Kitobni o'qish: «Хроники Эспартания (калейдоскоп судеб)»

Shrift:

Посвящается моим родителям

Антонио и Марии


Наставление

В связи с предсказуемым и умышленным намерением соотнести персонажей и события, описанные в настоящем повествовании, с лицами и историями из реальной жизни, автору не остается ничего другого, как предупредить читателя, что все найденное на следующих страницах является чистым вымыслом и что любая возможная связь между изложенным и реальной жизнью представляет собой случайное совпадение. Реальными являются только некоторые географические названия и созвучие прозвищ или кличек. Первые как знак уважения родной земле. Вторые, которые ни в коем случае не совпадают с реальными именами или лицами, были позаимствованы из коллективной памяти жителей Эспартании в попытке воздать почести тем людям, которые населяли и до сих пор населяют эти особенные земли.

Автор

В течение всего XIX века крестьянское население Испании переживало радикальный процесс лишения своих земель, который оставил миллионы людей буквально с пустыми руками. Эти крестьяне вынуждены были стать мятежниками, разбойниками, бунтовщиками, бандитами, контрабандистами, убивая друг друга вследствие социально-структурного насилия, которое во многих случаях выражалось в форме столкновений между семьями и семейными кланами.

Лишенные собственного социального и политического проекта, в течение всего XIX в. они участвовали в войнах и конфликтах «других людей». Не имея своего «слова», сначала под крик «Да здравствуют цепи!» крестьяне восстали против современности, которая оставляла их без ничего, а потом принялись сражаться в рядах карлистов, либералов, консерваторов и республиканцев, не осознавая исторического значения этих войн и битв.

Только с наступлением последней четверти XIX века под влиянием великих идей социальной справедливости посредством социализма, анархизма и католических синдикатов начало формироваться политическое сознание этой массы населения, наполовину крестьянской и наполовину пролетарской. В конце концов, эхо русской Октябрьской революции 1917 года, дало «голос» крестьянскому и рабочему миру, выведя его на новый уровень социальной и политической мысли, что позволило объединить в одной идее его милленаристские принципы о социальной справедливости с проектом о будущем в индустриальном и современном обществе.

Роман Антонио Фернандеса Ортиса «Хроники Эспартании (калейдоскоп судеб)» является одним из самых важных произведений последних лет в испанской художественной литературе, хотя он и мало известен широкой публике.

Действие романа происходит в Испании на фоне важнейших исторических событий первой половины XX века: гражданской войны 1936–1939 гг. (последняя крестьянская война западной Европы) и послевоенного времени, поменявших жизнь как в деревнях и городках, так и в крупных городах и, в целом, по всей Испании до почти полного исчезновения этого мира.

Это многогранное произведение объединило в себе все самые интересные аспекты художественной литературы: героические и трагические истории, любовные перипетии, описания исторических реалий и исчезнувших укладов жизни, а мастерство автора и его яркий живой язык, наполняющий необыкновенной художественной силой речь героев, помогают читателям в полной мере почувствовать себя участниками тех далеких событий.

Глава I
Рамиро Валера и Кудряш

Прадед Рамиро Валера, отец бабушки Амалии Хесус Валеры, был человеком слова, отличался добрым нравом и преданностью семье. Двери его дома всегда были открыты для всех нуждающихся. Именно чрезмерное чувство гостеприимства и послужило причиной конфликта с его братом, которого все звали Кудряшом.

Кудряш слыл человеком чести и отличался буйством страстей. Он влюбился в Агеду, девушку из небольшого посёлка Эль-Рольо, находившегося на землях Мурсии, около городка Бульяса, в окрестностях реки Кипар, где семья жила с незапамятных времен. Агеда была девушкой красивой, хорошо сложенной, крепкой – такой, какие нравились деревенским мужикам. Ее пышные формы привлекали взгляды и провоцировали мужчин, ощущавших сексуальность во всех ее движениях. Кудряша, ревнивца, каких не сыскать, из тех, кто держал в кармане наваху1 из Альбасете, ходил с перекинутым через плечо ружьем и всегда был готов отстоять свою честь при малейшем намеке, эта безграничная женская чувственность делала особенно нервным и яростным.

На Агеду положил глаз крестьянин из соседнего городка Сеехин. Точно никто никогда не знал, как этот человек попал в поселок Эль-Рольо и увлекся Агедой. Никто уже даже не помнит имени незнакомца. Сходя с ума от глаз и бедер Агеды, он решил рискнуть и испытать судьбу, хотя его и предупредили о том, что этой девушки добивался Кудряш.

В Эль-Рольо существовала символическая традиция продавать с торгов право потанцевать с незамужними девушками, даже если у них и были женихи. Но жители посёлка знали, что есть предел наглости, и всегда чувствовали тот момент, когда один должен уступить на аукционе другому. Возможно, чужаку это было неведомо. По словам очевидцев, помнящих эту историю, кто-то из мужиков дал ему понять, что он пересекает опасную черту. Однако женщины рассказывали также, что его глаза продолжали блестеть от желания и вожделения, вызванных Агедой. Одним весенним вечером незнакомец не сумел или не захотел остановиться на аукционе. В порыве смелости и расточительности он похитил первый танец с Агедой у Кудряша, почувствовавшего себя глубоко униженным.

Несмотря на всеобщее ожидание, Кудряш повел себя благоразумно. Терзаемый сильной злостью изнутри, но все же сдерживая себя, он подошел к незнакомцу и сказал:

– Крестьянин, предупреждаю тебя, у Агеды есть с кем танцевать, не прикидывайся слишком умным, ежели не хочешь, чтоб я вспорол тебе кишки своей навахой.

Чужак ответил, не теряя хладнокровия:

– Пускай Агеда сама решает, коль она не отказалась танцевать со мной…

И он подмигнул Кудряшу, снова направляясь в сторону девушки.

Незнакомец играл со своей жизнью, о чем сказали ему несколько человек из посёлка. Но тайная улыбка и глаза Агеды рассеяли все его сомнения. Эта девушка явно чего-то от него хотела.

* * *

Прошло несколько дней, и снова были организованы танцы. Чужак пришел. Все этого ждали. Особенно Агеда. Кичась своими деньгами, он снова выиграл аукцион у Кудряша, который, почувствовав унижение, засунул руку в карман, где держал наваху, и с силой сжал ее. Сразу после танцев вместе с другими мужиками, своими друзьями, он подошел к незнакомцу и выпалил:

– Последний раз говорю тебе. Оставь Агеду в покое, иначе я убью тебя.

Чужак пристально посмотрел ему в глаза. Смочив губы кончиком языка, он довольно долго молчал, как будто обдумывая ответ. Казалось, что пауза длилась вечность. Затем крестьянин достал заткнутую за пояс двустволку и, взводя курок, ответил Кудряшу:

– Так вот, послушай, что я тебе скажу. Прежде чем ты убьешь меня, я убью тебя.

И он в упор выстрелил в Кудряша – тот попятился назад и упал, покатившись по земле.

Незнакомец был напуган еще до того, как прозвучал выстрел. Ему еле хватило времени, чтобы удрать, воспользовавшись ночными тенями. А друзья Кудряша не успели отреагировать. Когда они бросились бежать вслед за крестьянином, того уже и след простыл. Никто не знал, куда он запропастился.

В Эль-Рольо, как и во всех деревнях и посёлках в сельской местности, дома никогда не запирались на ключ. В одном из таких домов, убегая, спрятался мужик из Сеехина. Веря в удачу, он надеялся, что его никто не заметит и он сможет переждать необходимое время, а потом скрыться. Об Агеде он уже не вспоминал. Мужик думал только о том, как спасти свою шкуру. Возможно, когда пройдет время, он сможет снова ее увидеть. Но сейчас для него было важно спастись бегством. Крестьянин вошел в дом. Казалось, что там никого не было. Наверное, хозяева еще не вернулись с танцев. Поднявшись на чердак, он нашел место рядом с окном, чтобы выпрыгнуть на улицу, когда это будет возможно. Вероятно, на рассвете.

* * *

Прадед Рамиро узнал на танцах, что в его брата выстрелили в упор во время спора из-за Агеды. Услышав рассказ свидетелей, прибывших к нему, чтобы поставить его в известность, Рамиро Валера не сомневался в том, что его брат умер. Он не стал терять время и смотреть на тело, а сразу направился домой, чтобы найти ружья и отправиться на охоту за крестьянином. Он был так зол, что первым хотел дважды выстрелить незнакомцу в живот, чтобы тот умер медленно, вдыхая запах экскрементов своих собственных кишок.

Рамиро Валера вошел в дом, схватил ружье, которое держал в спальне, затем поднялся на чердак, в верхнюю часть здания. Он хотел взять еще два ружья, хранившиеся в сундуке на чердаке. Рамиро собирался дать их двум сыновьям двоюродного брата Мигеля, вызвавшимся помочь в поисках чужака. При свете коптилки он едва мог различить силуэт человека, спрятавшегося между стеной и сундуком с оружием. Рамиро вскинул ружье на плечо, готовый выстрелить при малейшем сомнении.

– Кто тут? Отвечай или убью тебя прямо там…

– Не стреляй, божий человек. Я никакой не вор. Мое единственное преступление состоит в том, что я убил подёнщика2, который мне угрожал.

Из потаенного места уверенно звучал голос незнакомца, приближавшегося к собеседнику в ходе разговора.

– Надо ж, так, значит, это был ты? – сказал прадед Рамиро Валера. – Ты знаешь, кто я? – спросил он.

– Нет, не представляю, но думаю, что ничего хорошего от тебя ждать не придется! По крайней мере, так мне говорит черное дуло твоего ружья, когда оно в меня целится.

– Я брат умершего. Тебе не повезло. Ты пришел затаиться в моем доме и значительно облегчаешь мне дело.

– Не облегчаю и не усложняю, это просто судьба. Она меня сюда привела. Может быть, Бог пожелал, чтоб меня убил ты…

Сказав это, он снова сел на пол, даже не воспользовавшись своим ружьем, как будто ему было совсем не важно, что произойдет дальше.

Рамиро Валера решительно поторопил его:

– Хватит, вставай, пошли вниз! Поглядим, убью я тебя или нет.

Спускаясь по лестнице с чердака, они услышали, как поток людей приближался к дому Рамиро. Один голос вызвал у прадеда мурашки.

* * *

Кудряш закричал с улицы:

– Окружайте дом, чтоб этот обреченный не сбежал, а я-то уж не промахнусь.

Рамиро Валера вышел на улицу и столкнулся со своим братом. Никто не знал, как произошло чудо. Кудряш был жив. На самом деле незнакомец промахнулся, и часть патронной дроби пролетела мимо. Правое плечо Кудряша и верхний участок груди были в крови. Под кровавым месивом, которое он показал своему брату, проглядывали кости плеча и руки. Выстрел дробью вырвал у него большие куски кожи и мяса.

В момент ранения Кудряш потерял сознание и остался лежать неподвижно, истекая кровью, поэтому все подумали, что он уже умер. Несколько мужиков понесли его домой, почти волоча за собой, а несколько женщин сопровождали их, причитая, включая саму Агеду. Кое-кто из жителей считал, что она виновата в случившемся, и открыто упрекал ее в безответственности.

Агеда уже представляла себя незамужней на всю жизнь. Она думала, что навсегда останется в девках. Незнакомец уже не рискнул бы вернуться, а в посёлке никто не отважился бы взять ее в жены. В лучшем случае она могла бы тайком сбежать с чужаком, но это подразумевало бы отказ от традиционной свадьбы и, как следствие, от нормальной жизни. На самом деле Агеда мало задумывалась о Кудряше. Она сожалела о его смерти, но плакала без отчаяния женщины, которая потеряла большую любовь.

Тело Кудряша было запачкано землей и грязью. Оно истекало кровью. Никто не знал, что делать: то ли обмывать его и готовить к захоронению, то ли ждать жандармов. Все же решили его обмыть, одеть в траурный костюм и подготовить к похоронам на следующий день. В любом случае сельчане уже подняли и переместили труп безо всякого на то разрешения властей. Они были там властью.

