— Мы пришли по поводу Матиса Веля и исчезновения его матери, — сказала я.

— Понимаю. Пройдёмте. Здесь неудобно обсуждать семейные обстоятельства.

Он привёл нас в комнату с круглым столом. На стене висела большая карта города; участки Дома были отмечены синими кружками. Четыре адреса. Солильного проезда среди них не было.

Доктор предложил воду. Ян отказался, я взяла стакан, потому что горло пересохло. Валь сел напротив меня.

— Боюсь, в отношении господина Веля произошла неприятная путаница. Платежи номер триста четырнадцать относятся к общему фонду попечения. Матис Вель в действующем реестре не обнаружен.

— Его отец приезжал к нему две недели назад, — сказал Ян.

— Господин Вель мог посещать пациента в другом учреждении. Наш фонд оплачивает места у нескольких партнёров.

— У какого именно?

— Мы выясняем.

Доктор положил на стол официальный ответ. Внизу стояли подпись и печать. Марен сидела в стороне, с папкой на коленях.

— В ваших квитанциях не написано «пожертвование», — сказала я. — Там написано «длительное попечение». Каждый месяц одна сумма. Четыре года.

— Потому мы и выясняем, кому предназначались средства. Я не собираюсь отрицать возможную ошибку служащего.

— А адрес на первой квитанции?

Он посмотрел на Яна.

— Какой адрес?

Ян назвал его. Марен открыла папку, перелистнула несколько страниц и сказала:

— В старых документах могли сохраняться номера зданий до перепланировки.

— Лодочник там живёт одиннадцать лет, — ответил Ян. — Раньше первой квитанции.

Валь надел очки и склонился над уже подписанным ответом. Разгладил надорванный край, медленно, не глядя на нас.

— Тогда понадобится проверить земельные записи.

За окном раздался короткий звон. Доктор поднял глаза на часы.

— Я разрешаю вам осмотреть действующие отделения вместе с нашим врачом. Возможно, господин Вель сможет узнать пациента по описанию, если имя зарегистрировано иначе.

— Не по описанию, — сказал Ян. — По портрету. И отец сам опознает его, если человек будет найден. Где основной реестр?

— В архиве.

— Мы осмотрим и его.

Валь не сразу ответил. Потом кивнул Марен.

Архив оказался за двумя дверями, но без подземелья и тайных лестниц. Обычная комната с окнами под потолком. Пахло пылью, клеем, влажными досками. Пока Ян проверял поступления пациентов, я стояла рядом и смотрела на руки регистратора.

Она перелистывала книгу аккуратно, подцепляя листы за верхний угол. Дойдя до буквы «В», отогнула страницу чуть сильнее.

— Вейр, Веллен, Вент, — прочитала она. — Вель отсутствует.

— Дайте посмотреть, — сказал Ян.

В корешке между двумя страницами виднелась узкая бумажная полоска. Страница, которая должна была лежать на ней, была срезана. На соседнем листе оставались цифры: триста тринадцать, затем триста пятнадцать.

— Что было здесь?

— Повреждённый лист заменили, — сказала Марен.

— Где замена?

— В другой книге, вероятно.

— Найдите.

Она подняла на него глаза. Валь, до этого стоявший у двери, шагнул ближе.

— Господин Арден, вы понимаете, какое количество частных сведений находится в этих книгах? Согласованный осмотр не даёт права просматривать всё подряд.

Ян закрыл книгу, оставив между страницами полоску чистой бумаги.

— Опечатайте этот том до распоряжения судьи. В нашем присутствии. Мы приложим к запросу акт об отсутствующем листе.

Я ожидала отказа. Валь лишь попросил Марен принести сургуч.

Пока она ставила печать, доктор обратился ко мне:

— Вы продолжаете читать?

— Да.

— Часто?

Я не ответила.

— Я спрашиваю как врач, — сказал он. — Вы знаете, что ограничение нагрузки может сохранить годы жизни, которые иначе постепенно перестанут быть вашими.

— А чужие годы? — спросила я. — Кто ограничивает нагрузку на них?

Он посмотрел на меня внимательно, без обиды.

— Для этого через восемь дней сюда придёт комиссия совета. Вы можете направить ей свои замечания. Я сам запрашивал проверку: учреждению нужен прозрачный учёт.

Через восемь дней. Он сказал это с уверенностью человека, который знает, что произойдёт раньше.

Во дворе Ян велел своему сотруднику остаться у архива и дождаться официального распоряжения. Доктор проводил нас до навеса. Марен остановилась на ступенях, всё ещё прижимая папку к груди.

Я не посмотрела на неё. Если записку действительно написала она, мой взгляд ничего бы не сделал, кроме того, что выдал бы её.

На улице Ян показал мне свой служебный лист. Он зарисовал расположение цифр в реестре и отметил срезанный край.

— Не запись о Матисе, — сказал он. — Пока только пропуск номера.

— Знаю.

— И официальное признание платежей.

Он писал быстро, опираясь на ладонь. Я подумала, сколько раз за пять лет мог перечитать ту первую папку и убедить себя, что сделал всё возможное.

Посыльный догнал нас у мостовой. Передал Яну записку Бора.

Ян прочитал и протянул её мне.

«По Солильному проезду: восьмой номер присвоен повторно складскому флигелю. В жилой план не включён. Участок за моечной, старый водоспуск. Собственник — попечительский фонд Дома. Вход с речной стороны».

Я подняла голову.

— Едем?

— Туда уже направлены люди.

На обороте был ещё один короткий абзац.

«К вам пришла сестра счётного служащего. Говорит, он не вернулся после посещения Рейн. Просит принять немедленно».

Я перечитала строку. Вспомнила сутулого мужчину, который неделю назад всё время поправлял манжеты.

Его звали Тевен.

Он принёс мне серебряную застёжку и спросил, что его начальник прячет в расходных книгах.

Глава 4. Последний клиент

Сестра Тевена ждала в моей приёмной. Она сидела в пальто, хотя в печи горел огонь, и держала на коленях аккуратно свёрнутый шарф. При нашем появлении вскочила.

— Вы Лея Рейн?

Я кивнула.

— Он сказал, вы ему помогли.

На столе стояли две чашки. Соседка принесла чай, но гостья не притронулась к нему. Бор сидел у двери с папкой, которую утром раскрывал перед Велем.

— Госпожа Десс, — представил он. — Сестра Нериса Тевена. Пришла сначала в управление. Там её отправили сюда.

Я узнала о пропаже Руты в полдень. Теперь было почти шесть. Всё это время кто-то мог искать Тевена, а я не знала, что он тоже исчез.

— Почему отправили сюда?

