Kitobni o'qish: «Патриархат. Истоки гендерного неравенства»

Когда я убивала, я делала это правдой, а не ножом… Моя правда вселяет в них страх. Эта грозная правда придает мне великую силу. Она защищает меня от страха смерти, и жизни, и голода, и наготы, и уничтожения. Именно эта грозная правда не позволяет мне убояться жестокости правителей и полицейских.

Наваль ас-Саадави¹, Woman at Point Zero, 1975

Angela Saini

THE PATRIARCHS

How Men Came to Rule

© Angela Saini, 2023

© Е. Н. Шульга, перевод, 2024

© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2026

Хронология

13–4 миллионов лет до н. э. – По различным оценкам историков, человеческий род отделяется от линии других приматов, включая шимпанзе и бонобо.

Примерно 300 000 лет до н. э. – В Африке, согласно археологическим данным, зарождается наш биологический вид – Homo sapiens.

10 000 лет до н. э. – В Плодородном полумесяце Ближнего Востока начинается аграрная революция, предваряя многотысячелетнее развитие растениеводства по всему миру и знаменуя начало неолитического периода в регионе.

7400 лет до н. э. – В крупных неолитических общинах в Чатал-Хююке на юге Анатолии практикуется относительное равенство полов, по свидетельствам археолога Иэна Ходдера.

Около 7000 лет до н. э. – В перуанских Андах захоронено тело женщины-охотницы на крупную дичь.

5000–3000 лет до н. э. – В Европе и некоторых частях Азии и Африки возникает эффект «бутылочного горлышка», подразумевающий, что у малого числа мужчин рождается непропорционально большее количество детей, чем у остальных мужчин.

3300 лет до н. э. – Начало бронзового века в Северной Африке, на Ближнем Востоке, Индийском субконтиненте и в некоторых частях Европы.

2500 лет до н. э. – Ку-Баба основывает III династию Киша и становится единоличной царицей Месопотамии.

2500–1200 лет до н. э. – Переселение народов из евразийских степей в Европу, а затем и в Азию, принесшее с собой, по мнению археолога Марии Гимбутас, более жестокие культуры, доминирующую роль в которых играли мужчины.

750 лет до н. э. – Богатые древнегреческие дома делятся на отдельные зоны для женщин и мужчин.

700 лет до н. э. – Древнегреческий поэт Гесиод в своем знаменательном труде по истории мира «Теогония» описывает женщин как «губительный род» и «причастниц дел нехороших».

Около 622 года до н. э. – Написана ранняя версия ветхозаветного Второзакония, в которой содержатся инструкции для мужчин о том, как обращаться с женщинами, взятыми в плен во время боя.

Около 950 года н. э. – В Бирке (Швеция) захоронена высокоранговая воительница и предводительница викингов.

1227 – Смерть монгольского правителя Чингисхана, потомком которого, как полагают генетики, на сегодняшний день является каждый двухсотый мужчина в мире.

1590 – Собрание индейских женщин хауденосауни в Сенека-Фолсе с призывом к миру между их племенами².

1680 – Трактат «Патриархия» английского политолога сэра Роберта Филмера защищает божественное право королей, утверждая, что монарх обладает естественной властью над своим народом в той же степени, что и отец – над своей семьей.

1765 – «Комментарии к английским законам» известного английского правоведа сэра Уильяма Блэкстона подкрепляют принцип, согласно которому правовое существование женщины во время брака неотделимо от правового существования ее мужа.

1848 – В Веслианской церкви города Сенека-Фолс, штат Нью-Йорк, проводится первая в мире конференция, посвященная правам женщин.

1870 – В Соединенном Королевстве принимается закон «О собственности замужних женщин», позволяющий замужним женщинам самостоятельно распоряжаться собственным заработком.

1884 – Немецкий философ-социалист Фридрих Энгельс называет упадок матриархальных сообществ «всемирно-историческим поражением женского пола».

1900 – В Гане королева-мать Ашанти Яаа Асантева возглавляет войну за независимость своего народа от Британской империи.

1917 – Русская революция приводит к созданию первого социалистического государства.

1920 – Советская Россия становится первой страной в мире, легализовавшей аборты.

1960 – В Шри-Ланке пост премьер-министра впервые в истории занимает женщина – Сиримаво Бандаранаике.

1976 – Легислатура индийского штата Керала упраздняет матрилинейность³.

1979 – Свержение правящей монархии в ходе Иранской революции приводит к созданию консервативной Исламской Республики.

1989 – Падает Берлинская стена, знаменуя начало распада Советского Союза.

1994 – Похищение невест в Кыргызстане объявляется незаконным.

2001 – Нидерланды становятся первой страной в мире, легализовавшей однополые браки.

2017 – Международная организация труда впервые включает принудительные браки в статистику современного рабства.

2021 – В Афганистане «Талибан»⁴ снова приходит к власти после двадцати лет войны, немедленно ограничивая женщинам и девочкам доступ к образованию и работе.

2022 – Верховный суд Соединенных Штатов Америки отменяет решение 1973 года по делу «Роу против Уэйда», легализовавшее аборт на федеральном уровне.

2022 – Смерть Махсы Амини, последовавшая за ее арестом шариатской полицией в Иране, вызывает волну массовых возмущений против Исламской Республики.

МАТРИЛИНЕЙНАЯ КАРТА МИРА

Иллюстрация Мартина Брауна (основана на «Рисунке 1» к статье Александры Суровец, Кейт Т. Снайдер и Николь Креанцы «Глобальный взгляд на матрилинейность: проливая свет на системы человеческого родства посредством кросс-культурного анализа», опубликованной в журнале «Философские труды Королевского общества Б», том 374, № 1780, от 2 сентября 2019).

Введение

Во время написания этой книги меня не отпускали образы богинь.

Среди встречавшихся мне изображений есть одно, к которому я возвращаюсь до сих пор. Это популярная индийская литография, созданная чуть более века назад. Кали, истребительница демонов, покровительница времени и смерти, призывает нас взглянуть на учиненную ей бойню. Выпученные глаза, высунутый язык, ярко-синяя кожа приковывают взгляд. Волнистые черные волосы спадают ниже талии, опоясанной юбкой из отсеченных рук. Отрубленные головы висят на шее, как цветочное ожерелье. В одной руке она держит меч; в другой – голову демона; третья рука держит блюдо, на которое, словно подношение, стекает кровь поверженного; четвертой же Кали обводит кровавую сцену вокруг, словно благословляя ее.

Древнеиндийские богини и боги зачастую трансгрессивны, будто призваны из других вселенных. Но в эпоху империи британские власти и христианские миссионеры в Индии приходили в такой ужас от вида конкретно Кали, что революционеры-националисты избрали ее символом оппозиции колониальному правлению. Есть картины, на которых она изображена с серьгами в виде трупов, целиком продетых в мочки ее ушей. «До чего жуткий вид! – писала одна англичанка в трактате, опубликованном Библейским миссионерским обществом в 1928 году. – Однако же это дикое божество называют доброй матерью!»