Бездыханное тело положили на крыльце дома, на большом столе, где забивали свиней. Там его собирались сначала обмыть, а затем отнести на кровать, чтобы одеть в траурный костюм. Женщины нагрели воду, достали белые простыни, полотенца и лучший костюм Кудряша, который лежал у него в сундуке. Несколько соседок начали одновременно обмывать его лицо, грудь, бедра, мужские принадлежности, сильные ноги. Агеде не позволили помочь: она была девственницей и в то же самое время непосредственной скорбящей. Бедняжка безутешно плакала, никто не знал, из-за усопшего ли или из-за мрачного будущего вдовы, так и не вышедшей замуж.

Что бы сказал Кудряш, увидев себя на столе для забоя животных, на котором он самолично обезглавил столько свиней своим разделочным ножом?! Завершив обмывание, ему туго перевязали рану, чтобы она не кровила и не испортила костюм. Несколько мужиков перенесли Кудряша в постель, где женщины стали его одевать. Прошло уже много времени, они привыкли к присутствию смерти. Когда закончили одевать покойника и собрались было надеть на него новые туфли, одна из женщин истошно закричала: мертвец открыл глаза.

– Пресвятая Дева Мария… он ведь воскрес, – ахнула другая соседка.

Никто не верил тому, что видел. Напуганные, они выбежали из комнаты, будто души, которых забирал Дьявол.

– Воскрес, Кудряш воскрес! Чудо, чудо! – кричали в доме и у входной двери.

Один из мужиков, что был в доме и готовил заупокойное бдение, начал бранить тех, кто кричал, выбегая из комнаты:

– Замолчите, черт возьми, не болтайте глупостей. Вечно вы со своими историями святош…

Однако это были не выдумки. Хотя о чуде речь тоже не шла. В любом случае чудо произошло раньше, когда незнакомец промахнулся и часть патронной дроби пролетела мимо тела Кудряша. Как сказал врач на следующий день, «рана серьезная, и имеется риск потери руки, но она не должна быть смертельной, если не будет никаких осложнений».

Кудряш поднялся с кровати и, спотыкаясь, направился в столовую, где собрались мужики.

– Сволочи, вы уже хотели меня похоронить, да к тому же живым. Но вы ошибаетесь. Кудряш еще надолго тут останется. Где этот незнакомец, сукин сын? Трус, подлюга, выстрелил в меня, не дав мне среагировать.

Он схватил свое ружье и, шатаясь, будто пьяный, вышел в траурном одеянии, даже не сняв костюм, который на него надели для захоронения. Мужики, стоявшие возле дома, не верили своим глазам. Они подбежали к Кудряшу и, выслушав его спешные объяснения, поняли, что произошло и куда он шел – убить своего обидчика!

Вскоре к нему присоединились другие мужики: те, кто уже искал незнакомца, и те, кто ожидал прадеда Рамиро Валеру, который как брат покойника должен был отомстить. Вдруг пришел Хасинто, один из друзей семьи, и сказал:

– Мой сын видал, как чужак спрятался в доме твоего Рамиро. Пойдем, он залез в волчье логово, сам того не подозревая.

Услышав это, один из присутствовавших добавил:

– А ведь Рамиро пошел в свой дом, чтоб взять ружья… Кудряш скомандовал:

– Все к моему Рамиро, как бы этот чертяка не убил брата.

* * *

Когда Рамиро Валера открыл входную дверь и увидел своего брата, он его обнял.

– Брат, я думал, что ты умер. Как я рад тебя видеть.

– Это был всего лишь испуг, – сказал Кудряш. – Но этой сволочуге мы зададим жару. Где он? Хасинто сказал, его сын заметил, как он вошел в твой дом. Ты его видал?

– Да, видал. Не бойся, он связан и находится в надежном месте. Нам надо подумать, что мы будем с ним делать.

– Да убьем его, черт возьми, что ещё с ним делать после того, как он выстрелил в меня без предупреждения. Этот тип – трусливый индюк, который не дал мне времени ни отреагировать, ни защититься.

– Ну, сейчас нет нужды его убивать, ведь ты жив. Припугнем его и передадим жандармам, ежели хочешь.

– Жандармам мы ничего не должны. Это дело мы порешим между собой, всадив в него четыре пули, чтоб он сдох как собака среди кактусов. Не забывай, что этот мерзавец уж несколько недель норовит увести у меня Агеду. Чего он хотел? Жениться на ней после похорон? К тому ж у меня есть еще огромное желание всадить четыре пули в эту курву Агеду, чтоб она катилась в ад вместе со своим заезжим ухажером.

– Послушай, брат, давай лучше успокоимся. Убив этого типа, мы ничего не выиграем. Ты жив, а это самое главное. Все произошло в разгар танцев, на глазах у всех, и, ежели ты его убьешь, тебя посадят или даже могут повесить. Какая в этом надобность? К тому ж этот человек забрался в мой дом в поисках укрытия. Не могу я его убить. Это идет вразрез с нашими обычаями.

– Слушай, брат, не болтай глупостей, этого типа мы убьем, и все тут. Мы здесь все взрослые люди, и никто не пойдет стучать жандармам. Убьем его, и делу конец. Выводи его.

* * *

Братья к согласию не пришли, а остальные мужики из посёлка не решились вмешаться в семейное дело. Прадед Рамиро Валера не захотел и не выдал незнакомца, потому что считал, что уже не было необходимости убивать беднягу. К тому же тот человек укрылся в его доме, и это было очень важно для прадеда. Он знал, что, даже если бы его брат умер, он не смог бы убить чужака после того, как тот переступил порог его дома, и, конечно, не мог выдать его разъяренным мужикам. Это нарушило бы его собственный моральный кодекс и обычай предков. Ведь они не дикари!

В ту ночь оба брата крепко повздорили. Они разругались на всю жизнь. Рамиро Валера не выдал незнакомца. Кудряш не решился вторгнуться к своему брату, но окружил его дом с наиболее преданными ему людьми, чтобы помешать чужаку выйти.

Никто никогда не узнал как, но незнакомец все же смог убежать из дома. Кто-то говорит, что Рамиро Валера дал крестьянину уйти, увидев, что его брат жив, еще до того, как встретился с ним на пороге своего дома. Другие говорят, что прадед вывел его через свинарник и кактусы незадолго до наступления рассвета, когда мужики, уставшие от беспокойной ночи, забылись продолжительным сном до восхода солнца.

Оба брата перестали разговаривать друг с другом. В течение оставшейся жизни они делали все возможное, чтобы не встретиться ни на танцах, ни в церкви, ни на редких улицах посёлка, ни на сельских тропах. Первым умер прадед Рамиро Валера. Он тяжело заболел и знал, что уже не вылечится, он это чувствовал. Рамиро попросил позвать своего брата Кудряша, чтобы попрощаться с ним. Но тот не пришел. Он столько лет точил зуб на брата, что это отравило его душу, и, хотя он сгорал от желания его увидеть и попросить у него прощения, гордыня не позволила ему это сделать. Кудряш только украдкой выглянул из окна, чтобы посмотреть на погребальную процессию своего брата Рамира Валеры, который помог ему не стать преступником и в лучшем случае не окончить свои дни в тюрьме. С тех самых пор и до своей смерти он чувствовал себя ужасно одиноким, болезненно одиноким. Грусть наполнила его душу, и он умер, измученный, тринадцать месяцев спустя.

* * *

Вскоре после перепалки Кудряш все-таки женился на Агеде, простив ее. Девушка в свою очередь поклялась больше ни с кем не заигрывать. У них было несколько детей, которые уже с детства поддерживали родственные отношения со своими двоюродными братьями и сестрами, детьми Рамиро Валеры. Ссора родителей не распространилась на их детей. Эта дружба продолжала крепнуть с годами и в следующем поколении стала чем-то совсем иным – две внучки Кудряша, Долороса и Хуана Мария, вышли замуж за двух внуков Рамиро Валеры, Дамиана и Рамиро. Но это уже другая история.

Глава II
Антон Красный

Дед Антон Красный родился прежде, чем закончился век. Кличка Красный досталась ему от семьи отца – прадеда Дамиана Красного. Семья деда была бедной. Огромное количество детей в каждом поколении заставило родственников разделить земли на мельчайшие участки таким образом, что каждому внуку прадеда Дамиана досталось лишь по несколько таулей3 суходола4, которые едва ли давали несколько селеминов5 пшеницы или ячменя. Антон Красный получил скромное наследство, поэтому с ранних лет вынужден был наниматься подёнщиком, рабочим или шахтером.

Он из тех мужиков, что были одновременно крестьянами и рабочими, из тех, кто привносил в городской и промышленный трудовой мир сельское поведение и мировоззрение.

Хотя в истории происхождения клички не было политических мотивов, дед был красным. Никто не знает, когда он им стал. Возможно, дедушка уже родился красным. И он никогда не переставал им быть, даже после горького поражения 1939 года. Ему нравилось повторять с завидной энергией, что, хоть он и был побежден, но так и не сдался. Это было правдой. Дед Антон продолжал бороться до самой смерти. Символом же этой постоянной борьбы стал тот факт, что он ни разу не сдал своего оружия.

* * *

С ранних лет, если не сказать с детства, Антон Красный начал работать подёнщиком. Сначала он ухаживал за скотом: порой за овцами, иногда за козами, а также за обозными животными. Затем постепенно освоил ремесло подёнщика в поле, и перво-наперво – работу жнеца. Каждый год он сначала косил в полях Кахитан, а затем поднимался в Ла-Манчу, где работал до конца сенокосного сезона. Только в некоторые годы он косил на полях Сьесы, но там работы было мало. Дед также жал рис в полях Каласпарры, где выращивают самый лучший в мире рис «бомба». И, конечно же, он доходил до Королевства Валенсия, как ему нравилось говорить, чтобы тоже жать рис. Это было одно из его самых любимых мест работы, хотя он всегда отмечал, что жатва риса была более трудоемким занятием, чем жатва пшеницы или ячменя.

Также дед Антон вел еще и ремонтные работы на некоторых участках канализационной системы Мадрида и занимался прокладкой и строительством канала Тайбилья. Однако больше всего его привлекала работа шахтера. В течение многих лет он трудился на шахте по добыче железа, которая находилась между Эль-Чапаралем и Эль-Рольо, а также на шахтах Хилико, чуть подальше Эль-Рольо, в направлении Каласпарры.

Там он освоил ремесло бурильщика. Дед обладал особой способностью, даром, который сохранил в течение всей жизни. Некоторые говорили, что у него глаз-алмаз, поэтому он был настолько востребован как бурильщик. Слава о его таланте распространилась по всему региону, и всегда, когда была какая- нибудь инженерная работа, приходили к нему, даже когда он уже отошел от дел. Так было на работах в Эль-Сальто-де-Альмаденес, где он бурил всю штольню подземного канала, проводящего воду от платины Ла-Мулата до места сброса воды, а также в Эль-Сальто-дель-Прогресо, где его шпуры6 открыли канал, ведущий воду от плотины Ла-Ойя-Гарсия до турбин, которые сбрасывают ее ниже по течению. Эта профессия деда всегда тяготила бабушку Амалию Хесус. Она очень боялась, что какой-нибудь шпур его разорвет. Страх усиливался с годами и в конце концов превратился в панику, возникающую всякий раз, когда приходили за ним уже старым и рассеянным. К счастью, у деда никогда не было промахов.

Антон Красный всегда использовал небольшое количество шпуров, чтобы двигать землю. Приехав на место, он тщательно его изучал. Дед говорил, что видит землю изнутри, что земля указывает ему, в каком месте нужно устанавливать шпуры. Своим глазом-алмазом он проникал в структуру почвы и почти без усилий и, что было важнее, с малым риском для всех делал несколько почти совершенных срезов, которые исключали любые возможные обрушения. Во время порученных ему работ никогда не было никаких непредвиденных разрушений.