— Он сказал ей, что вернётся к тебе, — ответил Бор. — Дежурный решил, что нужно уточнить время последнего приёма. Я оставил человека у дома госпожи Десс, чтобы запросить соседей.

— Как вас зовут? — спросила я женщину.

— Ина.

— Снимите пальто, Ина. Здесь жарко.

Она посмотрела на пуговицы, словно забыла, зачем они, и начала расстёгивать.

Тевен пришёл ко мне в прошлую пятницу, за четыре дня до Руты. Его сестра принесла бумажку с моим адресом, выписанным его почерком. Под адресом было слово «застёжка».

В журнале я нашла запись: «Нерис Тевен. Застёжка для бумаг». Имя, дата, предмет. Ни одной подсказки о том, насколько опасным оказался мой ответ.

— Что он хотел узнать? — спросил Ян.

Я посмотрела на сестру.

— Вы можете сказать, — произнесла она. — Он разрешил. Если с ним что-нибудь случится, обратиться к вам и рассказать всё. Только я почти ничего не знаю.

Он исчез. Я могла потратить ещё час, выясняя, кому он разрешил пересказывать разговор, — или сообщить Бору то, что поможет его найти. Это решение уже нельзя было вернуть в ящик вместе с журналом. Я отнесла журнал на другой конец стола, чтобы Ина не видела соседних имён.

— Он работает с расходными книгами, — сказала я. — Обнаружил счета за перевозку людей, оформленные как перевозка хозяйственного имущества. Хотел понять, ошибка это или намеренный подлог.

— Где работает? — спросил Бор.

— В конторе перевозок «Дорн и сыновья», — ответила Ина. — Восемь лет. Его там ценили. Он никогда даже не опаздывал.

Застёжка была тяжёлая, серебряная, с гербом на плоской стороне. Тевен одолжил её со стола начальника под предлогом ремонта. Когда я прочитала след, увидела тёмную лестницу, человека, которого держали под локти, и расходную книгу. В книге мужчина выводил слово «бельё», думая о том, что пассажир не в состоянии подписать ведомость.

Самого Тевена в этом воспоминании не было. Он лишь нашёл неправильные счета. Я сказала ему, что подлог намеренный, и велела обратиться в розыск. Он ответил: сначала сниму копии, иначе всё исчезнет.

— Вы видели начальника? — спросил Бор.

— Чтение шло изнутри его памяти. Его лицо я не видела.

— Герб опишешь?

Я нарисовала щит с колесом. Ян взглянул на рисунок и сказал:

— Торговая марка Дорна. Есть на каретах.

— Нерис вернул застёжку в субботу, — сказала Ина. — Пришёл к нам обедать. Сказал, что теперь всё знает, осталось только доказать. Я просила его не лезть в дела хозяина.

Она разгладила шарф.

— Это я ему связала. Он забыл в воскресенье. Вчера пошла вернуть — комната пустая. Хозяйка сказала, последний раз он ночевал с воскресенья на понедельник. Я ещё подумала: у приятеля остался. А сегодня в конторе узнала — с понедельника его не видели.

Бор повторил даты, и она кивнула, крепче сжав шарф.

Она заплакала внезапно, без всхлипывания. Просто сидела, а слёзы падали на шерсть.

Соседка принесла чистый платок.

— Эмма, спасибо. Побудешь с Иной, пока мы съездим?

Она кивнула и подвинула гостевую чашку подальше от шарфа, на который капали слёзы.

Бор попросил Эмму подтвердить, когда Ина пришла и что мы успели сообщить в её присутствии. Ян попросил у Ины ключ от комнаты брата. Она вынула его из сумки.

— Я закрыла, когда уходила. Как он всегда просил.

Мы поехали сразу. Ина хотела с нами, но Бор попросил её дождаться в управлении: там примут подробное заявление и найдут ей человека, который поможет известить близких. Она согласилась только после того, как Ян записал адрес и пообещал передать новости, даже если новостей не будет.

Комната Тевена находилась над мастерской переплётчика. Хозяйка встретила нас в фартуке и с мукой на рукавах. Услышав о розыске, сказала, что за мужчиной долгов нет и ей нечего показывать.

— Мы ищем жильца, — объяснил Бор. — Не его долги.

Она отступила и дала зажечь фонарь.

Ключ подошёл. В комнате стояли кровать, узкий шкаф и стол. Чай в кружке у окна высох до тёмного следа. На спинке стула висел выходной жилет. Под кроватью лежала дорожная сумка.

— Если уехал сам, сумку не взял, — сказал Бор.

Я вспомнила Рутины туфли, оставшиеся под стулом.

Ян осмотрел замок. Повреждений не было. Бор спросил хозяйку, кто ещё имеет ключ.

— Только я. Для уборки. И он велел не убирать на этой неделе. Сам наведёт порядок, сказал.

На столе лежали счета, расписанные мелкими столбцами. Чернильница закрыта, перо вымыто. Ян попросил меня стоять у двери и позвал хозяйку внутрь, чтобы та видела осмотр. Я едва не возразила: здесь не было вещей Руты и, вероятно, не было ничего, что требовало чтения. Потом поняла, что он просит не из-за моего дара. Каждый лист мог стать доказательством, и никто не должен был сказать потом, что его подложили.

Бор проверял бумаги, Ян — ящики. Я смотрела на книги у кровати. Учебник арифметики, сборник песен, дорожный справочник. Между страницами справочника торчали маленькие полоски, одинаково обрезанные.

— Посмотри там, — сказала я.

Ян взял книгу. На заложенных страницах были планы трёх районов: речного, западного и северного. Бор записал номера.

В последнем ящике нашлись пустой конверт и лист промокательной бумаги. На бумаге отражались буквы, неразборчивые с первого взгляда. Ян положил её перед зеркалом над умывальником.

Я увидела строку: «...восемь мест, ночной приём, ведомость Н...»

Бор подошёл ближе.

— Накладная?

— Похоже, копировал, — сказал Ян. — Оригинал забрал.

Больше ничего не нашли. Слишком аккуратный стол, слишком пустые ящики. Или Тевен всё унёс, или кто-то пришёл следом и знал, что искать.

— Вы убирали после него? — спросил Ян хозяйку.

— Нет же.

Она сердито скрестила руки. Потом добавила:

— Приходил из конторы человек. В понедельник. Спросил, дома ли Нерис. Я сказала, ушёл. Он подождал внизу и тоже ушёл.

— Как выглядел?

— С тростью. Не старый. В хороших перчатках.

Ян посмотрел на меня.

Газетчица описала того же человека. Или просто другого человека с тростью. В Верене было достаточно мужчин, которые не любили пачкать руки.

