Kitobni o'qish: «Удар небесного копья (Операция «Копьё»)»

Пролог
Удар копья

(Иерусалим, II non. Aprilis, DCCLXXXVII год от основания Рима)

Было жарко, как в термах. Но если в термах жар благостный и целебный, то здесь он иссушал и тело, и душу.

Центурион Гай Кассий по прозвищу Лонгин всё чаще задавался вопросом, на кой ларв сдалась Империи эта земля – почти совсем бесплодная, выжженная солнцем; земля варваров и фанатиков, умеющих только поклоняться своему варварскому богу да совать ножи в бок зазевавшемуся на посту легионеру. Хорошенький подарочек преподнёс в своё время Риму знаменитый проконсул и последний солдат республики Помпей – хорошенький, нечего сказать.

В то же время Гай Кассий понимал, что всё его раздражение и эти мысли вызваны только проклятой жарой и тем окружением, в котором он согласно приказу прокуратора оказался – будь всё иначе, сиди он сейчас в кабаке для римских солдат, что у западных ворот, в компании весёлых собутыльников, и мысли, и чувства у него были бы совсем другими, и он полагал бы правильным то, что Империя пришла сюда, неся свет цивилизации варварским племенам, погрязшим в кровавом хаосе междоусобных войн, и поднимал бы чарку во славу и здравие императора Тиберия. Так что нечего тут вздыхать и жаловаться – служба есть служба, и уж во всяком случае лучше просто жариться на солнце, чем жариться, вися на кресте.

Обозревая окрестности, центурион не спеша обошёл по длинной дуге место казни, потом снова остановился в трёх шагах от расположившихся прямо на земле легионеров. Легионеры, числом четверо, играли в кости. Играли без обычного азарта, а как-то с ленцой. Ставкой был цельнотканый хитон одного из осуждённых – единственный предмет одежды, представлявший хоть какую-то ценность, – всё остальное легионеры разорвали на тряпки. Время от времени кто-то из солдат прикладывался к кувшину с поской – слабым раствором уксуса, единственным напитком, который хоть ненадолго был способен унять жажду.

– Садись, центурион, – запанибратски предложил один из легионеров. – Кинь кости и расслабься.

Кому другому центурион не спустил бы подобной фамильярности, но с Флавием Постумом они были знакомы лет двадцать, отшагали вместе не одну тысячу стадиев по горам и равнинам, не раз пили из общей чаши и не раз дрались с варварами, стоя плечом к плечу. Поэтому он только покачал головой и, прикрывая глаза от солнца, посмотрел туда, где возвышались кресты с распятыми на них осуждёнными.

Осуждённых было трое. Слева висел зелот-сикарий, попавшийся во время недавнего мятежа над трупом заколотого им легионера. Справа – разбойник с большой дороги, прославившийся тем, что не убивал своих жертв, а только ослеплял их. А по центру стоял крест с человеком, который называл себя «Царём Иудейским».

Гай Кассий знал, что с делом Царя Иудейского не всё чисто. Перед Пасхой Иерусалим ломился от разного рода проповедников и пророков – у иудеев было в моде прослыть проповедником или пророком. Одним больше, одним меньше – погоды это не делает. Но Царь Иудейский чем-то очень насолил местному жречеству. Гай Кассий присутствовал на суде прокуратора, состоявшемся этим утром на помосте у претории, и видел, что прокуратору явно не хотелось предавать этого молодого человека столь лютой казни. Согласно положениям римского права, если своими речами этот проповедник не подстрекал к бунту, а он не подстрекал, его можно было отпускать на все четыре стороны – даже бичевание было бы слишком суровым наказанием для него. Прокуратор хотел было умыть руки, отправив Царя Иудейского тетрарху Антипе, но тот тоже не захотел брать ответственность на себя и отослал молодого человека назад. Тогда прокуратор снова вышел на помост и заявил жрецам следующее: «Я, прокуратор Иудеи, провёл расследование деятельности этого галилеянина, однако не нашёл за ним никакой вины из тех, которые вы против него выставляете. Я должен его отпустить». Жрецы под водительством архиерея Ханана бен Шета и его зятя Кайафы тут же начали подбивать собравшийся на площади народ высказываться за немедленную казнь Царя Иудейского. Делали они это с такой варварской непосредственностью, без всякого стеснения и прямо на глазах у прокуратора и стоявших в оцеплении легионеров, что вызвали у последних насмешки и подзуживающие возгласы.

Простые иудеи, малоискушённые в подобных вещах (или просто купленные через одного), принялись дружно взывать к прокуратору: «Смерть самозванцу! Смерть самозванцу! Распни его! Распни!». Некоторые даже попытались прорваться сквозь оцепление к судебному помосту, где в кресле сидел прокуратор, и стоял, опустив плечи, Царь Иудейский. Гай Кассий, выполнявший на судилище роль начальника стражи, махнул рукой, и легионеры, сразу посерьезнев, сомкнули строй и выставили копья. Толпа отхлынула, но от намерений своих не отказалась.

«Распни его! Распни!»

Лицо прокуратора омрачилось. Положение казалось безвыходным, но тут на помост вбежала девушка, в которой Гай Кассий, несмотря на слабое зрение, легко опознал служанку жены прокуратора. Она что-то зашептала прокуратору на ухо, и тот улыбнулся с облегчением. После чего встал и объявил, что согласно древнему обычаю римские власти в канун приближающегося праздника могут освободить одного из приговорённых к смертной казни.

В толпе иудеев возникло замешательство, а Гай Кассий чистосердечно восхитился находчивостью прокуратора. На судьбу самозванца, называющего себя Царём Иудейским, центуриону было по большому счёту наплевать. Однако и он, подобно прокуратору, считал, что любое наказание должно быть заслужено. Более того, потакать Ханану и Кайафе – это не уважать самого себя и ставить власть Рима над этой провинцией ниже местечковой власти иудейского жречества.

Однако, несмотря на первую растерянность, вызванную словами прокуратора о старинном римском обычае, жрецы перестроились буквально на ходу, и из толпы раздались новые крики: «Освободи Бар-Аббу! Освободи нам Бар-Аббу!»

Прокуратор изогнул бровь. Удивился и Гай Кассий. О «подвигах» Иешуа Бар-Аббы все присутствующие были наслышаны – этот мятежник и убийца давно заслуживал смерти, и отпускать его меньше всего входило в планы прокуратора. Прокуратор недооценил Ханана бен Шета и сам попался в силки, которые расставил для других.

«Освободи нам Бар-Аббу! Освободи Бар-Аббу!»

Прокуратор всё же попытался спасти положение. Он вытолкнул Царя Иудейского вперёд и воззвал:

«Вот ваш Царь! Его я хочу освободить!»

«Долой самозванца! – отозвалась толпа. – Долой! Распни его!»

«Распять вашего Царя?» – прокуратор очень искусно изобразил недоумение – словно и в самом деле не понимал, о чём идёт речь.

«Нет у нас царя, кроме Цезаря!» – выкрикнул Кайафа, и толпа сразу притихла.

Лицо прокуратора закаменело, и Гай Кассий понял, что самозванец обречён. Лучшего хода иудейский жрец вряд ли мог придумать. Он не оставлял прокуратору выбора: если прокуратор после столь верноподданнического заявления решится защищать самозванца, он очень скоро будет иметь нелицеприятную беседу с легатом Сирии, а если весть о странном поведении прокуратора дойдёт до Тиберия… Об этом лучше не думать.

Прокуратор повернулся к Царю Иудейскому и сказал только: «Ты будешь распят».

Так следствие по делу самозванца было завершено. Вопиюще несправедливый приговор был вынесен, и Гай Кассий стал одним из тех, кто привёл его в исполнение.