Парадокс Кали заключается в том, что она – богиня-мать, та, кто бросает вызов современным представлениям о женском начале и власти. Независимо от того, является ли она отражением человечности или темной ее стороной, тот факт, что она в принципе родилась в чьем-то воображении, не перестает удивлять. В XXI веке ее приняли в свое лоно активистки борьбы за женские права от Нью-Дели до Нью-Йорка, называя ее «иконой феминизма, в которой мы сегодня нуждаемся». В ее лице мы еще можем разглядеть свою способность низвергнуть социальный статус-кво. Осознать нестерпимую ярость в сердцах угнетенных. Мы даже можем задаться вопросом: не головами ли многих патриархов истории увешана ее шея?

Вот какую власть имеет над нами прошлое. Почему мы в XXI веке обращаемся к героям древней истории, ища в них подтверждение нашей способности изменить мир? Что дает нам Кали, чего мы не можем найти внутри себя?

Примерно о том же рассуждал философ Кваме Энтони Аппиа, однажды спросивший, почему некоторым из нас необходимо поверить в более равноправное прошлое, чтобы представить себе более равноправное будущее. Этот вопрос взбудоражил умы многих историков, ученых, антропологов, археологов и феминисток. Я, как научная журналистка, пишущая о расизме и сексизме, тоже порой задумываюсь об этом. Мы хотим знать, как наши общества пришли к своей нынешней структуре и что они представляли собой раньше. И я думаю, что, глядя на Кали, мы хотим поверить в потенциальную возможность существования такой эпохи, где власть не принадлежала бы мужчинам; в утраченный мир, где феминность и маскулинность не означали бы того, что они означают теперь.

Но эта одержимость историческим прецедентом говорит нам и кое о чем другом. Она невольно дает понять, насколько безнадежной порой может казаться наша жизнь. Слово, которое мы сейчас используем для описания угнетения женщин – «патриархат» – стало чудовищным монолитом, вмещающим все виды жестокого и несправедливого отношения, с которым сталкиваются женщины и девочки во всем мире, начиная от домашнего насилия и изнасилований и заканчивая разницей в оплате труда и двойных моральных стандартах. Взятые вместе, они обретают размах и масштабы, на первый взгляд совершенно неподвластные контролю. Гендерное угнетение начинает казаться одним сплошным заговором, уходящим корнями в самое начало времен. Что-то, несомненно, ужасное должно было случиться в нашем забытом прошлом, чтобы привести нас в ту точку, где мы сейчас находимся.

* * *

Люди давно пытаются понять истоки патриархата.

В 1680 году английский политический теоретик сэр Роберт Филмер активно продвигал идею божественного права королей на власть, утверждая в своей «Патриархии», что государство подобно семье, в которой короли, по сути, выступают в роли отцов для своих детей – подданных. Коронованный глава государства становился высшим, рукоположенным богом земным патриархом, чей авторитет восходил к патриархам библейских времен. В мировоззрении Филмера – весьма удобном для аристократа, защищающего короля от его критиков, – патриархат был заложен в естественном порядке вещей. Он начинался с малого, в семьях, где отец господствовал над своим хозяйством, и заканчивался глобальным, укореняясь в институтах политики, права и религии.

В середине XIX века, а затем и во второй половине XX, интеллектуалы то и дело возвращались к концепции патриархата и истории его становления. Что это: всеобъемлющее господство всех мужчин над всеми женщинами или нечто более конкретное? Что стоит у его истоков: гендерный вопрос или вопрос труда? Укрепился ли патриархат благодаря капитализму или существует независимо от него? Есть ли у него вообще «история становления», или всему виной первородный закон, продиктованный нашей природой?

Даже сотни лет спустя во фрактальной интерпретации Роберта Филмера сохранялось убедительное зерно. В «Политике пола», классическом феминистском труде 1970 года, американская активистка Кейт Миллетт определила патриархат как доминирование более взрослых мужчин над более молодыми, а также доминирование мужчин над женщинами в целом. По-прежнему считалось, что гендерная власть брала начало в отчем доме, распространяясь за его пределы на общество и государство.

Но оставался вопрос, как мужчины изначально обрели эту власть. В 1979 году, изучая богатый пласт накопившихся к тому времени феминистских публикаций о патриархате, британский социолог Вероника Бичи заметила, что первопричины мужского господства чаще всего связывали с вопросами пола и произведения потомства. Принято было считать, что угнетение женщин зиждется на патологической тяге мужчин к доминированию над женским телом. «Тем не менее, – писала она, – нигде не разъясняется, что конкретно превращает мужчин в угнетателей и, что более важно, какие характеристики тех или иных форм общества наделяют их властью над женщинами».

По мнению Бичи, любая универсальная теория патриархата ломается о тот факт, что гендерное неравенство и угнетение никогда и нигде не были одинаковыми для всех. Взять ту же богиню Кали, в которой мы видим символ женской власти. Неважно, что она – мифологический персонаж; важно, что у нее никогда не было бы столько почитателей, если бы мы не узнавали в ней частичку самих себя.

В Индии, откуда я родом, женщины из высшего и среднего класса могут нанимать для уборки и приготовления пищи как женщин, так и мужчин, причем за минимальную плату. Когда мне было двадцать два года, и я жила одна, на меня тоже работали двое мужчин. Те, кто находится в самом низу кастовой иерархии, выполняют большую часть самой грязной и низкооплачиваемой работы в стране, включая уборку отходов жизнедеятельности за людьми и животными. Во время пандемии 2020 года, когда вся прислуга разъехалась по домам из-за карантина и не могла исполнять свои обязанности, богатейшие женщины страны внезапно оказались в ситуации, когда им, возможно, впервые в жизни пришлось заниматься ведением быта самостоятельно. Уже в начале следующего года (по случайному или не очень совпадению) политическая партия индийского штата Тамилнад начала кампанию по введению ежемесячной заработной платы для домохозяек.

Профессор феминологии Чандра Талпаде Моханти недоумевает: «Как можно говорить о повсеместном разделении труда по половому признаку, когда условия этого разделения кардинально меняются от одной среды к другой и от одного исторического момента к другому?». Если бы и впрямь существовали некие фундаментальные аспекты мужской и женской природы, наделяющие мужчин властью над женщинами и отводящие нам четко разграниченные роли, логично было бы предположить, что все люди во всем мире и на протяжении всей истории придерживались бы схожих моделей в организации быта и труда.

Но это, конечно, не так. Низкий статус одних женщин никогда не мешал другим женщинам в том же обществе обладать и распоряжаться огромными богатствами или властью. Королевы, императрицы, фараонши и могучие воительницы существовали от начала времен. За последние два века британский королевский престол дольше занимали женщины, чем мужчины. Женщины держали рабов и прислугу, и делают это до сих пор. Известны культуры, почитающие матерей настолько, что по их традициям дети даже не считаются принадлежащими к тем же семьям, что их отцы.

«Женщины из разных слоев общества имеют разный исторический опыт, – писала Герда Лернер, одна из основательниц академического направления женской истории в Соединенных Штатах, пытаясь разобраться в этих противоречиях. – Да, женщины оставляют в истории свой коллективный след, но, в отличие от других групп людей, они также могут и всегда могли выступать частью правящей элиты. Их угнетают, но иначе, чем расовые или этнические меньшинства, хотя часть из них к ним относится. Их подчиняют и эксплуатируют, но иначе, чем низшие сословия, хотя часть из них относится и к ним».