Бор вышел записывать показания хозяйки. Ян остался у стола. Я стояла всё там же, возле двери, и думала о потерянном в пятницу воспоминании: поездке с матерью к морю. Тогда я решила, что не так дорого заплатила. Тевен ушёл успокоенный, мать оставалась матерью, море я видела и в другие годы.

Теперь он пропал.

— Я посоветовала ему добыть доказательства, — сказала я.

— Ты посоветовала прийти в розыск.

— Он спросил, примут ли его без бумаг. Я сказала: скорее примут с бумагами. Сами слова помню.

Ян положил справочник в конверт.

— Мы должны были принимать его и без них.

— Он не пришёл.

— Пока не знаем. Проверим журнал обращений.

Я ждала, что он скажет: не вини себя. Он не сказал. Сложил бумаги, взял фонарь и спросил, хочу ли я остаться до конца осмотра.

— Да.

Бор вернулся с хозяйкой. Мы ещё раз осмотрели комнату, теперь медленнее. Хозяйка показывала, что принадлежит ей, что квартиранту. Встроенная полка над дверью, две занавески, ящик для угля.

— А это? — спросила я, указав на тканевую ленту у изголовья.

— Его. Чтоб очки ночью не искать. Кладёт в карманчик.

Лента с пришитым карманом была прикреплена кнопкой. Бор снял её в перчатках. Очков внутри не оказалось, зато в подкладке зашуршала бумага.

Мы все услышали.

Хозяйка сказала:

— Надо же. А я хотела постирать.

Бор распустил один шов. Изнутри выпала сложенная вчетверо копия накладной. Тевен написал её на тонкой бумаге, мелко, сохранив графы.

«Заказчик: Попечительский фонд Дома облегчения. Груз: использованное бельё. Количество мест: 8. Отправление: Солильный, 8. Приём: Н-4. Ночной маршрут. Без промежуточной выгрузки».

Внизу стояли дата минувшего воскресенья и номер кареты: сорок семь.

— Восемь тюков белья? — спросила хозяйка.

Бор не ответил. Сверил строку с отпечатком на промокательной бумаге и попросил её подписать акт находки.

Мы нашли копию без чтения — осмотрели карман у кровати и задали хозяйке ещё один вопрос. Я сунула дрожащие руки под стол. Они не перестали дрожать.

— Нужно искать карету, — сказала я.

Ян уже писал распоряжение.

Возвращаясь к моей мастерской, мы заехали в управление. Ина ждала у дежурного. Ян сообщил ей, что брат оставил важный документ и мы проверяем перевозчика. Она спросила, нашли ли кровь.

— Нет, — сказал он.

— Значит, может быть, жив.

— Может быть.

Она прижала шарф к животу. Не стала просить показать документ, не стала спрашивать, важный ли её брат свидетель. Хотела только знать, не нашли ли кровь.

Мы приехали к мастерской уже в темноте. Эмма разогрела суп. Я съела несколько ложек, не чувствуя вкуса. Ян сидел напротив и ждал посыльного от Бора. Между нами лежали две отдельные стопки бумаг: новое дело и моё старое свидетельство.

— Папка будет сегодня? — спросила я.

— Архивист поднимает. Часть дела закрыта, понадобится разрешение. Мои собственные записи принесу в любом случае.

Мы услышали стук. Обычный, чужой. Эмма пошла открывать.

Посыльный передал лист и остался ждать ответа. Бор сообщил, что складской флигель в Солильном проезде найден. Вход заколочен недавно, соседние рабочие видели ночью повозки. Для осмотра требовалось распоряжение, судья уже рассматривает запрос.

Ниже была ещё одна строка:

«Карета №47 числится проданной месяц назад. Покупатель неизвестен. Сегодня в шесть её видели у восточных ворот Дома. На козлах кучер Дорна».

Ян поднялся.

— Я еду к Дорну.

— Я тоже.

— Лея, это допрос, не чтение.

— Именно. Я хочу посмотреть, как вы получаете ответ, не отдавая за него часть жизни.

Он посмотрел на недоеденный суп.

— Возьми хлеб с собой.

Эмма молча завернула мне два ломтя в салфетку. Я сунула их в карман и вышла вслед за Яном.

Глава 5. Карета без окон

Контора «Дорн и сыновья» закрывалась в восемь. Мы приехали без пяти, когда служащий уже погасил половину ламп и подметал у двери.

Ян показал знак. Служащий перестал подметать.

— Хозяин ушёл.

— Кто остаётся старшим?

— Господин Гесс. На дворе.

Во дворе стояли четыре кареты и повозка с разобранным колесом. У конюшни мужчина в коротком пальто ругался с кузнецом. Увидев Яна, замолчал на полуслове.

— Гесс?

— А что?

— Где карета сорок семь?

— Продана. В книгах есть.

— Кому?

Мужчина кивнул в сторону конторы.

— Спросите у счетовода.

— Какого?

— Тевена.

Ян сдвинулся на полшага и закрыл меня плечом. Гесс, до этого разглядывавший мои руки, вынужден был смотреть на него.

— Тевен не выходил на работу с понедельника. Где вы его видели в последний раз?

— В пятницу, как все. Он давно просился на отдых. Думал, уехал.

— Без заявления?

— Господин Дорн мог разрешить устно.

Кел, который приехал следом из управления, записывал у ворот. Гесс заметил его и стал говорить медленнее.

— Сорок седьмая сегодня была у Дома облегчения. На ней ваш кучер.

— После продажи люди иногда нанимают нашего человека. Нельзя запретить ему заработок.

— Назовите кучера.

— Савин. Оллер Савин.

— Он здесь?

Гесс повернул голову к конюшне. Я посмотрела туда же.

Человек, до этого возившийся у задней стены, оставил ведро и быстро пошёл к маленькой калитке. Кел шагнул ему навстречу. Кел загородил калитку. Оллер остановился и медленно поднял ладони, всё ещё глядя за его плечо, на улицу.

— Оллер Савин? — спросил Ян.

— Да. Я домой.

— Задержимся ненадолго.

Оллер был невысоким мужчиной с обветренным лицом. На его ремне блестела большая медная пряжка. Он то и дело подтягивал ремень за неё, хотя брюки сидели плотно.

Я отвела взгляд от его рук.

Мы вернулись в контору. Гесс принёс книгу продаж. В строке за сорок седьмую стояли дата, сумма и фамилия покупателя — господин Арн. Ни адреса, ни расписки. Подпись Дорна была размашистой, с длинным хвостом.

— Поручение на сегодняшний маршрут? — спросил Ян у кучера.

— Везти хозяйственный груз. Забрать в Доме, доставить на склад.

— Какой склад?

— На северном тракте.

