Kitobni o'qish: «Любовь и пустота»
Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р20-920-0752
© ООО ТД «Никея», 2020
© Савва (Мажуко), архим., 2014, 2020
* * *
Предисловие
Однажды меня пригласили прочитать несколько лекций в одной из российских епархий. Это была интересная и плодотворная поездка, общение со светлыми людьми и незабываемые встречи. Вечером был торжественный прием у митрополита, вылившийся в самую задушевную и дружескую беседу. После нескольких часов разговоров и воспоминаний владыка посмотрел на меня с недоумением и неожиданно сказал:
– Савва, а ведь ты, оказывается, такой замечательный и адекватный человек! И как тебя угораздило в писатели пойти?
Это был вопрос года! Над ним я долго размышлял, и теперь еще продолжаю, потому что так бывает, что в одной реплике вдруг сгущается и выдает себя самая суть. Священник, который пишет книжки, – пугающий и опасный чудак. Так относится к литераторам в рясах большинство верующих – и духовенство, и миряне. Если ты взялся за литературный труд, братья по вере и алтарю, скорее всего, примут это за проявление честолюбия – это самый понятный мотив. А если честолюбие – значит, гордыня, и ничто не вызывает в православных такого живого отклика и неукротимого энтузиазма, как желание помочь ближнему справиться со страстью гордости, которая, как известно, самый смертный из грехов. И вместо того чтобы целиком отдаться творчеству, ты вынужден тратить все свои душевные силы, чтобы доказать, и прежде всего самому себе, что дело, за которое ты взялся, того стоит.
Человеку творческому обязательно нужно на кого-нибудь опереться, даже гениям нужна поддержка. И какое счастье, если найдется хотя бы один человек, одаренный способностью ободрять к творчеству, поверить в то, что стремление к литературе может быть не от высокомерия или авантюризма, а от призвания, оттого что Господь позвал. Мне повезло, у меня был такой человек – Марина Андреевна Журинская, главный редактор журнала «Альфа и Омега». Именно она убедила меня писать, и работы, которые вошли в эту книгу, были написаны по ее личной просьбе и благодаря ее редакторской настойчивости.
Большая часть текстов, представленных в этой книге, публиковались в журнале «Альфа и Омега», а затем были собраны в сборник, вышедший в 2014 году. Нынешнее издание, как и предыдущее, имеет деление на три части, однако, в отличие от первого издания, каждая получила свое заглавие, а тексты третьей части были дополнены и расширены, поскольку именно она является смысловым ядром книги и писалась изначально как один текст. Однако редактор издания 2014 года счел нужным значительно сократить эссе «Любовь и пустота» и совсем опустить раздел «Смысл девства». Настоящая книга возвращается к первоначальному замыслу.
Не могу не ответить на вопрос одного из самых первых читателей этой книги старичка Адольфовича, который до самой кончины был преданным прихожанином нашего храма. Прочитав «Любовь и пустоту», он сказал:
– Отец Савва! Изучил ваш труд внимательнейшим образом. Нашел много важного про любовь. Но где же про пустоту?
Проницательный Адольфович! Я действительно планировал посвятить пустоте отдельную главу, написанную как размышление над строками стихотворения Иосифа Бродского «Дебют», которое мы разбираем со студентами на занятиях. Но почему-то так не хотелось этого делать! Бродский всегда с нами, а пустота и внутри, и вокруг в таком избытке, что было бы избыточным мучением и пыткой отдавать ей лишние страницы этой книги.
Жизнь такая короткая, и мгновений счастья в ней не так уж и много. Лучше их отдать любви и доброте, даже если это всего лишь слова о любви и доброте.
Простые вещи
Голос камня
Рассказывают, что, когда великий святой и проповедник древней Англии Беда ослеп, к нему приставили мальчика-поводыря, не очень рачительного, который позволял себе врать старцу, чтобы улизнуть с послушания. Вот однажды идут слепец и мальчик по дороге, и пареньку захотелось отдохнуть, он и говорит старцу, что вокруг собралась толпа: люди стоят и ждут его проповеднического слова. Достопочтенный Беда оживился и начал вдохновенную проповедь, на которую только и способно пылкое сердце боголюбца. Он говорил горячо и долго, и солнце уже зашло, и землю окутал сумеречный холод, и испуганный поводырь со слезами уговаривал святого закончить свое слово, потому что никого уже нет, все ушли. И вот великий старец умолк, и среди ночной тишины камни пропели ему в ответ громогласное «Аминь».
Есть чудесное стихотворение Якова Полонского, написанное на этот сюжет, оно очень нравится детям, и я сам прочел его еще школьником и был впечатлен чудом поющих камней. Бездушный ледяной камень, который хранит в себе холод даже в самый жаркий день, вдруг согревается словом старца, тает при голосе боголюбца, не в состоянии удержать в себе молитвенный ответ. Проще разговорить камень, чем разбудить сердце. Легче быть камнем, чем человеком. Камни так редко очеловечиваются, но люди часто каменеют. Наши сердца замерзают до самого глубокого «окамененного нечувствия», и вернуть им былое тепло стоит большого труда, если не чуда. Как с нами такое случается – у каждого своя история. Но мы – христиане, пусть даже и с нечувствительными сердцами, с окаменелостями внутри, и как-то с этим надо жить, и как-то с этим надо молиться.
Молитва – самый тяжелый труд. Это известно каждому, кто учился молиться. Люди чаще молятся, когда стряслась беда. В страданиях все наше существо начинает кричать Богу. Горе гонит людей в церковь, бросает на колени перед Богом, все чувства и помыслы собирает в одном молитвенном порыве. Это особый опыт. Крайне редкий, и потому многим людям непонятно: как можно молиться постоянно, с регулярностью и особым правилом? Как можно требовать от сердца восторженности по часам и минутам? Не лицемерие ли все это? Не требует ли церковь от нас невозможного?
Молитва регулярная и правильная – это заповедь апостольская, данная из опыта и обращенная к опыту, а не теории. Восторги приходят и уходят, а мир, который стонет под бременем зла, требует наших молитв, нашего маленького молитвенного усилия, каждого из нас. Но как можно молиться, когда сердце молчит, безмолвствует, не отвечает этот старый холодный камень, не пробуждается даже от слов пламенных боголюбцев? Это сложный вопрос, и, кажется, ничего с этим не поделаешь. Или же все-таки что-то можно сделать?
Есть один старинный способ «оживления камней». Это молитва за другого. Нет такого холодного сердца, которое хотя бы чуть-чуть не оттаяло, когда молишься за ближнего. Может, свое молитвенное правило я и прочитаю сухо и формально, даже, скорее, вычитаю, как важный, красивый, старинный, но чужой текст, так и не ставший сегодня моим. Это я молился за себя, но мне-то что? Но вот вы легли спать, и вам не спится. Обрывки фраз, мыслей и образов блуждают в памяти, бродят в сознании, как бродит молодое вино. Вспомните по именам ваших близких, родных, друзей, живых и почивших, и за каждого из них, не за себя, а за этих чудесных и несчастных людей, воздохните перед Богом. Своими словами, своими просьбами, личным сочувствием помолитесь за них. Поговорите с Богом как с Отцом. Скажите Ему сами, что вы хотите сказать, даже если вы обиделись на Него – Ему можно говорить и это. Ведь молитва – это не медитация, не измененное состояние сознания или погружение в покой и равновесие. Ты говоришь с Богом, так стань и препояшься, как муж (см. Иов 38: 3). Это мы и называем молитвой. Такое делание не несет покоя. Ведь ты стоишь перед Богом. Ты перед Его очами каждое мгновение своей жизни, потому и заповедовали апостолы молиться всегда, всегда предстоять пред Богом, быть готовым ответить Ему.
И это упражнение постепенно перерастет в навык, станет необходимым правилом, без которого никак нельзя. И когда вы идете по городу, едете в машине, сидите в кафе, смотрите новости – молитесь за тех, кого видите, – только так мы и можем смотреть на этот мир – молясь за него. Только так христианину и следует смотреть новости, читать газеты. Сколько вокруг больных людей, несчастных и голодных детей, сколько войн и бедствий! Мы не можем помочь всем деньгами, но принести молитвенное воздыхание в наших силах. Идете мимо больницы – помолитесь за тех, кто страдает, видите деток – благословите их молитвенно про себя. Запутавшийся политик или глупенькая девочка, которая поверила, что она звезда, – помолитесь о них, им это нужно. Нам всем это нужно. Понуждая себя к такой молитве, мы действительно сможем разбудить свое сердце, освятить каждую мысль. «Тяжело каждой мысли, которая не выльется, не преобразится в молитву»1. Так писал святой Иустин (Попович). Мысль без молитвы тяжела. Она стелется по земле, она задыхается от собственной грузности. Она каменеет и само сердце заражает нечувствительностью даже к собственной жизни.
У Ивана Ильина есть чудесная книга «Поющее сердце». Это велико. Это чудесно. Когда есть сердце, тогда есть и пение. Поющее сердце – это красиво и это нормально. Но подлинное чудо там, где поют камни. Вопреки природе, наперекор всем вердиктам и приговорам – ожившее человеческое сердце начинает петь, потому что Сам Бог Милосердия дает голос этому камню.
Замолк грустно старец, главой поникая.
Но только замолк он – от края до края:
«Аминь!» – ему грянули камни в ответ.
Право на красоту
Говорят, однажды пожилой уже Анне Ахматовой подарили ботинки. Созерцая подарок, поэтесса изрекла: «Хорошая вещь. Полезная. Но мне бы чего-нибудь лишнего».
Разговор о красоте – это разговор о лишнем, потому красота – это то, без чего теоретически можно обойтись. Есть вещи принципиально необходимые человеку – пища, кров, одежда, – без этого не выживешь, и в трудные годы, например во время войны, люди заботились главным образом о том, чтобы дети не мерзли и не голодали, – не до красоты было. Но даже в эти лихие времена находились люди, такие же голодные и больные, которые тратили свои силы и саму жизнь, чтобы спасти бесполезные, но прекрасные вещи. Сотрудники ленинградских музеев, музыканты, литераторы, переводчики… Человек, однажды уязвленный красотой, уже никогда не сможет без нее жить. И дело здесь не только в том, что красота примиряет нас с жизнью. Переживание прекрасного – это опыт скорее мистический, он выводит тебя за пределы себя самого, ставит лицом к лицу с миром божественным, потому что мы, христиане, знаем, что Красота есть одно из имен Божиих, Он – Прекрасное Само по Себе, и Он же – источник подлинной красоты. «Все сущее, – пишет святитель Дионисий Ареопагит, – возникая из Прекрасного и Добра, пребывая в Прекрасном и Добре, возвращается в Прекрасное и Добро. И все, что существует и появляется, существует и появляется благодаря Прекрасному и Добру» (О божественных именах. 4. 10). Заметим здесь принципиальное для христианского упования тождество добра и красоты, идеала этического и эстетического. Не напрасно святые отцы дали название знаменитому аскетическому сборнику «Добротолюбие» – это перевод греческого слова «филокалия» – любовь к красоте. Святость подлинно прекрасна! Святой как приобщенный Источнику добра и красоты, ставший пре-подобным Ему, не просто несет на себе печать красоты как чего-то внешнего. Святость открывает в человеке его собственные тайники богообразной красоты и являет красоту других людей, сокрытую даже от них самих. Когда мы читаем жития подвижников, нас восхищает их удивительное благоговение к людям, чувство вполне искреннее и лишенное всякой фальши и лицемерия. Из той же житийной литературы известно, что святые становились на сам путь святости, будучи уязвлены, очарованы красотой Своего Бога. Преподобный Макарий Египетский пишет, что человек, уязвленный любовью к Божественной Красоте, «связан и упоен ею, погружен и отведен пленником в иной мир» (Добротолюбие. I. 13).
Но здесь все понятно – красоту Бога и святости не будет оспаривать ни один христианин. Однако мы живем в мире, где добро и красота разошлись, и особенно хорошо это видно в современном искусстве, когда прекрасно, как говорят, грамотно снятый фильм жутко смотреть от того изобилия порока, что выливается на зрителя. Сегодня мы говорим об очаровании зла. Доктор Лектор из «Молчания ягнят», гениально сыгранный Энтони Хопкинсом, вызывает симпатию и сочувствие – но ведь это убийца-каннибал! Красиво до жути.