В 1989 году политолог Кэтрин Маккиннон с удивлением отметила, что, за редким исключением, «феминизм не рассматривает мужскую власть как упорядоченное, хоть и поврежденное, целое. Феминизм начинает приобретать черты эпического вердикта в поисках теории; эпической теории⁵, нуждающейся в написании». Конечные результаты мужской власти хорошо известны – они проявляются в большей доле мужчин на руководящих постах, в том, что во многих частях мира предпочитают сыновей, в показателях сексуальных домогательств, в статистике за статистикой, – но само по себе это еще не отвечает на вопрос, как мужчины изначально пришли к власти. «Предмет, подлежащий объяснению, – становление мужского превосходства – выдается за аксиому, – отмечает Маккиннон. – Социальное главенство мужчин не анализируется, а лишь утверждается».

Истоки нашего нынешнего положения приобретают мифическую окраску. Если женщин эксплуатировали больше, чем мужчин, то причиной этому считалось их естество, а не материальное положение, пишет Маккиннон. Вина лежала внутри нас, а не снаружи. Даже Карл Маркс, мечтавший через коммунизм уничтожить классовое неравенство, склонялся к мысли, что половое неравенство, опиравшееся скорее на биологические различия, нежели исторические предпосылки, было исключением в ряду других форм угнетения.

В какой-то момент попытки найти универсальное объяснение угнетению женщин превратились в соревнования по упрощению, доходя порой до абсурда. Некоторые работы об истоках патриархата заканчивались выводами о том, что женщины просто оказались неспособны противостоять властной мужской руке. Они были слишком слабыми, а мужчины – слишком сильными, вот и весь сказ. В наиболее красочных из таких хроник поворотный для сюжета момент наступал, когда мирные доисторические матриархальные сообщества в одночасье свергались жестокими варварами-мужчинами, объединенными безудержной жаждой власти и сексуального доминирования. Патриархальные боги приходили на смену добрым и опекающим богиням-матерям.

«Иными словами, – писала французский социолог Кристин Дельфи, предостерегая от подобных спекулятивных нарративов, – культура нашего с вами общества приписывается “природе” некого гипотетического общества».

Американский антрополог Мишель Розальдо тоже относилась к такой трактовке скептически. «Мы становимся заложниками абстрактной традиции, которая вычленяет нашу “сущность” из природных характеристик, отличающих нас от мужчин, а затем заявляет, что именно этой “женской сущности” мы обязаны своей нынешней долей», – писала она в 1980 году. Имея за плечами большой опыт антропологических наблюдений за разными культурами по всему миру, Розальдо не ставит под сомнение то, что мужское доминирование действительно широчайшим образом распространено. Но в то же время отмечает, что оно выражается в самых различных формах, а потому глупо предполагать, будто за ним может стоять некий единый, глобально общий опыт.

«Было бы правильнее думать о биологическом поле так же, как и о биологической расе, – рекомендует она, – скорее как об оправдании, чем как о причине любых проявлений сексизма, с которыми мы сталкиваемся».

* * *

Исключения – вот что по-настоящему испытывает наши догадки на прочность. Мы узнаем правду о себе не из пространных и расплывчатых исторических описаний, а с обочин истории, где люди живут не так, как мы могли бы себе представлять. Свидетельства различных культур доказывают, что то, что представляется нам непреложным биологическим законом или стройной цепочкой событий, при ближайшем рассмотрении зачастую оказывается чем-то совершенно иным. Наш биологический вид демонстрирует широчайшее многообразие в избираемом нами образе жизни и ни с чем не сравнимую пластичность. Думая о неравенстве полов как о чем-то незыблемом внутри нас, мы не позволяем себе увидеть его таким, какое оно есть на самом деле: чем-то куда более уязвимым, что необходимо постоянно латать и переделывать.

Даже сейчас мы находимся в процессе его переделки.

Нет никаких весомых доказательств существования матриархальных утопий, которые были бы свергнуты одним роковым ударом. Также как нет и особых свидетельств тому, что угнетение женщин начиналось с дома. Зато мы видим это в исторических записях, относящихся ко времени роста самых ранних государств и империй, когда те были озабочены вопросами увеличения численности населения и содержания армий для самозащиты. Элиты этих обществ нуждались в том, чтобы молодые женщины рожали как можно больше детей, а молодые мужчины, воспитанные ими, охотно пополняли бы войско. Именно в этот период можно заметить возникновение первых правил, ограничивающих поведение и свободу обычных людей по половому признаку. Для достижения этих базовых целей стали взывать к таким добродетелям, как верность и честь. Вокруг новых социальных установок, в свою очередь, развивались традиции и религии.

Давление общества просачивалось в дома, смещая баланс власти в семейных отношениях. В тех частях мира, где невесты покидали родные пенаты, чтобы жить в семье своего мужа, институты брака явно немало позаимствовали у широко распространенных и бесчеловечных практик обращения с рабами и пленными. К женам в их собственных домах относились как к чужакам, их статус возрастал лишь по мере того, как они становились старше и у них появлялись собственные дети. Возможно, угнетение женщин началось и не в домашних стенах, но оно добралось и туда.

Обломки прошлого говорят нам о том, что возникающие повсюду идеологии и институты, ставящие мужчин во главу угла, не могли представлять собой примитивную совокупность, в которой все мужчины одновременно осуществляли власть над всеми женщинами. Нет, конечно, они варьировались в зависимости от местных обстоятельств. Патриархальное влияние могло реализовываться множеством способов разными членами общества. Но едва это начало происходить, женщины начали давать отпор. Сопротивление и компромиссы существовали всегда. Перемены, которые мы наблюдаем в ходе истории, происходили постепенно и спорадически, врастая в жизнь людей на протяжении поколений, пока те не забывали, что жизнь могла быть устроена как-то иначе. В конце концов, именно так и происходит преобразование общества: путем нормализации того, что казалось немыслимым раньше.

В конечном итоге, это история отдельных людей и групп, борющихся за право распоряжаться самым ценным ресурсом в мире – другими людьми. И если патриархальные способы организации общества сегодня подозрительно похожи друг на друга даже на противоположных концах земного шара, то это не потому, что общества магическим (или биологическим) образом додумались до них в одно и то же время, или потому, что женщины всего мира выбросили белый флаг и преклонили колени. А потому, что власть изобретательна. Гендерное угнетение придумывалось и оттачивалось до совершенства не только внутри обществ; оно также целенаправленно экспортировалось в течение многих веков посредством прозелитизма и колониализма.

Самое коварное в этой истории то, как много наших убеждений о человеческой природе сформированы патриархатом. Если индийская богиня Кали и может нам что-то рассказать о нашем прошлом, так это то, что представление людей об окружающем мире никогда не было статичным. Облеченные властью мужчины положили немало сил на то, чтобы придать изобретенным им гендерным догмам и иерархиям иллюзию стабильности. Сегодня их мифы стали нашими убеждениями. Мы живем по ним. Мы не осмеливаемся спросить, не потому ли Кали кажется нам такой радикальной и попирающей правила женственности, что она родом из тех времен, когда правила были иными.