— Адрес?

Оллер назвал дорожный пост и фамилию сторожа. Кел вышел отправить сообщение.

— Что перевозили?

— Бельё.

— Сколько мест?

— Не считал. Грузят не при мне.

— Вы отходите от кареты?

— Так велено. Чтобы не мешать.

Ян открыл книгу поездок. На странице за сегодняшний день возле фамилии Савина стояла отметка «личный наём». Сумма отсутствовала.

— Оплату кто получает?

— Я.

— Сколько?

Оллер назвал сумму. Ян переспросил. Поездка стоила вчетверо дороже обычного.

— Ночью дороже, — сказал кучер.

— Сегодня не ночь.

Мужчина провёл пальцем по краю пряжки.

Ян положил на стол копию накладной Тевена, закрыв последние строки другим листом.

— Это ваше воскресное поручение. Здесь тоже бельё. Восемь мест. Было восемь?

— Не знаю.

— Из Солильного проезда?

— Если написано, значит, оттуда.

— Куда?

— На северный склад.

— Н-4?

Оллер посмотрел на бумагу.

Гесс кашлянул.

— Господин Арден, человек отвечает за лошадей, а не за записи клиентов.

— Тогда принесите распоряжение, по которому он ехал. Не книгу продажи.

Гесс вышел. Кел вернулся с двумя сотрудниками. Один остался во дворе, второй сел у двери. Ян попросил его записывать беседу полностью.

— Это ещё долго? — спросил Оллер.

— Пока не найдём карету.

— Она не моя.

— Поэтому покажите, где оставили.

— У сарая на дальнем дворе.

Мы пошли туда с фонарями. Дальний двор был отделён кирпичной стеной. Карета стояла под навесом, мокрая по бокам, с засохшей грязью на колёсах. На дверце — колесо в щите и номер сорок семь.

Окна были закрыты изнутри щитками. Такие ставили, когда возили больных, чтобы не тревожить светом. Извозчики брали за них отдельную плату.

Ян открыл дверцу. Внутри стояли две длинные скамьи. Под каждой были кольца, ввинченные в пол.

— Для крепления груза, — сказал Оллер.

Кел проверил кольца. На одном осталась нитка тёмно-синей ткани.

Я вспомнила Рутино платье.

— Не обязательно её, — сказала я прежде, чем Ян успел посмотреть на меня.

— Верно.

Он вынул нитку щипцами и убрал в бумажный пакет.

У задней стенки кареты пахло резко, как в комнате, где долго не вставал больной. На полу лежала древесная стружка. Кел нашёл под скамьёй пуговицу и осколок белой чашки.

Гесс вернулся с чистым листом, на котором было написано: «Перевозка хозяйственного имущества по договору». Без адреса.

Ян прочитал, посмотрел на мужчину и сказал:

— В управлении вы повторите это под подпись.

Гесс стал протестовать. Оллер молчал. Он вдруг выглядел старше: нижняя губа обвисла, глаза бегали от дверцы к воротам.

Кел отвёл его в контору. Бор приехал, когда Гесса уже усаживали за стол. Принёс ответ с северного тракта: склад при дорожном посту закрыт на ремонт; сторож уволен зимой. Оллер назвал место, которое было удобно тем, что там некому подтвердить поездку.

— Проверяем другие посты, — сказал Бор. — Он мог ошибиться номером.

— Не ошибся, — ответила я.

Бор посмотрел на меня.

— Ты это знаешь или думаешь?

— Думаю.

Он кивнул и сел напротив кучера.

Допрос занял ещё час. Оллер повторял про бельё. Когда Бор спросил о кольцах под сиденьями, сказал, что такие были при покупке. Когда спросили о щитках, ответил: больных иногда возят, но сегодня был груз. И ни разу не попросил уточнить, каких пропавших людей мы ищем.

Я сидела у стены, ела принесённый Эммой хлеб и смотрела на его руки. Пряжка оставалась с ним в каждом ответе: подтянуть ремень, потереть угол, снова обхватить пальцами.

Бор вышел. Ян проводил его до порога. Я услышала:

— Основания для задержания на ночь есть. Судья подпишет осмотр флигеля утром. Люди остаются у входов.

— А северные дороги?

— Запросы пошли. Конюшни, постоялые дворы. По карете найдём, но не за час.

Не за час.

Бор вернулся к столу с ответом дежурного судьи. В распоряжении отдельно значились карета и личные вещи кучера; чтение пряжки разрешалось только для поиска пропавших. Я ещё не решила, воспользуюсь ли им.

Рута исчезла вчера вечером. Тевен — в понедельник. Матис мог просидеть в такой комнате двенадцать лет. Я не знала, сколько времени им оставалось теперь.

— Я могу прочитать пряжку, — сказала я, когда Ян вернулся.

Он сел рядом.

— Может не оказаться следа.

— Может.

— Или окажется не маршрут.

— Знаю.

Он потёр лицо ладонями. Я впервые заметила, как он устал.

— Давай сначала попросим его показать дорогу.

— Вы просили четыре раза.

— Лея...

— Я хочу, чтобы Бор был свидетелем. И чтобы всё записали до того, как кто-нибудь пойдёт проверять. Я не собираюсь брать ответ за истину.

Он долго смотрел на меня. Потом спросил:

— Что ещё ты потеряла сегодня?

— Нашу первую ночь.

Он замер.

Я собиралась сказать мягче. Объяснить про кота, про карточку, про то, что остальное пока осталось. Но слова уже вышли, и отозвать их было нельзя.

— Я знаю, что она была, — добавила я. — Только не помню.

Ян опустил руки.

— Ты мне не сказала.

— Ты тоже многое не сказал.

Мы услышали, как в соседней комнате Оллер потребовал воды. Я встала.

— Это не расчёт между нами. Я просто не смогла рассказать раньше.

Ян кивнул, но на этот раз не посмотрел мне в глаза.

Пряжку сняли с ремня и положили на чистую ткань. Оллер сначала стал возмущаться. Потом понял, зачем её передают мне, и прижал спину к стулу.

— Она не может. Я не разрешаю.

Бор предъявил полученное распоряжение и вслух прочёл пункт о пряжке. Отказ Оллера тоже внесли в протокол. Разрешение касалось вещи, а не его тела, но мне от этого не стало легче смотреть на человека, который прижался к спинке стула. Оллер смотрел на меня. Не на Бора.

Я попросила стул и воду. Ян встал у двери, чтобы никто не вошёл. Бор достал новый лист.