У подножия холма, на котором стояли кресты (за особую форму этот холм называли Голгофа – Череп), возникло какое-то движение. Иудеи, собравшиеся там сразу после того, как троица осуждённых была распята, представляли собой довольно пёструю компанию. Там были и просто зеваки, пришедшие поглазеть на казнь и высказать своё презрение тем, кто осмелился преступить закон; были и родственники распятых (у любого иудея их неисчислимое количество – плодятся, как саранча); были и люди Ханана, присланные наблюдать и подзуживать. Отличить их друг от друга на таком расстоянии было довольно затруднительно, тем более, что в последние годы зрение у Гая Кассия заметно ухудшилось, а левый глаз и вовсе поразила катаракта. Поэтому вместо отдельных людей центурион видел разношёрстную массу. Однако на то, чтобы разглядеть процессию, поднимающуюся к лобному месту, возможностей его ослабевшего зрения хватило.

– К оружию! – призвал он легионеров.

Те немедленно оставили кости и схватились за мечи.

– Я их знаю, – сообщил командиру Постум, глаз которого был зорок, как и в годы юности. – Отряд храмовой стражи.

– Только их не хватало, – пробормотал Гай Кассий.

С офицерами иудейской храмовой стражи центурион был знаком. Неоднократно встречался с ними по делам службы. При этом он был очень невысокого мнения о них. Вояки из храмовых стражников были аховые, и единственное, чем они могли по праву гордиться, так это прекрасным знанием жутких обычаев и ограничений, предписываемых каноном иудейской религии.

Когда процессия из семи стражников приблизилась настолько, что даже Гай Кассий смог различить лица, центурион вышел ей навстречу и поднял руку, привлекая внимание идущего впереди капитана. Тот тоже остановился и вежливо приветствовал центуриона на ломаной латыни. Гай Кассий поморщился и перешёл на арамейский, который он знал намного лучше, чем этот капитан – латынь.

– Зачем вы здесь? Кто вас прислал? – спросил Лонгин.

Капитан, с которого градом катился пот, облегчённо улыбнулся, заслышав арамейскую речь, – общий язык был найден.

– Мы пришли по приказу первосвященника Ханана бен Шета и тетрарха Ирода Антипы, – заявил он напыщенно. – Согласно обычаю, осуждённые на казнь должны умереть до наступления Пасхи. Мы пришли убить их.

«Варвары, – подумал Гай Кассий, неприязненно разглядывая капитана. – Всё им мало. Приговорили невинного, а теперь ещё и добить его хотят. Будто он сам к вечеру не окочурится».

– Осуждённые не доживут до наступления Пасхи, – сказал центурион. – Посмотрите сами.

– Нам приказали убить их, – стоял на своём капитан храмовой стражи. – И мы не уйдём, пока не выполним приказ.

«Что ж, – решил Гай Кассий, – по крайней мере, быстрая смерть сократит страдания несчастных».

– Выполняйте приказ, – бросил он, отступая в сторону.

Капитан удовлетворённо кивнул и сделал знак своим людям. Процессия двинулась дальше, к крестам, и тут центурион увидел орудие, которым стражники собирались завершить начатое их верховным жрецом. Его нёс один из стражников, и было это копьё довольно устрашающего вида: шесть локтей в длину, толстое древко, выкрашенное охрой в красный цвет, большой и туповатый наконечник, выкованный, по виду, из небесного железа. Разумеется, это ритуальное копьё: с таким в поход не отправишься. Более того, убить им противника будет непросто. Но только не в том случае, когда «противник» висит неподвижно – распятый на деревянном кресте.

Капитан и его люди направились прямиком к тому осуждённому, который висел по центру – к Царю Иудейскому. Легионеры, а с ними и Гай Кассий тоже подошли ближе, чтобы лучше видеть и вмешаться в случае чего: нельзя было исключать возможности, что Ханан задумал какую-нибудь очередную мерзость, – в полномочиях центуриона было немедленно прекратить любое действие храмовой стражи.

Самозванец не видел тех, кто пришёл его убить, – голова в терновом венце была низко опущена. Возможно, Царь Иудейский потерял сознание, но в любом случае он был ещё жив: впалая грудь опускалась и поднималась в такт неслышимому дыханию.

Капитан отобрал у стражника копьё и, взяв его двумя руками, чего не сделал бы ни один из римских солдат, нанёс первый удар. С сухим треском, словно палка, сломалось ребро, но тупой наконечник ритуального копья даже не разорвал кожу распятого. Царь Иудейский поднял голову и протяжно закричал, глядя незрячими глазами в раскалённое небо.

– Палачи, – буркнул Постум и демонстративно повернулся спиной к происходящему.

Охваченные единым порывом, остальные легионеры сделали то же самое. Только Гай Кассий не отвернулся – ему нужно было составить отчёт для прокуратора, поэтому он обязан был наблюдать экзекуцию до конца.

– Йе-ех! – такой клич издал капитан храмовой стражи перед тем, как нанести второй удар.

И снова у него не получилось добить распятого.

«Неудачно выбранная позиция, – отметил центурион глазом бывалого воина, – слабый замах, тупое копьё…»

Ещё один удар. С тем же результатом. Распятый больше не кричал – он только шептал что-то пересохшими губами. Гай Кассий не выдержал. Он шагнул к капитану и протянул руку:

– Дай сюда!

Капитан остановил замах и оглянулся. На его смуглом и мокром лице отразилось недоумение.

– Дай копьё! Я покажу, как надо…

Капитан покачал головой, и тогда центурион с силой вырвал ритуальное орудие из его рук. Быстро примерился и вонзил копьё Царю Иудейскому под углом в самый верх живота. Направляемый опытной рукой наконечник копья пробил кожу и мышцы, достав до сердца. Тело распятого выгнулось в предсмертной судороге, потекла тёмная кровь, но Царь Иудейский успел сказать ещё одно слово:

– Свершилось.

Голова его упала на грудь. Он был мёртв.

В этот момент Гай Кассий по прозвищу Лонгин понял, что прозревает. Катаракта исчезла без следа, мир вновь обрёл яркие краски, чёткие очертания, и центурион увидел будущее…

Глава первая
К вопросу о религии

(Моздок, Северная Осетия, октябрь 1999 года)

Майор ВВС Семён Колчин не был религиозным человеком. Ещё полгода назад на вопрос о его отношении к религии, он ответил бы так: «Я – атеист. Причём, воинствующий». И, подмигнув, рассмеялся бы. Но очень часто вещи, о которых мы думать не думаем и вспоминать не вспоминаем в мирное время, становятся для нас необычайно важными, когда начинается война. Именно на войне Семён Колчин по-настоящему задумался о том, что для него значит Бог. И, задумавшись об этом, он вдруг понял, что вся его жизнь до этого момента была пуста и бессмысленна. А была она таковой, потому что в ней не нашлось места Богу.

В самом деле, если вселенная появилась в результате случайной флюктуации, как утверждают учёные, и за любым процессом, в том числе за жизнью человеческой, ничего не стоит, кроме бездушных физических законов, как утверждают материалисты, тогда всё и вправду бессмысленно, и смерть друзей от пуль чеченских бандитов напрасна, и сама эта война среди гор Кавказа не имеет никакого значения. А самое главное – получается, что не существует разницы между тем, что делают эти убийцы и насильники, превратившие некогда цветущий край в преисподнюю, и тем, что делает он, майор Семён Колчин, сражающийся за целостность своей страны, за будущее своих детей, – перед лицом вечной пустоты и мрака, который ждёт их всех после смерти. И те, и другие равны, и не будет никогда высшего и справедливого суда, по приговору которого каждому воздастся по делам его.

Такое положение вещей не устраивало Семёна, и однажды он собрался с духом и пришёл к отцу Мефодию (кстати, бывшему офицеру), устроившемуся при штабе группировки. Отец Мефодий выслушал его, не перебивая, потом спросил:

– Крещён ли ты, сын мой?

– Да, – кивнул Колчин. – Меня бабушка окрестила. Тайком от отца и матери.

– Это хорошо, – высказался отец Мефодий. – Тогда тебе ничто не препятствует обратиться в православную веру. Вот возьми книжку, почитай, потом придёшь и расскажешь, что ты понял.

Книжку, которую отец Мефодий выдал Колчину для изучения, можно было легко спрятать в нагрудный карман. Называлась она «От Иоанна Святое Благовествование».