Все вместе это воскрешает внутри христианского общества старинный испуг и недоверие к культуре, подозрительное отношение ко всему, так сказать, душевному. И – маятник качнулся в другую сторону – уже верующему человеку приходится отстаивать перед своими собратьями право на красоту. Ведь постепенно, сами того не замечая, мы закрываем себя в православном культурном гетто: у нас свое православное кино, православная книга, православная песня. Создается свой «спасительный» тип одежды и стиль поведения, и если ты как-то выбиваешься из него, к тебе уже относятся иначе – этот не наш!
Но ведь подлинная красота надконфессиональна. Кошки прекрасны не потому, что это наши православные кошки, и цветы очаровательны не потому, что росли рядом с храмом. Скажете: это Божий мир и не надо путать его с миром культуры. Безобразий хватает и в Божием мире, и мы знаем, благодаря кому. Но вот строчка из стихотворения Рильке «Слепая»:
Я чувствовала: мимо рук моих
Прошло дыханье пышной белой розы.
Это сказано чудесно, хотя Рильке и не был православным, как не были православными Платон, Еврипид, Борхес, Бетховен и многие другие гениальные поэты, художники, музыканты, и кому как не нам, служителям Прекрасного Бога, Бога Красоты, учиться слышать и распознавать те чудесные отблески красоты, которыми нас одарили эти люди.
Но ведь это душевное, а мы ищем духовного! Это все, конечно, верно, однако, как говорила одна мудрая женщина, чтобы убить душевность, нужно как минимум иметь душу. Невозможно из состояния плотского, в котором большинство из нас обитает, совершить «комсомольский» бросок к духовности, минуя ступень душевного. Поэтому прежде чем браться за «Добротолюбие», надо бы сдать «экзамен» на вежливость и предупредительность, проверить себя на обязательность и постоянство, и, конечно, ничто так не будит душу, как внимание к прекрасному. Внешний вид, манера общаться, круг чтения и досуга. Безусловно, есть люди, которых это не касается, они уже на другой ступеньке, но таковых, поверьте, меньшинство.
Есть еще один очень важный момент. Я уверен, что Церковь обязана нести свой подвиг миссии, вступая в активный диалог с наукой и культурой. Человек грубых нравов, нечувствительный к прекрасному, просто не имеет в себе способности услышать евангельскую весть. Мир вырождается, потому что искусство уже стало полезным, приспособилось или было приспособлено к нуждам, к потребностям плотского человека. Над книгой или фильмом теперь не надо работать, совершать творческое усилие, все постепенно погружается в сферу развлечения, обслуживания запросов. Поэтому для Церкви важно поддерживать высокое искусство, воспитывать к нему вкус, и начинать надо с нас самих. Церковная музыка, архитектура и иконопись должны быть на самом высоком уровне – это вопрос принципиальный. Можно, конечно, сослаться на недостаток средств или отмахнуться, как от душевного или ненужной роскоши. И это будет преступлением с нашей стороны. Прекрасный церковный хор, стройность и красота богослужения, изысканность архитектуры – лучшие формы проповеди, которые когда-либо знала Церковь. И это не интерес корысти, а самая соль христианского мироощущения. Господь сотворил человека для радости. Величайшей радости мы приобщаемся в созерцании красоты. И вот как об этом писал неправославный Гете: «Когда человек чувствует себя в мире как в едином прекрасном целом, когда чувство внутренней гармонии приводит его в чистое, свободное восхищение, – в эти минуты вся вселенная, если бы она могла сознавать себя, – удивилась бы и возрадовалась высочайшей цели бытия своего. Ибо к чему служит все это великолепие Солнца, планет и звезд, этих рождающихся и исчезающих миров, если наконец счастливый человек безотчетно не станет радоваться бытию своему?»
Осень жизни
Каждый нормальный человек мечтает прожить максимально долго. Стремиться к этому естественно и желать – незазорно. Но опять же всякий знает, ясно осознает, что долгая жизнь необходимо сопряжена со старением. В этом раскол нашего желания: жить хочется долго, но не стареть или как-нибудь не очень стареть. Старость симпатий не вызывает, и, более того, современная культура вообще старается получше укрыться от этой реальности, не видеть ее, не замечать. Старым быть стыдно. Потому что старость не может быть красивой по определению, ибо сама есть уродство, безобразие и предвестник смерти. А еще немощи, болезни, беспомощность, иногда – маразм. И наоборот, современный западный мир одержим культом молодости, доходя в этом поклонении до жутких крайностей, когда всерьез предлагается взрослым людям не учить детей, а самим у них всему учиться, прислушиваться к их мнению и без конца защищать их права и поощрять свободы. Так где же вы хотите отыскать красоту старости, когда само это выражение кажется абсурдным и противоречивым?
С красотой вообще все непросто. Ее, например, никак нельзя доказать. Как доказать, что вот эта девушка прекрасна? Ведь доказательство – некоторый вид рассуждения, плод работы ума, тип рациональной активности, а переживание красоты – это несколько иной опыт. Красота живет как бы в другом измерении, в нем и постигается и настигает нас. Красота не доказуема, а показуема. Она избыточна и, иногда кажется, нелогична. Вот зачем нужны старики? Сколько бы времени освободилось для тысячи добрых дел и начинаний, не путайся под ногами разные старухи-процентщицы и всякие лишние деды. Все эти разговоры, что они заслужили, мы у них учимся… Часто ведь и не учимся, потому что нечего у них взять, даже бывает и вредно что-то заимствовать, просто опасно. Слышали фразы «старый хрыч», «старая ведьма», «вредная старуха» и прочие менее вежливые? Но ведь в нашей речи есть и другое: «красивый старик», ласковые именования «дедушка», «бабушка», «старушка». Мы умиляемся, даже когда произносим эти слова или слышим их. Чему умиляемся? Что так трогает сердце? Опыт человеческой красоты, пережитой в общении со старыми людьми, опыт, отзывающийся в сердце благодарностью и любовью.
Когда я трудился в детской воскресной школе, то давал ребятам задание нарисовать себя в старости с указанием своих технических характеристик: возраст, состояние здоровья, достижения, количество детей и внуков и т. д. Девочки чаще всего рисовали себя пышноволосой изящной старицей, возраст которой угадывался с трудом: она усердно копается в саду родового гнезда в окружении целой толпы внуков и всяких кошек. Любопытно, что муж-старик ни в одном из рисунков не фигурировал. Рисунки мальчиков были еще занятней. Один паренек изобразил себя без руки и ноги, с черной повязкой на месте утраченного глаза. Стоял старик-вояка на фоне огромной карты, тщательно подписанной: «Где я сражался за Родину». Замечу, что обозначенные горячие точки были на всех известных континентах и довольно далеко от самой Родины. Зачем я давал ребятам такое странное задание? Мне кажется, молодым людям полезно размышлять на тему собственной старости, вспоминать свою старость, что помогает воспитать со-чувствие, выработать чувствительность к старости и научиться ее принимать и понимать. Страшно даже подумать, что меня, такого сильного и здорового, будет кто-то мыть, одевать, сажать на горшок и кормить с ложечки, терпеливо (если повезет) поправляя салфетку. Такое воспоминание, как некое духовное упражнение, делает человека мудрее, учит созерцать свою собственную предельность и уязвимость, из которой и только из которой можно увидеть путь к вечному и подлинному.
Мы как-то бессознательно не хотим, просто не можем примириться со старостью, как не можем примириться со смертью. Но и с жизнью и со смертью нас примиряет красота, и старый человек прекрасен, если сквозь его немощное и усталое тело высвечивается нечто подлинно прекрасное, не истлевающее от времени и невзгод, а наоборот, набирающее в них силу.
У апостола Павла целое послание – 2-е к Коринфянам – посвящено раскрытию известной христианской истины: Сила Божия в немощи совершается (ср. 2 Кор. 12: 9). Ибо если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется (2 Кор. 4: 16). То есть в опыте страдания и немощи, принимаемых в благодарности сердца, мы приобщаемся подлинной красоте и мудрости, которые не всякому дано разглядеть в старом человеке и, конечно, не всякому дано к ним приобщиться. Сквозь покровы немощного старческого тела проявляется вызревавший долгие годы сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа (1 Пет. 3: 4). Но ведь апостолы говорили это применительно не к одним старикам, это универсальный закон для людей всех возрастов. Но для воспитания внутреннего человека необходим многолетний труд, как пишется о святых подвижниках: «состарился в подвигах», – вот это красиво – состариться не в страстях, а в подвигах! Вот это и есть добрая старость (ср. 1 Пар. 29: 28). Но именно поэтому не всякая старость добра и прекрасна.
В церкви часто читается отрывок из Книги Премудрости Соломона: Старость бо честна не многолетна, ниже в числе лет изчитается: седина же есть мудрость человеком, и возраст старости житие нескверно (не в долговечности честная старость, и не числом лет измеряется: мудрость есть седина для людей, и беспорочная жизнь – возраст старости) (Прем. 4: 8–9). В старости совершается, если угодно, некий суд над жизнью человека. Когда мы входим в возраст, все черты нашего характера, привычки, в том числе и дурные, шаржируются, становятся более выпуклыми и пугающе преувеличенными. Все ведь встречали прожорливых старух, похотливых стариков… Подозрительность, жадность, высокомерие, жестокость страшно уродливы в стариковском варианте. Как это ужасно, достигнув преклонных лет, состариться со своими болезнями души и духа. Безусловно, бывают и естественные (если болезнь естественна) причины такого поведения, но в большинстве случаев это следствие нашей духовной лени, не давшей нам в молодости справиться со своими страстями. И в этом тоже урок для всех молодых: возделывать душу в нужный час и, пока есть силы, дать внутреннему человеку вовремя созреть, крепко утвердиться Духом Его во внутреннем человеке (Еф. 3: 16).
В Псалтири есть чудный псалом – семидесятый, и в нем такое молитвенное воззвание к Богу: Не отвержи мене во время старости: внегда оскудевати крепости моей… Боже мой, не удалися от мене (Пс. 70: 9, 12). На эти слова композитор Березовский, один из замечательных церковных авторов, написал хоровое произведение, которое исполняют во многих храмах. И слова, и музыка пронзительны и крепко трогают душу, потому что, хотя мы и восхваляем красоту старости и все благодатные дары этого возраста, все же понимаем, что старость – это крест, это испытание страданием. Красота старости – не та красота, которой завидуют: слишком отчетливо мы осознаем или чувствуем, что старость есть что-то неестественное, что человек не должен стареть, так же как и не должен умирать. И тексты древних христианских авторов говорят нам о том, что мы призваны к жизни нестареемой, в которой юность наша должна обновиться. Но здесь и сейчас, пытаясь жить и стареть во Христе и со Христом, я знаю, что в Церкви как Теле Христовом нет эллина и иудея, варвара и скифа, раба и свободного, мужеского пола и женского, старика и молодого, но все и во всем Христос (ср. Кол. 3: 11; Гал. 3: 28).
Плывем… Куда ж нам плыть?
Есть проблемы, о которых постоянно рассуждают, которыми болеют, но которые никогда не решают. Они могут уточняться, представать в неожиданном свете, проживаться в собственном опыте, но их нельзя закрыть раз и навсегда, даже если основательно опираться на такой авторитет, как Священное Писание. Эти проблемы переходят по наследству от поколения к поколению, передаются как эстафета, но, кажется, букет вопросов с каждым новым поколением бесконечно ветвится и на место его опавших цветов прорастает десяток новых. Тема свободы человека – это некий нерв, открытая рана философии. Она не подлежит лечению, но каждое новое поколение философов бодро берется ее врачевать. «Человек или свободен, или его нет», – сказал Шопенгауэр, лаконично обозначив вековую проблему. Отказав человеку в свободе, мы теряем человека. А что такое свобода?
Во все века люди боролись за свободу и независимость от захватчиков и поработителей, от помещиков и плантаторов. Несправедливые законы, ущемленные права, геноцид и узы фальшивой морали – человечество боролось за свободу и, кажется, обрело ее. Свои права отстаивать незазорно, а почетно, борцов за свободу чествуют во всем мире, о них слагают песни, плоды их трудов очевидны. В наше время человек свободен как никогда. Сегодня каждый имеет не только свой набор прав, но и в области морали раскрепощен и отпущен на свободу. Но вот проблема, которую очень четко сформулировал один американский автор: «Если в начале XX века человек жаждал свободы, мечтал освободиться от условностей, сковывающих его жизнь, то сегодня главная проблема человека – чего же я хочу на самом деле». Мне вспоминается мультфильм про домовенка Кузю: ворона, наевшись пирога с отворотным зельем, опьяненная воздухом свободы, кричит: «Куда хочу – туда лечу!.. Чего хочу? Куда лечу?»