Перед чтением я закрыла глаза и вспомнила день, который всё ещё был моим: мы с Яном стояли на мосту после первой ссоры. Он сердился, потому что я прочитала детскую игрушку и два часа не могла найти собственный дом. Я сердилась, что он разговаривает со мной, как с ребёнком. Потом мы молча ели жареные каштаны из одного пакета. Я помнила соль на его пальцах и то, как трудно было первой сказать: «Мне тоже страшно».

Я пробовала когда-то думать о пустяках: очереди за хлебом, неудачной покупке. Это не помогало — уходил день, до которого я годами не дотрагивалась. Теперь я хотя бы проверяла, что ещё помню, чтобы заметить потерю после.

Я взяла пряжку.

Сначала возникла тяжесть ремня на чужом животе. Потом — скрип подвески и голос за спиной:

— Нельзя ли воды?

Женский. Хриплый.

Я стоял на козлах, держал вожжи. Пальцы мёрзли. У ворот человек в сером пальто спросил, почему пришлось ждать.

«Если скажу, что она открыла щиток, вычтут ещё».

Я соврал: лошадь захромала.

— До четвёртого, — сказал человек. — И без остановок.

Я прижал пряжку большим пальцем, прежде чем сесть. Карета дёрнулась. Впереди горел фонарь над знаком: «Северный водоспуск». За решёткой шумела вода. У правой стены, ниже дороги, шла узкая колея к двустворчатым воротам.

Голос сзади повторил:

— Пожалуйста.

«Живые. Главное, что довёз живыми. Остальное не моё дело».

Я вернулась так резко, что уронила пряжку. Ян не успел поймать — только подхватил меня за локоть, когда я качнулась.

— Записывайте, — сказала я.

Назвала водоспуск, четвёртый номер, узкую колею. Женский голос не могла уверенно назвать Рутиным: слышала его изнутри чужой памяти, в другой обстановке. Сказала и это.

Бор спросил, видела ли я день или ночь.

— Темно. Фонарь горит. Другого не знаю.

Он передал первые строки Келу. Тот побежал к воротам.

Оллер сидел, опустив голову. Я не посмотрела на него. Человеку, который просил воды за его спиной, он не дал даже остановки.

Ян принёс стакан.

Я взяла его и попыталась вспомнить каштаны.

Мост был знаком. Мы ходили по нему десятки раз. Знала, что когда-то потерялась после чтения, потому что запись об этом лежала в коробке. Но ссоры больше не было. Соль, бумажный пакет, страшное признание — всё исчезло.

— Что ушло? — спросил Ян.

— День на мосту. После игрушки.

Он сел на край стола. Побледнел, хотя плату отдала я.

— Ты тогда сказала, что не хочешь, чтобы тебя спасали, — произнёс он.

Я смотрела в стакан.

— Ты помнишь. Я теперь только узнаю.

Ян хотел ответить, но в дверях появился Бор.

— Северный водоспуск существует. Четвёртый участок — старый отстойник. Земля арендована фондом Дома. Люди едут туда с дежурным судьёй.

Я закрыла глаза.

В этот раз мы получили место, которое можно было найти на карте.

Я выпила воду. Каштанов теперь не вспомню, даже если этот адрес приведёт нас к Руте.

Глава 6. Право знать

К водоспуску нас не взяли. Бор сказал, что тёмные лестницы и вооружённые сторожа — плохое место для свидетеля, который только что едва не упал со стула. Я потребовала ехать с врачом. Он ответил, что врача уже отправили, для тех, кого надеются найти.

Спорить дальше значило задерживать его.

Я осталась в управлении. Кел устроил меня в комнате для посетителей, где пахло дешёвым кофе и мокрыми плащами. На диване спал мужчина с перевязанной головой. Его жена сидела рядом, положив руку ему на колено. Когда я вошла, она подвинула корзину, освобождая стул.

Ян принёс мне вторую чашку воды. Первую я оставила в конторе Дорна.

— Ты едешь? — спросила я.

— Бор ведёт осмотр. Я останусь здесь: нужно получить распоряжения на счета и перевозки.

Он поставил чашку и вышел.

На стене висели часы. Я следила за секундной стрелкой, пока не разболелись глаза. Всё казалось: если достаточно точно измерять время, оно не сможет пропасть без следа.

В половине двенадцатого Ян вернулся с папкой.

— Мои записи. Согласие на процедуру и твоя просьба при нём. Закрытые приложения завтра разрешат посмотреть в архиве. Я написал запрос от твоего имени, оставил место для подписи.

Я взяла папку. На обложке стоял номер и моя фамилия, выведенная рукой, которой он потом писал мне записки о рыбе.

— Здесь всё, что ты можешь отдать сейчас?

— Да. Отчёт начальника в архиве. Я приложил список отсутствующих документов.

Я раскрыла папку на коленях. Первая страница начиналась датой пятилетней давности. Ян писал тогда плотнее, не оставляя широких полей. В верхнем углу было пятно от воды.

«В помещении при процедурной обнаружена Лея Рейн, двадцати четырёх лет. Снаружи запорное устройство. На запрос об основании содержания предъявлено согласие. Рейн оспаривает характер подписанного документа».

Я прочитала фразу вслух.

— Запорное устройство. Так выглядит человек за закрытой дверью?

— Так выглядит запись, которую прочтёт судья.

— А твоя другая запись?

Он перевернул два листа и показал строчку в рабочем блокноте:

«Дверь закрывалась только снаружи. Ключ у дежурной сестры. Рейн просила не оставлять её одну. Проверить основание немедленно».

Буквы к концу строки сбивались, будто он писал на ходу.

— Ты проверил?

— Получил документ. Вызвал врача. Добился перевода.

— И не добился расследования.

— Не добился.

Он стоял передо мной. У других посетителей за нашей спиной были собственные несчастья; никто не слушал.

Следующий лист оказался копией согласия на изъятие. Моё имя, мой возраст, имя специалиста — Элиан Росс. Орс Лин значился врачом, оценившим моё состояние. Перечень рисков занимал половину страницы: связанные потери, нарушения последовательности событий, временная спутанность.

Внизу я своей рукой написала: «Прошу не восстанавливать описание пережитого по чужим словам без моего отдельного согласия. Сведения для следствия сохранять».

Я перечитала последние четыре слова.

— Сведения для следствия сохранять.

— Их сохранили, — сказал Ян. — Вот они.

— Ты сегодня сказал: я попросила не рассказывать без моего запроса. Здесь согласие. Это разные вещи.

Он взял копию, прочитал.

— Да.

— Ты мог спросить.

— Мог.

Я больше не хотела слышать это короткое признание. Оно не спорило со мной, не давало за что зацепиться и ничего не исправляло.

— Почему не спросил? Не про ту осень. Про нас.

Он поставил свободный стул напротив моего и сел.