В какой-то момент Антон Красный вступил в профсоюз. Он точно не помнил когда. Возможно, это случилось в разгар одного из конфликтов по повышению заработной платы. Однако деда всегда больше всего интересовали глубоко нравственные аспекты рабочей борьбы. Он постоянно говорил о справедливости и равенстве. У него были высокие представления об этих понятиях. Даже когда выступления были узконаправленными, посвященными требованиям по повышению заработной платы, Антон Красный старался вынести на обсуждение вопросы социального характера. Особенно важными были те, что касались трудовой безопасности рабочих, а также времени на подготовку и обучение самых молодых специалистов и детей шахтеров. Он всегда говорил, что спасение рабочих состоит в умении читать и писать.

Насколько Антон Красный был востребован как бурильщик, настолько же он стал известен и как член профсоюза. Дед также состоял в Испанской социалистической рабочей партии, а после русской революции 1917 года сделался интернационалистом и был одним из первых членов Коммунистической партии Испании. Его популярность осложнила ему отношения с хозяевами шахт и Жандармерией. Порой Антон Красный был вынужден скрываться, поскольку в определенные периоды за ним пристально следили. Власти надеялись, что он совершит какую-нибудь ошибку и это позволит им упрятать его за решетку.

Дед не умел ни читать, ни писать. Но он помнил наизусть большие отрывки из «Дон Кихота» и других классических произведений испанской литературы. И даже знал целые главы из «Пиноккио», которые в различных придуманных им вариантах рассказывал детям в виде сказок. Антон Красный выучил их, когда слушал, как другие люди читали вслух в Эль-Рольо. Тот факт, что он не умел ни читать, ни писать, не помешал ему активно участвовать в организации Партии и профсоюза в ближайших районах. Днем дед работал на шахте, а ночью проезжал много километров, чтобы вести свою политическую и профсоюзную деятельность. В один особо опасный период, в годы диктатуры Примо де Риверы, Жандармерия, которая уже знала о работе Красного, устраивала засады, чтобы задержать его. Они хотели поймать деда с поличным.

Но Антон Красный не давал себя схватить. Он сбивал жандармов с толку своей изобретательностью. Они не понимали, как он может работать днем на шахте, а ночью быть на расстоянии многих километров, председательствуя на собрании Партии или профсоюза. У деда не было машины, которая позволила бы ему такого рода передвижения, к тому же шоссе и подъездные дороги к шахтам, где он работал, были под контролем жандармов.

Антон Красный покидал шахту и возвращался на нее, используя в качестве транспортного средства постоянно работавший и днем и ночью фуникулер, на котором перевозили минералы до железнодорожного вокзала в Каласпарре. Дед забирался в одну из вагонеток и спрыгивал в заранее оговоренном месте, где его встречали сподвижники. После собраний и других мероприятий они провожали Антона Красного до фуникулера, который снова отвозил его на шахту.

Жандармы долго не могли разгадать загадку. Но в конце концов им это удалось, и они ликовали.

– Теперь-то мы его схватим, – говорил сержант Жандармерии. – Как только он снова залезет в фуникулер, мы отключим электричество, он окажется в ловушке и не сможет сойти. Мы зададим ему по полной.

Жандармы планировали задержать фуникулер на рассвете. Чтобы пресечь побег, они поставили посты наблюдения по маршруту вагонеток на безопасном расстоянии от шахт. Но стражи порядка плохо рассчитали время и очень долго пытались отключить электричество. Вместо того, чтобы сделать это в таком месте, где расстояние между вагонетками и землей было бы очень большим и никто не решился бы спрыгнуть, они обесточили дорогу, когда вагонетка с Красным проезжала по склону одной из ближайших гор. И в довершение всего в той зоне не было установлено наблюдение.

Когда прошло некоторое время, а электричество так и не восстановилось, дед догадался, что все это было организовано, чтобы его схватить. Он выбрался из вагонетки и спрыгнул на землю на склоне горы. Понимая, что это была ловушка, Антон Красный через поля вернулся на шахту вместо того, чтобы пойти на собрание профсоюза. Жандармы увидели вдалеке его прыгающую тень, освещенную полной луной.

Этот же способ передвижения дед использовал и для земных потребностей. Красный имел славу сердцееда. Никто не знает, почему он всегда пользовался вниманием женщин, ведь он не был особо красив. Естественно, бабушке Амалии Хесус не нравилось, когда до нее доходили пикантные истории, обсуждаемые в посёлке и ближайших окрестностях. Тем не менее она всегда относилась к этим случаям с пониманием и никогда не устраивала скандалов, даже наедине с дедом. Бабушка говорила, что лучше поделиться таким добрым и храбрым мужчиной, чем потерять его.

* * *

Антон Красный был противником насилия, несмотря на то что всегда носил с собой наваху, пистолет, а иногда и ружье. Он никогда не участвовал в многочисленных прениях и ссорах, возникающих из-за женщин, воды или границ участков. Возможно, история прадеда Рамиро Валеры и Кудряша послужила в семье примером того, что нельзя делать. Оружие он носил для защиты. К тому же это было для него делом чести. В те времена безоружный человек был никем на территории Эспартании. Позже, в годы политической активности, было рискованно носить оружие, поскольку это могло стать прямым поводом для того, чтобы оказаться за решеткой. Особенно это касалось пистолета. Но быть безоружным, когда жандармы наступали тебе на пятки и любили нажимать на курок, также было рискованно. В нескольких случаях деду пришлось выстрелить в них пару раз, но мимо, только чтобы припугнуть. И, кстати, это дало результат. У жандармов был условный рефлекс, как у собаки Павлова: когда звучал выстрел, они бросались ничком на пол.

Несколько раз в профсоюзе возникал спор о необходимости прямых действий, таких как в НКТ7. Дед участвовал в подобных спорах в качестве лидера профсоюза и опытного бурильщика, но он всегда был против применения насильственных мер и наотрез отказывался использовать эти методы. Антон Красный, как правило, говорил, что рабочие не могут вести себя так же, как хозяева, что насилие не является средством политической борьбы. Рабочие не дикари и не убийцы.

Только однажды, в 1934 году, все вышло из-под контроля на шахтах, где работал дед, что было отголоском Астурийских событий. Жандармерия захотела задержать наиболее активных. По их словам, это были предупредительные аресты. Но шахтеры не дались. Они установили баррикады на подходах к шахтам, вырыли траншеи, достали оружие, которое было у каждого из них, а дед и другие бурильщики подготовили почву, чтобы везде заложить динамит в случае необходимости.

Зазвучали фугасы, и жандармы смылись так быстро, что их треуголки едва сверкали вдали. Прошел слух, что они получат подкрепление и нападут на шахты. Но дело не зашло так далеко. И самое любопытное, что позже, когда все успокоилось, они задержали всего лишь четыре или пять человек. Жандармы хотели поймать и Антона Красного, но не нашли его. Деда не было дома, а они понятия не имели, где его искать. Красный же, зная, что его будут разыскивать, особенно после демонстрационных взрывов фугасов, благоразумно предпочел спрятаться. Он ушел в горы, и в течение нескольких месяцев о нем не было ни слуху ни духу. Только иногда ночью дед, идя на риск, приходил навестить семью и уходил до рассвета. Затем обстановка стала спокойной, и он открыто появлялся в посёлке, продолжая испытывать судьбу. Никто не реагировал. Однажды он столкнулся с парой жандармов, с которыми был знаком, они поприветствовали друг друга и обменялись табаком. Жандармы склеили себе несколько сигарет, и дед дал им прикурить от веревочной зажигалки с тем же фитилем, которым зажег фугасы.

– Тогда так и поступим, сегодня ночью мы его закопаем, а Бог решит.

Так они и сделали. Закопали оружие в диких кактусах не очень далеко от дома, на тот случай, если оно срочно понадобится.

Огнестрельное оружие деда, два ружья и три пистолета никогда не попали в руки врага. Дед в качестве акта сопротивления предпочел спрятать его, а не сдать, чтобы воспользоваться им при необходимости. К счастью или к несчастью, в зависимости от того, как на это посмотреть, оно больше никогда не пригодилось.

Затем семья переехала в пойму Сегуры, а оружие осталось на прежнем месте. Никто никогда его так и не наглел, а дед его не перепрятал. Прошли годы, и дед умер. Семейный дом и земли в Эль-Рольо были проданы, а оружие по-прежнему было там. Дядя Дамиан, единственный, кто вместе с дедом наверняка знал, где оно было зарыто, давно потерял память. Сегодня в семье осталось только мифическое воспоминание об этом оружии. О символе сопротивления.

Глава III
Дамиан Красный

Дамиан Фернандес Валера, Красный, родился в 1920 году в посёлке Эль-Рольо, хотя местом его рождения был зарегистрирован Сеехин. Он был первым сыном Антона Фернандеса Красного и Амалии Хесус Валеры. Дамиан рос здоровым и крепким. С детства он проводил часы напролет, слушая разного рода истории, которые рассказывали и читали вслух старшие в доме дедушки и бабушки на закате.

Дамиан очень рано начал работать в поле. Дед так и не захотел отвести его на шахту. Он говорил, что работа там слишком опасна и достаточно иметь одного шахтера в доме. С раннего возраста Дамиан стал работать на семейных землях. К тому же он ходил с дедом косить в поля Кахитан, в Ла-Манчу или в Королевство Валенсия.

* * *

Лучшим другом детства и юности Дамиана всегда был Мануэль, сын Королевского Сержанта. Этот ребенок родился слепым. Его мать умерла от послеродовых осложнений, когда ему едва ли исполнился месяц. В то время бабушка Амалия Хесус все еще кормила грудью своего Дамиана, поэтому также выкормила и Мануэля. Они росли скорее как братья, нежели как друзья. Мальчики постоянно играли вместе. Дамиан заботился о Мануэле и брал его с собой, когда шел куда-нибудь со своими друзьями. Они вместе собирали гнезда и подбирали выпавших птенцов, вместе ругались с ребятами из других компаний.

Дамиан научился читать в доме Мануэля Слепого. Сам Королевский Сержант обучил его этому на религиозных текстах.

Затем, когда дед начал водить его на свои ночные собрания, мужики из партии и профсоюза давали ему и другие материалы. Они просили, чтобы он читал им вслух газеты и брошюры, которые приходили из Мурсии или Мадрида. В Народном доме Бульяса Дамиан Красный открыл мир литературы, нашел книги мудрых людей, которые хотели изменить мир.

Дамиан никогда не отказывался от своих первоначальных истоков. Когда он превратился в идейного человека, как говорили в те годы, то никогда не прибегал к антирелигиозным действиям, а наоборот, всегда с большим уважением относился к религии и считал выпады в отношении церковных служителей непозволительной роскошью и развлечением либеральных республиканцев, которые, чтобы убить время, занимались тем, что сжигали монастыри и подстрекали к этому рабочих.

Скоро почти все парни Эль-Рольо стали друзьями. Это была особая ситуация, о которой не припоминали уже долгое время. Ребята этого поколения выросли вместе и стали очень сплоченными. У всех них рано появилось сильное чувство единства и солидарности. Все хотели построить другой мир без бедности и нищеты. Они сменили игры и ловлю птиц на членство в социалистических молодежных группах, а также на общение с девушками.

Объединенная молодежная социалистическая организация в Эль-Рольо стала самой многочисленной в регионе. Ее секретарем был избран Дамиан, который вскоре унаследовал кличку своего отца и тоже стал Красным. В ней также состоял Мануэль Слепой, который постоянно сопровождал своих товарищей.

Когда стало известно о восстании Франко, все члены Объединенной молодежной социалистической организации решили идти добровольцами защищать Мадрид и Республику. У них была одна проблема: они не знали, как добраться до столицы. Юные добровольцы не хотели терять время в официальных инстанциях Мурсии, потому что они были слишком молоды и бюрократические формальности не позволили бы им записаться в ряды республиканцев. Они думали пойти пешком в Сьесу или Каласпару и потом поехать в Мадрид на поезде, но это было дорого, а их было много. К тому же это было опасно. Им бы не позволили сесть в поезд со всеми их военными запасами, потому что стало бы очевидно, что они пришли с ружьями и пистолетами. Железнодорожники могли позвать жандармов, которые задержали бы их и отобрали оружие, а то и того хуже.