Опыт постепенно, по мере взросления, приводит нас к той простой истине, что мы не знаем, что такое свобода. Однако с годами учимся различать три элемента, в ординарной жизни часто слитых воедино до неразличимости. Первое, что вынужден сделать человек, становящийся христианином, – развести значения этого термина и научиться отличать свободу, независимость и произвол. Свобода – некий икс, неизвестная, непременно помещенная кем-то в уравнение нашей жизни. С чем ассоциируется у нас свобода? Прежде всего, это свобода выбора. А есть ли он, этот выбор? Во-первых, всегда есть зазор между тем, чего я хочу, и тем, что могу себе позволить. Набор того, что я могу себе позволить, невелик. А кто, собственно, его формирует? Почему я должен выбирать только предложенное? Выбираю: ехать ли мне в Ирландию или на Мальту; или: лететь туда же или плыть на корабле; работать или бездельничать; спать или бодрствовать. Почему нет чего-то еще: другого способа передвижения, другого способа жизни. Количество наших родителей слишком ограничено: только папа и мама; полов только два, измерений тоже кот наплакал. То есть я не выбираю родителей, не выбираю свой пол, национальность, время рождения и продолжительность жизни. В конце концов, меня никто не спрашивал, хочу я рождаться или не хочу. Для христиан здесь еще одна проблема. Как писал Этьен Жильсон, «если ты стал христианином, то уже не можешь не быть им. Истина заключается в том, что у тебя просто нет выбора»2. Помните ответ Петра Спасителю после беседы о Хлебе Небесном? Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни (Ин. 6: 68). Другими словами, иного полноценного бога нет, даже если бы ты и хотел к нему перейти, другой истины тоже нет: истина – одна, Бог – один. Получается, что в самом главном вопросе жизни у нас нет выбора? А как же слова апостола Павла: К свободе призваны вы, братия (Гал. 5: 13), что все это значит? Во-первых, то, что человек зависим. У него нет независимости. Его Кто-то, не спросясь, сотворил, Кто-то дает ему жизнь и полагает ей пределы. Свобода и независимость – разные вещи. Человек свободен, но не независим. Где же пролегает поле свободы? Только в пределах жизни, но положенных не человеком. Святитель Николай Японский писал в дневнике: «Смешивают свободу с безалаберным произволением и тем сами себя обедняют. Свобода есть беспрепятственное движение и жизнь в законных пределах; выскочишь из них – значит, лишишься свободы. Рыба свободна и счастлива в своей стихии – воде; но если бы она под тем предлогом, что свободна сделать это, выпрыгнула на берег, то попала бы в стихию, которая несвойственна ей, которая бы… сковала ее, сделала ее жизнь на время мучительною, а со временем и совсем лишила бы жизни». Здесь святитель говорит и о независимости, и о произволе. Вот его-то, произвол, и путают постоянно со свободой. Человек не выбирает жизнь, ее пределы и те объективные условия, которые ему просто даны и в которые он вброшен. Что отличает тогда произвол от свободы? Вот что пишет по этому поводу Виктор Франкл: «Свобода может выродиться в простой произвол, если она не проживается с точки зрения ответственности. Вот почему я посоветовал бы, чтобы статуя Свободы на восточном побережье США была дополнена статуей Ответственности на западном»3. Вот этот икс, эта неизвестная величина, именуемая свободой, при неправильном решении уравнения жизни способна жизнь загубить. А где же правильное решение? Удастся ли нам когда-нибудь разгадать этот икс? Действительно, человек не выбирает Бога, не выбирает, в кого и когда ему влюбляться, но за ним всегда сохраняется возможность, точнее, свобода отношения. Я полюбил: могу позволить себе утонуть в этом чувстве, могу отказаться от него. Я понял, что Бог есть: могу научиться любить Его, могу начать мстить Ему за мою жизнь. А могу ли? От чего зависит – пойдет ли человек на подвиг самоотречения, изменит ли свою жизнь? Сам апостол Павел говорил о себе: не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю… а потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех… потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю… Бедный я человек! кто избавит меня от сего тела смерти? (Рим. 7: 15–19, 24). Человек эмпирический, человек наличный находится в каком-то ненормальном состоянии извращенной свободы, в состоянии рабства тому, что именуется грехом. Если Откровение говорит нам, что человек есть образ Божий, то ответ на вопрос «Что такое свобода?» мы увидим, приглядевшись к нашему Творцу. Вот Он по-настоящему свободен, независим и произволен. В Нем дается ориентир для поисков свободы. Сказать больше, в Нем дается ориентир подлинно человеческого в человеке. Ведь вспомним, вопрос стоит так: чего же я по-настоящему хочу? То, что я хочу сейчас, – это порча, которая заставляет меня этого хотеть? Это мода, или фальшивый стереотип поведения, или мое желание продиктовано комплексом неполноценности, или культурным предпочтением, воспитанием, страстью? Где я настоящий? Вот центральный вопрос! Где оно, это подлинно человеческое? Отец Георгий Флоровский говорил, что во Христе явлена мера и предел человечности. А значит, мера и предел свободы. Мы никогда до конца не узнаем, что же все-таки есть свобода, но один ориентир для нас остается – свобода, этот икс, без которого нет человека, дается во Христе: если пребудете в слове Моем, то вы истинно Мои ученики, и познаете истину, и истина сделает вас свободными (Ин. 8: 31–32). Получается, что в человеке свобода присутствует как некая возможность, раскрывающаяся по мере нашего очеловечения, раскрытия подлинно человеческого, которое есть божественное в человеке. Другими словами, свобода – это возможность стать самим собой, собой настоящим. Это способность найти свое лицо. Для христианина поиск свободы есть стремление к настоящему, к тому, что только подлинно в нашей жизни. Может, эта жажда подлинного, стремление к истине и свидетельствует о том, что в человеке жив залог свободы, пусть даже он раб греха и не может с ним справиться, – где сокровище ваше, там и сердце ваше будет (Лк. 12: 34). Выходит, понять интеллектом, что есть свобода, нам не дано. Ведь интеллект только часть человеческой природы, а потому не вмещает целого. Свобода же проживается в целостном человеческом опыте, которому, правда, положен предел – там, где пролегает независимость и произвол. В гордости своей опротестовал зависимость от жизни Адам – и потерял жизнь. Наследники Адама ищут утоления жажды свободы в произволе – и проданы в рабство. Что делать нам? Искать исцеления своей свободы у Того, Кто пришел отпустить измученных на свободу (Лк. 4: 18).
Постоянство в добре
В детстве мне страшно жалко было тратить время на сон: вот если бы можно было выспаться на месяц, на год вперед, чтобы потом спокойно заниматься чем-нибудь настоящим и полезным. Сейчас ко сну я отношусь более трепетно, хотя огромное желание выспаться раз и навсегда меня не покидает. Но детская мечта всякий раз вспоминается, как ни странно, когда пытаешься осознать свою жизнь как жизнь христианина. Отношение к посту, ежедневной молитве, причастию… Время от времени настигает бессознательное желание вымолиться или выпоститься впрок. Старые люди говорили «отговеться» – очень интересное слово, и в нем слышится другое: «отделаться», как бы рассчитаться с Богом по долгам. Внутренняя христианская жизнь – праздник и Пасха, по определению, – почему-то со временем превращается в рутину: восторг и свежесть первой молитвы испаряется, и остается страшное слово «правило» – как корсет или ортопедическая обувь – душа не должна терять свою форму, образ, обезображиваться. Неоднократно замечено, как святые отцы настаивают на постоянстве в молитвенном подвиге. Это очень древняя интуиция, и когда в апостольских текстах говорится о подвиге молитвы, непременно подчеркивается важность постоянства в этом деле (например, Еф. 6: 18). Более того, апостол Павел говорит о постоянстве в добре вообще (см. Рим. 2: 7), и без этого постоянства, то есть постоянного усилия в течение всей жизни, духовный путь христианина невозможен.
А почему же нельзя спастись раз и навсегда? Протестанты часто подшучивают над православными: как это вы не знаете, спасены вы или нет, как это нет у вас полной уверенности в собственном спасении? Потому и нет, что живем мы по Писанию, а оно нам говорит, что мы спасены в надежде (Рим. 8: 24). Христос действительно всего человека исцелил (Ин. 7: 23) и открыл для нас путь к обожению, но проделать этот путь я должен сам, это моя история, мой путь творчества.
Кто внимательно читал тексты апостола Павла, тот обращал внимание на павловские «если»: дом же Его – мы, если только дерзновение и упование, которым хвалимся, твердо сохраним до конца (Евр. 3: 6); Евангелие… которым и спасаетесь, если только преподанное удерживаете, как я благовествовал вам (1 Кор. 15: 1–2); если только пребываете тверды и непоколебимы в вере и не отпадаете от надежды благовествования (Кол. 1: 23); ибо мы сделались причастниками Христу, если только начатую жизнь сохраним до конца (Евр. 3: 14). Говоря «мы», апостол включает и себя в число неуверенных в спасении, зная по опыту, что со всяким может случиться кораблекрушение в вере (1 Тим. 1: 19), и в каждом своем послании этот великий апостол, пророк и чудотворец просит молитв у своих чад! Как это необычно для сознания языческого и секулярного, ожидающего видеть в святых – героев, личностей гордых и твердо уверенных в своих силах.
Апостол Павел не герой, он – подвижник. Сам апостол в своих текстах многократно употребляет слова αγών («подвиг»), αγωνίζομαι («подвизаться»), αγωνιστής («подвижник») – и для нас это обычная церковная лексика – благочестиво и благообразно. Но эти слова апостол взял из спортивного обихода античности. Слово, обозначающее подвиг, буквально значит «спортивное состязание», а подвижник – «спортсмен», причем спорт здесь понимается не как частная практика, а выступление на людях, «позорище», как говорили в древности. И апостол не напрасно так активно употреблял этот образ.
Вот он сравнивает христианина с атлетом, бегуном: Не знаете ли, что бегущие на ристалище бегут все, но один получает награду? Так бегите, чтобы получить. Все подвижники (в значении «спортсмены». – Архим. С.) воздерживаются от всего: те для получения венца тленного, а мы – нетленного. И потому я бегу не так, как на неверное, бьюсь не так, чтобы только бить воздух; но усмиряю и порабощаю тело мое, дабы, проповедуя другим, самому не остаться недостойным (1 Кор. 9: 24–27). Важный момент духовного подвижничества подчеркивает апостол: без воздержания – постоянного! – без самоограничения невозможен подвиг даже в спорте, а не только в области духа. Подвиг должен быть постоянным – это очень важно. Спортсмен постоянно должен работать над собой. Здесь даже само выражение «над собой» нам подсказка – как будто нужно выйти за пределы себя, вырасти над собой. Но нельзя вдруг и навсегда предпринять усилие, после которого уже можно чувствовать себя в безопасности, пройти точку невозврата и наконец спокойно выдохнуть. Мы находимся в состоянии постоянного непостоянства, как говорил один мудрый человек, и если верить апостолу Павлу, то христианином и нельзя оставаться или быть, христианин как бы сбывается в постоянном «томленьи крайнего усилья», это по Фету, а по Посланию к Филиппийцам – Братия, я не почитаю себя достигшим; а только, забывая заднее и простираясь вперед, стремлюсь к цели, к почести вышнего звания Божия во Христе Иисусе (Флп. 3: 13–14).
Но если нельзя ни в чем успокоиться, если духовная жизнь христианина – труд без выходных, почему же тогда сказано иго Мое благо, и бремя Мое легко (Мф. 11: 30)? Где эта искомая легкость? Апостол Павел указывает, где ее искать: Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе (Флп. 4: 13). Только во Христе и со Христом это неподъемное иго подвига веры может понести немощный человек, но это вовсе не значит, что никаких усилий от подвижника не требуется. Быть христианином – постоянный ежечасный труд, и без него никак нельзя. Каждый христианин – труженик и подвижник, то есть должен быть таковым, если он подлинно христианин, а не просто сочувствующий. И это требует определенного мужества, потому что я тружусь, не рассчитывая ни на что, и опереться мне в себе не на что, все мои прошлые заслуги и достижения – то самое «заднее», как писал апостол, которое я должен забывать. Я воцерковляюсь всякий раз, как захожу в церковь, обращаюсь в веру при каждом чтении Евангелия и каждый раз впервые подхожу к Чаше Евхаристии, не почитая себя достигшим. Христианин всегда ученик, он всегда в порыве, всегда в движении вперед, к почести вышнего звания Божия. Стремлюсь, не достигну ли и я, как достиг меня Христос Иисус (Флп. 3: 14, 12).