— Сначала боялся, что ты уйдёшь. Потом чем дольше молчал, тем хуже выглядело то, что нужно было сказать. И я продолжал.

— Значит, дело было не только в моём здоровье.

— Нет.

Он боялся, что я уйду. Я впервые услышала причину, в которой не нужно было обвинять ни врача, ни моё здоровье.

Жена мужчины с повязкой поднялась, попросила Кела позвать врача. Пока они переговаривались у двери, я смотрела на Яна. В его лице не изменилось ничего: знакомые губы, усталые веки, небольшая ранка. Мне хотелось положить ладонь ему на щёку. И так же сильно хотелось, чтобы он ушёл.

— В ту осень мы были близки?

— Нет.

— Ты ко мне приходил после больницы?

— Дважды. По делу. Во второй раз тебя уже выписали. Ты не узнала меня. Представился снова, спросил про документы, которые ты упоминала. Ты ничего не вспомнила.

— Ты хотел, чтобы я читала?

Ян помедлил.

— Я принёс перчатку санитарки. Она оставила её после первого допроса. Ты отказалась.

Я закрыла папку.

Он наклонился вперёд, но не протянул руки.

— Это тоже есть в записях. Я не собираюсь убирать.

— То есть ты уже видел, как мне это вредит, и всё-таки принёс вещь.

— Я хотел доказательство. Думал, если ты не помнишь собственное содержание, сможешь узнать, что знала она. Тогда я ещё почти ничего не понимал о чтении.

— А потом понял и решил, что теперь лучше всё решать за меня.

Он откинулся к спинке стула.

— Похоже на то.

Я поднялась и прошла к окну. На улице с шумом протащили железную тележку. Лошадь возле водяной колонки била копытом по камню. В окне напротив женщина гасила лампу. У всех продолжался вечер, хотя мне казалось, что после находки в свидетельстве вечер обязан был остановиться.

— Сегодня ты отодвинул карандаш Марен, — сказала я.

— Да.

— Ещё раз так сделаешь — я перестану брать тебя на приёмы.

— Ты взялась за пряжку, и это уже четвёртая потеря с пятницы.

— Я знаю.

— Ты проверила, можешь ли идти одна? Можешь ли после этого узнать дорогу? Кто будет с тобой, если нет?

— Ты стоял рядом.

— Я не всегда буду рядом.

Я обернулась к нему.

У Дорна я успела проверить, стоит ли Ян рядом, но не спросила, готов ли он остаться. Я отвела глаза.

— Поэтому и нужен план, — ответила я. — Не разрешение от тебя. План. Кто остаётся после чтения, кто проверяет ответ, кто отвозит меня домой.

Ян кивнул.

— И ты говоришь о потерях до следующего чтения. Не через сутки.

Я хотела возразить, затем подумала об Оллере и воде. В тот момент я готова была взять пряжку, даже если рядом не оказалось бы никого.

— Скажу, — произнесла я. — Но подробности выбираю сама. Иногда у меня даже слов для них больше нет.

— Хорошо.

Я вернулась к стулу, положила папку на стол. Мы составили короткую памятку на чистом листе. Памятка должна была помещаться в карман. Ян вычеркнул длинную фразу, и мы начали заново. Ни одного чтения при людях без того, кто остаётся рядом. Никаких повторов одного следа ради уверенности. Сначала доступные способы проверки. После — запись прочитанного, состояния и того, что утрачено, если я могу это определить.

Внизу Ян написал: «Решение о чтении принимает Лея».

Я добавила: «Остальные вправе отказаться участвовать и объяснить почему».

Он прочитал, посмотрел на меня и впервые за день едва заметно улыбнулся.

Я хотела улыбнуться в ответ. Не получилось. Зато смогла снова взять папку.

Кел принёс ответ из водоспуска около часа ночи. На четвёртом участке нашли складские помещения и площадку для перегрузки. Людей не было. В одной комнате остались две кровати, пустые пузырьки со снотворным и свежие следы колёс. Дежурный судья разрешил изъять журнал ворот и опросить смотрителя.

— Когда увезли? — спросила я.

— Утром. До нашего первого приезда в Дом.

Я опустилась на стул. Значит, адрес не был бесполезным. Просто след отставал от живых людей.

Ян потребовал сохранить все записи до утра, поставить посты на дорогах и передать приметы карет северным заставам. Кел быстро записывал. Бор оставался на участке с врачом.

— Ворота кто открыл? — спросил Ян.

— Смотритель. Он живёт при посту. Говорит, пациенты приезжали на пересадку. Дальше уходили на большой повозке, закрытой брезентом.

— Номер?

— Не вёл. Говорит, это служебная перевозка. В книге указан только подрядчик.

— Дорн?

Кел кивнул.

Пустой склад означал новые дороги, новые вопросы, ещё одну ночь без Руты. Но оставались журнал, смотритель, следы лекарств. Я повторяла это себе, пока Ян отдавал распоряжения.

К половине второго он отвёз меня домой. Эмма оставила лампу в прихожей и записку: «Суп на плите. Не грей кастрюлю без воды».

Впервые за день я рассмеялась. Коротко, неприятно для собственного слуха.

Ян поднял голову.

— Эмма, — объяснила я.

Он кивнул. Не спросил, можно ли подняться.

У моей двери мы остановились. В кармане его пальто торчала книга — очередная, которая могла остаться у меня. Раньше я сама забрала бы её и поставила на полку. Теперь смотрела на угол переплёта.

— Сегодня спи у себя, — сказала я.

Он вынул ключ от моей квартиры, который висел отдельно от его связки.

— Оставить?

Я думала несколько секунд.

— Да.

Он положил ключ на полку. Металл звякнул почти так же, как вчера ключ Матиса. Меня передёрнуло.

— Утром пришлю Кела, — сказал Ян. — Останется внизу. Это из-за дела, не из-за нашего разговора.

— Я понимаю.

— В восемь поедем в старое отделение. Распоряжение уже подписано.

Я кивнула.

Он ушёл. Я не закрыла дверь сразу, слушала, как он спускается. Последняя ступень скрипнула.

Мне захотелось окликнуть его и спросить, чем закончилась наша ссора на мосту. Не тем, что мы ели каштаны, — это я теперь знала. Потом. Вернулись ли вместе, кто первым протянул руку, о чём говорили дома.

Но тогда потерянный день снова достался бы мне из его рассказа, а сегодня я ещё не была готова принимать от него свою жизнь.

Я закрыла дверь.

Папку читала за кухонным столом, завернувшись в одеяло. Врач описал истощение, ожоги на пальцах, нарушение сна. Отметил, что я настойчиво просила об изъятии и правильно понимала предупреждения. Написал также: «Сохранены профессиональные навыки. О характере служебных обязанностей говорит уклончиво».