Мануэлю Слепому пришла в голову идея конфисковать в Бульясе грузовик и на нем добраться до Мадрида. Так их наверняка никто бы не побеспокоил, и они смогли бы везти оружие, а также еду и теплую одежду. На самом деле парни из Эль-Рольо были небольшим отрядом вооруженных молодых людей. Они думали, что едут делать революцию, и уже видели себя атакующими какой-нибудь Зимний дворец.

Но как заполучить тот грузовик? Кто его поведёт? Никто из них не умел водить. Ребята быстро нашли решение первой проблемы. Через два дня они приедут в Бульяс в транспортную компанию «Ла Бульенсе» и, оказавшись там, от имени Республики заберут один из грузовиков, оставив бумагу, подписанную всеми, в которой объяснят причину, вынудившую их принять такие меры, – зашита Республики. В том же самом документе парни возьмут на себя обязательство вернуть машину компетентным органам, когда доберутся до места назначения. Добровольцы поедут с оружием, чтобы быть более убедительными в том случае, если хозяева или управляющие компании будут оказывать сопротивление в процессе конфискации грузовика.

Первая проблема, казалось, была решена. Оставался вопрос о том, кто поведет грузовик. Подойдя к этому пункту, Каоба, другой паренек из Эль-Рольо, выступил с очень рискованным предложением.

– Я готов повести грузовик.

– Но, Каоба, единственное, что ты водил в жизни, была ослица твоего отца, – сказал ему Антоньете, один из ребят.

– Послушай, умник, ежели ты не знаешь, то однажды, не так давно, я водил машину в Бульясе. Мне позволил Перико, шофер Гонсало Агуабравы. Не так уж это и сложно. К тому ж Перико сказал мне, что все машины водятся одинаково.

– Да ты знаешь, что говоришь? Мы толкуем о грузовике, и мы должны доехать до Мадрида, – сказал Мануэль Слепой.

– Ежели у кого-то есть идея получше, пускай ее выскажет. Я выступаю добровольцем. И, ежели я говорю, что мы приедем в Мадрид, то, черт побери, мы приедем, яйцами клянусь.

– Ладно, думаю сейчас у нас нет иного решения, – сказал Дамиан. – Ежели до завтра мы не найдем другого водителя, доверимся Каобе. И еще, пускай каждый приготовит теплую одежду на ночь, хоть сейчас и лето, мы не знаем, сколько все это продлится. Надо также надеть самую добротную обувь, которая есть, взять одеяло для каждого человека и еды достаточно для того, чтобы добраться до Мадрида и провести там несколько первых дней, пока не увидим, куда нас распределят. Мы возьмем с собой столько ружей, сколько сможем. Тот, у кого нет, пускай попросит у своего отца. У них есть запасные, я-то уж знаю.

По окончании собрания Яд и Антоньете обратились к Дамиану.

– Дамиан, ты должен поговорить с Мануэлем. Он только тебя послушает. Мы не можем его с собой взять. Мы будем стрелять, а он слепой. Мы не можем взять на себя ответственность за него. К тому ж как только его увидят в Мадриде, отправят обратно сюда, одного, при этом никто о нем не позаботится.

– Ладно, я тоже об этом подумал, но не мог решиться. Пойдемте со мной.

Они подошли к Мануэлю, который все еще сидел, разговаривая с Каобой.

– Мануэль, есть к тебе разговор, – сказал Дамиан.

– В чем дело? – с тревогой спросил Мануэль.

– Ты должен понять, что не можешь поехать с нами. Мы будем стрелять и не знаем, что произойдет, когда приедем в Мадрид, ежели приедем… короче… ты не сможешь поехать.

– Ничего себе, вы решили оставить меня здесь. Я от вас этого не ожидал. Я слеп, но это не значит, что я труслив. Я не смогу стрелять сам, поскольку не вижу, но я смогу выстрелить туда, куда вы мне скажете, к тому ж кто-то должен будет готовить еду. Я также могу заряжать ружья, покуда вы убиваете этих подлюк.

– Это несерьезно, и ты это знаешь.

– Ты должен посмотреть на это с другой стороны. Мы оставляем тебя за главу организации в Эль-Рольо, – сказал Яд иронично.

– Во Яд дает, мать твою, еще и с иронией. Вы меня оставляете за главного и за вояку. На самом деле я остаюсь один. Ладно, больше это не обсуждается. Я остаюсь. Но, чтоб вы знали, вы отнимаете у меня мечту моей жизни. Хоть я все понимаю или притворяюсь, что все понимаю.

Больше этот вопрос не поднимался.

В день отъезда Мануэль остался в Эль-Рольо. Он попрощался со своими товарищами на площади посёлка вместе с остальными и вернулся домой, терзаемый чувством одиночества и безделья, которые никогда ранее в своей жизни не испытывал.

* * *

Юные добровольцы проехали через Сьесу по дороге на Мадрид и выехали на шоссе Мадрид-Картахена. Они прибыли на постоялый двор «Вента-дель-Оливо». Там друзья остановились и купили табака и еще немного вина. Они никому ничего не говорили, и их никто ни о чем не спрашивал. Друзья направились к перевалу Пуэрто-де-ла-Мала-Мухер в горной цепи Кабеса-де-Асно. Грузовик трясся на откосах моста, Каоба все никак не мог уяснить, как переключать скорость. Они уже проехали дома у перевала, когда в них начали стрелять с левой стороны шоссе. Это были выстрелы из винтовок, а не из ружей. Никто не вышел к ним, чтобы остановить их или попросить у них объяснений. Просто начали стрельбу. Несколько пуль вцепились в кузов грузовика. Яд почувствовал жжение в ноге. Это была царапина от ослабевшей пули, которая прошла через один из слоев дерева в прицепе грузовика. Страх, охвативший ребят, предупреждал о том, что их ждет. Они не стали прятаться и начали стрелять из своих ружей. Проблема была в том, что они не знали точно, откуда исходили выстрелы. Каоба прибавил скорости, добавил газу грузовику, который продвигался как черепаха. Он чуть было не остановил машину, переключившись на другую скорость. Наконец, ребята смогли выехать из зоны, где в них стреляли, и увидели, как на склоне горы напротив домов у перевала двигались огни. Друзья решили не останавливаться. Они боялись, что их экспедиция прямо там и закончится, всего в нескольких километрах от того места, откуда они начали свой путь. Каоба поддал газу, и грузовик уехал в темноте ночи с погашенными на всякий случай фарами.

Хотя парни этого и не знали, то были мужики из Эльина и Альбасете, из шайки повстанцев. Они разместились в стратегическом пункте, коим стал перевал Пуэрто-де-ла-Мала-Мухер, чтобы контролировать любое передвижение в тот важный период. Неожиданное появление грузовика в неурочный час застало их врасплох. В ту самую ночь они только начали копать траншеи и еще не были готовы. Несколько дней спустя, когда этот вооруженный заслон уже был хорошо организован, а траншеи, которые и сегодня видны на земле, вырыты, за эту позицию развернулся кровавый бой. Повстанцев выгнали, и значительная их часть погибла в столкновении. Те, кто остался в живых, убежали по горной цепи Кабеса-де-Асно, и о них больше никто никогда ничего не слышал. Кажется, они перешли в банду мятежников где-то в провинции Гранада несколько недель спустя.

После этого противостояния грузовик приехал в Мадрид без осложнений. Друзья оказались в гуще хаоса. Они не знали ни куда идти, ни к кому обращаться. Ребята расспросили о расположении штабов Партии, там их ввели в курс происходящего и дали назначения, но другим делом было найти место своего назначения. Они бродили по городу от управления к управлению, совсем не представляя, как ориентироваться в улицах Мадрида. Наконец их определили в один батальон ополченцев. Всех вместе. Разлуки наступили потом. Они были против их воли и на целую вечность.

* * *

Друзья были на разных фронтах. Мадрид, Эстремадура, Гуадалахара, Белчите, Теруэль, снова Мадрид… Практически с самого начала Дамиан вместе с Каобой и Ядом были распределены в отделение связи в батальоне, в котором они все состояли. У них была бестолковая ослица, которая несла все снаряжение, необходимое им для выполнения задачи, в основном, провода, много проводов и магнитные телефоны.

Дамиан Красный был единственным в группе, кто умел читать и писать. Товарищи диктовали ему письма, и он к тому же сообщал новости обо всех ребятах в своих письмах, хотя они его об этом и не просили. Парень знал, что все семьи Эль-Рольо собирались в доме дедушки и бабушки, чтобы прочитать письма, когда те приходили. И не важно, кто был получателем. Дамиан рассказывал о радостях и печалях, которые их окружали. О поражениях и победах. Постепенно хорошие новости стали иссякать.

Самое ужасное было, когда убили первого из них. Это стало настоящим столкновением с реальностью. Смерть, которая долго окружала ребят на фронте, казалось, про них забыла. В течение года никто из них не получил даже царапины. И скоро пришло настоящее горе. Почти все пали. И Дамиан вынужден был сообщать о следующих одна за другой смертях своих товарищей родственникам каждого из них в Эль-Рольо.

Первым, кто погиб, был Каоба, самый веселый из них. Его убил один франкистский стрелок, сукин сын, убийца, как рассказывал Дамиан. Казалось, он выслеживал их несколько дней, когда они выходили натягивать и прокладывать телефонные кабели. Вражеский стрелок выбрал свою мишень, навел на нее прицел и выстрелил. Только один раз. Пуля прошла через спину и грудь Каобы и открыла кровавый источник. Яд был ближе всех. Каоба лежал лицом вниз, наполовину спрятавшись за розмарином, натягивая кабель. Невидимая сила вынудила его прильнуть к земле. Ему едва хватило времени, чтобы поднести руку к груди. Должно быть, ему было очень больно. Он не кричал. Он попытался задержать кровь, которая сочилась сквозь пальцы. Яд перевернул его и увидел, что парень посмотрел на него с агонией в глазах и улыбнулся улыбкой, которая была уже гримасой. Каоба умер у него на руках до того, как пришел Дамиан, встревоженный криками Яда.

Ребята хотели отправить тело Каобы в Эль-Рольо. Собрали деньги между собой для этого предприятия, но им не позволили это сделать или не могли этого позволить. В конце концов они были вынуждены похоронить его под падубом. Все собрались и выпили вина в честь Каобы, много вина. Когда закончилось то, что у них было, они попросили еще, и так, пока не напились. Друзья сильно перебрали.

Три дня Дамиан обдумывал идею, которая терзала его, как сообщить в Эль-Рольо о смерти Каобы. Все письма, которые парень писал, свои собственные письма, он отправлял своей матери, бабушке Амалии Хесус, и там, в их доме, они читались вслух для всех. Дамиан набрался храбрости, начал письмо так, как будто оно было просто еще одним письмом. Он рассказывал о том, каким хорошим был паек, о холоде, который начинался, о простуде одного их них, о том, как другой подвернул ногу, пока не написал: «…Вы знаете, мама, Каобу застрелили…». Потом парень зачеркнул эту фразу, оставив ее почти неразборчивой, но не настолько, чтобы глаза, жаждущие новостей не могли ее расшифровать. Он продолжил писать письмо и уже почти в конце написал: «Каобу убили выстрелом в грудь».

И снова зачеркнул эту фразу, оставив ее почти неразборчивой. Дамиан знал, чьи глаза будут читать то письмо в Эль-Рольо.

* * *

Затем пали остальные, один за другим. Как в нескончаемых четках. После того как убили Антоньете, остались только Яд и Дамиан. У них было предчувствие, что оба умрут, только они спрашивали себя, в каком порядке. Убили Яда. Его разорвала бомба немецкого самолета. От него мало что осталось. Об этом Дамиан не написал в письме. То, что осталось, он захоронил своими собственными руками у подножья одного падуба. Затем, как будто совершая мрачный ритуал, написал заключительное письмо, сообщив о смерти своего последнего друга. Когда парень протрезвел от выпитого вина, то попросил нескольких товарищей из своего батальона, когда его убьют, сообщить об этом ему домой в письме и оставил адрес и бумагу.