Отчего люди не летают?
Мой младший брат в детстве сильно страдал ушами. Уж как его только не лечили, к каким врачам не водили – промывали, закапывали, прикладывали – все без толку, мучается ребенок, и все тут! Посоветовали обратиться к одной старушке. Шепчет. Заговаривает. Рассказывают, многим помогла. Пошептала она и над моим братиком: болезнь успокоилась и быстро прошла. И это типичный случай: многие вспомнят подобные истории о безымянных бабушках-шептушках, которые лечили, и довольно часто их помощь была вполне реальной. Однако всем известно, что Православная Церковь запрещает обращаться к таким людям, называет их колдунами, ведуньями, а некоторые священники прямо говорят, что эти лекари используют в своей практике силу бесовскую. Но бабушка, к которой когда-то обращались мы, ходила в церковь, в доме у нее были иконы, шептала она, как свидетельствуют очевидцы, обычные православные молитвы, и если бы ей сказали, что она лечит нечистой силой, бабушка, наверное, сильно бы удивилась и даже испугалась. Есть и другие случаи того же порядка: кто-то очень точно предсказывает будущее, читает мысли, двигает предметы, видит больные органы, и в большинстве случаев эти люди никак не могут объяснить, откуда у них такие необычные способности.
И вот вопрос: есть ли достаточные основания считать, что все это так плохо и опасно? Лечить руками, видеть будущее, летать – если эти способности можно развить, а сегодня есть специальные техники, – это пошло бы нам на пользу, и возможно, именно на этом пути развития человеческой расы мы бы нашли решение глобальных проблем. Так и рисуется в воображении дивный новый мир: человек живет в гармонии с природой, общается с параллельными мирами, ему не нужны глупые машины, чтобы преодолевать пространство и время, он лечит мыслью и прикосновением, и везде царит согласие и любовь. И новые пророки говорят, что уже сейчас нарождается раса талантливейших людей – дети индиго – пионеры нового мира, люди, одаренные сверхчеловеческими способностями, и счастье всего рода людского – вот оно, совсем близко, и героиня Островского, мечтавшая летать, как птица, нашла бы утешение в этой чудной семье нового человечества.
Казалось бы, Церковь должна приветствовать развитие особых качеств и сверхспособностей, ведь среди христианских святых много людей, обладавших такими способностями: прозорливцы, целители, чудотворцы, и некоторые действительно летали, воскрешали мертвецов, видели будущее. Преподобный Сергий, находясь за много верст от поля Куликова, называл по именам только что убитых воинов. Отец Иоанн Кронштадтский молитвой исцелял людей, присылавших телеграммы с другого конца России. Оптинские старцы умели видеть всю жизнь совершенно незнакомого человека и его прошлое и будущее. Однако если мы внимательно вчитаемся в жития святых, то заметим, что сами чудотворцы очень осторожно относились к чудесам. В отеческих писаниях встречается немало рассказов о том, что, если подвижник начинал созерцать мир духов или видеть будущее, довольно часто старцы советовали ему молиться, чтобы Господь отнял этот дар. Можно объяснить это борьбой с духом тщеславия, но то будет не вся правда.
Христианские подвижники опытно познавали некую очень важную истину о человеке, которой не знает и знать не хочет наш мир. Человек – существо богообразное, Господь наделил его величайшими дарами, и нам совершенно естественно не только познавать мир и его стихии, но и владеть ими, подчинять своей воле. Эта мысль непривычна для нас, но – да, действительно, христиане верят, что человек может летать, может «приручить» любую из энергий не только видимого мира, но и невидимого. Святитель Григорий Палама настаивал на том, что не только видимый мир, но даже ангелы созданы для нас, в услужение нам, потому что мы в иерархии бытия стоим выше мира духов. Однако рядом с откровением о царственном положении человека в мире есть у нас еще и знание о падении Адама, о грехе, поразившем наше естество.
В вечерних молитвах мы просим помощи Божией, защиты от внутреннего раскола, душевной распри, живущей в нас, – «яко семя тли во мне есть». Вот это «семя тли», болезнь, которую несет каждый из нас как сын Адама и Евы, христиане и называют грехом. Грех – не только поступок и не столько нарушение заповеди Божией. Но прежде всего грех – болезнь распада, которая воюет внутри нас и постоянно выплескивается наружу, отравляя все вокруг. Именно этой болезнью греха болеет человек и вместе с ним страдает весь космос, вся природа, что совокупно стенает и мучится доныне (Рим. 8: 22). Этот корень зла, эта смертельная болезнь впервые была исцелена во Христе, и только во Христе человек может вернуть себе свое царственное достоинство, то есть прийти в естественное и единственно нормальное для себя состояние. Вот эти две истины о человеке – его царственное достоинство и болезнь греха, поразившая каждого человека, – дают понять, почему Церковь так осторожно относится к различным чудотворениям.
Обычным людям бывает очень сложно объяснить, что такое грех, как его понимает христианство, потому что в своей обыденности мы мало сталкиваемся с мистикой и чудесами, да и некогда на такие вещи внимание обращать. Верующий похож на человека, который неожиданно открывает в своем доме, с детства ему известном, бездонный колодец нижних этажей, а если посмотреть вверх – там тоже много неизведанного, – дух захватывает! Мы себя очень плохо знаем, боимся знать, и потому нам открыта только вершина айсберга – наши роли в обществе, какие-то увлечения, обычный и привычный ход жизни. А я, оказывается, умею летать, лечить, разговаривать со зверями и птицами – все это есть во мне, таким меня создал Бог, но чем глубже начинает проникать в себя человек, тем большую порчу в себе находит. Почему у христианских подвижников неожиданно открывались сверхъестественные способности? По мере очищения и освящения себя они проникали все глубже и глубже, соединяясь с Богом не только эмпирической своей частью, но и глубиной своей, и вот эти освященные и обоженные уровни человеческого естества начинали пробуждаться, оживать и проявлять себя в жизни святого. Случается, что и обычный человек, пережив какое-то горе или сильное впечатление, начинает чувствовать чужую боль, страдание и даже лечить их. Это он делает не действием бесов, но теми внезапно пробужденными силами, которые скрыты в каждом из нас. Но опасность в том и состоит, что тот, кто не в силах справиться с болезнью греха на уровне обыденном, эмпирическом, очень рискует, спускаясь неготовым и слабым в свою собственную глубину. В этих глубинах наша болезнь действует сильнее, и разрушения, которые она способна принести, гораздо страшнее, чем может показаться. Именно по этой причине Церковь и предостерегает от подобных практик. Мы действительно можем покорять себе стихии и мир духов, но тот, кто не научился справляться с самим собой, скорее всего, станет слугой стихий и игрушкой в руках враждебных человеку сил. Единственный путь освоения себя – путь отцов, а это борьба со страстями, пороками и многолетними привычками ради общения с Богом. Подвижники никогда не ставили цель развить в себе некие чудесные способности: их необычайные дары были всего лишь сопутствующим эффектом на пути к Богу, эффектом, который, как считали старцы, не помогал, а мешал христианину. Вот и получается, что христианская аскеза сильно проигрывает весьма эффектным техникам развития сверхъестественных способностей.
Но – как я могу летать или читать мысли, общаться с миром духов, как мне можно это доверить, когда я и с обычными людьми не могу научиться ладить? Какие могут быть параллельные миры, тайны космоса, цивилизации пришельцев, если меня раздирает зависть, гордыня, корысть, когда даже соседа, что за стенкой, я видеть не могу? Человек всегда остается человеком, какими бы чудными способностями он ни владел.
Тем не менее факт остается фактом: предсказания сбываются, и довольно часто, заговоры действуют, старушки исцеляют. Магия – вещь очень практичная, и если бы эти практики не работали, о них бы уже давно забыли. Так в чем опасность? Например, вы поставили себе целью утолить голод: это можно сделать и картошкой из Чернобыля, и бульбочкой из чистой зоны, если вы хотите всего лишь наесться, сгодится любой продукт. Но что входит в меня контрабандой, незаметно накапливаясь во мне, разрушая меня изнутри? Гороскопы, гадания и всевозможные магические практики – ими тоже можно решать некоторые сиюминутные проблемы, эффект достигается впечатляюще быстро, – зато какой «канцероген» оседает на душу, нам трудно себе представить. «В падшем естестве, – писал святитель Игнатий (Брянчанинов), – ложь настолько тесно сплелась с правдой, что отвержение ото лжи часто требует отвержения от самого естества». Человеку естественно летать, подчинять себе стихии и даже духовных существ, но доколе мы в этом падшем состоянии и смертельно больны грехом, будем мыслить о себе скромнее и довольствоваться полетами во сне.
Чужие деньги
Как священник я испытываю массу профессиональных проблем. Одна из них – меня избегают всякие «богатенькие Буратино». Это прямо-таки «комплекс священнической неполноценности». То есть у всех нормальных батюшек есть спонсоры, а я как Золушка – ни крестной, ни принца. Пришлось даже обратиться к словарям – может, я чего-то не понял, не разобрался, ведь так бывает в жизни. Словари, важные и степенные, подтвердили мои смутные догадки. Действительно, английское sponsor – «попечитель», «покровитель» – имеет латинское происхождение, и древние римляне слышали в нем семантику договора, поручительства. Sponsa – это у латинян «невеста», «обрученная», sponsalia – «помолвка», «обручение». А вот этимологический словарь английского языка даже отсылает к древнегреческому σπονδή, которое имело значение «договор» или «возлияние по поводу договора»… Тут мой праздный приятель, что сидит рядом и шатает стол, когда честные люди пишут, беспечно изрек: «Вот потому у тебя и спонсоров нет…» Мы пропустим эту неуместную инвективу (слово-то какое!), даже скорее диатрибу (дышится легче!), если не филиппику (именины сердца!), и заметим, что приснопамятный Тертуллиан применял слово sponsor по отношению к крестным отцам. В итоге: договор, помолвка, крестный отец и, конечно же, возлияния (здесь без плюралиса никак нельзя – уважать не будут).
Ну а если без шутовства, без юродства… Попы и деньги – устойчивый сюжет не только фольклора, но и жизни нашей, в которой гораздо больше прозы, чем стихов. Деньги и спонсоры становятся не только искушением, но довольно часто почти неразрешимой проблемой для многих храмов и обителей. Я сейчас говорю не о моем случае, когда спонсоров нет, а наоборот, когда они «слишком есть» и своей помощью душат и шантажируют священника, беспардонно вторгаются в жизнь прихода или монастыря, когда сами священники своим угодничеством и лестью или наглостью и неприкрытым диктатом развращают этих самых «благотворителей и благоукрасителей», открыто охотятся на всякого обеспеченного человека. Думаю, у каждого читателя этих строк всплывет один-два и более примеров того, о чем я пишу. Но мне совсем не хочется разбирать эти случаи, обличать или увещевать, я просто хочу знать: как правильно?
Недавно приезжал мой друг из Америки. Он там давно и счастлив. Перебрался с семьей на заре перестройки, и там же, на чужбине, обрел веру, и достаточно взрослым человеком окончил семинарию. Не православную, правда, протестантскую, но речь не о том. Он цельный и верующий человек, и это не мешает ему быть глубоко порядочным и воспитанным. Поет на клиросе, читает лекции, помогает людям. Я его спрашиваю: как ты без гроша в кармане смог поступить в семинарию и получить степень? В чужой стране! В Америке! Все очень просто. Мой друг просто подходил к людям, замечу – к незнакомым людям, – объяснял им свою ситуацию и просил оплатить не все, а некоторую часть, показывая, что он сам над этим работает и некоторую сумму уже нашел. Он мне сказал: Америка – христианская страна, страна, пропитанная библейской культурой, что бы о ней ни говорили, и каждый американец с детства воспитывается в сознании того, что десятая часть его средств – это деньги, которые ему не принадлежат, их следует отдать или на благотворительность, или на церковные нужды, по крайней мере, их нельзя тратить на себя, это – не твое.