Служебные обязанности.

Я положила лист отдельно. В двадцать четыре года я, насколько помнила, переписывала прошения для нотариуса. После лихорадки бросила эту работу и начала принимать клиентов. Ни разу не проверила, почему между двумя занятиями нет последнего рабочего дня.

К пяти утра пришёл посыльный. Кел был уже внизу; я услышала их голоса и спустилась сама, в чулках и с одеялом на плечах.

В сообщении Бор просил привезти Веля в Солильный проезд для опознания помещений. На втором листе была копия показаний смотрителя водоспуска.

«Двое женщин, шестеро мужчин. Все дышали. Лица скрыты одеялами. Груз сопровождают двое из Дома. Один из мужчин звал мать».

Я перечитала число.

Восемь.

Столько мест было в накладной Тевена.

Смотритель называл перевозку вчерашней утром. Накладная относилась к воскресенью. Значит, восемь было не разовым числом. Либо тех же людей возили снова, либо один и тот же порядок повторялся с другими.

Я отдала лист Келу.

— Передайте Яну: нужны все накладные за неделю. Не только сорок седьмая.

Он записал. Потом посмотрел на мои босые ступни в чулках.

— Вы хоть час поспите. Я разбужу к семи.

Я впервые за эту ночь послушалась без спора.

Глава 7. Нижний уровень

Кел разбудил меня за четверть до семи. Постучал три раза с одинаковыми промежутками. Я успела проснуться и подумать, что Ян забыл наш стук, прежде чем вспомнила, кто дежурит внизу.

На кухне холодный суп покрылся тонкой плёнкой. Я разогрела его, съела половину, умылась и надела перчатки. Свои, старые, с заштопанным указательным пальцем. В них можно было осмотреть комнату и не поддаться желанию взять первую попавшуюся вещь.

Ян приехал в половине восьмого. Стоял у входа, пока я закрывала мастерскую. Под глазами у него залегли тёмные тени.

— Ты спал?

— Немного. Ты?

— Тоже.

Кел принёс нам кофе в двух жестяных кружках из ближайшей лавки. Я выпила стоя, обожгла язык и вернула пустую кружку. Ян свою унес в карету.

Веля забрали из пекарни. Он был в том же пальто, что вчера, но выбрит. Я узнала этот способ приготовить себя к беде: сделать всё, что обычно делают перед выходом из дома, потому что остальное не поддаётся порядку.

— Руту видели? — спросил он.

Ян рассказал о показаниях смотрителя. Не сказал, что две женщины наверняка были Рутой и кем-то ещё. Вель слушал, сжав губы.

— А Матис?

— Мы не можем пока сказать, кто звал мать.

Вель смотрел на Яна ещё несколько секунд, затем отвёл глаза.

Солильный проезд начинался за старой моечной. Утром на верёвках уже висели простыни, но внизу пахло рекой и влажной золой. Складской флигель стоял отдельно, между каменной стеной и водоспуском. Его крыша почти не была видна с улицы. Лишь спустившись по боковой лестнице, мы увидели ворота.

Вель остановился на второй ступени.

— Здесь.

— Вы уверены? — спросил Бор, который ждал внизу.

— Там собака лежала. У правой створки. Я боялся, она укусит. Мне сказали, старая, зубов нет.

Он смотрел на пустое место у ворот.

— Здесь первый раз. Потом возили в другое. Двор шире, подъезд крытый.

Бор записал различие сразу. Рядом с прежним адресом появилась вторая пометка: крытый двор. Бор спросил о дороге между ними.

Доски со входа уже сняли. Внутри работали двое розыскников и городской техник. Судья разрешил осмотр всей территории, изъятие документов и вскрытие запертых помещений. Я подписалась как свидетель чтения ключа и человек, способный сравнить увиденное с комнатой.

Ян показал мне акт, прежде чем мы вошли.

— Ты можешь выйти в любой момент. Просто скажи Келу, он будет рядом.

Я кивнула. Ян пропустил меня к ступеням. Кел шёл с другой стороны, освещая ступени.

За воротами был небольшой двор с крышей над половиной площадки. В дальнем углу стояло пустое корыто. Слева дверь в хозяйственную комнату, справа — ступени вниз.

Я не почувствовала ничего.

Часть меня ожидала, что тело узнает место, которое память потеряла: дрогнут колени, станет тяжело дышать. Но лестница была просто лестницей, и я спустилась без помощи.

Внизу висела новая лампа. Её свет делал стены желтоватыми. Ян поднял фонарь выше.

На штукатурке проступали три чёрные полосы.

Нижняя была неровной, две верхние — ровнее. Техник поскрёб одну ногтем, посмотрел на палец и сказал:

— Отметки затопления. Нижняя настоящая. Остальные подкрашивали.

— Зачем?

— Чтобы при ремонте не потерять уровень. Сюда вода доходила трижды. В семнадцатом году, в двадцать первом и при последнем паводке. Шлюз потом подняли.

На повороте стоял столик. Над ним на стене был нарисован тот же знак, но маленький, аккуратный, с подписью: «Нижнее отделение». Так учреждение сделало своим обозначением то, что оставила река.

— Коридор из чтения? — спросил Бор.

— Полосы похожи. Но дверь там была зелёной. Свежевыкрашенной. Здесь двери коричневые.

Бор записал цвет дверей. Здесь был тот же знак, но комнаты пока не совпадали.

Ян остановился у третьей двери.

— Здесь тебя держали.

Он сказал тихо. Я сама попросила указать комнату ещё в карете, и теперь не могла возмутиться, что он назвал её.

Дверь оказалась открыта. Внутри стояли полки с пустыми бутылками и стопкой старых подносов. На окне под потолком была решётка. Снаружи, где находился замок, дерево отличалось по цвету: светлый прямоугольник на потемневших досках.

— Можно я одна? — спросила я.

Кел остался у порога. Ян отошёл на несколько шагов, к Бору.

Я вошла и посмотрела на окно. С пола была видна лишь полоска неба. Даже если встать на стол, наружу не пролезть. Стола теперь не было.

Девять дней.

Не вспомнила ни одного. От этого не стало легче. Я могла понять размер комнаты, положение двери, увидеть след замка. Знание занимало место, на котором раньше была просто пустая осень.

На подоконнике лежала бумажная этикетка. Я позвала Кела. Он поднял её щипцами: номер бутылки, дата, название обезболивающего. Ничего личного.

Я вышла.

Ян посмотрел на меня, но не спросил, узнала ли я. Я сама покачала головой.