Но плохое предчувствие не сбылось. Смерть периодически ходила за ним по пятам. Предпоследний раз он встретился с ней еще на фронте, только она пришла сзади, с тыла. Анархисты, которые перешли на сторону Касадо, напали на отряд Дамиана ночью, не просили сдаться, а просто напали. Республиканские солдаты вынуждены были защищаться на расстоянии выстрела. Сподвижники Франко не шевелились, позволяя им убивать друг друга. Дамиан и его товарищи оборонялись хорошо, так что касадисты ушли, поджав хвост. Затем события развивались с головокружительной скоростью. Капитан батальона и политический комиссар собрали всех, чтобы сказать, что война окончательно проиграна и фронты разбиты. Каждый должен будет спасаться, как может. Тот, кто захочет, может дождаться войск Франко, тот, кто пожелает затаиться или возвратиться домой, может это сделать. Командир не будет им препятствовать. Затем мужики сформировали круг из самых преданных, они хотели обсудить ситуацию, чтобы принять окончательное решение.

Дамиан и его друзья решили отправиться до Аранхуэса, а там каждый пойдет своей дорогой. Те, чьи маршруты совпадают, смогут продолжить путь вместе. Прибыв в Аранхуэс, Дамиан остался один, хотя ему и было по дороге с несколькими товарищами. Солдаты не достигли согласия в том, каким образом вернуться. Дамиан не хотел проходить через посёлки или населенные пункты. Он планировал вернуться на проселочную дорогу, чтобы избежать нежелательных столкновений в те смутные времена. Остальные попутчики, которые направлялись в Мурсию и Альбасете, не разделяли мнения Дамиана. Они думали, что ничего не произойдет, даже хотели поехать на поездах, которые все еще могли ходить. Товарищи разошлись, пожелав друг другу удачи.

На следующий день все еще недалеко от Аранхуэса, вернувшись на поворот конной тропы, Дамиан столкнулся лицом к лицу с лагерем марокканских солдат Франко. У него не было времени, чтобы отреагировать и потянуться к пистолету. Может быть, это спасло ему жизнь. Его сильно избили, сняли с него ботинки, карманные часы, прослужившие ему всю воину, заорали пистолет, подаренный комиссаром батальона, уже ни на что не годившиеся республиканские деньги и перьевую ручку, которой он писал все письма во время войны, сообщая о смерти своих товарищей. Марокканцы были готовы перерезать ему горло, когда случайно появился франкистский младший лейтенант и стал наносить удары хлыстом и крыть их матом. Он спас ему жизнь. Дамиан остался лежать посреди поля.

Паренёк так и не узнал, сколько часов ему понадобилось, чтобы прийти в себя. Затем, спотыкаясь, начал идти. Дамиан никогда не мог вспомнить, как ориентировался в последующие часы, но он думал, что все время шел в правильном направлении. Шагая, шагая, шагая, Красный дошел до Альбасете, затем до Эльина, потом пересек перевал Пуэрто-де-ла-Мала-Мухер в горной цепи Кабеса-де-Асно в направлении, противоположном тому, куда он шел в июне 1936 года с совсем другим настроением, и вошел в земли Эспартании через муниципальный округ Сьеса.

Спускаясь с перевала, он натолкнулся на человека, спрятавшегося среди кустов эспарто. Тот затаился. Он ждал, когда стемнеет. Дамиан хотел его обойти, так как никому не доверял. Парень прибавил шагу и шел, как будто не заметив этого человека.

– Эй, солдат, – заговорил с ним незнакомец тихим голосом. – Куда ты идешь? Ежели хочешь, пойдем вместе. Я тоже направляюсь домой. Я родом из Гранады и иду из Валенсии.

Дамиан остановился. Он с осторожностью и недоверием подошел к незнакомцу.

– Я иду из Мадрида и тоже направляюсь домой.

Приблизившись к нему, Дамиан увидел, что тот был в форме. Он все еще был одет в китель, и на нем были отличительные погоны капитана.

– Ты уже должен был снять хотя бы звезды. Ежели тебя увидят, то задержат или всадят четыре пули в то самое место.

– Да, но я не знаю, что делать. Не могу до конца принять все это. В конце концов, мы проиграли войну самым ужасным способом из всех возможных.

– Я не думаю, что есть хорошие способы проиграть войну. Поражение – это всегда поражение, – сказал Дамиан. – Что ты здесь делаешь?

– Жду пока стемнеет, чтоб подойти к дому, что виднеется слева, рядом с большой сосной. Там живет хорошая семья. Они кормят солдат, которые идут домой, и, ежели хочешь, дают старую одежду, чтоб ты мог снять форму. Мне рассказала об этом пара солдат, направлявшихся в Валенсию, которых я встретил около Хумильи.

Капитан говорил правду. Речь шла о доме Хусто Сумы и его семье в краю Эль-Элипе. Этот земледелец с высокими этическими и моральными принципами был известен среди своих соседей как дядя Сума. Он, как мог, помогал тем остаткам Республиканской армии, которые приходили к нему в дом, расположенный на том стратегическом пересечении дорог.

Ночью тайком он приносил им еду и питье. Тем, кто хотел, давал старую одежду, чтобы они могли отделаться от формы. Особенно это касалось начальственного состава. Некоторые, кто уже был рядом с местом назначения, оставляли ему свое оружие. Так их возвращение домой было менее компрометирующим.

Когда стемнело, парни осторожно подошли к дому, около которого толклось много людей. Семья дяди Сумы была большой. У него было десять детей, помимо других родственников, которые жили с ними. К тому же в то время года там находились еще и подёнщики, трудившиеся на землях у дома.

Собаки начали лаять, когда почуяли запах недавно прибывших людей. Вышла какая-то женщина, молодая девица. Увидев тени под большой сосной, она снова вошла в дом. Чуть погодя появился высокий и статный Хусто Сума в сопровождении своего рослого сына Хункаля.

– С богом, господа, что вас принесло сюда?

– Послушайте, как вы видите по нашей форме, мы идем с фронта. Я из Валенсии, а этот, – он указал на Дамиана, из Мадрида. Мы идем к себе домой. Мы уже несколько дней не ели и пьем воду из луж. Не могли бы вы дать нам что-нибудь поесть и попить дождевой воды из резервуара около дома. Уверяем вас, что мы мирные люди.

– Еды у нас мало, к тому же у нас много ртов в этом доме, но что-то съестное найдется. Здесь мы все христиане. Проходите в дом и садитесь за стол.

Они ели ту же еду, что и вся семья. Попробовали хорошего вина, которое приготовил дядя Сума, и напились вдоволь свежей дождевой воды из резервуара около дома. Им уже готовили место для сна на сеновале, но Дамиан Красный и чужак сказали, что предпочитают продолжать свой путь ночью, чтобы не сталкиваться с большим количеством людей. Когда они уже собирались проститься, Хусто Сума спросил их, не хотят ли они избавиться от формы. Он сказал, что мог бы дать им бывшую в употреблении одежду, которой в его доме было предостаточно.

– А что вы сделаете с формой? – спросил его Дамиан.

– Пускай тебя это не беспокоит, сынок. Ту, что можно, мы используем. В поле всегда нужна крепкая одежда, чтоб работать. А ежели не сможем, то она пойдет на заплатки.

Капитан воспользовался случаем, чтобы избавиться от своей формы. Ему было жаль оставлять свой китель, но он полагал, что это было самым разумным решением. Ему все еще предстоял долгий путь домой, и чем меньше он будет привлекать внимание на тех богом забытых дорогах, тем лучше.

Дамиан решил не переодеваться. Ему было уже недалеко до дома, и в любом случае опасность могла его подстерегать и в самом Эль-Рольо, поэтому там ему будет все равно, идет ли он как крестьянин или как солдат.

Как только капитан переоделся, они отправились в путь и прошли вместе большой отрезок дороги в западную сторону. Затем они расстались. Капитан продолжил идти на запад, а Дамиан свернул на юг. По сельской тропке, как и на протяжении всего пути, он держался пика горы Алморчон, направляясь к реке Сегура. Дамиан перешел ее около Вередильи и поднялся до полей Кахитан, оттуда до посёлка Эль-Рольо было рукой подать.

* * *

Красный не решился сразу пойти в свой дом в Эль-Рольо. Дамиан думал, что его будут ждать, и это не могло предвещать ничего хорошего. Он направился к слиянию рек Кипар и Сегура, в каньон Альмаденес, к водам повыше Ла-Мулаты. Там Дамиан устроился в укрытии под туфом. В течение нескольких дней, когда темнело, он ходил в Бульяс и Эль-Рольо. Паренек хотел посмотреть, какая была обстановка. В темноте его не узнавали. Он очень изменился с тех пор, как ушел в 17 лет. Дамиан осторожно расспрашивал жителей. В Эль-Рольо его все же узнали. Ему рассказали о положении дел в посёлке, о том, что произошло после окончания войны, о случившемся с его отцом, Антоном Красным. Пареньку посоветовали вернуться. До того дня, не считая ситуации с его отцом, в Эль-Рольо не было гонений против жителей. Казалось, что Королевский Сержант взял ситуацию под свой личный контроль, и фалангисты там не появлялись, боясь имени, написанного в документе, который он всегда хранил в кармане своего пиджака и перед которым все они отдавали честь в один голос.

Дамиан решил вернуться. Однажды парень пришел домой на закате. Бабушка Амалия Хесус чувствовала, что он придет тем вечером и ждала его скрепя сердце. Она предчувствовала его появление, но боялась, сомневаясь в своей собственной правоте, думала, что ее особое чувство может сыграть с ней плохую игру из-за желания снова увидеть своего Дамиана. Бабушка его буквально зацеловала, когда он оказался на пороге дома. Она не сдерживала себя. Антон Красный терпеливо ждал, пока бабушка насладится этим моментом. Затем он медленно подошел к сыну и обнял его по-особому, как никогда раньше не делал и как никогда больше не сделал.

Вся семья села обедать и ела то, что приготовила бабушка. За едой говорили мало. Затем Амалия Хесус принялась лечить раны своего Дамиана, мыть его. В это время приходили жители Эль-Рольо, по одному или группами. Они хотели увидеть Дамиана, единственного выжившего из тех, кто уехал на грузовике. Последнего героя. Бабушка им не позволила. Проведя столько времени без сына, она не хотела делить его ни с кем хотя бы только один день. Амалия Хесус вышла на порог дома и сказала, улыбаясь своей лучшей улыбкой:

– Дамиан хорошо себя чувствует, но он очень устал. Дайте ему поспать, завтра вы его увидите.

И они ушли, довольные тем, что парень вернулся. У них еще будет время поговорить с ним долго и обстоятельно.

Амалия Хесус позволила войти только Марии, невесте Каобы. Девушка вся в траурном одеянии заключила ее в долгие объятья и поцеловала в щеки. Она ничего не сказала бабушке, вышла из дома рыдая, но никто не видел ее слез. Бедняжка плакала внутри. Слезы закончились у нее из-за долгого плача по Каобе.

Дамиан встал на третий день внутренне очистившимся. Первое, что он сделал, это спрятал оружие деда. Они с Антоном Красным зарыли его среди кактусов, хорошенько смазав на всякий случай, как говорил дед. Но Дамиан знал, что этот случай не наступит еще многие годы, поэтому он не скупился, смазывая оружие маслом.

Парень оставался дома в течение нескольких дней. Он не знал, что делать: искать ли ему работу, явиться в уполномоченный орган в Бульясе или спрятаться в горах. В конце концов Дамиан решил подождать. Днем и ночью в посёлке посменно дежурили, чтобы предупредить его на тот случай, если за кем-нибудь придут фалангисты. Украдкой дежурили те же самые, кто патрулировал во время войны, чтобы избежать «прогулок». Но никто не пришел.