В тот же вечер майор, освободившись от текущих дел и расположившись на койке в казарме, устроенной в одной из местных школ, раскрыл эту книжку и стал читать, шевеля по привычке губами. Первый же абзац принёс неожиданное открытие. «В начале было Слово, – писал Иоанн, – и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Майор озадачился. Он где-то слышал, что именно так начинается Библия, а потому ещё раз взглянул на обложку. Нет, всё правильно: «От Иоанна Святое Благовествование». Про «Библию» ни слова.

«Никто ничего толком не знает, – подумал Семён с неудовольствием. – Лишь языком умеют трепать».

Он углубился в чтение, и очень скоро понял, что перед ним Евангелие – одно из жизнеописаний Иисуса Христа. О Евангелиях он слышал больше, хотя до сих пор не проявлял любопытства в этом направлении и в своей небольшой домашней библиотеке «Новый завет» не держал. Несмотря на довольно трудный для понимания язык, текст Благовествования увлекал, и Колчин не заметил, как пролетел час, выкроенный им у сна. Но и потом, перевернув последнюю страницу, спрятав книжку и накрывшись с головой одеялом (он всегда спал, накрывшись с головой), майор долго ворочался на жёсткой койке, вспоминая прочитанное.

«Всё, что даёт Мне Отец, ко мне придёт, и приходящего ко мне не изгоню вон; ибо Я сошёл с небес не для того, чтобы творить волю Мою, но волю пославшего Меня Отца. Воля же пославшего Меня Отца есть та, чтобы из того, что Он Мне дал, ничего не погубить, но всё то воскресить в последний день; воля Пославшего Меня есть та, чтобы всякий, видящий Сына и верующий в Него, имел жизнь вечную; и Я воскрешу его в последний день».

В ту ночь Семёну Колчину снился древний город и три деревянных креста на горе над ним.

Через неделю, перечитав книжицу раз восемь, а некоторые места выучив наизусть, Семён снова пришёл к отцу Мефодию.

– Я понял слова Сына Божьего так, – без предисловий начал Колчин. – Если верить в него и следовать его заповедям, он гарантирует всепрощение и защиту.

Отец Мефодий улыбнулся чему-то своему.

– Ты богохульствуешь, Семён, – сказал он. – Но это от незнания. Запомни, Бог никогда и ничего не гарантирует, его милость нельзя купить за пять копеек. Думать иначе – значит, пытаться предугадать волю Господа, а это грех.

– Но я хочу быть уверен, что сражаюсь за правое дело, – возразил майор. – А для этого я должен быть уверен, что моё дело угодно Богу.

Отец Мефодий покачал головой, с сомнением глядя на Колчина, потом достал из стола обитую бархатом шкатулку и открыл её. Семён увидел, что в шкатулке лежат маленькие позолоченные крестики. Отец Мефодий пощёлкал над раскрытой шкатулкой пальцами, выбирая, затем ухватил один из крестиков за стальную цепочку, продетую сквозь ушко, и подал крестик майору.

– Носи, Семён, – сказал отец Мефодий. – Может быть, это придаст тебе уверенности.

Колчин с благодарностью принял крестик. Однако побыть православным ему дали недолго. Всего лишь через двое суток, поздно вечером, его вызвал к себе заместитель командира отдельной вертолётной эскадрильи – полковник Шуринов. Выглядел полковник невыспавшимся и смертельно уставшим, а потому, даже не поздоровавшись, протянул планшетку.

– Здесь полётное задание, – сообщил полковник скупо. – Слетаешь в Пятигорск, заберёшь новых пилотов.

– Почему ночью? – рискнул спросить Колчин, который тоже не высыпался.

– По кочану, – отвечал полковник, но потом снизошёл и добавил: – Слушай, Семён, я знаю, как ты устал. Мы все устали. Но эти ребята уже завтра утром должны сесть на штурмовики и лететь на Грозный. Таков приказ командования, и не нам с тобой его обсуждать. Так что, извини, выспишься потом.

Колчин козырнул и вышел.

«В конце концов, – рассуждал он, – всего сто сорок километров над своей территорией. Одна нога здесь, другая – там».

Он, конечно же, помнил, что в нескольких десятках километров южнее его маршрута проходит граница Федеративной Республики Народов Кавказа,¹ активно поддерживающей чеченских сепаратистов и воинственной настолько, что на государственный флаг у неё были вынесены аж два стилизованных изображения автомата Калашникова, но в последнее время активность на этом участке заметно снизилась, и Колчин подумал: авось, пронесёт.

Майор поднял на ноги навострившегося вздремнуть штурмана, и через пятнадцать минут его вертолёт – транспортная модификация «Ми-8» – под натужный вой турбин поднялся над аэродромом в Моздоке и, быстро набрав скорость, взял курс на северо-запад. Ещё через полчаса он заходил на посадку в Пятигорске.

– Вас ждут, двадцать восьмой, – порадовал по ближней связи дежурный с вышки КДП.²

– Отлично, – сдержанно отозвался Колчин.

Когда шасси «Ми-8» коснулись бетона вертолётной площадки, майор резко убавил газ, но останавливать лопасти не стал, предоставив им возможность вращаться на холостом ходу.

– Пойди открой люк, – приказал он штурману.

Тому очень не хотелось вылезать из удобного кресла, он заворчал невнятно, но спорить не посмел, а, повозившись со страховочными ремнями и наконец расстегнув их, пошёл к люку. Клацнули замки, и в нутро вертолёта ворвался холодный осенний воздух. Колчин инстинктивно поёжился.

– Эй, командир, – позвал штурман после некоторой паузы, – иди глянь на этих орлов.

Майор без особого энтузиазма встал и направился вслед за штурманом. У люка он наклонился и выглянул наружу. В свете прожекторов Колчин увидел целую толпу офицеров в кожаных, отороченных мехом куртках и в фуражках. Напор воздуха от лопастей был достаточно силён, чтобы офицеры пригибались, как под встречным ветром, и придерживали фуражки руками.

– Сколько вас?! – зычным голосом бывалого вертолётчика вопросил Колчин.

– Тридцать человек! – ответили ему.

Майор и штурман озабоченно переглянулись.

– Ну, тридцать человек мы ещё увезём, – с некоторым сомнением сказал Колчин.

– На пределе грузоподъёмности, – напомнил штурман. – Придётся идти ниже трёх.

Он очень не любил «ходить ниже трёх». Да и кто любит? Высота в три километра – предельная для ракет переносного ЗРК³ класса «Стингер», любимого оружия афганских и чеченских моджахедов.

– Ладно, – Колчин безнадёжно махнул рукой, – залезайте.

Не прошло и пяти минут, как в грузовом отсеке «Ми-8» было уже не протолкнуться. Пилоты, ставшие сегодня пассажирами, один за другим забирались в вертолёт, волоча с собой скромные пожитки.

– Откуда вы, ребята? – полюбопытствовал Колчин.

– С «Адмирала Кузнецова»,⁴ – отозвался один из «ребят». – Слышал о таком авианосце?

– А-а. Так вы морская авиация? Но «Кузнецова» же, по слухам, продали индусам?

– На то они и слухи, – пилот морской авиации улыбнулся, но как-то очень невесело. – «Москву» индусам продали, а «Варяг» – китайцам. А мы уж пять лет как к Северному флоту приписаны. У Североморска швартуемся.

– Ну да, конечно, – вспомнил Колчин. – У вас ещё недавно учения были.

– Они и сейчас продолжаются. Только без нас.

– Ничего, – приободрил майор пилотов, – вам тут понравится. Опыт реальных боевых действий…

– Чихал я на твой опыт, – резко отозвался пилот, и Колчин сразу утратил всякое дружелюбие по отношению к своим новым пассажирам. – Все сели? – сварливо осведомился он и, не дожидаясь утвердительного ответа, захлопнул люк.

Потом вернулся в своё кресло.

– Сосунки, – сообщил он штурману. – Элиту из себя корчат.

– Ага, – охотно согласился штурман. – Пороха не нюхали, а туда же…

Тут Колчин вспомнил, что он теперь православный и должен прощать ближнему мелкие прегрешения.

– Хрен с ними, – махнул он рукой. – Давай работать. Я сегодня ещё ухо придавить собираюсь – часов эдак на двенадцать.

– Всегда «за», – поддержал штурман.