Дальше было шесть комнат. В двух сохранились кроватные рамы, в остальных — мебель, посуда, грязные тряпки. Никаких людей. Вель шёл за Бором, заглядывал внутрь и повторял, что при первом посещении сын сидел на кровати, а не на стуле. Поэтому комната из чтения ключа находилась не здесь.

В последней комнате на стене темнел прямоугольник от снятого шкафа. У плинтуса нашлась обломанная деревянная линейка. На ней кто-то вырезал буквы: «М. В.».

Вель увидел и протянул руку.

Бор придержал его за локоть.

— Сначала запись.

— Это его. Он всегда... Он дерево ножом резал. Даже за столом.

— Инициалы сами по себе не доказывают, — сказал Бор. — Можете описать что-нибудь ещё?

Вель опустил руку.

— Букву «М» он делал с короткой серединой. Говорил, так красивее. Посмотрите модель моста в его комнате. Там снизу имя.

Я увидела эту букву на линейке. Средняя вершина действительно не доходила до нижнего края.

— Отправим человека сравнить, — сказал Ян.

Вель сел на кроватную раму. Бор не попросил встать, хотя техник ещё не закончил осмотр пола. Просто обошёл его.

Из хозяйственной комнаты позвали Яна. Я пошла следом.

Розыскник нашёл под крышкой стола лист учёта белья. При ремонте им, видимо, подложили разболтавшуюся планку: бумага прилипла к засохшему клею. Бумага выцвела, но несколько строк ещё читались.

«Комната 6. М. Вель. Две простыни. Одна рубашка. Замена по четвергам».

На листе стояла дата четырёхлетней давности. Первая квитанция пекаря была выписана в том же месяце.

Ян пригласил Веля, показал находку и попросил повторить дату первого посещения.

Пекарь назвал её почти без запинки.

Теперь у нас был не только след в чужом предмете. В этом отделении человек с именем Матиса получал бельё, а его отец платил Дому за уход. Для вывода о преступлении этого ещё не хватало, но слово «путаница» в ответе Валя стало гораздо менее убедительным.

Бор передал лист технику для осторожного снятия. В соседней комнате обнаружили ящик с поломанными печатями. На нескольких было три полосы, на одной — слово «Выписан». Я смотрела на него и думала, что выписанный пациент не всегда выходит на улицу.

На верхнем этаже сохранилась конторка. Книги вывезли, ящики стояли открытыми. Между задней стенкой и полом розыскник нашёл узкую карточку перевода: она, видимо, соскользнула, когда вытаскивали бумаги.

Имени не было. Номер триста четырнадцать, отметка о переводе и короткое «Н-4».

Дата — пять дней назад.

— Значит, Матис был на водоспуске, — сказал Вель.

— Возможно, — ответил Ян. — Номер совпадает. Проверим подписи и порядок переводов.

Вель отвернулся к стене. Ян повторил номер для Кела, а пекарь ещё долго не поворачивался.

Я заметила на карточке подпись. Короткую, без росчерка. Буквы не разобрала.

— Кел, перепишите её отдельно, — попросила я. — И дату.

Он наклонился над столом.

Бор тем временем распорядился проверить не только внутренние двери, но и стену со стороны водоспуска. На плане участка был старый сливной проход. Его могла перекрыть кладка, а могли использовать вместо ворот.

Мы обошли флигель снаружи. У речной стены вода подходила почти к подошве. Техник простучал кирпичи молотком, нашёл шов и указал на узкую дверь, замаскированную под доски ограждения.

Замок был новый.

Внутри начинался проход длиной в несколько десятков шагов. Он выходил в крытый двор соседней моечной.

Вель остановился.

— Вот.

Мы повернулись к нему.

— Этот двор. Здесь меня высаживали потом. Я думал, другое место. Выводили с другой стороны, вниз, за занавеску. Запах шерсти.

Ян провёл его обратно по проходу. Внутри стены моечной была ещё одна лестница, ниже старого отделения. На её двери сохранилась зелёная краска.

Свежая.

Я услышала собственное дыхание в тишине.

Техник вскрыл замок. За дверью шёл короткий коридор с тремя чёрными полосами. В конце была комната со стулом у стены.

— Это она, — сказала я.

Никто не вошёл сразу. Бор осветил пол, Ян — дверной косяк. Кел записал время.

В углу лежала полотняная рубашка. На вороте бурело пятно. Вель увидел его и пошатнулся.

— Не трогайте, — попросил Бор. — Врач определит, что это.

В комнате стояла кружка с водой. Вода была чистая. Рядом тарелка с засохшей кашей; на её краю ещё держалась муха.

— Когда его вывезли? — спросил Вель.

Ответить было некому.

Северный водоспуск мог быть пересадкой, а эта комната — местом, куда Матиса вернули после воскресной поездки. Потом снова увезли. Мы ещё не знали, как связаны даты, лишь видели, что людей двигали по кругу знакомых фонду зданий.

У стула на стене были царапины. Много коротких линий, почти одинаковых. Я сначала решила, что кто-то считал дни. Но они располагались группами по два или три, и каждая новая группа начиналась чуть ниже предыдущей.

На уровне колен кто-то выцарапал слова:

«Я уже спрашивал».

Под ними ещё раз:

«Я уже спрашивал».

Я вспомнила голос из ключа: «Сегодня среда? А вчера?»

Мне стало дурно. Кел подвинул мне чистый ящик, чтобы можно было сесть. Я села, не снимая перчаток.

Ян опустился рядом на корточки.

— Выйти?

— Сейчас. Дай минуту.

Он остался. Я смотрела на надпись и впервые подумала не о том, какое воспоминание потеряла сама, а о человеке, которому приходилось оставлять себе на стене предупреждение: этот вопрос уже был.

Во дворе Вель попросил оставить его ещё ненадолго. Бор разрешил, с сотрудником. Я вышла на улицу и прижалась спиной к каменной стене. Ян стоял в двух шагах.

— Я видела его живым, — сказала я.

— Две недели назад, когда приходил отец. А эту рубашку оставили недавно. Узнаем, кому она принадлежала.

— Найдите расписание. Кто привозил, кто забирал. Рано или поздно у кареты кончается дорога.

Ян кивнул.

Из флигеля вышел Кел с карточкой в защитной папке.

— Господин Арден, техник прочитал подпись под переводом. Не фамилия врача. «Сестра А. Нель».

Ян взял папку.

— Агата Нель, — сказал он.

— Знаешь её?

— Санитарка из твоего старого дела. Она подала жалобу. Потом отказалась от неё.

Он посмотрел на дату.

Пять дней назад.

Пять лет назад она отказалась от жалобы. Пять дней назад подписала этот перевод.

— Найдём её сегодня, — сказал Ян и закрыл папку.