Прожив столетия в нами же созданных обществах, мы даем тому, что видим, один-единственный ярлык: «патриархат». Сегодня это слово звучит почти как теория заговора, чей-то хитроумный многоступенчатый план, блистательно приведенный в исполнение, – хотя на самом деле патриархат строился и продолжает строиться по кирпичику. Мы можем убедиться в этом на примере патриархов, которые даже сегодня пытаются пролезть своими щупальцами в нашу повседневную жизнь. На примере возвращения «Талибана» к власти в Афганистане; подавления гендерных свобод в России и Восточной Европе; ограничения права на аборты в Соединенных Штатах. Эта история не закончена и не дописана. Это история, которую активно творим мы с вами прямо сейчас.

На написание этой книги ушли годы, проведенные в исследованиях и разъездах. Наибольшая трудность состояла в том, чтобы распутать клубок заблуждений, в которых увязает этот вопрос; заблуждений, маскирующихся под объективное знание, но на поверку часто оказывающихся шелухой домыслов. И чем дальше мы углубляемся в доисторическое прошлое, тем более спорными становятся свидетельства. Мифы и легенды идут рука об руку с фактами и поэтическими интерпретациями, пока их не становится почти невозможно отличить друг от друга. Я подобралась так близко, как только смогла, к выявлению самых ранних признаков мужского господства, к первым побегам социального и идеологического гендерного угнетения и постаралась проследить их медленный рост до наших дней. Представленная здесь работа, конечно, не без изъянов и белых пятен. Даже когда нам удается разглядеть что-то за пеленой пущенной в глаза пыли, мы остаемся ограничены нашим личным опытом и убеждениями. Всем нам, отправившимся на поиски истоков патриархата, наши усилия могут сообщить меньше о прошлом, чем о настоящем.

Впрочем, возможно, именно настоящее мы в действительности и стремимся понять.

1
Доминирование

Но существовало ли когда-нибудь такое превосходство, которое не казалось бы естественным тем, кто им обладал?

Джон Стюарт Милль, Харриет Тейлор Милль, «О подчинении женщины», 1869

Представьте, что строите мир с нуля.

Подобная идея лежит в основе сюжета мультимиллиардной голливудской кинофраншизы «Планета обезьян». В фантастической антиутопии, адаптированной для большого экрана по роману 1963 года французского писателя и бывшего шпиона Пьера Буля, шимпанзе, гориллы и орангутанги отбирают у застигнутого врасплох человечества звание самых могущественных существ в мире и строят на месте людской цивилизации свою собственную, формируют собственные политические и социальные институты. И вот уже мы становимся низшим биологическим видом. Более радикального переворота и придумать нельзя.

Фильмы, начиная с оригинала шестидесятых годов с Чарлтоном Хестоном в главной роли и заканчивая сиквелами и ремейками, снятыми за последующие пять десятков лет, намеренно провокационны. Комментарии на темы войны, прав животных и зыбкости человеческой веры в собственную исключительность читаются в них между строк. Очевиден и расовый подтекст, вкупе с аллюзиями на борьбу за гражданские права, которые критики сочли возмутительными. Но есть в «Планете обезьян» один аспект, который часто остается незамеченным зрителями: будь то люди или обезьяны, в центре действия почти всегда находятся самцы.

В оригинальном фильме был один сильный женский персонаж. Но в версии 2014 года Корнелия, самая заметная самка шимпанзе и жена главного героя-обезьяны Цезаря, появляется на экране не дольше нескольких минут. Более того, ее образ – воплощение массы гендерных стереотипов. После революции она стремительно трансформируется в компаньонку и няньку, ее волосы украшены бусами, она прижимает к груди младенца и выглядит беззащитной.

Самым соблазнительным аспектом научной фантастики была и остается жанровая индульгенция на отказ от привычных догм. Фундаментальный потенциал фантастики – в ее способности придать нам силу противостоять окружающей действительности. Покойная Урсула Ле Гуин писала, что ее романы, как и большинство любимых ею фантастических произведений, призваны творить «воображаемую, но убедительную альтернативную реальность, которая могла бы отучить мой разум, а значит, и разум моего читателя, от ленивой, трусливой привычки считать, что то, как мы живем сейчас, – это единственный доступный нам вариант жизни».

Но даже у нашей фантазии есть свои пределы. Мы непроизвольно ищем в придуманных мирах знакомые черты и хватаемся за них, как за соломинки, разрешая себе поверить в реальность вымысла. Возможно, поэтому авторы «Планеты обезьян» умышленно награждают приматов такими человеческими качествами, которыми те на самом деле не обладают. Шимпанзе и так недалеко ушли от нас в своем эволюционном развитии, но стоит лишь немного сократить это расстояние, и мы уже готовы поверить, что они действительно могут нас одолеть. Мы начинаем видеть в них самих себя – вид, стремящийся к мировому господству.

Но как же выглядит общество на заре этого дивного нового мира, где все начинается с чистого листа? Как ни странно, не слишком отличается от того, в котором мы живем сейчас. Даже допуская возможность переворота, возглавляемого шимпанзе, мы не удивляемся тому, что у руля в этих фильмах все равно оказываются самцы. Нас не посещает вопрос, почему другой биологический вид автоматически перенимает обычаи гетеросексуального брака, в котором самки неизбежно растворяются в домашней тени. Так или иначе, но обезьяны пришли к строю, подозрительно напоминающему очередной патриархат.

И если задумываться об этом, то невольно напрашивается вывод, что любой другой результат был бы фантастикой сам по себе. Фантастикой, в сюжете которой не обошлось бы без еще одной революции.

* * *

Я успела добраться до Калифорнийского зоопарка в Сан-Диего как раз вовремя, чтобы застать последствия нападения.

Заглянув в вольер, я не могла не посочувствовать самцу обезьяны, который сидел на корточках в стороне от собратьев, повернувшись к ним спиной, и баюкал свою раненую руку, глядя на меня то ли стыдливо, то ли испуганно. Эми Пэриш, приматолог из Университета Южной Калифорнии, изучающая здешних обезьян бонобо столько лет, что те ее уже узнавали, объяснила мне, что в вопросах защиты и положения в коллективе самцы бонобо всецело зависят от своих матерей. И сейчас, когда мамы рядом не оказалось, животное стало жертвой агрессивного нападения со стороны взрослой самки.

Дальнейшие наблюдения Пэриш за бонобо, проведенные за пять лет, прошедших со дня нашего знакомства в Калифорнийском зоопарке, еще прочнее укрепили научное сообщество во мнении, что женское доминирование является нормой для этого вида. Так, самки бонобо нередко гоняются за самцами и нападают на них. И это интересно в том числе для понимания человеческой истории, ведь с точки зрения эволюции бонобо близки к нам ничуть не меньше, чем шимпанзе, что делает их одним из двух наших ближайших генетических родственников в животном царстве. Специалист по приматам Франс де Вааль, преподающий психологию в Университете Эмори, подтверждает, что за все время исследований не было обнаружено ни единой колонии бонобо, которую возглавлял бы самец – ни в неволе, ни в дикой природе. «Раньше, лет двадцать назад, на этот счет еще оставались небольшие сомнения, – говорит он мне, – но теперь это перестало быть темой для споров. Сегодня мы признаем главенство самок».