Майор запросил у КДП разрешение на взлёт и, получив его, поднял отяжелевшую машину в воздух. Обратно шли на относительной высоте⁵ в полтора километра и на скорости в сто шестьдесят километров в час. Штурман постоянно сверялся с картой местности – теперь это имело значение.

Тем временем в небольшой заросшей густым кустарником лощине всего в десяти километрах западнее взлётно-посадочной полосы аэродрома Моздока расположились пятеро в камуфляжных костюмах без знаков различия. Впрочем, знаки различия им были не нужны – они уже месяц воевали вместе и прекрасно знали, кто есть кто и чего каждый из них стоит. Трое из пятерых были вооружены автоматами Калашникова, обвешаны гранатами и полными магазинами – они осуществляли прикрытие. Двое других были расчётом зенитно-ракетного комплекса «Стингер ПОСТ». Они задолго услышали звук, издаваемый силовой установкой и лопастями приближающейся «вертушки».

– Летят. Значит, наводчик не обманул, – констатировал вполголоса стрелок-оператор. – Товьсь! – скомандовал он скорее по привычке, чем по необходимости.

Второй оператор помог стрелку взвалить на плечо пусковую трубу «Стингера», сделанную из стекловолокна. Стрелок привёл в действие съёмный пусковой механизм, висящий у него на поясном ремне.

– Так, – произнёс он, приникнув к видеоискателю прицела. – Я их вижу. Помех не ставят. Идут низко. Будто в Москве.

Члены группы прикрытия поглядывали на оператора с восхищением. Для них – вчерашних студентов первого курса Грозненского университета, – старший офицер, столь непринуждённо разбирающийся со «сложным военным оборудованием», казался полубогом.

– Стреляю на счёт «три», – предупредил оператор своих спутников. – Раз… два… три!

Воспламенившись, пороховой стартовый ускоритель вытолкнул зенитную управляемую ракету FIM-92B из пускового контейнера, и она почти мгновенно набрала максимально возможную для ракет этого класса скорость – семьсот метров в секунду. Двухдиапазонная (инфракрасная и ультрафиолетовая) головка самонаведения захватила цель, и ракета, корректируя свой курс двумя рулями, устремилась навстречу вертолёту «Ми-8».

Майор Колчин засёк момент старта ракеты, но ничего не успел сделать. Он не успел даже крикнуть. Через две секунды после старта ракета FIM-92B попала точно в один из воздухозаборников «вертушки». Контактный взрыватель сработал, как часы, и мощнейший взрыв сотряс вертолёт. Отсек двигателей и отсек главного редуктора охватило пламя. Одна из лопастей несущего винта оторвалась, и «Ми-8» камнем рухнул вниз.

Главным недостатком любых вертолётов является невозможность быстрой эвакуации экипажа и пассажиров в случае аварии. Катапульта предусмотрена пока только в одном вертолёте – в знаменитом «Ка-50» («Чёрная акула»). «Ми-8» такого средства эвакуации не имел. Поэтому, когда вертолёт, управляемый майором Колчиным, задымил и с высоты в полтора километра упал на землю, никто не должен был уцелеть. Однако на войне, как нигде в другом месте, случаются настоящие чудеса. Первый удар о склон холма пришёлся на хвост, в результате он переломился, и нос вертолёта вошёл в землю под острым углом. Остекленение кабины разлетелось, и Колчина выбросило в образовавшийся проём вместе с креслом. Через секунду взорвались топливные баки, и останки вертолёта охватило пламя.

В это время в лощине, откуда вылетела ракета, шёл горячий спор. Оператор-стрелок освободился от пускового контейнера и съемного пускового механизма и теперь спорил с группой прикрытия. Молодые люди говорили, что нужно уходить как можно быстрее. Они опасались появления отряда быстрого реагирования в районе падения «вертушки». Стрелок же намеревался осмотреть место катастрофы на предмет поиска уцелевших: он хотел быть уверенным, что дело доведено до конца. Молодёжь трусила и пыталась доказывать, что после падения с такой высоты уцелевших быть не может. Стрелку-оператору надоело спорить, и он сказал так:

– Я мог бы приказать вам, молокососы. Но не буду этого делать, потому что так вы ничему не научитесь. Поэтому я просто пойду туда один, но потом – потом! – доложу о вашем поведении Шамилю. Не думаю, что он обрадуется, если узнает, какое дерьмо служит под его началом.

Членам группы прикрытия очень не понравилось, что об их трусости узнает бешеный Шамиль. Больше того, кроме репутации они могли потерять и премиальные, которые полагались за вылазку на территорию, контролируемую «федералами». Осознание этого придало им мужества, и вскоре вся группа под покровом ночи продвигалась в направлении склона, где разбился вертолёт.

Майор Колчин пришёл в себя через четверть часа после того, как его вместе с креслом выбросило из «вертушки». «Ми» догорал. Элементы его конструкции, разбросанные взрывом баков далеко вокруг, распространяли удушливый чад. У Семёна болело всё тело, но особенно мучительной была боль в позвоночнике – туда словно засадили раскалённый штырь. Семён попытался выбраться из кресла, к которому был пристёгнут и вместе с которым лежал теперь на боку. Однако руки не послушались его. Он попытался кричать, но сумел выдавить из себя лишь слабый всхлип.

«Боже, – подумал Колчин, – я, кажется, умираю».

Эта мысль его не испугала. Он был на всё согласен, лишь бы избавиться от жуткой сверлящей боли. Он попробовал молиться, но тут оказалось, что он не знает молитв. Отец Мефодий почему-то не снабдил его молитвенником, а сам майор, занятый другим, забыл попросить об этом.

«Но ведь это ничего, Господи, – мысленно обратился он к Всевышнему, – это ведь ничего, что я не знаю правильных слов? Главное – я верую и искренен в своих словах. Я скоро встречусь с тобою, Господи, и прошу простить мне все грехи, большие и маленькие, которые я совершил…»

Майор попытался вспомнить, какие именно грехи он совершил в своей жизни, ведь именно так, вроде бы, полагается делать на исповеди, но любые воспоминания о прошлом оттеснила сиюминутная невыносимая боль, и он так ни в чём и не сумел покаяться.

Прошло довольно много времени. Или Колчину только показалось, что много, но за истёкшие минуты (или часы?) ничего не изменилось. Всё так же чадил разломленный остов вертолёта, всё так же болело тело, всё так же майор не мог подобрать слов, которые были ему сейчас очень важны.

«Прости меня за все грехи – большие и маленькие, – вертелась одна-единственная мысль. – Прости меня за все грехи – большие и маленькие…»

И вдруг в неверных отсветах открытого пламени Колчин увидел, что к нему идёт человек.

«Ангел, – подумал майор. – Наверное, это ангел смерти. Он пришёл забрать мою душу».

Отчасти он был прав. Человек, который продвигался к нему по склону, настороженно оглядываясь по сторонам и переступая через мелкие остывающие в траве обломки, пришёл забрать душу майора, но только вряд ли ангел станет носить камуфляжную форму без знаков различия и автомат Калашникова на ремне, перекинутом через плечо.

Когда человек подошёл ближе, Колчин снова попробовал пошевелиться, и снова тело отказалось повиноваться ему. Впрочем, он мог наблюдать за «ангелом смерти» и лёжа на земле.

Незнакомец приблизился настолько, что можно было бы разглядеть его лицо. Подойдя, он даже присел на корточки, склонившись над Колчиным. Однако лица у «ангела смерти» не было. Точнее, оно было скрыто под маской, и только в специальных прорезях горели два чёрных злых глаза.

– Давно обосновался? – спросил Человек-без-лица.

Говорил он чисто, без малейшего акцента, так что неясно было, кто перед Колчиным – чеченец, хохол из наёмников, а, может быть, и впрямь, русский?

Пошатываясь, Фокин добрёл до ближайшего пивного киоска, купил четыре бутылки «Балтики», три из них уложил в пакет поверх кейса, а одну попросил открыть.

В конце концов капитан пришёл к выводу, что «хвоста» за ним нет, и, прихлёбывая на ходу пиво, отправился на Семёновскую набережную.

Нужную парадную перекрывала массивная стальная дверь с домофоном. Однако у Фокина имелся свой ключ и через минуту, сбив у порога снег с ботинок, он уже входил в штаб-квартиру, как к себе домой.

В гостиной – самой большой комнате этой восьмикомнатной квартиры – царил полумрак: шторы были опущены, люстра погашена, горело только хрустальное бра в углу. Работал телевизор – видеостена фирмы «Филипс» с невероятно огромным экраном. Однако звук был выключен, и красотка в короткой юбочке, скачущая по эстраде, выглядела по меньшей мере нелепо. В глубоком кресле перед телевизором сидел человек, одетый по-домашнему в халат. Был этот человек немолод, но принадлежал к числу тех, кто до самой смерти смотрится лет на десять-пятнадцать моложе своего истинного возраста. Человек уютно посапывал, то ли действительно задремав, то ли прикидываясь задремавшим.

Фокин снял пальто и довольно бесцеремонно бросил его на свободное кресло. Туда же положил пакет с бутылками. Бутылки звякнули. Человек в кресле вздрогнул и поднял голову.

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор! – рявкнул Фокин.

– А это ты, Владимир, – генерал-майор улыбнулся. – Опаздываешь, – заметил он, взглянув на часы. – На четыре минуты.

– Никак нет, – отозвался Фокин. – Ваши спешат.

Генерал-майор изобразил неудовольствие – правда, несколько наигранно.

– Всё дерзишь? Ну-ну…

Фокин развёл руками, как бы говоря, что по-другому он не умеет. По-другому он действительно не умел. Именно поэтому и засиделся в лейтенантах аж до тридцати пяти лет в то время, как его коллеги-одногодки перескакивали с должности на должность, получая новые звания и назначения чаще, чем обычный человек меняет обувь. Однако дерзость в большинстве случаев соединяется с умением нестандартно мыслить и действовать. Советник по безопасности Маканин, земля ему пухом, прекрасно это понимал, и, несмотря на лейтенантское звание и молодость, Фокин был направлен на ответственейший пост – он занимался координацией совместной деятельности силовых структур в Заполярье и обладал практически ничем не ограниченной властью.

Надо заметить, что власть его не испортила. Например, он не гнушался оперативной работой и самолично выезжал на места событий, всегда оказываясь на наиболее напряжённом участке. За это его тоже ценили.

– Кстати, поздравляю с внеочередным званием, – сказал генерал-майор.

– Служу России, – буркнул Фокин, потом не удержался и добавил: – Вы же знаете, Юрий Анатольевич, как я отношусь к званиям. Мне кажется, это лишнее. Внеочередное звание привлекает внимание. А зачем нам лишнее внимание?

– Не скажи, – возразил генерал-майор. – В данном конкретном случае как раз низкое звание привлекает внимание. Думаешь, легко было бы организовать твой перевод в Москву, оставайся ты в лейтенантах? Да и вообще, Владимир, неужели ты напрочь лишён честолюбия? Это же, наверное, чертовски приятно – из лейтенантов сразу в капитаны. И не за красивые глаза, а за отлично сделанную работу.

Фокин вздохнул и сел в кресло.

– Я честолюбив, – признался он. – Но для удовлетворения моего честолюбия вполне хватает понимания того, насколько важным делом я занимаюсь. И не более.

– Это похвально, Владимир, – оценил генерал-майор. – Вот только наше руководство очень не любит, когда человека не за что зацепить. Понимаешь, о чём я говорю? Ангелы никому не нужны. Да и не бывает в природе ангелов.

Фокин рассмеялся.

– Что, внутренняя служба безопасности забеспокоилась? – поинтересовался он. – «Не за что зацепить»? Передайте им, Юрий Анатольевич, пожалуйста, что я азартен. Люблю играть в карты на деньги. Неразборчив в связях. И готов изменить присяге, если это нужно для дела. Такой список недостатков устроит? Или маловато будет?

Генерал-майор покачал головой.

– Всё-таки молод ты ещё, Владимир.

– Ну, это единственный недостаток, который со временем исправим… Пива не хотите?

Фокин извлёк из пакета бутылку «Балтики» и легко, зубами, открыл её.

– Спасибо, – генерал-майор неодобрительно поджал губы, – но не испытываю потребности.

– А я выпью, – Фокин сделал большой глоток..

Капитан знал, что его собеседник выпить далеко не дурак, однако всему остальному предпочитает марочные вина. Поэтому предложение «хлебнуть пивка» было данью вежливости.

– Ладно, – сказал генерал-майор, – с твоими недостатками разберёмся в другой раз. Пора переходить к делу.

Он взял лежавший под рукой пульт дистанционного управления и направил его в сторону видеостены. Молчаливый клип сменился «снегом», затем зажглись индикаторы на панели встроенного видеомагнитофона, и на экране перед Фокиным предстал незнакомый ему, совершенно лысый человек, одетый весьма странно – в судейскую мантию, с огромным орденом в виде многолучевой звезды на груди. Позиция съёмки находилась несколько выше уровня глаз лысого человека, и камера была наклонена так, чтобы зритель мог видеть, что находится на столе, за которым человек сидит. На столе находился один-единственный предмет – хрустальный шар на золотой подставке в виде змеи, кусающей себя за хвост. По низу экрана побежали титры: «Анатолий Дугов, эзотерический псевдоним – Антей, магистр Московского ордена мартинистов, ДИРЕКТОР НИИ НЕМАТЕРИАЛЬНЫХ ВЗАИМОДЕЙСТВИЙ, сотрудник СпецИАЛЬНОГО отдела при КГБ СССР с 1982 года».

– Интересно, – сказал Фокин.

– Смотри, – посоветовал генерал-майор. – Дальше ещё интересней.

Магистр и маг Анатолий Дугов тем временем положил длинные белые пальцы рук на хрустальный шар. Где-то на заднем плане включился магнитофон, и заиграла довольно необычная мелодия – с ритмом морского прибоя, вызывающим тревожное чувство. Внутри шара зажёгся тусклый поначалу огонёк – словно спираль лампочки, горящей вполнакала. Подчиняясь ритму мелодии, он то вспыхивал чуть ярче, то снова угасал. Огонёк притягивал взгляд, завораживал, и Фокину пришлось сделать волевое усилие, чтобы не впасть в гипнотический транс.

Это продолжалось минут пять – огонёк внутри шара вспыхивал, магистр сидел неподвижно, – и капитан успел заскучать, едва не пропустив момент перехода. Глаза магистра вдруг закатились, и сам он подался назад, не выпустив, впрочем, шар, который ярко засветился под его руками.

Фокин ухмыльнулся: все эти фокусы были для него не в диковинку. Спецотдел при КГБ СССР (формально ликвидированный после путча ГКЧП 1991 года, а на самом деле почти в полном составе перешедший под управление некоего Общества с неограниченной ответственностью «Икстлан») был вообще горазд на разного рода фокусы. Большее количество профессиональных шарлатанов, собранных в одном месте, трудно было представить.

Магистр Дугов быстро забормотал на незнакомом Фокину языке.

– Что он говорит? – капитан оглянулся на генерала-майора.

Вместо ответа генерал-майор кивнул на экран. По экрану снова побежали титры: «ПЕРЕВОД С ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОГО СДЕЛАН ПОДОТДЕЛОМ АНТИЧНЫХ ЯЗЫКОВ СПЕЦОТДЕЛА ПРИ КГБ СССР. ТЕКСТ ПЕРЕВОДА: В МИР ПРИШЁЛ ВЛАСТЕЛИН И ВОИТЕЛЬ. ОН РОДИЛСЯ В СТРАНЕ, НАРОД КОТОРОЙ НАЗЫВАЕТ СЕБЯ ЗАПАДНЫМ. ОН ОТСТАИВАЛ ПРАВА СВОЕГО НАРОДА ВОЕННОЙ МОЩЬЮ НА МОРЕ И НА СУШЕ. ЗАВИСТНИКИ УБИЛИ ЕГО В ГОРОДЕ, ПРОСЛАВЛЕННОМ ДИОНИСИЙСКИМИ ИГРАМИ И МЕНЯЛАМИ. НО НА САМОМ ДЕЛЕ ОН ЖИВ. ОН СТОИТ НА СНЕЖНОМ ПОЛЕ, НА ЕГО ЧРЕСЛАХ ФАРТУК С ИЗОБРАЖЕНИЕМ ПЯТИДЕСЯТИ ЗВЁЗД, В ЕГО РУКАХ КОПЬЁ, КОТОРЫМ БЫЛ ПОВЕРЖЕН ВЕЛИЧАЙШИЙ ИЗ БОГОВ. ДУХ ВЛАСТИТЕЛЯ НЕЗРИМО НАПРАВЛЯЕТ ЗАПАДНЫЙ НАРОД НА ПУТИ К ВЛАСТИ НАД МИРОМ».

Магистр Дугов замолчал. Было хорошо видно, как вымотал его этот монолог над хрустальным шаром. На лысине выступили бисеринки пота. Он тяжело дышал, хватая воздух ртом, словно задыхался. Генерал-майор нажал на кнопку «Пауза», и картинка на экране застыла.

– Это всё? – с сарказмом поинтересовался Фокин. – Ничего умнее Спецотдел предложить не может?

И снова генерал-майор не отреагировал на дерзость капитана.

– Ещё не всё, – сказал он. – Взгляни сюда, Владимир.

С этими словами генерал-майор протянул Фокину папку-скоросшиватель, на картонной обложке которой стоял гриф «Совершенно секретно» и имела место поясняющая надпись: «Выдержки из отчёта Специального отдела при КГБ СССР за 1989 год».

– Вы думаете, это стоит смотреть? – спросил капитан, неохотно отставляя бутылку с пивом.

– А ты посмотри.

Фокин раскрыл папку. Внутри обнаружилось шесть страниц текста, отпечатанных на стандартной пишущей машинке через два интервала. Пролистав их одну за другой и убедившись, что на каждой стоит соответствующий номер и подпись начальника Главного архива ФСБ, капитан углубился в чтение.

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО.

Председателю КГБ СССР,

генералу армии В.А.Крючкову.

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

последовательности астральных объектов, зарегистрированных в ходе свободного астрального поиска, проведённого согласно рабочему плану-графику отдела «Астрал» 22 ноября 1990 года.

Свободный поиск выполнял директор НИИ нематериальных взаимодействий А.В.Дугов.

Интерпретацию подготовил руководитель отдела «Астрал» НИИ нематериальных взаимодействий В.С.Моносов.

Во время свободного астрального поиска А.В.Дугов наблюдал следующие объекты: «Дух властелина-воителя», «Народ, называющий себя западным», «Город, прославленный Дионисийскими играми и менялами, где был убит властелин-воитель», «Снежное поле», «Фартук с изображением пятидесяти звёзд», «Копьё, которым был повержен величайший из богов».

Последовательность перечисленных объектов не является случайной. Они выстроены в ряд, определяемый датой астрального поиска – 22 ноября. Наиболее важным событием, произошедшим 22 ноября и значительно изменившим астральный план, считается убийство Джона Фицджеральда Кеннеди, 35 президента США. Именно его астральное тело можно интерпретировать как «Дух властелина-воителя».

Некоторые атрибуты, присущие «Властелину-воителю» и описывающие его прижизненную биографию, подтверждают эту версию.

«Народ, называющий себя западным» – это, вероятно, Соединённые Штаты Америки или страны-члены блока НАТО.

«Город, прославленный Дионисийскими играми и менялами» можно интерпретировать как Даллас (штат Техас) – город, где в 1963 году был убит президент Кеннеди. «Дионисийские игры» – древнегреческий прообраз современных драматических представлений. В США из драматических представлений наибольшей популярностью пользуются телевизионные сериалы для домохозяек, один из которых называется «Даллас». Кроме того, именно Даллас считается крупнейшим торгово-финансовым центром юга США, что опредёленным образом ассоциируется с «Менялами».

Следует также отметить, что именно администрация Джона Ф. Кеннеди и его преемника – 36 президента США Линдона Джонсона – положила начало политике «Новых рубежей», в рамках которой США заявили о своём праве вмешиваться во внутренние дела других государств и народов.

Гораздо большие затруднения вызывает интерпретация атрибутов, связанных с посмертным существованием «Властелина-воителя».

«Снежное поле», по всей видимости, описывает некую северную территорию – возможно, это Аляска. То есть местоположение «Духа властелина-воителя» указывает на существование у Генштаба армии США планов агрессии против СССР на дальневосточном направлении. Настоящее толкование представляется нам наиболее приближённым к действительности, однако возможны и другие варианты. Поэтому для полноценного анализа значения астрального объекта «Снежное поле» необходимы дополнительные данные.

Следующий посмертный атрибут – «Фартук с изображением пятидесяти звёзд» – указывает на принадлежность Джона Ф. Кеннеди к американскому масонству. Однако ни Научно-исследовательский институт нематериальных взаимодействий, ни Специальный отдел при КГБ СССР не располагают документально подтвёрждённой информацией о том, что президент Кеннеди являлся членом какой-либо организации эзотерического толка. Наоборот, именно президента Кеннеди многие источники называют чуть ли не единственным исключением в ряду президентов США, состоявших или состоящих действительными членами масонских лож. Следовательно, мы можем сделать заключение, что «Фартук с изображением пятидесяти звёзд» имеет отношение только к астральному телу Джона Ф. Кеннеди и символизирует эзотерическую подоплёку современной американской внешней политики.

Третий посмертный атрибут «Властелина-воителя» – «Копьё, которым был повержен величайший из богов» – связан с легендой о Копье Судьбы. Согласно поздней христианской традиции, этим копьём, принадлежавшим иудейскому храму в Иерусалиме, был заколот Иисус Христос. «Удар милосердия» нанёс центурион Гай Кассий Лонгин, впоследствии принявший христианство и почитаемый некоторыми церквями как святой. По утверждению ряда авторов, Копьё Судьбы аккумулирует в себе энергию Космоса и является одним из Предметов Силы. Армия, главнокомандующий которой вооружён Копьём Судьбы, непобедима. То, что «Дух властелина-воителя» вооружён астральным образом Копья Судьбы, весьма настораживает. Для того, чтобы понять, чем может угрожать присутствие Копья на астральном плане Советскому Союзу, необходимо обратиться к истории самого Предмета Силы.

Современная история Копья Судьбы полна «белых пятен». Известно, что последним правителем, претендовавшим на Копьё Судьбы в расчёте на его высшую энергетику, был Адольф Шикльгрубер (Гитлер). Именно Гитлер после осуществления аншлюса потребовал у правительства Австрии выдать Копьё, хранившееся до 1938 года в Зале сокровищ музея Хофбург (Вена). Его приказ был выполнен и, начиная с октября 1938 года по февраль 1943 года, Копьё Судьбы находилось в Нюрнберге, в зале состязаний мейстерзингеров¹¹ Церкви святой Екатерины. В феврале 1943 года по личному распоряжению Гитлера оно было помещено в тайник под школой на Паниер-плац (Нюрнберг), где 30 апреля 1945 года его обнаружили офицеры 7 американской армии. Однако некоторые источники называют «американское» Копьё Судьбы искусной подделкой (см., например, Доклады НИИ НМВ по теме «Влияние Предметов Силы на исход 2-й мировой войны»). Существует также несколько версий о местонахождении подлинного Копья Судьбы. Авторы одной из них указывают на озеро Целль вблизи Зальцбурга (Австрия). Другие – на территорию, которую нацисты называли Новой Швабией – довольно обширная часть Земли Королевы Мод (Антарктида), куда в период с 1938 по 1943 годы было отправлено несколько экспедиций под совместным руководством капитана цур зее Карла Ратшера и штандартенфюрера СС Отто Келера. В последнем случае предполагается, что на побережье Земли Королевы Мод была построена укреплённая военная база (источники называют ее Шангриллой), именно туда в самом конце войны на одной из подводных лодок (предположительно, это «Ю-977», капитан – Хайнц Шеффер) и были переправлены реликвии нацистов.

ВЫВОДЫ.

Интерпретация последовательности астральных объектов, замеченных А.В.Дуговым во время свободного астрального поиска, состоявшегося 22 ноября 1990 года, свидетельствует о ведущейся подготовке вооружённой агрессии США против СССР. Дату начала агрессии необходимо уточнить в ходе дальнейших астральных поисков.

ПОДПИСИ:

Анатолий Дугов, директор НИИ нематериальных взаимодействий.

Всеволод Моносов, руководитель отдела «Астрал» НИИ нематериальных взаимодействий».

Ознакомившись с интерпретацией, Фокин перешёл к оставшимся страницам. Как оказалось, к основному документу прилагалась расшифровка астрологической натальной карты, привязанной к моменту выхода Анатолия Дугова в астрал и сделанной, как утверждалось в приписке, неким Ю.П.Глобовым, заведующим астрологической лабораторией НИИ нематериальных взаимодействий. Встретив на первой же странице «расшифровки» такие маловразумительные понятия как «экваториальный ассендант», «феральность» и «лунация», капитан решил не вникать и захлопнул папку.

– Ну? – спросил генерал-майор. – Что ты теперь скажешь?

– На мой взгляд, полный звездёж, – высказал своё мнение Фокин. – И ВэВэ в это верит?

Генерал-майор вздохнул и отобрал документы.

– ВэВэ в это, разумеется, не верит, – подчеркнул он. – Он у нас вообще из тех людей, которые верят только в то, что видели собственными глазами и трогали собственными руками. А эти… хм-м… «нематериальные взаимодействия», сам понимаешь, ни увидеть, ни потрогать. Однако нас всё это не касается. Того, что проблемой интересуются американцы, нам вполне достаточно, чтобы начать действовать.

Капитан Фокин изумился и даже не попытался своего невероятного изумления скрыть:

– А они интересуются?!

– Ещё как! ВМФ США готовит экспедицию. Авианосец плюс семь вспомогательных кораблей. Всё это хозяйство отправляется в Антарктиду через четыре недели. И знаешь, как называется авианосец? – генерал-майор смерил капитана торжествующим взглядом, словно он, а не американцы, отправлял экспедицию. – «Джон Фицджеральд Кеннеди»!

– Мама моя, – только и сказал на это Фокин.

Глава вторая
Конец отпуска

(Мульвийский мост, река Тибр, Римская империя, октябрь 312 года)

С утра августу Константину нездоровилось. Без видимой причины разболелась голова – так, что круги плыли перед глазами. Он прекрасно понимал, что не время сейчас болеть, да и что это за необъяснимые болезни в двадцать семь лет, когда мужчина только входит в свою лучшую и самую зрелую пору? Однако ничего поделать с этим он не мог. Вызвать эскулапа из обоза перед началом решающей битвы – значит, проиграть её ещё до того, как над Тибром просвистит первая стрела. По лагерю пойдут слухи, старшие офицеры, искушённые в политике, заподозрят сговор, и очень быстро смутные сомнения перерастут в каменную уверенность. Этого допустить было нельзя, и август Константин не стал обращаться к кому-либо за помощью, надеясь, что богиня Фортуна будет к нему благосклонна, и боль уймётся сама собой.

Он решил прогуляться на свежем воздухе – иногда это помогает. Выйдя из походного шатра, раскинутого в полумиле от берега, Константин остановился, озираясь. К нему подбежал один из комитов,¹² готовый выполнить любой приказ, но Константин жестом отослал его.

Огромный лагерь жил своей жизнью. Пахло дымом костров и конским навозом, свежей кровью и жареным мясом. Бряцало оружие, легионеры перекликались между собой, где-то ржали лошади, слышались беззлобные ругательства и беззаботный смех. Нигде не было заметно признаков уныния или других внушающих тревогу симптомов. Да и зачем простому легионеру впадать в уныние и тревожиться о будущем, если он сыт и выспался, меч его наточен, а все решения за него принимает командир? И только командир может рассказать – каково это думать за всех, решать за всех и отвечать потом за всех.

Август Константин был из тех командиров, которые осознают всю меру ответственности за подчинённых ему людей, и в случае своей ошибки готов был расплатиться за неё по самой высокой цене – собственной жизнью. Но одного понимания своей исключительности для подлинного вождя мало – необходимо ещё точное знание того, на что ты способен лично и на что способны твои люди. Ты, август Константин, оказался способен с войском из четырёхсот центурий (всего лишь шесть легионов!) пройти через всю Италию и трижды – под Сузой, Туриной и Миланом – разгромить превосходящие силы ставленников этого самозванца и болтуна Максенция. Потом была битва у Брешии и осада Вероны. И здесь, несмотря на то, что армию Вероны вёл один из лучших полководцев современности – Руриций Помпеян, ты, август Константин, снова победил. Фортуна неизменно улыбается тебе, но может ли это продолжаться до бесконечности? Особенно, когда в пяти милях южнее расположилось войско числом в двенадцать легионов хорошо обученных, откормленных и преданных Максенцию преторианцев.¹³

Головная боль он этих невесёлых мыслей только усилилась, и Константин поспешно пошёл прочь от своего шатра, двигаясь без особой цели – куда глаза глядят. Претор¹⁴ сделал знак своим людям, и двое телохранителей последовали за Константином, выдерживая почтительное расстояние в десять шагов.

«Что ж, – думал август Константин, выходя за пределы лагерного форума, – даже если мне сегодня или завтра суждено погибнуть, я могу умирать в уверенности: я сделал всё, что мог, чтобы вернуть в Империю мир и порядок. И Рим ещё долго будет вспоминать меня и моих легионеров».

Выйдя на «главную улицу»¹⁵ лагеря, Константин поколебался и направился к «северным воротам». Встречные легионеры приветствовали его радостными возгласами, и он кивал им с достоинством подлинного цезаря.

Почти у самых «ворот» август повстречал небольшой отряд готов. Эти простые, грубоватые и бесхитростные люди, родом с севера, оказались прекрасными солдатами. Именно они, встав плечом к плечу с галлами, остановили Руриция, когда он шёл к Вероне с подкреплением, и не позволили снять осаду. Львиная доля всех побед принадлежит им. Константин когда-то опасался, что готы, по происхождению и по образу жизни считающиеся варварами, не научатся блюсти воинскую дисциплину, после первого же успеха разбегутся по захваченной территории, грабя, насилуя, убивая, и был приятно удивлён, когда наёмники не проявили ни малейшей охоты к мародёрству.

«О, мои верные готы!» – подумал август, с приливом несвойственной ему нежности разглядывая приближающийся отряд.

Что-то задело его, какое-то несоответствие, и он присмотрелся к отряду повнимательнее. Да, глаза его не обманули: среди пёстрых кафтанов, которые в армии Константина носили только готы, выделялась длинная белая туника, поверх которой была надета зелёная пенула без капюшона, расшитая красными крестами, – с отрядом шёл христианский священник. Точнее, не шёл, а его вели. Причём, довольно грубо – подталкивая древком копья в спину.

Завидев Константина, отряд готов остановился.

– Да здравствует август! – рявкнул старший из них, и остальные подтянули животы, хотя и остались стоять кучей, словно малообразованные новобранцы.

– Кто это такой? – спросил Константин, указывая на священника. – Как он оказался среди вас?

С трудом подбирая латинские слова, старший из готов доложил, что его отряд совершал вылазку в направлении лагеря «пса Максенция», и этот «италик» сдался им в плен, чтобы «побеседовать с августом».

«Италик» в облачении христианского священника держался гордо. Несмотря на свежую ссадину на смуглом лице и разорванный рукав – готы его помяли по своей привычке, – «италик» выглядел бодрым и уверенным в себе.

«Лазутчик? – подумал о нём Константин. – Но почему тогда он оделся столь заметно? А может быть, это посол Максенция? Максенций считает, что я не трону христианина, ведь христиане отказываются принимать участие в войнах, по какой бы причине они не велись? Но что может предложить мне посол Максенция? На мирное соглашение я не пойду, и он это знает. Или он решил сдаться и открыть мне ворота Рима? Имея под своим началом двенадцать свежих легионов и хорошо укреплённую позицию? Невозможно поверить! Тем более, он догадывается, что я сделаю с ним и с его семьёй, когда войду в Рим…»

Так и не сумев подыскать версию, которая разумно объясняла бы появление в походном лагере христианского священника, но тем раззадорив собственное любопытство, Константин подошёл к «италику» и спросил:

– Кто ты? Откуда? И о чём ты хотел со мной поговорить?

Один из готов вытолкнул священника вперёд. Тот оправил полы пенулы и произнёс:

– Приветствую вас, великий август! Я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз.

– Для этого есть основания?

– Да. То, что я сообщу, очень важно не только для меня, но и для вас.

– Пока я в этом не уверен.

Священник смотрел прямо и выглядел искренним. О чём же он хочет говорить? Любопытство Константина возрастало, но на то он и август, чтобы уметь не проявлять своих истинных чувств ни при каких обстоятельствах.

– Христиане Италии знают, – сказал священник, – что вы, великий август, терпимо относитесь к любой форме вероисповедания, не делая ни для кого исключения. В отличие от августа Максенция…

Что-то начинало проясняться, и Константин с удивлением покачал головой.

– Идите! – приказал он готам. – Вы хорошо справились со своим делом. Передайте казначею, что я велел вознаградить вас.

Готы радостно зашумели, и их словно ветром сдуло. Телохранители остались на месте, но за пределами слышимости.

– Говори, – обратился Константин к священнику.

– Христиане также знают, – продолжил священник, – в каком трудном положении вы находитесь. Август Максенций собрал все свои силы против вас. Преимущество на его стороне. Но это мнимое преимущество.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что христиане Рима ждут вас. И готовы выступить на вашей стороне.

– Вы готовы взять в руки оружие и драться за меня?! – Константин был сильно удивлён.

– Да, – кротко отвечал священник.

– Но ведь до сих пор вы отказывались нести военную службу!

– Не думайте, что нам легко далось это решение. На Соборе мы долго обсуждали его. Были и сомневающиеся, были и противники. Но решение принято, и мы будем сражаться за вас.

– А как же одна из ваших заповедей – «Не убий»? – поинтересовался Константин.

– Вы осведомлены о наших заповедях? – впервые за время беседы священник растерялся.

– Да, осведомлён. Ведь моя мать, Елена, – христианка.

– Тогда вы должны знать, что мы, христиане, верим в божественное предначертание. Если человек, идущий за Христом, должен кого-то убить, значит, это делается во имя Божье и по воле Его, и этот грех будет прощён, когда наступит Царствие небесное.

– Мне это непонятно, – заявил Константин. – Я привык думать, что если человек идёт на войну, он должен забыть любые заповеди.

Священник молчал. Не выдержав испытующего взгляда Константина, он опустил глаза.

«А ты, пожалуй, из сомневающихся, – подумал август, – что, впрочем, не мешает тебе выполнять волю Собора».

– Но в конце концов это ваше дело, – сказал Константин вслух. – Не мне, а вам отвечать перед лицом своего бога. Сколько солдат христиане могут выставить против Максенция?

– Триста сотен. Со своим оружием.

Константин не поверил своим ушам, но переспрашивать не стал. Мысли его понеслись вскачь, обгоняя друг друга, и он даже не заметил, как разом, словно её никогда не было, исчезла головная боль.

«Пять легионов! Это же пять легионов! Целая армия!»

Однако в душу августа тут же закралось подозрение, что подпортило триумф от предощущения скорой победы.

– Как я могу верить твоим словам? – спросил Константин. – А если ты подослан Максенцием?

– Подсылать меня у августа Максенция нет причин, – возразил священник, он снова смотрел в глаза. – Максенций абсолютно уверен в победе. К тому же ни один настоящий христианин не согласился бы помогать ему, ведь он – наш рьяный гонитель.

– Откуда мне знать, настоящий ты христианин или только называешь себя таковым?

Лицо священника омрачилось, он воспринял слова августа как отказ, однако Константин поднял руку, показывая, что не закончил:

– Но я готов поверить твоим словам. Тем более, что у меня всегда будет возможность отомстить за предательство, а отомщу я жестоко. Сейчас меня беспокоит другое: я не знаю, что за солдаты получатся из христиан. Не побегут ли они в самый ответственный момент сражения? Не сдадутся ли?

– Мы предвидели ваш вопрос, – отозвался священник.

Он покопался в складках своей причудливой одежды и извлёк некий тёмный предмет, в котором август без труда опознал наконечник копья.

– Это одна из самых ценных реликвий христиан, – сообщил священник, подавая наконечник Константину. – Это копьё велел выковать первосвященник Финеес. Иисус Навин держал это копьё в своей руке во время осады Иерихона. Ирод Великий был хозяином этого копья, когда отдавал приказ об истреблении иудейских младенцев. Этим копьём был пронзён бок Сына Божьего Иисуса Христа, когда он висел на кресте. И ещё оно приносит удачу в сражении. С ним победишь!

Август Константин принял копьё с осторожностью, почти с благоговением. Он верил в силу талисманов и понимал, какую жертву приносят христиане, отдавая в его руки наиглавнейшую из своих святынь.

– Что мне нужно сделать? – спросил он у священника.

– Необходимо подготовить древко и покрасить его в красный цвет, – объяснял священник. – Нести его следует впереди войска. Все христиане, которые выступят на вашей стороне, будут знать, какая реликвия ведёт их в бой. Они будут счастливы умереть во имя богоугодного дела.

– Мне не нужно, чтобы они умирали, – проворчал Константин. – Мне нужно, чтобы они побеждали.

Он снова взглянул на священника:

– Что вы хотите получить за это? Ведь тебя послали ко мне с каким-то умыслом?

– Мы – смиренные рабы божьи, – сложив руки у груди, священник наклонил голову. – Мы не требуем себе привилегий и особых почестей. Мы лишь просим, чтобы Рим позволил нам свободно исповедовать свою веру.

– Почему бы и нет? – Константин мысленно засмеялся: он и так собирался разрешить христианство – об этом давно просила его мать. – Если мы победим, я сделаю это.

– Когда-нибудь вас назовут величайшим из цезарей, – пообещал священник.

– Да будет так, – согласился август Константин.

На следующее утро его новые легионы вступили в бой. Копьё с кроваво-красным древком по приказу августа несли во главе наступающих колонн. Армия Максенция была разгромлена. Сам Максенций позорно бежал с поля битвы, но утонул, пытаясь переправиться на противоположный берег Тибра. Римляне приветствовали Константина как освободителя.

Через год, будучи в Милане, император Константин издал эдикт, разрешающий свободное исповедание христианства на всей территории Империи наряду со старыми языческими культами. Ещё через год Церковный Собор, состоявшийся в городе Арелате, постановил, что христиане не должны более отказываться от несения военной службы в римской армии…

(Николаев, Украина, январь 2000 года)

Проект 11435 – несчастливый проект. Его доводка пришлась на период «демократических реформ», что фактически поставило крест на надеждах России иметь когда-нибудь современный авианосный флот.

В 1985 году на воду был спущен только один корабль этого проекта – тяжёлый авианесущий крейсер «Леонид Брежнев». Тогда же – буквально через двадцать минут после спуска – на стапельном комплексе Черноморского судостроительного завода был заложен второй корабль серии – под названием «Рига». До первых ходовых испытаний было ещё долго, но уже в 1986 году «Леонида Брежнева» переименовали в «Тбилиси». Те, кто верит в морские приметы, только покачивали головами: не к добру все эти переименования, ох не к добру.

Однако работы продолжались, и 1 ноября 1989 года на полётную палубу авианесущего крейсера «Тбилиси» впервые в истории отечественной авиации и военно-морских сил совершили посадку корабельные истребители «Су-27К» и «МиГ-29К» (самые современные по тому времени модификации этих известных самолётов). ОКБ имени Сухого представлял лётчик-испытатель Виктор Пугачёв, ОКБ имени Микояна – лётчик-испытатель Токтар Аубакиров. К тому времени уже был спущен на воду второй крейсер «Рига» (проект 11436), заложен атомный авианосец «Ульяновск», и у судостроителей были все основания ликовать и пить шампанское. Но радость их была преждевременной.