Однажды в поселок прибыло два жандарма. На лошадях. Они прошли по всем домам, спрашивая, вернулись ли солдаты с фронта. Зашли они и в дом дедушки с бабушкой и задали тот же вопрос. Амалия Хесус сделала серьезное лицо и сказала им:

– У меня двое сыновей на фронте, но еще ни один не воротился.

– Так пускай как только придут, – сказал жандарм, – направляются в Муниципалитет Бульяса. Лучше, если они принесут с собой поручительство о хорошем поведении и верности доблестному национальному восстанию.

И стражи порядка ушли в неизвестном направлении. В доме начали дежурить. Нужно было найти то чертово поручительство. Дед знал только одного человека, который мог его подписать, – дядю Королевского Сержанта. Когда Антон Красный вошел в его дом на закате, дядя Сержант сказал ему:

– Красный, тебе не надо даже просить меня о том, что тебе нужно. Я знаю, зачем ты пришел. Я подпишу поручительства для всех в посёлке, и особенно для твоих Дамиана и Рамиро, дай бог, они вернутся. Что я не смогу написать, так это то, что твой Дамиан верен восстанию. Черт побери, в Бульясе этому никто не поверит! – воскликнул он, добавив немного ехидства в такой напряженный момент.

* * *

С тем поручительством дядя Дамиан направился в уполномоченный орган в Бульясе, и его оставили в покое до тех пор, пока снова не призвали в войско Франко, чтобы служить. Сначала его направили в Лорку. Там он пробыл более шести месяцев. Затем его перевели в Кадис. Это был транзитный пункт по пути на Канарские острова, около Лас-Пальмас-де-Гран-Канария, где он находился на службе три года.

Дамиана шокировали обычаи островитян, особенно один из них, противоречащий обычаям, существовавшим в Эль-Рольо. Пребывая на острове, Дамиан начал ухаживать за одной красивой девушкой из тех мест, когда им уже позволили иногда гулять по вечерам. Дело зашло далеко, и эта девушка пригласила его в свой дом. Дамиан стал официальным претендентом на ее руку. Больше всего его удивило то обстоятельство, что он встречался с ней в доме родителей, наедине в ее комнате, где их никто не беспокоил. Единственным и важным условием были всегда открытые двери в комнату, но при этом никто не совал туда свой нос. Такое поведение было немыслимым в Эль-Рольо. Неженатый мужчина и незамужняя женщина одни в комнате без контроля и наблюдательного взгляда тещи или дежурного ружья! Это бы опорочило доброе имя любой девушки. Дамиан, здраво рассуждая, пришел к выводу, что в каждом месте свои собственные обычаи и в каждом месте нужно поступать так, как заведено.

Первые месяцы в штабе были самыми тяжелыми. Плохо накормленные, плохо одетые, плохо обутые, они слонялись без дела. Хорошо еще, что климат был благоприятным. По крайней мере, мужики не мерзли. А вот обращались с ними ужасно: одни оскорбления и удары хлыстом, а порой и прикладом винтовки. Сержанты Франко слишком распускали свои руки, и пощечины сыпались с удивительной легкостью. Солдаты еще не успевали понять, в чем дело, как пять пальцев руки какого-нибудь сержанта, пробившегося с низов, оставляли жгучие следы на их лицах.

Настроения постепенно накалялись. К этим действиям добавлялись еще оскорбления от «козлы» и «сукины дети» до более сильных. Затем фразы о том, что вы красные, что мы отрежем вам яйца, что вы трусы, что мы у вас выиграли войну, что вы ни на что не годитесь, что лучше заморить вас голодом, чем тратить на вас пули.

При таком положении вещей произошло то, что должно было произойти. Однажды утром в разгар построения чаша переполнилась. Солдаты Национальной армии переборщили с одним пареньком. Должно быть, он пошел на войну с самыми молодыми призывниками. Его били руками, хлыстами, швырнули на землю и стали пинать. Франкисты продолжали издеваться, когда вдруг какой-то Калаорра, храбрец, которых мало, нагнулся, схватил камень, сжал его, взвесил и, недолго думая, с завидной меткостью запустил в голову одного из сержантов, участвовавших в избиении юноши. Мужик кинул его, чтобы причинить боль. От сильного толчка сержант опустил голову и поднес руку к тому месту, куда пришелся удар. Он не понял, что произошло. Только чувствовал что-то теплое и влажное между пальцами. Когда франкист убрал руку, кровь полилась с большей силой. Он смотрел вокруг и не осознавал, что случилось, пока не увидел камень примерно в метре от себя и все понял.

– Какой сын красной суки решился на это? Ежели кишка не тонка, то пусть скажет, ядрить его мать, убью его прямо сейчас.

Калаорра уже собирался подскочить к сержанту, когда сзади посыпались камни всевозможных размеров в этого и других франкистских сержантов, капралов, солдат и офицеров. Никто этого не ожидал. Все они вынуждены были бежать и прятаться за углом. Красные начали руками рыть землю. Никто не знал, где они смогли достать столько камней. Республиканцы не двигались с места. Они стояли там, швыряя камни в тех, кто приближался.

Солдаты Национальной армии начали угрожать. Они говорили о том, что убьют всех прямо на месте. Расстрельная группа заняла позиции на безопасном расстоянии, таком, куда не долетали камни. Раненный в голову сержант уже жаждал расквитаться с красными.

С той стороны, откуда летели камни, раздался возглас:

– Мы проиграли войну, но не потеряли достоинства. Ежели вы будете продолжать так с нами обращаться, лучше убейте нас всех сейчас. Мы храбрее вас, и мы больше испанцы, чем вы. А ты, раненный в голову сержант, снимешь погоны и сразишься с одним из нас. На равных. И поглядим, у кого кишка не будет тонка.

Страсти достигли своего апогея, когда прибыл командир полка. У него было достаточно способностей и ума, чтобы навести порядок. Он заговорил успокаивающим голосом.

– Господа, война закончилась, и мы здесь никого убивать не станем. Все по своим местам и забыли о своих обидах. Я не хочу видеть, как еще летят камни. Из-за того, что произошло, не будет гонений, и с сегодняшнего дня отношение к вам изменится. По крайней мере, пока я командую.

И это было правдой. Полковник Франко сдержал слово. С того дня прекратились систематические унижения. Хотя некоторые солдаты Национальной армии пользовались малейшей возможностью, чтобы напомнить красным об их положении побежденных. Полковник даже увеличил паек, дал лучшие одежду и обувь, а также позволил прогулки по вечерам и по воскресениям после церковной службы.

Глава IV
Рамиро Фернандес Валера

Рамиро Фернандес Валера был вторым сыном дедушки Антона Красного и бабушки Амалии Хесус. Когда все юноши старше 18 лет уехали на грузовике в Мадрид, Рамиро остался в Эль-Рольо с младшими.

Он проводил время с Мануэлем Слепым, сыном Королевского Сержанта. Было не важно, как Рамиро приближался к нему. Хотя он делал это бесшумно, Мануэль всегда его узнавал. Он поднимал голову, принюхиваясь и прислушиваясь…

– Рамиро, это ты? Не притворяйся, я знаю, что ты там… Давай, пойдем, я тебе покажу гнездо, которое сегодня нашел.

Часто к ним присоединялся Хуанико Ослиный Убийца. Это был немного сумасшедший малый. Он лишился отца, когда ему было восемь лет, и с тех пор взял на себя заботу о матери и младшей сестре. Паренек зарабатывал себе на жизнь тем, что в течение нескольких лет возделывал небольшой участок земли своей матери и возил дрова для дома, используя упрямого осла.

Затем Хуанико стал работать на шахтах Хилико. Там он зарабатывал больше и получал зарплату регулярно. Однажды в субботу, вскоре после начала войны, Хуанико не вернулся домой по окончании рабочего дня. Его мать, очень взволнованная, пришла в дом Антона Красного, чтобы справиться о своем сыне. Дед сказал ей, что встречался с ним на работе и даже видел, как тот шел по направлению к дому. Красный сказал этой женщине, чтобы она не волновалась, что, может быть, Хуанико отправился с каким-нибудь приятелем в Сеехин или Бульяс пропустить по стаканчику вина. Была суббота, и им заплатили подённую за неделю.

Но паренёк больше не появился. Его искали в полях и в горах. Даже спускались на плотину реки Кипар в поисках тела, но безрезультатно. Мать подумала, что сына убили, чтобы украсть заработок, и облачилась в траурные одежды.

* * *

Прошло время, дядю Рамиро отправили на войну в марте 1938 года. Он был направлен на фронт Эстремадуры в провинции Кордоба около городка Инохоса-дель-Дуке. В тех землях он провел большую часть времени, что был на войне.

Его фронтовой опыт был ужасен. Говорили, что фронт Эстремадуры был спокойным, но там солдаты дохли как клопы, когда развязывался какой-то бой. Бригаду дяди Рамиро истребили через несколько недель после прибытия. Их отозвали, чтобы пополнить отряды и дать им отдохнуть. В тылу в течение нескольких дней Рамиро видел то, что осталось от других частей.

Однажды, когда их снова снарядили и они ждали подкрепления, чтобы сменить другую бригаду на первой линии фронта, Рамиро сел на холм на дороге посмотреть на проходивших солдат, которые только что вернулись с первой линии. Их вели еще дальше в тыл, чтобы они отдохнули. Парню показалось, что среди тех потерпевших неудачу мужиков он увидел знакомое лицо. Рамиро присмотрелся получше:

– Черт возьми, быть не может, да он ведь похож на моего Дамиана. Блин, да это ж мой брат. Эй, Дамиан, Дамиан, сюда, это я, Рамиро.

Они крепко обнялись и плакали от радости в течение довольно долгого времени. Остальные солдаты похлопывали их по плечу, поздравляли…

– Откуда ты идешь, Рамиро? Как ты оказался здесь? Ты что, записался добровольцем?

– Нет, Дамиан, я пришел по призывной повестке…

– Как родители и братья, как вся семья? В посёлке есть еда? Они голодают? Расскажи мне быстро… потому что я не могу остаться с тобой.

У них едва ли было время, чтобы поговорить, так как бригада, к которой был прикреплен Дамиан, должна была продолжать свой путь в направлении, противоположном тому, куда вели его брата. Рамиро шел с ним на протяжении большого участка дороги, отвечая на все вопросы. Одновременно он осознавал, в каком плачевном состоянии находится его брат. Дамиан сильно похудел, все его обмундирование было изорвано в клочья, на нем даже не было обуви. Вся одежда пребывала в ужасном состоянии, к тому же он был грязен и не брит.

– Погоди, – сказал ему Рамиро и побежал к своему отряду.

Дамиан не мог оставаться на месте и продолжал медленно идти, чтобы дать своему брату время себя догнать. Через несколько минут пришел Рамиро со штанами, мундиром, альпаргатами12. Он также принес мыло и смену нижнего белья. Все это он отдал своему брату.

– Помойся и надень эту одежду, когда сможешь. Приведи себя в порядок и береги себя. Ты плохо выглядишь.

– Рваная одежда не убивает, брат. Убивают бомбы и пули. Но ты не волнуйся, я это надену, как только мы сделаем первый привал. Об одном тебя прошу, Рамиро, будь осторожен, чтоб тебя не убили или сильно не покалечили. Смотри, мы сейчас вдвоем на фронте, и не можем оба погибнуть. Мать умрет от горя, ежели не вернется по крайней мере один из нас. А так как ты самый младший, то ты должен больше беречь себя. Не делай глупостей… – сказал Дамиан брату, улыбаясь в ответ на проявленное с его стороны внимание.

Пришел момент, когда Рамиро уже не мог больше отдаляться от своей бригады и должен был проститься с братом. Он пообещал ему беречь себя. Они обнялись, попрощались, тогда парни еще не знали, что встретятся в день, когда закончится война.

* * *

Рамиро не курил, но брал свою порцию табака, как все остальные солдаты. Затем он дарил его своим товарищам или менял на какую-нибудь нужную вещь. Одним утром на первой линии фронта во время перерыва после боя парень угостил своих товарищей табаком. Рамиро убирал табакерку с тем, что осталось, когда позади себя услышал голос:

– Солдат, поскольку ты не куришь, продай мне табаку.