Мужское доминирование, безусловно, распространено в животном мире. Наблюдать его можно, например, среди шимпанзе. «Большинство людей считает, что патриархат заложен в природе вещей», – говорит Пэриш. Но это не всегда так. И чем глубже ученые погружаются в свои исследования, тем больше вариаций находят в окружающем мире. Главенство самок встречается не только среди бонобо, но и среди косаток, львов, пятнистых гиен, лемуров и слонов.

Когда речь заходит о принципах доминирования, Пэриш признает: «Мы многому можем научиться у бонобо». Конкретно у этого вида размер нисколько не влияет на место под солнцем. Самки бонобо в среднем чуть мельче самцов бонобо, точно так же, как самки шимпанзе чуть мельче самцов шимпанзе. Отличает их друг от друга то, что самки бонобо формируют между собой тесные социальные связи, даже не состоя друг с другом в родстве, и впоследствии упрочняют отношения и регулируют конфликты, потираясь друг о друга своими гениталиями. В этих интимных коалициях рождается власть, лишая обособленных самцов возможности доминировать в коллективе.

«Есть устоявшееся представление о том, что мужчины от природы доминируют над женщинами, и что из мужчин получаются лучшие лидеры, чем из женщин. Но я бы не сказал, что это соответствует действительности», – говорит де Вааль. Научные свидетельства не так однозначны. Тем не менее, как показал опыт и де Вааля, и Пэриш, убедить в этом других заняло куда больше времени, чем, возможно, следовало бы. «Мужчинам очень трудно смириться с концепцией женского главенства», – признает он. Тогда вину за то, что в «Планете обезьян» закрывали глаза на очевидные факты, отчасти можно возложить на сексистские мифы, на протяжении многих десятилетий тормозившие изучение поведения животных.

«Мне, как мужчине, по-своему интересно писать о гендере и бонобо, к тому же, мне кажется, если бы женщина написала о бонобо то, что пишу я, ее слова, вероятно, не приняли бы всерьез», – добавляет он. Даже коллеги-приматологи не спешили признавать существование вида с явным доминированием самок. Де Вааль вспоминает, как однажды в Германии, где он читал лекцию о власти альфа-самок у бонобо, «в конце обсуждения один немецкий профессор, пожилой уже мужчина, встал и спросил: «Что не так с этими самцами?». Он явно считал, что те априори должны доминировать».

Но за этим кроется и кое-что помимо сексизма. Изучая другие виды, мы невольно ищем в них то, что наблюдаем в самих себе. И если люди живут патриархальными обществами, разве могут наши ближайшие сородичи, приматы, которые в наших глазах олицетворяют первобытное прошлое человека, жить как-то иначе? Что это говорит об эволюционных корнях мужского доминирования?

Через пять лет после премьеры оригинальной «Планеты обезьян», в 1968 году Стивен Голдберг, профессор социологии Городского университета Нью-Йорка, опубликовал монографию, в которой утверждал, что биологические различия между мужчинами и женщинами настолько фундаментальны, что в любой итерации человеческого общества всегда так или иначе будет побеждать патриархальный уклад. В работе под названием «Неизбежность патриархата» он писал, что, как бы люди ни делили мировой пирог, мужчинам – более сильным и агрессивным, по его словам, от природы – в конечном итоге непременно достанется самый большой и лакомый его кусок.

Голдберг уверял, что оперировал научными фактами и точными биологическими данными. На деле же вся его аргументация сводилась к тому, что он сам определял как ощущение другими людьми их собственного статуса. «В основе мужского превосходства лежит чувство [курсив его]⁶, укорененное как в мужчинах, так и в женщинах, что воля женщины органически подчинена воле мужчины, – писал он. – Всякое общество признает существование этих чувств и подстраивается под них, соответствующим образом воспитывая потомство, потому что общество не может иначе». Голдберг мог бы трактовать такое поведение как самоисполняющееся пророчество и порассуждать о влиянии, которое культура оказывает на наш образ жизни на протяжении поколений. Но он предпочел рассматривать это как биологический инстинкт, готовый сценарий, разыгранный самой природой.

Но какой бы шарлатанской сегодня ни казалась теория Голдберга, по сути она мало чем отличается от научных и философских трудов прошлых столетий. Натуралист Чарльз Дарвин считал, что «мужчина в итоге стал превосходить женщину» в результате эволюции. Биолог Эдвард О. Уилсон в 1975 году назвал «доминирование взрослых мужчин над женщинами» одной из самых базовых моделей человеческого поведения. Снова и снова это убеждение воспроизводится и в популярной культуре. В одном из эпизодов телесериала «Звездный путь: Следующее поколение» 1988 года экипаж корабля переносится на планету, где правят женщины, а к мужчинам относятся как к людям второго сорта. Для зрителя необычность этого матриархального мира объясняется простым визуальным приемом: мужчины здесь заметно субтильнее женщин и ниже их ростом. Сразу понятно, что женщины главные, потому что они крупнее!

Но, как мы убедились на примере бонобо, различия в таких физических характеристиках, как средний рост и сила разнополых особей, необязательно приводят к перекосу власти в масштабах целого общества. В этом нет природной закономерности.

Почему же мы так упрямо считаем, что она обязательно должна быть? Социолог Кристин Дельфи отмечает, что даже феминистки зачастую опирались на биологические факторы в своих интерпретациях женской истории, углядывая корни патриархата в естественном разделении труда между полами или во всепоглощающей мужской одержимости женской сексуальностью. «Конечно, в антифеминистской теории натурализм проявляется еще более явно, – пишет она, – но и в феминизме он представлен в достаточной мере».

* * *

Впоследствии Стивен Голдберг стал заведующим кафедрой социологии Городского университета Нью-Йорка. Пообщавшись с ним спустя почти пять десятилетий после публикации «Неизбежности патриархата», я обнаружила, что за эти годы его вера в свою теорию почти не пошатнулась. Голдберг настаивает, что не преследовал никаких политических целей, когда много лет назад впервые взялся за исследование этой темы, а просто хотел систематизировать нейтральные наблюдения.

«Любопытство… вот моя истинная мотивация, – сказал он мне по телефону. – Когда я изучал социологию, меня очень смущал, скажем так, сумбур в описании многих моментов. И когда я обнаружил, что абсолютно все общества были патриархальными, это меня захватило».

Вся его доказательная база строилась вокруг одного-единственного факта: в 1973 году, когда книга была опубликована, многими из самых влиятельных стран мира, включая Соединенные Штаты, Китай и Советский Союз, руководили мужчины. Тут можно было бы вспомнить Индиру Ганди, занимавшую тогда пост премьер-министра Индии⁷, или Голду Меир⁸, управлявшую Израилем. (А к концу десятилетия этот список пополнит и Маргарет Тэтчер, которая возглавит правительство Великобритании). Но Голдберг действительно нащупал неприятную истину: мужская власть и впрямь демонстрировала колоссальную живучесть. Даже в тех странах, где лидерами становились женщины, подавляющее большинство политиков под их началом были мужчинами. Взять ту же Тэтчер, которая за все одиннадцать лет правления допустила в свой кабинет лишь одну женщину.