В нашей стране очень низкая библейская культура. Это правда. К сожалению, правда. Писание мы не читаем. В лучшем случае вычитываем. А Писание говорит, что вера Христова не просто мое частное дело, что я прихожу в церковь не только решать свои личные проблемы, удовлетворять религиозные потребности. Прививаясь Христу, врастая в Церковь, я вливаюсь в церковную общину. Принимая Чашу Евхаристии, я приобщаюсь Тела Христова, Его Кровь начинает течь в моих жилах, оживлять меня, наполнять подлинной Жизнью. Но я приобщаюсь также и тем, кто вместе со мной подходит к Чаше. Это плавильный котел, тигель, в котором преодолевается раздробленность, отчуждение, в котором торжествует любовь и единство, жизни разных людей начинают пронизывать друг друга, жизнь брата и сестры во Христе проживается мною, жительствует во мне, а я в них, и все мы живем одной Жизнью Христовой. Это опыт таинственный и мистический. Но его нет и быть не может, он превращается в фальшь и обольщение, если осязаемо и жертвенно моя жизнь не пересекается с жизнью моих братьев со-причастников. Десятина – это некий образ, символ того, что я не могу жить только собой и только для себя. Десятая часть моих средств – чужие деньги, и если я трачу их на себя, я ворую, я – вор, грабитель, я отнимаю чужое, и сколько этого я отнял за свою жизнь! Десятая часть моих талантов и способностей – не мое, и один из моментов моего самовоспитания и духовной жизни – научиться дарить, отдавать, одаривать, красиво и рассудительно. Жертва, благотворительная деятельность – это не просто единичный импульс, красивый и романтичный случай моей жизни, это духовный труд, который требует воспитания и дисциплины, но рождается он от того вида ответственности, который ощущается кожей, который проникает «до разделения составов и мозгов». И в этом смысле каждый христианин может и должен быть спонсором: трудиться и жертвовать не просто деньгами, но временем, силами, талантами, потому что это благородно, это красиво, это делает нас по-настоящему крестными отцами и матерями для всех тех, кто обделен любовью, теплом и нежностью.
Почему мы не святые?
Любопытное противоречие наблюдается в современной церковной жизни: с одной стороны, история не знает более благоприятных условий для существования Церкви, чем наше время, – впервые Церковь свободна от обязательств перед государством, что особенно уникально именно для Русской Церкви, никогда не знавшей такой независимости; мы теперь не должны обслуживать идеологию, «поддерживать курс» или служить империи – Церковь свободна быть сама собой, заниматься своим прямым делом. Возможности, открытые для воцерковления, просто необозримы: каждая семья, даже каждый человек может иметь свое Евангелие, доступ к духовной литературе, причем даже на языке оригинала; лекции, диски, интернет, возрожденные монастыри и церкви, богословские вузы. Когда-то в египетских обителях на всю братию, число которой иногда превышало сотни человек, была одна-единственная Библия, хранившаяся в храме, но пустыни нищих монахов сияли красотой святости и благодатных даров. Вот в этом и парадокс: при обилии книг, богословов и пастырей, при богатстве церквей мы – нищие, духовно пустые и слабые, и народ вовсе не ломится в церкви, а тот, что заполняет храмы, к сожалению, в большинстве своем невежествен и не ищет духовного труда, удовлетворяя лишь свои личные естественно-религиозные потребности.
Однако читая апостольские тексты, весьма удивляешься тому, что первое поколение христиан дерзновенно именовало Церковь обществом святых. Слово «христианин» всего три раза встречается в Новом Завете, и это обстоятельство побудило многих библеистов считать, что сами христиане именовали себя иначе: гораздо чаще как самоназвание упоминаются три нарицания: «ученики», «братья» и «святые», то есть общество христиан есть общество учеников и святых, которые настолько свои друг другу, что живут как братья. Почти все послания апостола Павла адресованы святым: «возлюбленным святым» Римской Церкви, «призванным святым» Коринфа, святым, находящимся в Ефесе, Филиппах, Колоссах. Писались эти тексты для святых, а читаем их мы – христиане XXI века, общество учеников, собрание святых братьев. Эта мысль способна не только озадачить, но и испугать: какие же мы святые – поддерживаем, конечно, и всё признаем, но святые – вон они, на иконах. Святой Павел и другие писатели апостольского века передали нам святость церковной жизни как единственно возможную норму, ориентир и мерило церковности человека. Значит, что-то с нами не так? Значит, как-то мы неправильно живем в Церкви? И кого тогда считать церковным человеком?
Какой образ возникает у нас, когда мы произносим фразу «воцерковленный человек»? Он правильно одевается, православно говорит, слушает радио «Радонеж», выписывает православные газеты, смотрит православные фильмы, каждый месяц причащается, ходит в паломничество и знает всех батюшек. Можно перечислить множество моментов, но их количество не перерастет в качество церковной жизни, это будет набор черт, ничем не связанных. Что дает им жизнь и связывает воедино, что оправдывает юродство современного христианина? То, что собственно и составляет жизнь Церкви – Евхаристия. «Природа самой Церкви – евхаристична, – писал о. Киприан (Керн), – Церковь есть Тело Христово. Евхаристия есть также Тело Христово. Поэтому без Евхаристии нет церковности, нет и не может быть оцерковления жизни». Там, где нет осознания этой простой истины, не может быть и речи о воцерковлении. Но что чаще всего говорят о Евхаристии? Это элемент ежемесячного очищения от грехов или защита от темных сил, это главный момент личного духовного роста. Но в том-то и дело, что Евхаристия – это, прежде всего, никак не личное дело. Это дело христианской общины, евхаристичной по своей сути. В Церкви я не сам по себе, я ношу имя «брат» или «сестра», а это имена-отношения: я не просто брат, я брат кому-то, и это не метафора, а исповедание органического, даже единокровного родства причащающихся от единой Крови, и потому единство христиан у Чаши есть вершина церковной жизни и ее цель, но всей жизни не исчерпывает. Евхаристия должна продолжаться и вне стен церкви, потому что мы братья и сестры навсегда и везде, скорби и радости моих братьев и сестер, единокровных мне во Христе, – мои скорби и радости, а потому доколе есть время, будем делать добро всем, а наипаче своим по вере (Гал. 6: 10). И именно в этом жизнь Церкви. Не во внешних только каких-то моментах, безусловно важных, но в вере, действующей любовью (Гал. 5: 6). Такой воцерковленности и следует искать. Беда многих из нас в том, что в Церкви «мы числимся, но не живем», как писал в свое время замечательный русский философ Ю. Ф. Самарин, а это значит, что проблема воцерковления есть проблема жизни общины. Если общины нет или в жизни ее неверно расставлены акценты – как человеку приобщиться к жизни этой общины? Такова объективная сторона проблемы воцерковления. Разрешить этот вопрос непросто, необходимо не только время, но и воля пастыря и церковного народа к разрешению этой ситуации.
Наконец, есть и субъективная сторона, о которой говорят гораздо чаще. В ней мы можем выделить два момента: универсальный и современный. О первом лучше всего сказано в притче о сеятеле: лишь одна четвертая семян упала на плодородную почву, три четверти – при дороге, на камне и в тернии – погибли. Почему гибнут семена, Спаситель также разъяснил: слово похищает лукавый, губит непостоянство и более всего забота века сего и обольщение богатства (Мф. 13: 22). Это универсальный закон, закон на все времена и эпохи. А что же наше время? Невиданное падение общественной нравственности, обилие соблазнов, расколотость и одиночество современного человека – действительно серьезные препятствия не просто к воцерковлению, но и к шагу, предваряющему его, обретению веры во Христа, потому что, как говорит преподобный Исаак Сирин, «душа видит истину Божию по силе жития», а насколько «бессильно» и рассеянно наше житие, писать грустно, хотя, с другой стороны, смиренное осознание этой своей бессильности часто и приводит людей к Богу, ведь тайны открываются смиренным (Сир. 3: 19), а смирение есть единственное условие воспитания подлинной братской любви.
Современному человеку мешает приобщиться к Церкви отсутствие любви: во-первых, в своем собственном сердце, во-вторых, в церковной общине, и оба эти момента тесно взаимосвязаны. И мир, и Церковь страдают от недостатка любви. Нас с головой накрывает бессердечие и равнодушие, мы научились прикрывать свой эгоизм и себялюбие духовными упражнениями, но теплее не становится ни сердцу, ни миру. Пустыня внутри нас, пустыня вокруг нас, «где полчища слепцов сошлись в борьбе своей» (М. Арнольд).
Писать об этом и горько и грустно, и сколько бы ни писалось, диагноз нашей не-церковной жизни лучше всего поставили старцы: они ясно видели болезнь и в кратких и точных словах описали ее суть: «Спросил некто старца: почему имеющиеся ныне между монахами подвижники не получают благодатных даров подобно древним? Старец отвечал: потому что тогда была любовь, и каждый подымал ближнего своего вверх; ныне любовь охладела, и каждый влечет ближнего своего вниз. По этой причине мы не удостаиваемся получить благодати» (из «Отечника» святителя Игнатия (Брянчанинова). Обществом святых нас делает взаимная любовь, и только ее отсутствие остужает церковную жизнь, вне которой невозможно и наше личное преуспеяние.
Слово со властью
Есть люди, которые не умеют слушать. Есть люди, которые не умеют говорить. Год от года, кажется, число таких людей растет, и растет угрожающе. Это просто какая-то вавилонская болезнь. Даже людям вполне образованным тяжело дается речь. Современные студенты довольно часто удивляют неспособностью выразить свои мысли, просто сказать, что они чувствуют и чего хотят. Произошла какая-то инфляция слова. Человек расхворался, и болезнью поражена именно его словесность. Эту хворь особенно тяжело переживают все те, кто трудится в слове: учителя, священники, да и просто каждый родитель и воспитатель. Люди стали нечувствительны к слову. До них, как говорят, не доходит. Хотя и говоришь все как будто бы правильно, и не врешь, и душу вкладываешь – не слышат! не чувствуют! не понимают! Просто руки опускаются. И как тут не вспомнить Александра Сергеевича Пушкина:
Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды;
Рукою чистой и безвинной
В порабощенные бразды
Бросал живительное семя —
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды…
Конечно, бывают естественные причины, по которым слово не доходит до слушателя: человек не готов к теме, или разговор неуместен, или, что гораздо чаще, мы говорим на разных языках. Этих естественных причин мы не будем здесь касаться: есть прекрасная литература и по психологии, и по риторике. Но кроме естественных моментов существуют и духовные.
У евангелиста Луки есть любопытная характеристика воздействия на слушателей проповеди Христа: И дивились учению Его, ибо слово Его было со властью (Лк. 4: 32). Этим свойством – говорить со властью – отличались и многие святые христиане. При этом власть их слова простиралась не только на разумных тварей, но и на неодушевленные предметы. Вот, например, случай, описанный аввой Серапионом, посетившим преподобного Марка Афинского. Не встречавший более тридцати лет живого человека, святой Марк спрашивает Серапиона: «Есть ли ныне среди мира некоторые святые, творящие чудеса, как сказал Господь в Евангелии Своем: аще имате веру яко зерно горушно, речете горе сей: прейди отсюду тамо, и прейдет: и ничтоже невозможно будет вам (Мф. 17: 20)». «В то время как святой произносил эти слова, гора сдвинулась с своего места приблизительно на пять тысяч локтей и приблизилась к морю. Святой Марк, приподнявшись и заметив, что гора двигается, сказал, обратясь к ней:
– Я тебе не приказывал сдвинуться с места, но я беседовал с братом; посему встань на свое место».
Даром слова со властью обладал также праведный Иоанн Кронштадтский, проповеди которого, непозволительно простые для человека с академическим образованием, оставляли глубокий след даже в душах неверующих людей. Почему? Потому что говорились из опыта. От избытка сердца глаголют уста (Лк. 6: 45). Чтобы слово дошло до сердца, оно должно исходить из сердца, должно быть оплодотворено опытом, выстрадано. Этого мнения придерживался наш русский сердцеведец Ф. М. Достоевский. Вот как Д. И. Стахеев передает его беседу с В. С. Соловьевым:
«Федор Михайлович был в мирном настроении, говорил тихим тоном и с большою медлительностью произносил слово за словом, что… всегда замечалось в нем в первые дни после припадка… Владимир Сергеевич что-то рассказывал, Федор Михайлович слушал, не возражая, но потом придвинул свое кресло к креслу, на котором сидел Соловьев, и, положив ему на плечо руку, сказал:
– Ах, Владимир Сергеевич! Какой ты, смотрю я, хороший человек…
– Благодарю вас, Федор Михайлович, за похвалу…
– Погоди благодарить, погоди, – возразил Достоевский, – я еще не все сказал. Я добавлю к своей похвале, что надо бы тебя года на три в каторжную работу…
– Господи! За что же?
– А вот за то, что ты еще недостаточно хорош: тогда-то, после каторги, ты был бы совсем прекрасный и чистый христианин»4.
Если слово человека не выстрадано, не идет из опыта, то вряд ли оно дойдет до слушателя. Подобный закон действует даже в музыке. Замечательный гомельский музыкант Алексей Петрович Лукомский наставлял будущих певцов и дирижеров такими словами: «Бык раве, але нiкога не кранае»5. Можно технически верно исполнить музыкальное произведение, но это не встревожит и не утешит душу слушателя. Так вот, чтобы слово трогало, человеку нужно много работать над собой, не только украшая свою речь, но и душу делая красивой.
Наш современник, недавно скончавшийся старец Паисий Афонский любил говорить своим посетителям: «Мне лучше говорить не с вами о Боге, а с Богом о вас». В этих словах заключен тысячелетний опыт православного духовничества. У слова, обращенного к человеку, есть предел. Даже старцу бывает не под силу словом своим достучаться до сердца слушателя. Человек должен разрешить себе помочь. Есть такое состояние, которое называется в православной аскетике окамененным нечувствием. Когда оно настигает человека, он совсем никого не слышит. Когда бессильно слово к человеку, христианин обращается к Богу. «На ближних сильнее действует молитва о них, нежели слово к ним, – пишет святитель Игнатий (Брянчанинов), – потому что молитва вводит в действие Самого всесильного Бога, и Он творит с созданием Своим все, что Ему благоугодно» (Письма). Эта установка объясняет очень многое в церковной практике. Почему так мало православные проповедуют и так много молятся? На ближних сильнее действует молитва о них, нежели слово к ним. Молитва – порой единственная связь между людьми, связь, которая никогда не прерывается. Мать потеряла контакт в общении с сыном-подростком? Если она горячо о нем молится, эта связь рано или поздно восстановится. Потому что молитва – связь от сердца к сердцу, связь, не опосредствованная словом, ведь часто христианин молится воздыханиями неизглаголанными, на грани слова и молчания. И не только молитва воздействует на человека. В Церкви есть много средств, которые никого не оставляют равнодушным. Например, колокольный звон. Его можно принимать, против него можно протестовать, но никто никогда не останется к нему равнодушным. Разве золото куполов – это не проповедь, разве запах ладана, красота облачений, весь чин богослужения с певучим, часто непонятным славянским языком не трогают? Все это действует там, где лежит предел слова, и часто приносит неожиданные плоды.
Но есть печальная евангельская статистика, которую описывает притча о сеятеле: из семян, брошенных в землю, усвоилась лишь одна четверть. Помните? Иное упало при дороге, иное в терние, иное на каменистую почву – это три четверти усилий, которые погибли. Усвоилась лишь одна четвертая. Но почему столько добра пропадает? Подобный вопрос, помнится, мучил преподобного Антония Великого, и ангел ответил ему: «Антоний, все это суды Божии. Внимай себе и спасешься». Писание дается нам как некий ориентир в понимании судов Божиих относительно добра. Притча о сеятеле как будто бы фиксирует странную статистику эффективности наших усилий в доброделании: усваивается только одна четвертая добра, остальное – руда. Конечно, это не жесткая статистика, скорее – образ, описывающий объективный закон, который мы должны помнить, делая добро, помнить, – чтобы не унывать, – даже четвертушка добра стоит потраченных усилий.
Мертвые слова
Русский язык тяжело дается иностранцам, и удивляться тут нечего: по сравнению с «экономными» языками – французским или английским – наш «великий и могучий» кажется излишне усложненным. Правда, один знакомый англичанин, которому не терпелось поговорить с русскими, открыл самый простой способ погружения в стихию нашей родной речи. Есть у нас такие языковые средства, коими можно сообщить все или почти все. Этими средствами пользуется с разной интенсивностью почти половина нашего населения, но, по крайней мере, если кто и не пользуется, то прекрасно понимает этот пласт лексики, основанный на четырех-пяти корнях. Изучив грамматику, словообразование и эти универсальные корни, оный англичанин быстро освоился на просторах нашей необъятной Родины, а в некоторых компаниях и совсем шел за своего.
Русский язык тяжело дается не только иностранцам, но и самим носителям языка, многим из которых крайне трудно выйти из круга матерной речи и сквернословия. Всеозначающие корни оплетают их так крепко и туго, что беднягам никак не вырваться из их тесных объятий. Ведь в этой стихии человек купается с детства, для некоторых это первые слова, первые опыты общения и даже литературного творчества. Педагоги в школах и вузах все чаще стали замечать, как тяжело говорят дети и какие слова они силятся не произнести, внезапно обрывая речь, и эти паузы, поверьте, далеко не худший вариант.
Сейчас широко и всерьез спорят о ценности русского мата. Есть добротные исследования и словари. На защиту мата встала интеллигенция творческая и не очень. Один весьма образованный и уважаемый московский автор призывает защитить русский мат как национальное достояние, не дать на откуп дурновкусию и бездарности «богатство и святыню народа», которые надо спасать от профанирования… Как видите, всеобщая грамотность не всем идет на пользу. И тем не менее мы не можем не признать некоторые положительные, да, именно так, положительные моменты матерщины. Научный факт – матерная брань и сквернословие снижают степень агрессивности. Когда люди стали ругаться матом, убийств стало меньше. Тут можно вспомнить «вечноцветущего» Гомера, открывающего свою «Илиаду» словесной бранью двух великих героев античности – Ахиллеса и Агамемнона. Дело шло к поножовщине, но вмешалась Афина и заставила Ахиллеса ограничиться руганью, ставшей, между прочим, шедевром изящной словесности. И чего лукавить, есть что-то симпатичное и по-настоящему привлекательное в хорошей матерной ругани. Современники Куприна были в восторге и всегда ждали с нетерпением, когда же прославленный писатель начнет ругаться матом. Говорят, это было незабываемое зрелище и слушалище. Однако никоим образом я здесь не оправдываю использование матерной брани в речи, и упаси Боже нам подражать такому изяществу. Но все же надо иметь в виду, что эта лексика имеет место быть и, как реальность нашей жизни и языка, может и должна представлять интерес и ценность для исследователя. Именно так считала великая Анна Андреевна Ахматова, утверждавшая, что пользоваться матерными словами и выражениями имеют право только филологи. Но пользуются этой лексикой – увы! – не только филологи и, что уж совсем необычно, не всегда для ругани. Матом теперь разговаривают.
Как-то в беседе со студентами я выяснил, что для некоторых из них употреблять мат – принципиальная позиция, своего рода credo. Что только в юности не претендует на статус символа веры! Тогда я спросил этих принципиальных матерщинников, как они поведут себя в такой ситуации: вы едете в троллейбусе со своим маленьким сынишкой, рядом стоят молодые люди и громко и радостно разговаривают матом. Уютно вы себя будете чувствовать или даже не заметите этого? Студенты молчали и смущенно хлопали ресницами. Когда ты молод и терять тебе нечего – на какие только глупости ты не подпишешься. Но рядом со своим ребенком или с матерью, бабушкой, отцом все приобретает совсем другие оттенки и звучание. Известный сатирик Михаил Задорнов как-то рассказывал, что его отец, тоже знаменитый писатель, завещал ему: никогда не пиши того, что ты стыдился бы прочитать матери. Хорошее правило. Но вот вопрос: почему так непристойно звучит мат именно при детях и матерях? Каковы бы ни были наши взгляды и религиозные предпочтения, мы как-то интуитивно, бессознательно видим в ребенке чистоту и непорочность, нуждающуюся в защите. Родитель, старый человек, бабушка, мама, отец – даже в наше мятежное время эти слова хранят в себе опыт священного и требуют особого благоговейного отношения. В Древнем Риме благоговение перед родителем доходило до того, что наряду с необычайным развитием «банной» культуры взрослому сыну запрещалось мыться в одной бане с отцом, а зятю с тестем. Образ родителя нельзя было «расколдовывать», пожилой человек был сакральной фигурой. А какое же значение у наших мертвых корней? Это генитальная лексика. Слова, обозначающие определенные органы человеческого тела и связанные с их работой действия. Еще Цицерон обратил внимание на такое необычное свойство нашего языка: «Что касается частей тела, пользоваться которыми необходимо, то их и пользование ими не называют их именами. И то, что делать не позорно, только бы это делалось украдкой, называть непристойно» (Об обязанностях I. 35. 127). Вот такой парадокс, связанный с, казалось бы, естественными отправлениями тела. Люди еще в древности заметили, что в этой сфере надо быть осторожным даже в словах, не только в действиях и поступках, и естественная стыдливость и скромность научали человека с детства благоразумной осторожности. «Разбойничать, обманывать, прелюбодействовать, по существу, позорно, – пишет Цицерон далее, – но об этом говорят без непристойности; прилагать старания насчет детей, по существу, прекрасно в нравственном отношении, но по названию своему непристойно» (Там же. 128). И мы можем задать резонный вопрос: а почему, собственно, мы так осторожничаем, ведь что естественно, то не безобразно, – так, по крайней мере, говорят наши оппоненты. В тотальности генитальной лексики, то есть в том, что этими корнями, этим языком можно передать почти все, если не абсолютно все, для меня ответ на этот вопрос.
За что был проклят Хам, младший сын Ноя? Он увидел своего отца пьяным и голым и посмеялся над ним. И что же тут такого? За что надо было проклинать потомков человека, который с таким трудом только что спасся из вод потопа? Библия, иногда излишне откровенная, здесь высказывается слишком осторожно. Грех Хама в том, что он свел всю жизнь своего отца к жизни гениталий. Мы даже приблизительно можем представить, как он назвал своего старого родителя. В наше время это слово или эти выражения так часто звучат, что мы стали уже нечувствительны к тому оскорблению, которое они наносят человеку. Ной прожил девятьсот пятьдесят лет. Он был мальчиком, юношей, мужем, старцем. Он любил и был любимым, радовался и плакал, встречал рождение своих детей и переживал за супругу. У него были родители и братья, увлечения, ссоры, обиды и радости. Он был пророком Божиим и религиозно одаренным человеком. Как он пережил годы проповеди, строительство ковчега, непонимание близких и родных, насмешки соседей, считавших его всего лишь выжившим из ума чудаком, которому не на что тратить свое время? Кого из сыновей он любил больше, был ли он внимательным или строгим с невестками и внуками? У этого человека была большая и насыщенная жизнь, и вот однажды его сын, его младшенький, одним словом свел всю эту сложную и необычную жизнь к работе скрытых от глаз органов.
Как-то у одного кавказского старца спросили: как следует относиться к человеку? Батюшка ответил одной фразой: с благоговением! Сквернословие тем и ужасно, что кощунственно сводит жизнь каждого человека к работе определенных частей тела. Это сейчас модная теория среди ряда психологов, и, может быть, язык, который называют и домом бытия, и исповедью народа, наш язык как раз и выражает то кощунственное и богохульное поветрие, что овладело душами людей. Так быть не должно. Это недостойно человека. Человек открывается только взгляду благоговейного.
О равнодушии
Говорят, что язык – это исповедь народа. Наблюдая за изменениями в языке, можно многое сказать о том, как меняется лик самого носителя и хранителя языка, что для людей важно и как идеи и нравственные оценки, самоочевидные для одного времени, меняются с приходом других поколений. Любопытно иногда наблюдать, какие чувства и ассоциации будит в нашем современнике то или иное слово. Эти наблюдения весьма полезны не только для филолога и историка, но и для простого носителя языка, который периодически задает себе вопрос: принадлежу ли я еще к тому народу, языком которого пользуюсь?
У слова «равнодушие» есть много разных смыслов и оттенков смысла, но в наше время чаще других улавливается и используется только один – негативный, который еще передают такие слова, как «безучастность» и «безразличие». Кроме того, когда мы говорим, что кто-то к кому-то равнодушен, в большинстве случаев это еще и оценочное суждение: человеку, уличенному в равнодушии, выносится порицание за его холодность и безучастность. Например, невнимательный сын равнодушен к бедам престарелой матери – публика понимающе и брезгливо качает головой. Но справедливости ради надо заметить, что, например, в аскетической литературе словом «равнодушие» передавалось древнее философское понятие «атараксия», то есть «невозмутимость духа», «спокойствие духа». Это был технический термин в смысле техники философии как способа жить. Не напрасно же древних монахов называли истинными философами. Подвижник был равнодушен к соблазнам мира, его душа оставалась невозмутимой и невосприимчивой к мирской суете, следовательно, как это ни неожиданно для нас прозвучит, словом «равнодушие» обозначали одну из христианских добродетелей. Как это слово попало в философский и монашеский обиход? Как и все прочие слова – пришло из области метафоры. Перед лицом искушения душа подвижника, подобная ровному зеркалу спокойного озера, не возмущала поверхности своих вод, оставалась «равной». Употребляется это слово также и в нравственно нейтральном смысле. Я равнодушен к футболу. Это хорошо или плохо? Или: я равнодушен к сладкому. В детстве клал в чай пять-шесть ложек сахару, к двадцати годам – две ложки, а к тридцати – ни одной. Правда, в последнее время опять кладу две: наверное, впадаю в детство. И хотя в самом по себе факте моей биографии нет ничего безнравственного или, наоборот, добродетельного, я употребляю слово «равнодушие» и равнодушно попиваю сладкий чай.
Но стоит вам сейчас заговорить о равнодушии, вынести это слово на первую страницу газеты, у подавляющего числа слушателей и читателей это речение отзовется в определенных слоях их житейского опыта. Дайте угадать: 90 % воздохнет о неразделенной любви и 95 % о человеческом безразличии и холодности, помянув соседям, друзьям и родственникам свое одиночество. Простите мне этот сарказм, но жизнь слишком сложна, пугающе сложна, и людям свойственно ее упрощать, воздвигая любимых идолов любви, дружбы, понимания, честности, справедливости. Но идолы на то и идолы, чтобы требовать крови. Мне приходилось много раз видеть, как в жертву этим людьми воздвигнутым идолам приносили живых людей. Сколько гадости способен сделать человек из любви к истине и справедливости! И вот смещение акцентов в употреблении слова «равнодушие», то, что другие значения этого слова как бы отмирают, – это знак, что в обществе появился новый идолопоклоннический культ. Считается приличным плакаться в жилетку и обвинять окружающих в безразличии. Но все эти слезоточения чаще всего следствие эгоизма, жестокости и неблагодарности. Мы разбаловались, мы стали пресыщены благами, в которых купаемся. Я вовсе не хочу сказать, что мир стал добрее и безразличия к людям стало меньше. Мы, христиане, как никто другой знаем, что мир лежит во зле и все мы – твари порченые.
У преподобного Исаака Сирина есть такие слова: «Не говори, что Бог справедлив, ибо в справедливости есть примесь зла. Бог несправедлив к нам, поэтому Он Бог Любви». Обостренное чувство справедливости – часть мировоззренческого наследия советской эпохи. Это чувство есть в каждом из нас, мы его получили от бабушек и матерей. Хорошее, надо сказать, чувство, но всякая добродетель, доведенная до крайности, становится пороком. Воздвигая знамя этой всеядной справедливости, лучше сказать, служа идолу справедливости, люди разрушают семьи, мучают своих детей, воюют с государством. Я до сих пор не сажусь в троллейбусах, с детства у меня такой комплекс – вот до чего довели меня справедливые старики. Но это уже другая история.
Есть в Евангелии странное и пугающее пророчество о признаке последних времен: по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь (Мф. 24: 12). Подумайте только, что в этой фразе: люди грешат и через это лишают себя способности любить, становятся бессильными в добре. У человека порой, бывает, нет сил любить даже самого себя, и часто ненависть к другому есть только следствие ненависти к себе. Сила любить оскудевает по мере погружения человека в грех. Разве это для нас открытие? Внимание к себе разве не говорит нам о том же? Но мы должны помнить эту евангельскую истину, потому что она приобщает нас к подлинной христианской мудрости, к мудрости любви и снисхождения к ближним. Мы ждем от людей участия и сострадания в своих скорбях и радостях, и часто эти ожидания напрасны. Вместо сочувствия – равнодушие, даже от близких, даже от друзей. И от этого бывает так горько, что теряешь веру в человека. Такое состояние разочарованности в людях воспринимается в нашем обществе как нечто благородное и требующее понимания. Но, как это ни странно прозвучит, с евангельской точки зрения это просто ребячество, инфантильный бред. Христианину должно быть стыдно предаваться таким сантиментам. Господь призывает нас быть мудрыми. А что являет подлинную мудрость в опыте христианина? Мера мудрости – мера снисходительности и благодарности. Любить – тяжкий труд, который не всем по силам. И если мы честны сами с собой и знаем, как трудно дается нам всякое добро, мы будем снисходительны к неспособности другого быть постоянным в добре и сочувствии и благодарны за те, может быть, малые крохи добра и любви, которые люди дарят нам. Все мы поражены грехом, в каждом живет недреманное «семя тли», отравляющее наши мысли и чувства. Поэтому люди заслуживают снисходительности и понимания даже в своем равнодушии. Может быть, так я оправдываю грех? Ничуть: зло остается злом, и вещи следует называть их именами. Но даже порок требует правильного отношения. Не советского, а христианского. Как говорила моя бабушка, добра гораздо больше, чем нам кажется, просто его не видят. Надо только зрение свое сделать благодарным, способным замечать труд любви другого человека. Наш эгоизм, зацикленность на себе несчастном, делает нас невосприимчивыми к той любви, которой нас дарят ближние. Вот с этим личным равнодушием и неспособностью видеть добро и любовь в людях следует бороться, учась быть благодарным и снисходительным, учась христианской мудрости.
Действительное причастие
Говорят, что в Румынии во времена Чаушеску строили огромные многоквартирные дома, удобные и современные, но с одним изъяном: в них не было кухонь. Можете себе это представить? Я не могу. Как же без кухни? Холостяк или студент – куда ни шло, но ведь это все строилось для семейных людей. Как это – семья без кухни? Кухонные разговоры, посиделки до утра, бабушкино героически-вдохновенное служение у плиты, а главное – застолье или просто семейный обед, ужин, да и завтрак тоже. Мне в детстве страшно нравились наши ужины, когда мы, вдоволь наевшись и досыта насмеявшись, вслед за мамой принимались петь наши любимые песни. До чего же было хорошо! Семье никак нельзя без общей трапезы. Где еще семья себя и обнаруживает, как не в совместном преломлении хлеба? Вспоминается старичок из чудесного фильма «По семейным обстоятельствам». Он вопрошал героиню картины: «Есть ли у вас дома большой круглый стол?» – и сокрушался: «Как же это плохо, что из нашего быта исчезли эти почтенные хранители семьи!»
Церковь – это семья. Семья собирается вокруг трапезы, в ней обнаруживает себя, проявляет свое таинственное бытие и единство. Где она, эта Церковь? Я вижу только группу крайне непохожих людей, разных взглядов, привычек, культурных пристрастий. Не решусь даже утверждать, что нас объединяет вера. Если опросить присутствующих, картина может сложиться неутешительная. Церковь является в Евхаристии, а Евхаристия – дело семьи. Причастие подобно вспышке света. Что такое Церковь, в чем смысл ее бытия, не абсурд ли и беспроглядная тьма окружает нас? И тут высекается искра и освещает на мгновение все вокруг. Ты видишь стены, шкафы, какую-то скрытую за твоей слепотой логику и смысл во всем. Церкви нет. Мы не видим ее. И лишь в момент Причастия, когда разрозненная масса часто предельно чужих людей подходит к Чаше, вдруг мы все становимся Телом Христовым, мы видим это Тело, ощущаем его, потому что только сейчас, в это мгновение по-настоящему и принадлежим ему. «Я отправилась к Люку и Франсуазе с недолговечным ощущением свободы, как после причастия»6, – позволю себе цитату из приветливо-грустной Саган. Она получила католическое воспитание и хорошо помнила это особое чувство, которое к нам приходит, нас настигает только во время причастия, – легкость, свобода и тишина, так что хочется «перецеловать все вещи в мирозданье». Но причастие – это не личное дело, не решение моей индивидуальной проблемы или удовлетворение естественной религиозной потребности. Причастие – дело семьи. Новгородская школа иконописи изображала Тайную Вечерю с вызывающе огромным столом, который композиционно захватывал, или отхватывал, большую часть иконного пространства. Большой семейный стол – а если на иконе что-то слишком большое, это неспроста. На «Тайной Вечере» Леонардо – обычный стол, прямоугольный и непримечательный. Наша икона, которая есть богословие не столько в красках, сколько в композиции, стол выставляет вперед, прямо-таки бросает в глаза, выпячивает, почти вываливает из пространства иконы, он будто свисает оттуда – огромный круглый семейный стол.
Законное возражение: это ведь только метафора, как и другие метафоры, она интересна, почтенна, но не более чем красивый образ, никто не станет понимать его буквально. Мы, христиане, – семья? Безусловно. Братья и сестры? Непременно. Едины во Христе? Бесспорно. Но ведь тут же и оговариваемся: эти единство, семья и братство – духовные. Мы братья и сестры – по духу, это благородно и ответственно. Но – неверно. Если мы братья и сестры во Христе, то мы семья не только по духу, но и по крови. Буквально, в самом наибуквальнейшем смысле слова. Взаимное обращение «брат» или «сестра» среди христиан не есть красивый образ, не просто метафора. Что такое метафора? Допустим, вы любите хорошенькую девушку и совершенно естественно называете ее «мой цветочек». Однако это не означает, что каждое утро вы поливаете ее из лейки, подсыпаете удобрения или, упаси Боже, прореживаете. Это просто красивый образ. Фигура речи. Когда мы слышим в церкви: «Братья и сестры!» – чаще всего для нас это тоже метафора. Ведь кто такой мой родной брат и сестра, отец, мать? Нас объединяет кровное родство, родство по крови, вполне осязаемое и доказуемое. От своих родителей я получаю набор генов, наследую родовые качества и роковые признаки. Это – единство крови. Вполне реальное единство. Единство и общность христиан вокруг Чаши Евхаристии – это тоже единство по крови, не спиритуальное, не по убежденности и тождеству религиозных воззрений. Мы единокровны и единотелесны Христу, Его Кровь течет в наших жилах, Его Жизнью мы живем, родившись от Нового Адама водою и кровию и Духом (1 Ин. 5: 6). Но это также означает, что мой брат во Христе и сестра – единотелесны и единокровны мне во Христе, реально и осязаемо, а не символически, мы – одной крови, а значит, братья и сестры воистину в силу кровного родства: у нас один Родитель, и в жилах наших течет одна кровь – Его. Мой брат во Христе – мой брат по крови. Пусть он другой расы – китаец, например, или индус – и вырос в другой культуре, и много старше меня, и образованнее, и богаче – нет уже иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе (Гал. 3: 28) – эта известная фраза апостола Павла родилась из опыта Евхаристии. И в другом послании: Нет ни еллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос (Кол. 3: 11). Это откровение, перевернувшее мир. Евхаристия – опыт преодоления многовековой болезни, тысячелетней распри между народами, племенами, семьями и сословиями, дерзновенная попытка собрать всех в одну семью и все небесное и земное соединить под главою Христом (Еф. 1: 10). И если мы примем это откровение с последней серьезностью, в каждом брате и сестре будем видеть и переживать своего родненького братишку и сестричку, то дар Евхаристии не будет в нас напрасен.
Однако это еще не влечет за собой взаимной любви. И в обычных семьях единокровные родственники очень часто – чужие люди и даже враждебные. Господь одарил нас возможностью не только называться, но и быть детьми Божиими (1 Ин. 3: 1), не по убеждению или ради идеи только, но единокровно и единотелесно причащаться жизни Христа и жизни своих братьев и сестер, и наши жизни взаимно пронизывают друг друга, и вовсе не в спиритуальном только значении, их жизни – моя жизнь, проникает в меня, и моя жизнь – в них жительствует. Отсюда и так естественно, переживая ближнего как подлинно живого и единокровного брата своего, принимая его по-настоящему живым, настолько же живым, как и ты сам, заботиться друг о друге, учиться друг друга любить, быть братолюбивым друг к другу с нежностью (Рим. 12: 10), потому что мы – одной крови, мы – одна семья, а если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного (1 Тим. 5: 8). Мы не просто единомышленники, мы – свои, потому что – семья. Потому и строг апостол к тем, кто не заботится о своих, потому и приравнивает такое бессердечное поведение к отречению от веры.
Значит ли это, что к тем, кто не семья, мы не можем или не должны относиться сердечно и братски? В опыте Евхаристии христианину открывается истина единства всего рода человеческого, единство, превосходящее время и пространство, так что все человечество представляет собой единый организм, одно тело, как огромное дерево, в каждом листочке которого отражается жизнь целого. Болезнь греха, вселенской распри, онтологического раздора лишила нас чувствительности друг к другу, и каждая ветвь этого огромного дерева, если не каждый листок, утратили восприимчивость к единству, атрофировалась сама способность воспринимать и переживать жизнь всего этого единого и живого организма. Литургия на какое-то мгновение дает пережить опыт единения, в некой таинственной вспышке света дает увидеть «все дерево». И только воистину святые люди и настоящие молитвенники возвращают себе эту чувствительность навсегда, не только переживая боль и страдания всего мира, но и радуясь его жизни, пропуская через себя, свое сердце кровь всего человечества, и своей святой жизнью оживляя это древнее, но все еще плодоносное дерево единой человеческой семьи.
О христианском высокомерии
Каждый ребенок знает, что если стать между двумя тезками, например двумя Наташами или Ленами, – загадывай желание, и оно обязательно сбудется. Есть и другие проверенные способы: можно пожелать, глядя на падающую звезду, выпить в новогоднюю ночь шампанского с пеплом листочка с записанной мечтой, угадать, в каком ухе звенит, умело задуть свечи на именинном пироге и так далее. Одна старушка-монахиня советовала загадывать желание во время пения Херувимской на литургии – этот способ был особенно почитаем в их монастыре за безотказность действия. Это все, конечно, наш православный фольклор, милый и безобидный, точнее, милый, когда безобидный. Но речь не о том. Оказывается, у монахинь тоже есть желания, и вообще, христиане на самом деле чего-то хотят.
Христиане хотят спастись. Это именно то, чего они хотят. Это то, чего жаждут, о чем неустанно пекутся, о чем все их помыслы, надежды и упования. Но в то же время это момент нашего религиозного опыта, менее всего понятный людям нецерковным. Им не ясно, что же мы имеем в виду, когда говорим о спасении. Можно еще понять человека, который болеет или переживает за детей, чтобы они устроились, удачно женились, жили небедно – просить об этом Бога очень естественно, приносить ему себя и свое время, жертвуя ради благополучия своего и близких, – кто вас в этом укорит! Но ведь христиане не в этом полагают свое спасение, и их религиозность вовсе не исчерпывается житейскими просьбами.
Тут следует сделать оговорку. Сами верующие не всегда понимают, о чем же они просят, когда молятся о спасении или желают его хорошим людям, это печально, но что поделаешь. Случается, что два верных прихожанина, разговорившись, вдруг обнаруживают, что верят в разных богов и представления о спасении у них разнятся невероятно. Так уж бывает, и довольно часто, что православных людей объединяет не вера, а какие-то совершенно посторонние вещи: обычай, болезнь, привычка, политика, страх, а иногда и просто скука. Но многие христиане – нет, не большинство, но многие – согласны в том, что неверующие и люди других религий и исповеданий будут обязательно гореть в аду. У православных есть шанс туда не попасть – спасаются не все. То есть спасение очень часто мыслится как избавление от адских мук. Избежавшие ада идут в рай. Если праведник едва спасается, – сокрушается апостол Петр, – то нечестивый и грешный где явится? (1 Пет. 4: 18). Как говорила одна бабушка: «Мне бы, грешнице, хоть где-нибудь на краюшке там посидеть, ножки свесить». Даже очень хорошему человеку крайне трудно попасть в рай, а вы говорите – иноверцы.
Для последователей Бога-Человеколюбца это очень странная вера – убежденность в том, что всякий неправославный человек лишен спасения, то есть попадет в ад. Есть, конечно, версии более мягкие, но они скорее разновидность уже названного варианта. Некоторые православные богословы и миссионеры говорят об этом прямо, другие намеками. Но смысл один: неправо-славные не спасутся, что в переводе значит – гореть вам в аду! Из православных спасутся тоже не все, но лишь малая часть благочестивых людей, и гарантий – никаких.
Конечно, это рождает множество вопросов. И первый из них: может ли наследовать Царство Небесное человек, исповедующий такую веру, то есть религиозно убежденный в том, что всякий не единоверный ему будет за это и именно за это предан вечной муке? В какого бога верит такой человек? Можем ли мы быть уверены, что этот бог и есть Бог-Любовь? Это вопросы скорее риторические, и ответ на них для меня очевиден. С другой стороны, правильно ли мы делаем, что отождествляем спасение с избавлением от ада? Лишение спасения и ад – это одно и то же? Тогда что такое спасение? От чего мы спасаемся? Что мы можем знать о судьбе и участи людей не-православных и иноверцев?
Зерна добра
Среди древних гор, в дикой пустыне жил отшельник. Еще мальчиком он сделался монахом и стал учеником известного подвижника. В трудах воздержания, в безмолвии и бдении он и сам незаметно стал учителем, и в его скромную пещерку стали приходить люди, прося помощи и наставлений. Однажды некий почитатель оставил старцу большую сумму денег, чтобы он мог купить себе и своему ученику припасов на зиму. Послушник, одержимый страстью сребролюбия, зарезал старца и похитил деньги. Через несколько дней в пещерку вернулся другой ученик и нашел наставника в крови и ужасных ранах, но живого. Смрад от гниющих ран пропитал келию. Вся пещера была в крови. Старец жестоко страдал, но взял с ученика слово, что он до его кончины не будет звать никого, чтобы, увидев смертельные раны, люди не стали преследовать убийцу и тот успел скрыться.
– Его схватят и приговорят к смерти, – говорил старец, – а я не могу этого допустить. Со временем он может исправиться и вернуться к правильной жизни.
Ученик выполнил просьбу, и старец, мужественно перенося страшную боль, скончался в своей пещерке.
Это не легенда. И старец, и его ученики – реальные лица. Они жили в начале XX века, имена их известны, как и место событий. Историю эту сообщает Александра Давид-Неэль в своей знаменитой книге «Мистики и маги Тибета». Да, это были самые настоящие тибетские монахи, и люди, знакомые с духовной практикой ламаизма, как и необычайно ревностные христиане, имеют полное право возмутиться и прервать чтение. Понятно почему: духовные опыты, которые описывает Давид-Неэль, способны вызвать ужас у любого читателя-христианина: вызывание демонов, поедание трупов и прочие жуткие ритуалы… Но мне нравится эта история тибетского старца, потому что она укрепляет меня в надежде, что никакая религия не способна убить в человеке зерно подлинно человеческого, посеянное в наши души Творцом. Никакая религия, в том числе и православие. Позволяю себе это дерзкое высказывание, во-первых, ясно представляя, как мы, православные люди, очень часто смиренно принимаем и даже оправдываем всякие безобразия и человеконенавистнические эксперименты, лишь бы только они были облечены в ризу «православной духовности» и сопровождались благочестивой лексикой. А во-вторых… Я твердо знаю, что православная вера не исчерпывается религией и гораздо обширнее ее.
Однако вернемся к убитому старцу. Почему мне вдруг вспомнился этот случай? Потому что я считаю глубоким заблуждением убежденность в том, что всякому неправославному предстоит гореть в аду. В истории и литературе, да и просто в нашей жизни мы можем вспомнить огромное количество примеров бескорыстной жертвенности и подлинного человеколюбия, проявленного не только нехристианами, но и людьми неверующими. Например, где-то на Кавказе в горном ауле живет старушка, держит коз. Она любит своих внуков, кормит их сыром и радуется их силе и красоте. Она ни слова не знает по-русски, воспитали ее в другой культуре и религии. Она молится так, как ее научила мать, живет так, чтобы быть достойной своего отца, своего народа, никому не желает зла и, главное, никому этого зла не делает. У них не было церквей и священников. Они – мусульмане. И только поэтому ей и ее детям и внукам назначены адские муки?
Как можно допустить, что люди, не узнавшие Христа, но жившие согласно Его заповедям, пусть даже и не подозревая об этом, обречены на вечные муки? Спиноза, Бергсон, Бубер, Шолом-Алейхем, Януш Корчак были иудеями. Значит – горят в аду? Несмотря на все добро, сделанное ими? Джон Донн, Шекспир, Ньютон, Льюис были англиканами. И только за это преданы посмертному мучению? Лейбниц, Кант, Шеллинг, Гете, Гааз – протестанты. Их судьба нам известна? Великий Плотин, философ, аскет, человек, целиком отдавший себя поиску истины, всем умом и существом своим устремленный к Подлинному бытию, – ему назначено вечное наказание? Мои оппоненты скажут: рядом с Плотином и другими жили настоящие христиане, лилась мученическая кровь, Бергсон хотел креститься, но так и не сделал этого, Бубер изучал христианское богословие, Шеллинг вел переписку с православными философами – большинство из них слышали о Христе и о Его Церкви, но гордыня – да, именно гордыня! – не дала им принять истину. Чечня когда-то была христианской, там ходили православные миссионеры, и чеченцам следовало бы вернуться к настоящей вере отцов. Как можно их добро ставить на один уровень с нашим, христианским, настоящим? Если они тоже спасаются, то какова тогда ценность нашей веры?
А я вовсе и не утверждаю, что иноверцы спасаются, я просто настаиваю, что у нас нет никаких оснований считать их обреченными на адские муки только за принадлежность к другой религии. Все евангельские реплики, связанные с посмертным наказанием грешников, указывают на главный критерий: Господь будет судить людей за преступления против любви. Достаточно вспомнить описание Страшного Суда, которое дает нам Сам Судия в Евангелии от Матфея (глава 25). Это не притча, рассказанная пророком, не сон провидца, не видение святого. Сам Господь подробно излагает ход этого судебного разбирательства. Христос приходит на Суд во славе с ангелами Своими и отделяет грешников от праведников, как пастырь отделяет овец от козлов. А потом идет опрос подсудимых. О чем Христос спрашивает? Не о религиозной принадлежности – увы! – и не о политических взглядах, не об образованности и социальном статусе. Нагих одели? Больных посетили? Странников приютили? Голодных накормили? Жаждущих напоили? Вот и все. А потом каждый идет туда, куда ему и следует – в радость Господа или в муку.
Ведь добро универсально. Каждый человек несет его в себе с рождения и ничего поделать с этим не может. Мы, вслед за Тертуллианом, верим, что всякая душа по природе христианка. Древние язычники тоже предчувствовали, хотя и не знали наверняка, что сотворены Кем-то по-настоящему добрым, и зерна божественного добра живут в людях и делают их способными приобщаться к божественному бытию.
Бог обитает в душе, нам открыты небесные тропы,
И от эфирных высот к нам вдохновенье летит.
Наука любви. III. 549
Это писал гениальный Овидий. А вот пророческие слова Цицерона: «Есть несомненная некая сила, которая бдит над родом человеческим и не затем растит и питает его, чтобы по преодолении стольких трудов низринуть его в смерть, как в вековечное бедствие, – нет, скорее уж мы должны считать смерть открытым для нас прибежищем и пристанищем» (Тускуланские беседы. I. XLVIII. 118). Если у этого изящного язычника была такая светлая надежда на Бога, предчувствие того, что он не сгинет понапрасну и не на муку обречена его душа, а мир этот со всеми его красотами и чудесами, из которых человек всех чудесней, создан добрым Богом и Ему можно доверять, то как на его фоне смотрится наша убежденность, что огромное число людей будет брошено в огонь? Не шаг ли это назад по сравнению с языческими упованиями, не знак ли это, что мы недостаточно освоили учение нашего Спасителя, умевшего ценить и беречь зернышки человеческого добра, где бы Он их ни находил?
Bepul matn qismi tugad.