– Я не продаю табак. Я дарю его друзьям… На, скрути себе сигарку, – ответил Рамиро, поворачивая голову.

Он сразу же встал и отдал честь. Это был капитан, который обходил первую линию фронта.

– Ладно, солдат, дай мне этого табаку.

Они сели на землю, и капитан стал скручивать себе сигарку.

– Как тебя звать, солдат? Откуда ты? – спросил капитан.

– Меня звать Рамиро, я родом из одного городка в Мурсии.

– И как дела, Рамиро? Как ты поживаешь? С тобой здесь хорошо обращаются?

– Мы находимся здесь, капитан, сражаемся, как умеем… Да, с нами хорошо обращаются… проблема не в этом…

– А есть какая-то проблема, Рамиро?

– Проблема, проблема… нет, но, меж нами говоря, у нас здесь больше погибших, чем ожидалось. Люди стараются сделать невозможное… В общем, лучше не вдаваться в подробности…

– Отнесись серьезно к тому, что я тебе скажу. Хоть ты и не заметил, но я уж несколько дней за тобою наблюдаю. Ты храбрый и сильный парень. Мне нужен подобный человек для особых заданий, кто-то проверенный. Я подумал, что, возможно, ты захочешь пойти со мной.

– Но как я уйду вот так, бросив всех моих товарищей? Где я больше всего нужен, так это здесь, на фронте… Они подумают, что я уклоняюсь от службы.

– Послушай, ты не волнуйся из-за этого. На войне солдаты идут туда, куда им приказывают их командиры. Единственное, что ты делаешь, это подчиняешься приказам.

– Ну, ежели это так, то командуйте…

На том и закончился их разговор. Однако командирам части, к которой относился Рамиро, совсем не понравился такой поворот событий, и они сделали все возможное, чтобы помешать молодому солдату уйти. Офицеры уступили тогда, когда пришел письменный приказ из штаба бригады.

Капитан и Рамиро ушли в тыл, где базировался их штаб. Они вели свою работу на различных участках фронта. Кстати, дядя Рамиро никогда не рассказывал, в чем она состояла. Однажды он упомянул, что в ряде случаев они переходили на вражескую территорию, чтобы выполнить порученные им задания.

Прошло несколько недель с тех пор, как Рамиро находился под командованием капитана. Однажды во время отдыха он увидел, как прибыл грузовик с припасами, который вез паёк его прежним сослуживцам. Он остановил водителя и попросил отвезти туда, где тот будет раздавать еду. Когда Рамиро прибыл к товарищам, они обрадовались, увидев своего старого приятеля.

Солдаты ели свой паёк, запивая его небольшим количеством вина, когда бывшие командиры Рамиро прошли рядом. Они удивились, увидев его здесь.

– Ну, Рамиро, раз твоя особая служба уже закончилась, то останешься с нами.

– Она еще не закончена. Я по-прежнему закреплен там, просто сегодня пришел повидать друзей.

– Ну, отсюда ты не уйдешь, даже ежели будешь стараться. К тому ж этим утром ожидается нападение. Мы поставим тебя в самом лучшем месте, чтоб ты насладился боем.

Рамиро совсем не понравились эти угрозы. Он подумал, что если останется на ночь, то, возможно, не вернется живым отсюда. Парень повел себя разумно и не стал с ними спорить. Он собирался уехать на том же грузовике, на котором приехал, после того как тот закончит развозку. Так Рамиро и сделал. Но один командир догадался о его намерении и попытался задержать. Поскольку грузовик не остановился, он выстрелил из своего пистолета. К счастью, ни одна из пуль не достигла ни грузовика, ни солдат, которые ехали в кабине. Самое любопытное, что больше никто не стремился схватить их.

Командиры незамедлительно сообщили о предполагаемом дезертирстве солдата. Рамиро спасло одно: по прибытии к месту своего назначения он поговорил со своим капитаном и рассказал ему о случившемся. Сначала Кардона сильно отчитал Рамиро за то, что он уехал без разрешения, а затем пошел в штаб бригады и все уладил.

* * *

Лейтенант Америко Кардона принадлежал к майоркинской семье торговцев, в который все были либеральными республиканцами. Юный Америко, к неудовольствию своего отца, решил вступить в вооруженные силы. Через некоторое время, благодаря связям семьи, он получил пост атташе в военном ведомстве Посольства Испании в Париже. Завидная должность для молодого военного с либеральными взглядами.

Вскоре республиканские идеи показались Кардоне слишком узкими. Он постепенно радикализировался и в итоге проникся социалистическими идеями. После победы народного фронта образовалась свободная вакансия в военном ведомстве Посольства Испании в Москве. Америко попросил назначить его в столицу большевистской революции. Там его и застало восстание Франко и других военных. Он подумал, что произойдет то же, что и с санхурхадой13 несколько лет назад, и все отделаются испугом. Однако когда стало очевидно, что все будет по-другому, он попросил, чтобы его перевели на полуостров и отправили на фронт.

Но хаос, царивший в различных министерствах, вынудил Кардону остаться в Москве. К тому же не было большого доверия к профессиональным военным. В Мадриде считали, что будет лучше, если он продолжит службу в Посольстве, далеко от фронта, пока ситуация немного не стабилизируется. А пока Кардона был очень полезен в переговорах с советским правительством по поводу отправки военной помощи в Республику.

Позже Америко Кардону отправили в Испанию, его повысили до звания капитана и распределили в особое разведывательное подразделение вооруженных сил. Он прошел почти через все фронты, а в начале лета 1938 года получил назначение на фронт Эстремадуры. Кардона набирал людей, чтобы пополнить силы, когда столкнулся с Рамиро. Ему понравился паренек, и он увел его в свой разведывательный отряд.

Кардона стал членом Компартии в декабре 1937 года. Когда в начале 1939 года ситуация стала критической после падения Каталонии, он выступал за ведение войны до конца. Капитан полагал, что международная ситуация может стать благоприятной уже через несколько месяцев, и поэтому нужно было сопротивляться любой ценой. Так или иначе, было бы лучше проводить поэтапное отступление до портов восточного побережья и организовать эвакуацию всех тех, кто хотел, на сильном республиканском флоте, который еще сохранился. Но в начале 1939 года все усложнилось с побегом флота в Алжир и государственным переворотом Касадо.

Одним мартовским утром капитан Америко Кардона получил радиограмму. Нужно было без ослабления фронта собрать все верные правительству доктора Негрина силы, которые только было возможно, и направиться в Мадрид. Он выполнил полученные приказы и с помощью Рамиро и других преданных людей объединил силы, которые смог, а потом срочно отправился в Мадрид. Отряд прибыл на следующий день в самый разгар сражений и присоединился к людям Гильермо Асканио, стойко воевавшим в центре города с мятежниками, которых им удалось загнать в Министерство финансов и его окрестности.

* * *

Когда Америко Кардона и его люди прибыли в Мадрид, то вступили в бой еще до того, как слезли с грузовиков. Солдаты забрались почти в пасть волка, сами того не зная. Они сражались без перерыва более 48 часов, без сна и отдыха. Рамиро потерял счет времени и уже не мог с точностью сказать, сколько дней длились бои.

Однажды вечером все стихло. По просьбе Касадо было объявлено перемирие. Побежденные касадисты сдали свои позиции и отступили. Мужики, с которыми шел Рамиро, стали занимать эту территорию, чтобы выдержать возможную ночную контратаку. Они вошли в подъезд одного дома и обнаружили там девять тяжелораненых человек, валяющихся на полу.

Те не жаловались. Не кричали. Они были в полуобморочном состоянии, и их мучила агония. Кто-то заговорил о том, чтобы добить этих солдат прямо там, но в конце концов решили, что их должны осмотреть санитары. Однако те так ничего и не смогли сделать: все мужики были смертельно ранены. По приказу капитана Кардоны Рамиро подошел к ним с намерением установить личность каждого и зафиксировать смерть. Но они едва ли могли говорить.

Когда Рамиро выполнял это поручение, ему показалось, что он увидел знакомое лицо в полумраке подъезда. Оно очень изменилось, но у парня не возникло сомнений: это был Хуанико Ослиный Убийца.

– Эй, Хуанико, это ты? Приди в себя, мужик. Это я, Рамиро, сын Антона Красного.

Хуанико открыл глаза, но не узнал своего собеседника, а только попросил воды, чтобы смочить свои засохшие губы.

– Но, черт побери, Хуанико, прийти, чтоб позволить всадить в себя пулю, когда война уж скоро закончится. Как тебя угораздило сражаться против своих здесь, в Мадриде?

– Нам сказали, что ежели поможем войне закончиться, нас не привлекут к ответственности, когда мы вернемся домой, – успел сказать Хуанико, пока держал Рамиро за руку. – Слушай, ты взаправду сын дяди Красного из Эль-Рольо? Ну, гляди, какое совпадение, что мы встретились нынче, когда я умираю…

– Да, это я… Спокойно, приятель, ты не умрешь… мы еще вместе пойдем в наш городок, когда ты поправишься.

– Да нет, Рамирико, мне теперь не выбраться. Не говори в Эль-Рольо, что я умер, сражаясь против Негрина. Никто этого не поймет. Даже я не понимаю, почему, черт возьми, я здесь. Скажи моей матери, ежели она еще жива, что ты видел, как я умер, и что я не умер, как трус. Бедняжка, верно, страдает, потому что я ей ничего не сказал перед уходом, не писал ей и не навещал ее все это время… теперь я сожалею об этом…

Когда Хуанико остался без отца, он вынужден был сводить концы с концами, чтобы содержать мать и сестру. Парень занимался всем, чем только мог, даже воровал. Однажды он сломал ролик фуникулера на шахте, чтобы украсть кабель, да так неудачно, что ему на ногу упало железное колесо и перебило кости в нескольких местах. Хуану наложили на ногу шину в Бульясе, но кости срослись плохо, и он остался хромым на всю жизнь. Это была не очень выраженная хромота, но она была заметна при ходьбе. Так он стал Хуанико Хромым. Паренёк всегда был сердит, и некоторые утверждали, что это из-за хромоты и постоянной боли в ноге. То и дело Хуанико срывался на большого осла, который у него был, постоянно бил его и наказывал. С ним он зарабатывал на жизнь, возя дрова для домов и хлебных печей в Эль-Рольо, Ла-Копе и Бульясе.

Но осел не отставал. Как и следовало ожидать, от подобного обращения он взъелся на своего хозяина и возвращал ему наносимые им удары в форме ляганий и укусов, которые, в свою очередь, раздражали хозяина еще больше. Походы в горы за дровами превращались в настоящую битву. Осел сопротивлялся всеми силами, чтобы не везти груз, а когда, наконец, после применения всех возможных хитростей Хуану удавалось погрузить дрова, бедный осел кричал как зверь. По шуму, который их сопровождал, все в Эль-Рольо знали, когда приходил Хуанико с ослом, везущим дрова. Животное возвращалось такое сердитое, что снять с него груз тоже было проблемой, поскольку оно кусалось и пинало, куда попало.

Хуан жил с ним в постоянной вражде, но осел выигрывал у хозяина партию. Жители Эль-Рольо говорили ему:

– Хуан, будь осторожен с этим ослом, он тебя убьет…

Вдруг осел поменял стратегию. Он перестал вести себя плохо и стал слушаться Хуана. Когда хозяин начал ему доверять, однажды во фруктовых садах в пойме оврага он бросился без предупреждения и сильно искусал Хуана. Осел кусал его за руки, за ноги, за бок, и за задницу… В другой раз животное так его лягнуло, что мимоходом задело голову. Хуану повезло: осел только порезал его над ухом. Цирюльник зашил ему рану…

– Хуан, ежели бы он ударил тебя в полную силу, то сразу убил бы. Он тебя там бы и оставил… Пресвятая Дева, с этим чертовым ослом…

Однажды Хуан отправился с ослом в горы за дровами. Они пошли в Ла-Пенья-де-Ангостос. Осел опять заупрямился, и Хуан затащил его на самую высокую точку Ла-Пеньи и бросил с обрыва. Бедное животное сильно пострадало от удара, но не умерло, а ревело в агонии. Хуан спустился к ослу, схватил самый большой камень, который смог поднять, и несколько раз ударил им его по голове, пока тот наконец не перестал кричать.