«Патриархат повсеместен, – сказал мне Голдберг. – Так устроено каждое общество, и, на мой взгляд, уже это недвусмысленно свидетельствует о том, что здесь замешан биологический фактор, и такой исход в некотором смысле неизбежен».

В рецензии на книгу, опубликованной тогда в журнале «Американский антрополог», Элеонора Ликок, заведующая кафедрой антропологии Городского колледжа Нью-Йорка, выражала обеспокоенность тем, как мало в теории Голдберга было от реальной науки. Его интерпретация мужского доминирования состояла из неуклюжих тавтологий: существование патриархата естественно, и поэтому патриархат существует. «Будь я достаточно остроумна, вместо серьезной рецензии я бы сочинила пародию, – писала она. – Впрочем, возможно, риторика Голдберга сама по себе – пародия».

На момент выхода книги статистика о женщинах на руководящих постах еще работала в пользу Голдберга. Но за прошедшие десятилетия ситуация успела измениться. Впервые в истории женщина была избрана премьер-министром в Шри-Ланке в 1960 году. Сиримаво Бандаранаике занимала этот пост в общей сложности три срока. С 1960 года число стран, в которых высший пост исполнительной власти занимала бы женщина, неуклонно росло, лишь изредка проседая, и достигло восемнадцати к 2019 году. По данным ООН, к началу 2020 года в правительствах четырнадцати стран (Испании, Финляндии, Никарагуа, Колумбии, Австрии, Перу, Швеции, Руанды, Албании, Франции, Андорры, Канады, Коста-Рики и Гвинеи-Бисау) кабинеты министров по меньшей мере наполовину состояли из женщин.

«Наука говорит только о текущем и, в пределах математической вероятности, грядущем положении дел», – писал Голдберг в 1973 году, полностью убежденный в том, что будущее подтвердит его правоту. На исходе более чем полувека социальных перемен, преимущественно в неожиданном для него направлении, он признает: «Тенденция такова, что реальность уходит все дальше от того, о чем говорится в моей книге… Излагая теорию, всегда нужно быть готовым к тому, что она может оказаться неверна». Но он до сих пор убежден, что в дальнейшей перспективе правда еще окажется на его стороне. «Согласен, обстоятельства сейчас не так однозначны, – говорит он мне. – Если бы все оставалось так же, как и сто лет назад, моя теория выглядела бы намного убедительнее, но я бы и сейчас не спешил списывать ее со счетов».

На прощание он поделился со мной прогнозом на будущее: «Мы никогда не придем к тому состоянию общества, чтобы из него полностью исчез патриархат». В его понимании мужское доминирование – это биологическая стихия, которую культурное давление способно сдерживать лишь до поры до времени. Равенство полов – нечто, за что нужно бороться, превозмогая наши природные инстинкты.

Таким образом, риторика Голдберга вновь апеллирует к инстинкту. Согласно его идее, женская власть – явление современное, некое новомодное вмешательство в универсальный, вечный порядок. Тогда как патриархат был и будет всегда. Но все еще возникает проблема с научными доказательствами. Где взять подтверждения тому, что жизнь всегда была устроена именно так? Если бы этот уклад действительно существовал повсеместно и вечно, мы как минимум должны были бы встречать некоторые из присущих людям патриархальных моделей и среди других видов, особенно наиболее близких к нам на эволюционном древе.

Но, как объясняет приматолог Франс де Вааль, когда зоологи говорят о мужском доминировании, они почти всегда имеют в виду попытки самцов утвердить власть друг над другом, а не над самками. «Даже в колониях шимпанзе, где доминируют самцы, среди самок есть свои лидеры», – говорит он. Сексуальное принуждение в отношении самок действительно имеет место, но жестокость и степень подобного насилия сильно варьируются у разных видов. Да и самцам размер и воинственность не всегда дают решающее преимущество. Альфа устанавливает свое господство не только за счет грубой силы, но и за счет формирования взаимовыгодных отношений с союзниками. Приматам, например, не нравится находиться в подчинении у агрессоров или терпеть несправедливое обращение: ключевые черты их доминантных особей включают в себя доброту, дружелюбие и коммуникабельность. Даже самый мелкий самец шимпанзе имеет шанс стать альфой, если проявит способность завоевывать доверие и преданность, добавляет де Вааль.

Аналогичные стратегии урегулирования конфликтов, направленные на поддержание мира, используют также вóроны и домашние собаки – об этом заявляет биолог Бристольского университета Эми Моррис-Дрейк, в 2021 году в составе исследовательской группы выявившая, что карликовые мангусты запоминают членов своей стаи, затевающих драки, и впоследствии предпочитают избегать зачинщиков.

Определить, что является «естественным» поведением животных, а что нет, тоже не так просто, как кажется. В 2010 году исследователи из Института Макса Планка, находясь в фонде охраны дикой природы в Замбии, обратили внимание на самку шимпанзе, которая без видимой на то причины сунула в ухо травинку. Вскоре то же самое начали делать и другие шимпанзе, продолжая следовать новой моде даже после смерти самки. Ученые назвали это «традицией». Это породило дилемму: если другие приматы могут придумывать собственные традиции и социальные обычаи, как мы должны идентифицировать исходный, неизменный природный элемент у такого сложного в культурном отношении вида, как наш собственный? Де Вааль рассказывает, что в Западной Африке есть колонии шимпанзе, более сплоченные по сравнению с колониями Восточной Африки. В этих сообществах самки обладают большей властью. Он полагает, что и здесь разница отчасти может быть объяснена культурой.

«Когда люди говорят, что патриархат естественен для человечества, и что мужское доминирование и мужская агрессия заложены в нас природой, думаю, они сильно преувеличивают, – признается он. – Я бы не сказал, что это такое уж естественное состояние для нашего вида».

Если сопоставить нас с другими приматами, то «патриархальная» человеческая семья с отцом во главе выбивается из общего ряда. В специальном выпуске журнала Королевского общества за 2019 год антрополог Мелисса Эмери Томпсон из Университета Нью-Мексико пишет, что «ни с одним видом приматов нельзя провести прямое сравнение с человеком». Более того, она обнаружила, что у остальных приматов родственные связи формируются строго по матери, а не по отцу. Возможно, это не имеет большого значения – не исключено, что тут люди просто отличаются от обезьян, – но эта деталь так сильно выделялась на общем фоне, что Томпсон пришлось задуматься: могли ли ученые, изучавшие человеческую природу, недооценить роль материнских связей на протяжении поколений? Возможно, они были так уверены, что человеческий патриархат можно объяснить с помощью биологии, что упустили из виду матерей, которые в действительности могли обладать не меньшей властью?

* * *

Одним дождливым утром июля 1968 года Робин Джеффри ехал в автобусе по индийскому штату Керала. Ныне профессор, изучающий современную историю и политику Индии, тогда он работал школьным учителем в Пенджабе, на севере страны. Климат в Керале муссонный, влажный, и за время пути автобус успел превратиться в парную. На первой же остановке Джеффри приподнял брезент на окне, чтобы немного подышать свежим воздухом. Там, в нескольких метрах от автобуса, он заметил пожилую женщину, одетую в белое, которая сидела на веранде своего дома, надежно укрытая от дождя, и усердно всматривалась в утреннюю газету сквозь очки с толстыми стеклами.

Это зрелище до того поразило его, что навсегда врезалось ему в память. «Я помню все так, словно это случилось вчера», – признается он мне. Слишком уж редко на улицах Пенджаба можно было увидеть, чтобы кто-то читал газету на местном языке. Грамотность в Индии находилась на низком уровне, как и во многих других странах в те годы, а среди женщин этот показатель был еще ниже. И тут ему на глаза попадается эта кералка, как ни в чем не бывало, читающая газету, разложенную у нее на коленях. «Картины, подобные этой, оставляют после себя неизгладимое впечатление, настолько они идут вразрез с твоими ожиданиями».

И хотя сейчас грамотность взрослого населения существенно возросла, в большинстве индийских штатов сохраняется выраженный гендерный разрыв. Однако в Керале женская грамотность держится примерно на одном уровне с мужской с самого возникновения письменности и в настоящее время составляет более 95 %. Раскинувшийся вдоль зеленого юго-западного побережья, этот штат знаменит тем, что женщины здесь могут путешествовать в одиночку и ходить по улицам в относительной безопасности. И уже это огромное достижение. Когда я работала на своей первой работе в новостном журнале в Нью-Дели, я боялась выходить на улицу после наступления темноты без сопровождения друга или члена семьи. Керала же всегда была окружена ореолом легенд: гендерные роли там поменялись местами, испокон веков правили женщины, и дочери ценились выше сыновей.

Восторженные туристы и по сей день часто называют Кералу матриархальным обществом. Вот только мизогиния и угнетение процветают там не меньше, чем в любом другом уголке страны, и женщины, особенно представительницы низших каст, отнюдь не обладают безграничной властью. Но в легендах есть доля правды. Как минимум за некоторые из достижений штата в области гендерного равенства стоит сказать спасибо древним наирам – влиятельному кастовому содружеству, некогда контролировавшему часть этого региона, чей уклад отвечал принципу матрилинейности, при котором родословная прослеживалась по материнской, а не отцовской линии.

Общества с матрилинейным вектором развития часто считают исключениями из правил, хотя на самом деле они разбросаны по всей Азии, некоторым частям Северной и Южной Америки и широкому «матрилинейному поясу», протянувшемуся посередине Африки. По-настоящему «исключительны» они только для европейцев. Матрилинейность не гарантирует безупречного отношения к женщинам, или того, что мужчины не будут занимать важные посты и обладать властью, но она дает частичное представление о том, как общество воспринимает гендер. Говоря самыми простыми словами, такой уклад транслирует детям, что их предки-женщины имеют значение, а девочки занимают важное место в семье. Также он может влиять на статус женщины и позволяет ей наследовать имущество и собственность. В 2020 году экономист Сара Лоус из Калифорнийского университета в Сан-Диего опросила более шестисот человек, проживающих в черте африканского матрилинейного пояса в городе Кананга Демократической Республики Конго, и сравнила их ответы с результатами независимых демографических и здравоохранительных опросов по стране в целом. Она обнаружила, что «матрилинейные женщины демонстрируют большую автономию в принятии решений, менее толерантны к домашнему насилию и, что особенно важно, реже подвергаются домашнему насилию». Также Лоус отметила, что дети этих женщин реже болели и в среднем почти на полгода дольше получали образование.

По оценкам исследователей, около 70 % обществ по всему миру являются патрилокальными, когда дети предпочитают жить в семьях своих отцов. Матрилокальность, при которой принято селиться с семьями матерей или неподалеку от них, часто идет рука об руку с матрилинейностью. Некоторые из таких матрилокальных обществ насчитывают тысячи лет. В 2009 году биологи и антропологи, пишущие для альманаха «Тезисы Королевского общества Б», исследовав многочисленные генетические и культурные данные вкупе с генеалогическими древами, сумели доказать, что матрилокальные общины в Тихом океане зародились не менее пяти тысяч лет тому назад. С тех пор их образ жизни претерпел значительные изменения, но в нем по-прежнему прослеживался «мотив» матрилинейности и матрилокальности.

В своих мемуарах, написанных в 1991 году на языке малаялам⁹, и позже переведенных на английский под названием «Деревня до начала времен» (The Village Before Time), журналист Мадхаван Кутти рисует глубоко личный портрет повседневной жизни в матрилинейном доме своего детства в Керале. После вступления в брак наиры не расщеплялись на мелкие нуклеарные семьи, предпочитая жить вместе, большими тарвадами – клановыми хозяйствами, куда могло входить до нескольких десятков членов семьи, объединенных общим предком женского пола. Сестры и братья жили под одной крышей с рождения и до смерти. Женщинам разрешалось иметь нескольких сексуальных партнеров, ни один из которых не был обязан с ней сожительствовать. Из этого следовало, что от отцов не требовалось играть активную роль в воспитании родных детей – вместо этого они помогали воспитывать детей своих сестер. Родившийся в огромном тарваде, Кутти вспоминает, что в его генеалогическое древо были вписаны только дети дочерей.

Матриархом клана в конце концов стала бабушка Кутти, Картияяни Амма. По местному обычаю, она никогда не прикрывала грудь. «Она несла в себе многовековую, подсознательную историческую память, – пишет он. – Глава нашей большой семьи, личность огромной силы духа и сострадания, она была глубоко обеспокоена вопросом женских свобод».

И это была не какая-то локальная или маргинальная община. Писатель Ману Пиллаи, уроженец Кералы, обратился к более чем двухсотлетней истории княжества Траванкор, вплоть до середины XX века простиравшегося вдоль части южной Кералы. «Наирские женщины никогда не рисковали потерять крышу над головой и ни в чем не зависели от своих мужей, – пишет он в «Троне из слоновой кости». – Вдовство не становилось катастрофой вселенского масштаба, они фактически находились в равном положении с мужчинами, когда дело касалось сексуальных прав, и имели полный контроль над своим телом».

Сами члены таких общин не увидели бы в этом ничего сверхъестественного. Они просто жили обычной жизнью, знакомой им на протяжении поколений. Но европейцы были потрясены керальскими наирами с того самого момента, когда впервые с ними столкнулись. Их завораживал не только быт чужестранцев, но и творческий потенциал того, что в их глазах выглядело «нормальным» обществом, перевернутым с ног на голову. По словам Арунимы Гопинатх, профессора женской истории в Университете Джавахарлала Неру и директора Совета по историческим исследованиям штата Керала, некоторые из них приходили в ужас. В XVII веке один голландский путешественник назвал этот народ «самым непристойным и распущенным на всем Востоке». Другие же вдохновлялись. В конце XVIII века Джеймс Генри Лоуренс, молодой британский писатель и сын рабовладельца, написал любовный роман, позже озаглавленный «Империя наиров». На примере Кералы Лоуренс выступал за то, чтобы женщины в Европе могли получать образование, иметь нескольких любовников и расторгать браки.

Но, продолжает Арунима, каковы бы ни были их впечатления, чужаки обычно смотрели на наиров как на диковинку, исходя из убеждения, что патрилинейность – единственный нормальный образ жизни. Матрилинейные общества описывали как «дикарские» и «противоестественные». Само их существование требовало объяснения.

Даже сегодня западные ученые воспринимают их со смесью замешательства и удивления. Новая антропологическая литература характеризует матрилинейность как парадокс, заведомо нестабильное состояние бытия. Термин «загадка матрилинейности» уже семьдесят лет используется академиками, изучающими сообщества, подобные керальским наирам: почему отец тратит свое время и силы на заботу о племянницах и племянниках, а не о собственных детях? Почему мужчина терпит то, что его шурин имеет большую власть над его детьми и их матерью? Как мужчины могли мириться с этим веками, не требуя перемен?

Иронично, что в XIX веке, когда Кералу наконец настигли перемены, это произошло не в последнюю очередь из-за вмешательства возмущенных и взбудораженных иностранцев. Британские колонизаторы, оккупировавшие регион, заодно с миссионерами, стремившимися обратить людей в христианство, вынудили матрилинейных керальцев привести свои гендерные нормы в соответствие с викторианскими ценностями. «Нуждаясь в психологическом преимуществе, колониальная идеология находила все новые и новые способы утвердить моральное превосходство правителей над своими подданными», – пишет индийский историк Ума Чакраварти.

В течение XIX века власть в тарвадах постепенно перестала распределяться между мужчинами и женщинами в зависимости от обстоятельств и старшинства и стала принадлежать мужчинам единолично и неоспоримо. Правовые нормы колониальной эпохи, направленные на «окультуривание» матрилинейных сообществ, упрочили главенство старейших мужчин в тарвадах. Начались семейные раздоры. В ходе одного судебного заседания 1855 года судья в Каликуте, нынешнем Кожикоде, одном из крупнейших городов Кералы, находившемся тогда под прямым британским правлением, заявил, что «это было бы непростительное решение… оставить власть в руках одних только женщин».

Вопрос о том, допустимо ли женщине обладать верховной властью, уже поднимался, когда княгиня Траванкора рани Гаури Лакшми начала свое правление в 1810 году. Когда она родила сына, рассказывает Ману Пиллаи, ей предложили уступить престол ему. Взамен рани получила бы пресный титул «регентши» и носила его до тех пор, пока король не стал бы достаточно взрослым, чтобы править самостоятельно. Однако, как бы британские власти ни пытались подорвать ее репутацию, местные жители все равно не могли не видеть в ней законного монарха. Пиллаи отмечает, что она продолжала править с неограниченным авторитетом. Так продолжалось, и когда на трон после ее смерти взошла ее сестра. В официальных документах к княгине даже обращались «махараджа» – титул, обычно присваиваемый индийскому царю.

При матрилинейных отношениях, где, в отличие от патрилинейных, между полами существовало относительное равенство, «пол монарха не имел особого значения, – пишет Пиллаи. – Куда более важную роль играло положение и достоинство монарха, поэтому кто обладал верховной властью в государстве и в королевском доме, тот и нарекался махараджей».

Но по прошествии десятилетий давление, оказываемое на семьи наиров с целью подорвать их уклад, начало оказывать желаемое воздействие. Молодые, образованные реформисты, привыкшие смотреть на свои традиции глазами чужаков и воспринимать их как постыдные и отсталые, спешили поскорее порвать с прошлым. Моногамный брак и небольшие семьи постепенно стали приниматься как более современные. Литература и искусство начали отражать изменяющиеся представления о женщинах и их месте в обществе. Произошел культурный переворот, а вместе с ним перевернулись и представления людей о самих себе.

* * *

У кхаси, чье миллионное сообщество населяет зеленые холмы штата Мегхалая на северо-востоке Индии, есть поговорка, в переводе означающая: «Все люди вышли из женщины». Кхаси практикуют матрилинейность, и, в отличие от керальских наиров, их племенная община хранит верность своим традициям и по сей день. Среди них считается, что ребенок принадлежит своей матери. Та, в свою очередь, принадлежит своей матери, и так далее, вплоть до самой первой прародительницы. Рождение дочери – всегда радостное событие, потому что без нее некому будет продолжать род.

«Мужчины не имеют права на собственность, точно так же, как они не имеют прав на своих детей, потому что дети принадлежат клану матери, ее семье», – рассказывает Типлут Нонгбри, профессор социологии Университета Джавахарлала Неру на пенсии, выросшая в горах Кхаси. После женитьбы супруг кхаси переезжает в семейный дом своей жены. А его родовое гнездо остается клану его собственной матери – в некоторых случаях останки мужчины могут быть возвращены туда на покой после его смерти. «По традиции наследство у кхаси переходит от матери к дочери, причем младшая дочь получает основную часть имущества», – добавляет Нонгбри. На нее ложится обязанность заботиться о своих родителях и незамужних братьях и сестрах. Она становится хранительницей семьи.

Их общество нельзя назвать матриархальным в строгом смысле этого слова. Главой семьи формально является брат матери, хотя его власть там не абсолютна. Женщины также играют второстепенную роль в местной политике. Но даже несмотря на все это, их уровень жизни обычно выше, чем у среднестатистической женщины из любой патрилинейной общины Индии. Женщины кхаси разводятся и повторно выходят замуж чаще, чем другие индийские женщины. Они обладают относительно большей свободой действий и волеизъявления. Нонгбри, которой довелось испытать жизнь и внутри матрилинейного общества и вне его, утверждает, что для нее выбор очевиден. «Я счастлива, что родилась именно в таком обществе», – сказала она мне.

Но – и здесь история современных кхаси пересекается с историей наиров – так же, как и в Керале, обстоятельства подталкивали их к переменам. В девятнадцатом веке в горы Кхаси пришли валлийские христианские миссионеры, которым со временем удалось расшатать часть местных родовых устоев, потеснив религиозные ритуалы, сплачивавшие кланы. Это ослабило братско-сестринские узы, лежащие в основе матрилинейной семьи. В новые времена, по мере того как мир становился все более синкретичным, мужчины кхаси собственными глазами могли наблюдать патриархальные альтернативы своему обществу в остальной части Индии. Некоторые начали требовать внесения поправок в пользу сыновей в законы о наследовании.

«Они хотят той же власти, тех же привилегий и авторитета, которыми пользуются мужчины в нематриархальных обществах, – объясняет Нонгбри. – Вступая в контакт с внешним миром, мужчины смотрят на себя со стороны, сравнивают себя с патриархальными мужчинами, которые главенствуют в своей «ячейке общества» и обладают правами на своих детей, на собственность, и приходят к выводу, что во многих отношениях находятся в невыгодном положении, – продолжает она. – Это вызывает в них комплекс неполноценности».

Международные новостные ресурсы жадно следили за тем, что сами же преподносили как вывернутую наизнанку борьбу за равенство полов. «Мужская эмансипация в Мегхалае», – гласила первая полоса The Times of India¹⁰. Мужчины кхаси жалуются на притеснение и маргинализацию, с ними обращаются как с быками-осеменителями, пригодными только для зачатия детей, писали другие издания. «Место, где правят женщины, а мужчины заменяют суфражисток», – сообщало BBC News.