– Хуанико, ну какая же ты скотина! Слушай, как можно было вот так убить бедного ослика. Ты бы мог продать его цыганам, по крайней мере, выручил бы какие-то деньги за это животное…

– Ну, осел умер так, как заслужил, из-за того, что пытался убить меня, – говорил Хуан, как будто вынося ему приговор.

После того случая Хуан перестал быть Хромым и стал Хуанико Ослиный Убийца. В субботу, когда парень исчез по дороге домой, он просто пошел в Сеехин выпить немного вина. Там он встретился с друзьями. До вечера мужики ходили по тавернам, выпивая и кичась тем, что пойдут добровольцами в Железную колонну14. Никто не помнил как, но все закончилось тем, что на следующее утро они сели в поезд на Мурсию и через несколько дней были записаны в анархистский батальон Панчо Вилья Железной колонны.

– Вот так я и записался, не совсем представляя, что делал, – рассказывал он Рамиро, корчась от боли в подъезде незнакомого дома в Мадриде. – Будь оно неладно, отвезли меня на большой склад, который там был, и сказали, чтобы я взял оружие, которое захочу. Но, черт побери, какое же мне было взять, ежели я никогда никакого в руках не держал… И тогда один мужик из Сьесы, который был рядом, посоветовал мне карабин, потому что, по его словам, им легче управлять.

– А где ты был потом? – спросил его Рамиро.

– Черт возьми, лучше спроси, где я не был. Да я был на всех фронтах. Мне всадили пули во все бока. Но, Рамиро, самым дурным местом был Теруэль, мать твою. Это была настоящая бойня, везде пули лились дождем. Стоило только отвлечься, как твоего товарища, который находился рядом, уже разрывало выстрелом. На самом деле, я не могу себе объяснить, как я избежал пули. И все это для того, чтобы приехать сюда и чтобы меня убили…

– Спокойно, Хуанико, я тебе уже сказал, что ты не помрешь. Вот увидишь, что это поправимо. Сохраняй спокойствие, скоро мы отвезем тебя в больницу…

– Рамиро, я хочу спать, я вздремну, а потом продолжу рассказывать тебе о своем приключении.

– Не засыпай, Хуанико, продолжай рассказывать мне что-нибудь. Ты говоришь интересные вещи…

Но Хуанико Ослиный Убийца, закрывая глаза, положил голову на бедро Рамиро, думая, что для того, чтобы поспать, но оказалось, чтобы умереть. Рамиро сидел неподвижно, как будто боялся разбудить его каким-нибудь своим резким движением. Так он провел несколько часов, пока за ним не пришли товарищи. Они унесли безжизненные тела девяти касадистов, в том числе и труп Хуанико Ослиного Убийцы. Солдаты погрузили их в грузовик, который уехал в неизвестном направлении.

* * *

Пока длились переговоры о перемирии, Касадо перевел в Мадрид подкрепление из Эстремадуры, с восточного побережья и из Монтес-Универсалес. В Мадрид также прибыли силы IV военного корпуса, которым командовал Сиприано Мера. Мятежникам было ясно, что перемирие является лишь способом выиграть время. У анархистов Мера был особый интерес убить коммунистов. Меж ними прошел слух, будто им разрешили отомстить за то, что произошло в Барселоне в мае 1937 года15.

Наконец стороны пришли к соглашению после нескольких дней переговоров и перемирия, которое так и не было соблюдено. Коммунисты поверили в достигнутые договоренности и вернулись на свои позиции. Но мятежники не сдержали своего слова даже в течение 24 часов. Они сразу же стали делать перестановки в кадрах коммунистов и арестовали весь военный командующий состав и гражданских руководителей. Многие были сразу же расстреляны, а остальные переданы Франко несколько дней спустя.

Пока Касадо вел переговоры о перемирии с коммунистами в Мадриде, в то же самое время он обсуждал с Франко условия передачи того, что осталось от Республики. Но ему практически не о чем было договариваться с Франко. Оставалось только принять условия, которые тот навязывал, что Касадо впоследствии и сделал. 28 марта передовые отряды Франко вошли в Мадрид. Командир Прада от имени Совета обороны официально передал город. В этот же день были заняты города Аранхуэс и Оканья, и войска Франко начали продвигаться по территории Республики в направлении Аликанте. Рано утром 29 марта группа войск центрального района Испании получила письменный приказ об окончании военных действий. Многие наивно подумали, что был достигнут достойный мир.

Но общая паника началась раньше, когда в столице все уже было ясно. Дядя Рамиро с капитаном Кардоной и всеми выжившими мужиками из той колонны противников Касадо решили пойти в направлении Эстремадуры, в то место, откуда они отбыли несколько дней назад. Солдаты остановились, чтобы устроить небольшой привал в окрестностях Аранхуэса. Прошел слух, что некоторые республиканские части, которые уже начали распадаться, покидали фронт без всякого приказа.

Несмотря на всю очевидность происходящего, капитан Кардона по-прежнему был убежден, что нужно продолжать сражаться, поэтому он настаивал на возвращении в место отбытия на фронт Эстремадуры. Необходимо было держать фронтовые линии любой ценой. Он спорил об этом со своими людьми на одном из перекрестков Аранхуэса, когда Рамиро почувствовал, что его трогают за плечо.

– Рамиро, это ты? Боже мой, брат, я с трудом тебя узнал.

Обернувшись, Рамиро увидел своего брата Дамиана. Сейчас тот выглядел намного лучше, чем год назад, когда он его встретил, хотя был серьезным и молчаливым. Они оба стали мужчинами на войне. Братья обнялись и поцеловались.

– Дамиан, ты жив! Как долго не было от тебя вестей. Я уж давно не получал от тебя никаких писем и начал думать самое худшее.

– Что ты здесь делаешь, брат? Как хорошо, что мы встретились, сейчас мы оба можем вернуться в Эль-Рольо.

– Что ты говоришь, Дамиан! Я никуда не буду возвращаться. Война ещё не закончилась. Нам нужно продолжать сражаться, а не то это обернется бедой.

– Брат, – ответил ему Дамиан, – война закончена, и она проиграна. К сожалению, здесь уж нечего делать, надо только уйти, как можно дальше от войск Франко, чтобы не дать им всадить в себя пулю.

– Да что ты говоришь? Ещё не все потеряно. Хоть Мадрид и пал, в Эстремадуре фронты оказывают сопротивление, да и в Валенсии тоже. Помимо этого, у нас ещё есть Альбасете и Мурсия… К тому ж…

– Не упорствуй, брат. Ситуацию уж не исправить. После того, что произошло с Касадо и другими мятежниками, нам уж ничего не остается. Все готовятся к возвращению домой или к побегу из страны. Те, кто продолжает сопротивляться, делают это, чтобы уехать из Испании или, по крайней мере, вернуться домой или в горы, не попавшись в руки к сторонникам Франко. Я иду домой и рекомендую тебе пойти со мной. Не делай никаких глупостей. Нам и так сильно повезло, что мы остались живы.

– Дамиан, не сердись, но я пойду с моим капитаном. Мы как раз только что решили, что вернемся в нашу часть, на первую линию фронта. Говорят, что оттуда никто не ушел.

– Как хочешь, брат. Делай то, что считаешь нужным. Ты уже мужчина. Как я тебе и сказал, я иду в Эль-Рольо. Пешком. Ежели передумаешь, возвращайся, может, меня догонишь. Ежели решишь вернуться, избегай посёлков, шоссе, дорог и железной дороги. Иди по полевым тропам. Так будет надежней.

Братья еще довольно много времени провели вместе, даже немного поели. В конце концов они расстались. Все спешили. Когда парни простились, странное чувство овладело ими. Они подумали, что это был последний раз, когда они встретились. Дамиан пошел в направлении Мурсии, а Рамиро – в направлении Эстремадуры.

На следующий день, когда люди капитана Кардоны пересекли Сьюдад-Реаль, они встретились с большим количеством республиканских солдат, идущих в противоположную сторону. Кто-то шел пешком, другие ехали на машинах и в грузовиках… Люди капитана расспросили нескольких человек, и в итоге им стало ясно, что фронт исчез. Они размышляли над тем, что же теперь делать, когда увидели вдалеке пыль, поднимаемую на дороге колонной машин, движущейся в их направлении. Что-то подсказало им, что эта колонна не была республиканской. Отряд отошел от дороги и начал занимать боевую позицию, воспользовавшись неровностью земляного покрова.

Колонна Национальной армии, движущейся в противоположную сторону, остановилась. Франкистские солдаты наблюдали издалека, как красные занимали позиции, и наконец лейтенант и сержант были отправлены поговорить с республиканцами. Лейтенант был молод, и на нем была безупречная форма. Его удивило, что такая многочисленная группа солдат с машинами двигалась в том направлении, где днем раньше все еще был фронт. Он отдал честь республиканскому капитану и задал ему несколько вопросов:

– Куда вы идете?

– Мы идем на наши позиции, но, судя по тому, что я вижу, они уже не найти. Поэтому мы здесь. Не знаем, что нам делать: идти охотиться или продавать собак… идти домой или оставаться здесь… – ответил капитан Кардона.

– Мы останемся здесь… и не дадим никому пройти… – прозвучало несколько голосов республиканских солдат, располагавшихся за горами.

– Вам решать. Фронта уже нет. Война закончилась. Будет глупо, если мы поубиваем здесь друг друга. Вам лучше сдать оружие и вернуться домой, как это делают все…

– Нам никто не сказал, что война закончена, поэтому мы не должны пропускать вас…

– Капитан, вам нужно следовать моим указаниям. Будет лучше, если вы сдадите оружие. Сложите его в грузовики, на которых едете, и отойдите от них. Возвращайтесь в Сьюдад-Реаль или куда каждый захочет. Грузовики и остальные машины, которые у вас есть, мы сейчас конфискуем.

У республиканских солдат были недовольные лица, и было слышно, как кто-то скрипел зубами. Но было очевидно, что ничего уже не оставалось делать, как следовать указаниям лейтенанта Национальной армии, чтобы не позволить убить себя прямо там.

В конце концов солдаты сделали то, что им приказали. Все сдали винтовки. Те, кто смог, оставили себе пистолеты, которые у них были. Смельчаки спрятали их среди растений и камней, а самые отчаянные – в одежде. Солдаты Национальной армии не предприняли ни одной попытки обыскать их. После того как у республиканцев отняли винтовки и оружие большого калибра, наличие пистолетов казалось уже чем-то несущественным. Их заберут у них в Сьюдад-Реале или в каком-нибудь другом месте.

1.Наваха – испанский складной
2.Подёнщик – наемный работник с подённой оплатой.
3.Таулья – испанская сельская мера площади, равная 1118 м.
4.Суходол – безводная долина, имеющая влагу только от дождевых вод и снега.
5.Селемин – испанская мера площади, равная 537 м2 (уст.).
6.Шпур – искусственное цилиндрическое углубление в горной породе для размещения зарядов при взрывных работах.
7.НКТ – Национальная конфедерация труда.
12.Альпаргаты – плетеная веревочная обувь.
13.Санхурхада – военное восстание под руководством генерала Хосе Санхурхо в 1932 г., которое было подавлено Правительством.
14.Железная колонна – отряд народной милиции, который воевал во время Гражданской войны в Испании в 1936–1937 гг.
15.В мае 1937 г. в Каталонии произошло военное столкновение между троцкистскими и анархистскими вооруженными силами и военными силами Республиканского правительства.

Bepul matn qismi tugad.

Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
30 aprel 2017
Tarjima qilingan sana:
2016
Hajm:
447 Sahifa 29 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-9909010-1-8
Mualliflik huquqi egasi:
Научная библиотека
Yuklab olish formati: