Kitobni o'qish: «Sein Kampf»

«Sein Kampf, unsere Sünden»

Январь, 2010 год, г. Дюссельдорф¹(Düsseldorf), Германия. Судебный зал Дюссельдорфского суда.

В тот холодный зимний день, зал был переполнен людьми, все они слушали процесс, который редко можно услышать в наше время – дело о преступлении против человечности, совершенное нацистом в мае 1940 года в Нидерландах. На скамье подсудимых был 90 летний старик, конечно же, его физическое состояние оставляло желать лучшего, он с трудом передвигался, но при этом, в глазах его читалось абсолютно здравое, ясное сознание и осведомленность происходящего. В зале было немало журналистов, которые, то вечно «щелкали» фотоаппаратами, то записывали что-то в блокнотах. Рядом с подсудимым, сидел молодой государственный адвокат, а напротив них, старый прокурор и мужчина – истец с озлобленным лицом, жаждущий справедливости и возмездия.

А теперь, давайте немного поговорим о главных «героях» этого дня. Собственно, истец – это Финн Мадилиф, внук убитого человека, который погиб, как вы уже наверно догадались, в 1940 году в Нидерландах, и вина за это возлагается на подсудимого. Финн, был что ни на есть обычным человеком, работал менеджером в малой фирме, имел семью, и я бы не удосужился описывать его, если бы не одно «но» – его могло отличить от всех остальных то, что в свободное время он увлекался достаточно интересной вещью. В последнее время, он начел заниматься «охотой» на нацистов, то есть собирал документы, факты и прочие материалы на нацистов, которые при Нюрнбергском процессе и в дальнейшем времени, не понесли наказание за свои преступления. А точнее, всё это он делал на одного человека, Зигерта Брюинса, который сейчас и является подсудимым. В этом, ему очень сильно помогла еврейская неправительственная организация «Центр Симона Визенталя»², которая огласила операцию «Последний Шанс – 2», суть которой, привлечь нацистов к ответственности за преступление во времена второй мировой войны, и благодаря им, это судебное заседание и состоялось. У Финна возникло такое хобби совершенно случайно, однажды, сыну Финна в школе задали построить свое фамильное дерево, и естественно, дети обращались за помощью к родителям, дабы получить более полную информацию об их родственниках. Жена Финна хорошо знала своих родственником, поэтому, дерево с её стороны достигало до прапрадедушки, но когда очередь рассказать о своих родственниках переходила к Финну, то он мог рассказать только о своем отце… и, пожалуй, всё. Братьев и сестёр у него не было, о наличии двоюродных, троюродных, он не знал. Единственное, что он мог еще сообщить, так это имя дедушки, но с которым не имел чести быть знаком лично. Так как он умер во времена оккупации Нидерландов в 1940 году, когда его отцу ещё и не было 1 года, отец финна остался тогда сиротою и попал в приют. Вот и вся информация о дедушке финна, которой он располагал в тот момент. Владение такой скудной информации о дедушке, смутила Финна, поэтому, он решил разузнать о своем дедушке хоть что-нибудь. В конце концов, он узнает не очень-то и много – где учился дед, где жил и некий круг общения. Но самое интересное то, что он узнал, кто застрелил его дедушку, это был некий Зигерт Брюинс.

Он узнал это совершенно случайным образом. Он обнаружил, что один друг его дедушки, живет теперь в его городе – Дюссельдорфе, и однажды, Финн решает навестить его и поинтересоваться, не знает ли он что-нибудь о его дедушке, но к несчастью, когда Финн постучался в двери, ему сообщили, что друг дедушки недавно скончался, дверь, собственно, открыл его сын. Финн высказал свои соболезнования и сообщил, зачем он хотел навести этого человека, тогда сын покойника сказал, что возможно сможет помочь, и достал дневник умершего. Дневник был очень стар и испорчен, но некая информация сохранилась, и именно там он прочитал, что деда застрелил солдат нацисткой германии, некий Зигерт Брюинс, при этом, нужно отметит, что дедушка Финна не был солдатом, и не состоял в сопротивлении, то есть был гражданским лицом, и убийство такового человека являлось преступлением против человечности. С тех пор, Финн и начал «охоту» за нацистским солдатом Зигертом Брюинсом.

Что касается Зигерта Брюинса, то я сейчас скажу немного, это бывший солдат нацисткой германии, который действительно участвовал в боевой операции в Нидерландах в мае 1940 года.

Сам суд был начат достаточно пессимистично со стороны обвинения и продлился недолго. В доказательстве про убийство Зигерта были лишь косвенные улики, никаких прямых доказательств не было, и естественно, на основе этого, осудить человека очень сложно, а уж тем более за преступление, которое было совершенно 70 лет назад. Вначале суда была ещё некая оживлённость со всех сторон, все хотели послушать и узнать какую-либо информацию от этого процесса. Обычные люди в основном, из-за любопытства, журналисты в надежде урвать некую сенсацию, а прокурор надеялся добиться «правосудия».

На балконе судебного зала собрались журналисты и репортеры с разных немецких газет и даже был один репортер с Нидерландов, видимо, его привлекли сюда тем, что преступление было совершенно на его родине, и он хотел придать делу международное значение и вызвать больший ажиотаж среди голландцев. Трое немецких журналистов собрались у конца балкона и начали перекидываться мнениями и идеями в отношении этого процесса.

– Да бред всё это. Не важно, убил ли он кого-то или нет, с момента преступление целых 70 лет прошло, слишком много воды утекло, да и возраст подсудимого сыграет немалую роль, посмотрите на него, разве можно тыкнуть на него пальцем и сказать «убийца»? Нет, это читатели не проглотят. Я в любом случае, напишу про то, что беззубого старикашку подвергают допросам и чуть ли не пыткам здесь, не предъявляя никаких доказательств его вины! – сказал журналист в возрасте с большими очками на носу.

– А я вот думаю, не всё так просто. Если бы он просто был старикашкой, то это одно, но он нацист, на которого со всех сторон наседает еврейское общество, а оно жаждет мести. С единственным, чем я соглашусь – это то, что действительно всем наплевать на то, убил ли он или нет. Для некоторых людей нацистская символика или какая-либо принадлежность к ним, как красная тряпка для быка, у них возникает одно желание – уничтожить, растерзать, убить. Так что я решу хоть в какой-то мере утолить жажду этих людей – возразил достаточно молодой, но уже опытный журналист.

В этой компашке был и третий журналист и всё время у него, то падала ручка, то вываливались какие-то бумажки из карманов, а сам он казался растерянным. Он всё слушал этот разговор, не осмеливавшись сказать что-то, но затем, те двое журналистов захотели поинтересоваться его мнением, да бы узнать, чья мысль оказалась более разумной с точки зрения «зелёных» коллег, а не «асов» своего дела.

– Я пока не знаю. Может в этом деле не всё так понятно, как нам кажется? Подождем, посмотрим, а там уже и решу, что писать… – ответил он, пытаясь соскочить с темы.

– А что тут непонятного? Тут толи он убил человека, то ли нет. Прокурор будет уверять нас, что он ублюдок, заслуживающий смерти, а адвокат уверять нас в обратном. Я уже столько видел судебных процессов, что могу предсказать, что будет говорить прокурор, а что адвокат. А убил ли, как и при каких обстоятельствах, уже мало кого интересует здесь, кого вообще интересует судьба и жизнь нациста? Он нацист, а значит плохой человек и точка. Вот такая реальность. – Ответил второй журналист.

Пауль задумался на пару секунд, но ничего не ответил. Затем, все они направил взгляд в зал, где уже начинался процесс и молча наблюдали за ним…

К середине процесса, уже все точки над «і» были расставлены, и интрига процесса улетела, не оставив и следа, конец процесса был очевиден – Зигерта Блюинса оправдают.

Но совершилось то, чего совсем не мог никто ожидать. Подсудимый признался в совершении преступления! Никто не мог понять, зачем он это сделал, ведь все уже знали, что вину Зигерта не докажут, и в глазах участников читалось только некая неловкость за то, что заставили старика оторваться от своей жизни и мучатся походами в суд. В тот момент, когда Зигерт объявил о своей виновность, зал «взорвался» и вновь защебетали фотоаппараты. Среди всей обескураженной толпы был один человек, который знал, что произойдет этот поворот событий, но мотив и смысл этого поступка, он также не понимал, как и остальные. Это был старый прокурор-еврей, который вёл это дело. Его звали Адам. Он происходил из семьи немецких евреев, которым чудом удалось выжить во время холокоста. Конечно, сам Адам не застал тех ужасных времен, он родился сразу после падения нацистского режима. Но в возрасте 15 лет, начался всерьёз изучать историю и жизнь немецких евреев в те «тёмные времена». Однажды, он просмотрел документальную киноленту о Нюрнбергском процессе и после неё решил поступить в юридический университет и поклялся, что он приложить все свои силы, чтобы времена нацистского режима никогда не повторились, а за их преступления ответили. Он был достаточно трудолюбив и честен, правда, сотрудники косо на него смотрели, они искренни не понимали, зачем Адам проводит столько времени за этими «никому не нужными» делами, которые не принесут ни денег, ни славы. Поэтому, часто в разговорах, его упоминали как чудика-трудоголика. Нужно отметить, что пару таких процессов над нацистами у него уже были, и все они заканчивались обвинительным приговором. Такие процессы имели для него большую важность, так как будучи евреем, он чувствовал личную ответственность за наказание и предотвращение преступлений нацизма.

За пару часов, до того, как Зигерт сознался в преступлении, судья, адвокат, прокурор и сам подсудимый встретились в кабинете у судьи. Так как улик у Адама было мало, защита легко парировала его обвинения, а образ старика и его поведение играли хорошо на публику. Адам думал, что судья огласит ему, что он закрывает процесс и полностью оправдывает Зигерта, чтобы избежать скандалов за причинение моральных травм старикашке, а также унижения его достоинства. Но разговор пошел в абсолютно противоположную сторону. Зигерт выставил предложение – он признаться в преступлении, а ему назначают минимальный срок, и он отбывает его в достаточно лояльной и удобной тюрьме для заключенных. Адаму показалось это предложение подобно бесплатному сыру в мышеловке, настолько оно было щедрое, но он с радостью согласился на такие условия, так как потерпеть поражение он не мог, слишком много времени и сил он вложил в это дело. На этом «подарки» от Зигерта не закончились. Адам выдохнул, и они уже собирались выходить из кабинета, как Зигерт сказал: «Ещё одна вещь господин Адам, это лично для вас» и вытянул из дипломата старый дневник и протянул его Адаму. Адам растерялся, никто из подсудимых ещё ничего не давал прокурорам, но в конце концов, принял дневник от Зигерта, и не потому, что ему было приятно получить что-то от Зигерта или интересно прочитать его дневник, а просто он боялся как-то обидеться Зигерта, который мог поменять свое решение и отказаться от своих слов.

В конце концов, к середине того же дня, суд зачитал приговор, где Зигерту дали срок 5 лет в месте лишения свободы. Конечно, все отлично понимали, что старик Зигерт вряд ли проживет и год, но меньше дать не могли, так как это был минимальный срок за убийство, да и всем сторонам этого дела, также было на это плевать, главное было доказать вину.

* * *

После суда, прокурор, который получил ранее описанный дневник от Зигерта, как ни в чем не бывало, собрался и пошел домой. Он был в приподнятом настроении, так как такое тяжёлое дело, завершилось такой лёгкой победой, в его голове даже проскочила мысль, что это сам бог помог ему с этим делом, потому что мотивацию Зигерта, он просто не мог по-другому описать. Как только Адам добрался домой, он тут же снял с себя верхнею одежду, растопил свой камин, налил стаканчик «Carolands» и принялся смотреть на костёр. Он очень любил это делать прохладными вечерам. Но с его головы никак не уходила одна мысль, зачем Зигерт сознался в преступлении, он пытался её прогонять, ведь преступник будет сидеть за решеткой, и это то, чего он хотел. Но как ни крути, любопытство у Адама разыгралось действительно не на шутку, и он решил достать дневник, который дал ему Зигерт. Он приблизительно знал, что там будем написано – оправдание перед его преступлением, но тогда оставался один вопрос – зачем он его дал прокурору, а не журналистам, ведь тогда эта история для них, дабы склонить публику на свою сторону. Так что Адам решил хорошенько изучить дневник. Дневник представлял с виду обычную серую книгу с закладкой-шнурком, он был достаточно старым, судя по облазившим уголкам дневника, но качественным, так как всё ещё держался и не распался. Он сел на кресло напротив камина и с нетерпением открыл дневник и принялся его читать…

Дневник Зигерта Блюинса

Глава I. Одна страна, один народ, один фюрер

24.06.1932, г. Крефельд³ (Krefeld). Дом Брюинсов.

Здравствуй…Здравствуй… Эммм… Не знаю кто, пожалуй, я просто назову вас читатель, извините что должен использовать именно такое слово, но я не знаю, кто его будет читать. С одной стороны, давать мой дневник я никому не хочу, с другой стороны, я хочу, чтобы его кто-нибудь прочитал, дабы меня хоть кто-то услышал и понял. Меня зовут Зигерт. Я никогда не мог подумать, что буду вести дневник. Обычно, это делают глупые девочки, которые влюбились в какого-то мальчика (причем обычно в круглого болвана), но им не отвечают взаимностью, и они заводят и пишут в дневник всякие девчачьи гадости (причем обычно про то, как они бы вместе сыграли свадьбу, ну или про прочие методы загубить жизнь болвану). Но я пишу дневник по совершенно другой причине. Вот даже сейчас, я слышу, как внизу ругаются мама с папой, и я ничего не могу поделать, я не знаю, как это остановить и кого попросить о помощи. Только садясь что-либо писать, я отвлекаюсь, и крики, плачь, грохот отходит на второй план. Я буду писать всё что угодно, сколько угодно, лишь бы это прекратилось. Они разводятся, и сейчас я собираю свои вещи, в скором времени, я должен буду уехать с отцом. Я не хочу этого, но кому какое дело до меня? Когда я спрашиваю у них, зачем мне уезжать, они только делают возмущенное лицо, от моего непонимания «прописных истин», сердятся и кричат «так надо», говоря, что я пойму это позже, хотя мне кажется, что они обманывают меня и я никогда этого не пойму.

Мое сердце наполняется печалью не только от того, что мне придется покинуть маму, но и в добавок ко всему этому, я ещё расстаюсь с моим самым лучшим другом – Леви. Мама с Папой говорят, что я найду себе новых друзей, но Леви мой самый лучший друг, с которым меня многое связывает, но они говорят о нём так, как будто он старые порванные башмаки, которые меняют раз в сезон, а не человек. Трудно представить, что они хотят, чтобы я его просто выкинул в мусорку своих воспоминаний, разве так поступают с лучшими друзьями? Завтра, я уже буду уезжать вместе с отцом, и у меня будет пару минут, чтобы проститься с Леви. Мы с ним договорились встретиться у меня дома, перед самым отъездом.

Надеюсь, я никогда не стану похожим на своих родителей…

25.06.1932, г. Крефельд.

…И вот сегодня, я еду в «новый дом», я смотрю на эти улицы и на эти лица, и вижу их в последний раз. Я стараюсь их запомнить, все дома, всех жителей города. Удивительно, этот момент изменит всю мою жизнь и никак не изменит жизнь города, он эгоистически не попрощается со мной, не растворил окна, чтобы посмотреть на мой уход, не пустил дождь, чтобы он мне сказал «я буду скучать», не просигналил «SOS» из витрин закрытых магазинов. Но я точно знал, что у одного человека мой уход из города оставил след в душе, это был Леви. Перед отъездом, меня провожала мама, отец решил ехать рано утром, поэтому, на улице кроме нас фактически никого не было. Сложив все чемоданы, мама обняла меня, поцеловала и в этот момент, с её глаз начали падать слёзы, но она всеми силами пыталась сдерживать их. И тут я вспомнил, что обычно не обнимал маму, я помнил только несколько раз, поэтому я решил обнять её в ответ, так сильно, как только мог, чтобы она забыла насколько холодное моё сердце, и больше никогда об этом не вспоминала. Через пару секунд, я отпустил её и пошел садиться в машину, на пути к машине, я оглядывался по сторонам, в надежде увидеть Леви, но его нигде не было, неужели он забыл про встречу? Отец сказал садиться в машину, после чего, я прыгнул на заднее сиденье, закрыл дверцу автомобиля, и мы тронулись, а я всё также оглядывался по сторонам, подсаживаясь то к одному, то ко второму окну. И тут, у меня возникло странное ощущение одиночества, когда я в следующий раз выйду из машины, я окажусь в совершенно другом, незнакомом месте, и потеряю всё, что имел здесь.

Как только мы свернули с нашего дома на дорогу, я увидел его. Леви, не знаю, почему, но он не успевал подойти вовремя, поэтому, как только он увидел машину, он начал бежал вслед за ней, отказываясь принять должное и не веря, что всего лишь через пару секунд, его друг уйдет из его жизни, а я так и не успел сказать напоследок, как важен он был для меня и пожелать ему удачи. Он пытался нас догнать, он хватался за нитку как последний дурак, но у него ничего не получалось. Мы смотрели друг на друга, и я видел, как в глазах Леви тлела надежда, и что с каждой секундой он всё больше и больше принимал, и осознавал реальность, а я молча, не двигаясь смотрел на него, через заднее стекло автомобиля, мысленно в последний раз прощаясь с ним, этот момент я никогда не забуду. Именно в этот момент, когда по сути уже ничего не воротишь, я так хорошо вспомнил, что хотел у него спросить, так хорошо вспомнил, что хотел рассказать, что показать, где побывать… И я так хотел попросить у бога ещё пару дней с ним, или хотя бы пару минут, хотя бы пару мгновений… И в этот миг, я как никак лучше осознал всю беспомощность человека перед поворотами жизнью, перед тем, как она сводит и разводит мосты. И я хотел оставить ему на прощание подарок, который бы напоминал ему о своем лучшем друге. Мне казалось, что он забудет меня также легко, как и этот город, и даже не поверит, что я когда-либо был. В качестве доказательства моего существования, я решил ему оставить мою клетчатую кепку с именной буквой «З» на козырьке, что означало Зигерт. Её подарила мне мама на день рождения. Тогда я очень обрадовался подарку, это была очень дорогая кепка и выглядела восхитительно, на следующий день я пошел в ней школу, чтобы похвастаться своим знакомым, и ловил взгляды восхищения и зависти. С тех пор, я редко, когда с ней расстаюсь.

В тот миг, я решил снять свою бордово-синею кепку и через окошко бросил в сторону Леви, он сразу это заметил и понял, что я хочу ему её подарить. Кепка упала на дорогу, но через пару секунд Леви подобрал её, посмотрел на неё, а затем медленно надел кепку, остановился, и начал махать мне рукой на прощания, так как это делают люди, которые уже никогда не встретятся.

И вот Леви уже не видно, и вот конец той самой улицы где я жил, и вот конец города, и вот догорает мой мост, и пепел скрыл город картиной воспоминания…

27.03.1933, г. Дюссельдорф.

…Ох, как долго я ничего не писал в свой дневник, хотя с другой стороны, мне и нечего было писать. Но расскажу коротко о том, что произошло в тот промежуток, между этой записью и последней. В тот же день, мы приехали в Дюссельдорф, в достаточно большую, светлую квартиру. Мы с отцом должны были переехать не только из-за его развода с мамой, но и потому что отец получил новую должность на работе, а работает он военным. Мой отец был достаточно красивым брюнетом, коротко подстрижен и высокий. Если бы вы его встретили, первое, чтобы кинулось вам в глаза – это его шрам, который пересекал левый глаз, но сам глаз не был ранен. Остальное лицо было с достаточно ровными благородными чертами, которое обычно ничего не выражало, но иногда, казалось он вспоминал, что можно радоваться жизни и никто это право у него не забирал. Только в такие моменты, он по-настоящему улыбался и его глаза были полны добротой и радостью, но это длилось не долго, всего пару минут, а далее, он вновь забывался и на нём появлялась привычная маска. Она мне напоминала его военную форму, с которой он тоже практически никогда не расстается, одним словом – военный, они все достаточно похожи, индивидуальность там не в почёте.

Мой отец, с 1918 года, принимал участие в Великой войне⁴. На начало войны в 1914 году, моему отцу было 19 лет, но на фронт его не призвали, в то время мой отец помогал своему отцу, у которого была своя небольшая лавочка по продаже вещей из дерева, он был неплохим столяром. Делали они многое – начиная от сувениров, заканчивая мебелью (стулья, столы и прочее). Но война положила конец лавочке. К 1917 году в Германии с экономикой были проблемы, люди начали быстро беднеть, и уже покупка самых основных вещей была проблемой. Люди выстраивались в огромные очереди, дабы получить кусок хлеба и воды, у них фактически не было денег, и все еле-еле сводили концы с концами. Куда в такие времена торговать изделиями из дерева? Лавочка очень быстро начала приносить убыток и её пришлось закрыть. Единственное место, где не было таких проблем – фронт. Туда доставлялась вся еда и одежда, поэтому, чтобы хоть как-то помочь родителям и прокормить себя, мой отец пошел на фронт. Семья сначала была категорично против такой идеи, но, когда в семье уже не хватало еды, выбора не оставалось. Очень часто бывало так, что добыв хоть какой-либо еды, а это могла быть и гнилая картошка или корочка старого сухого хлеба, на всех не хватало. Конечно же, родители всё оставляли детям – моему отцу и его младшей сестре, которой было 12 лет. Но отец не мог видеть, как его родители бледнели и умирали от голода, и он, в свои 23 года, ничего не мог с этим поделать.

Осенью 1918 года он пошел воевать на западный фронт. На фронте он даже смог получить железный крест⁵, за то, что вынес с поле боя своих 5-ых товарищей. По мнению отца, этот железный крест самое ценное, что у него в этой жизни есть, он очень часто его протирает и любит рассказывать всем знакомым про подвиг, благодаря которому его наградили крестом. Отцу очень повезло, он умудрился не умереть и даже не получить никаких серьёзных травм во время газовых атак французов, что нельзя было сказать про миллионы остальных солдат. Так в 1919 году, во время очередной перцовой газовой атаки, отец лишился зрения, но временно. Его доставили в военный госпиталь, где врач сказал, что это всего лишь временный эффект и зрение вскоре к нему вернется. Там он и застал конец Великой войны. После войны, отец вернулся домой, но там уже ничего не было. Лавочку пришлось продать за гроши, ни денег, ни еды в семье не появилось, а новость, что в один голодный период, еду не могли найти в течении недели, из-за чего сестра умерла от голода, окончательно его добила. Моему отцу ничего не оставалось делать, как продолжить карьеру военного, он считал, что предатели в правительстве забрали у него всё самое ценное – будущие, сестру и друзей, не дав ничего взамен. Он стал плыть по течению, в надежде, что это его приведет к справедливости.

Спустя пару дней, меня зачислили в одну из самых престижных школ в городе. Школа действительно сильно отличалась от старой, она была намного красивей и намного больше. Отец переживал, что мне будет трудно сойтись с новым классом, но люди там вполне нормальные, я даже подружился с несколькими ребятами. Долгое время, я переписывался с мамой и, конечно же, с Леви. С мамой я переписывался не очень часто, она писала про свою обыденную жизнь, которую я и так наблюдал очень долго, и всё задавала одни и те же вопросы, во-общем, жизнь у неё не особо изменилась после моего отъезда. Что касается Леви, то мы с ним переписывались фактически каждую неделю, он писал про наших знакомых, про наш класс, про то, что твориться в городе, также очень редко он упоминал про какие-то тревоги и проблемы в его семье, но толком конкретно ничего не писал, да и я не спрашивал. Но недавно возникла проблема. Дело в том, что я уже буквально 3 недели ничего не получаю от него, и на мои письма, он не отвечает. Как только я заподозрил не ладное, я написал об этом маме, затем она ответила, что звонила им, но никто не отвечал, затем, она пошла к ним, но и там никто не отворотил дверь. Она решила пообщаться с соседями и выяснить хоть что-либо про них. И тут, буквально сразу в следующем соседнем доме, открыл дверь мужчина и сказал, что как-то в начале этого месяца, они ночью собрали вещи и уехали прочь из города и более от них ни слуху, ни духу. Это всё, что смогла разузнать мама, и я теперь не знаю, что мне делать, ко мне вновь вернулся призрак одиночества. С одной стороны, я сижу и жду от него письма, что он напишет «всё нормально, я просто переезжал…», но с другой стороны, у меня какое-то нехорошее предчувствие, а что если он кинул меня? Что если я оказался ему не нужным? Если он не простил меня за мой резкий уход? Если он нашел друга достойней чем я? В любом случае, я могу только ждать известий, пока неприятные вопросы будут окружать меня и брать штурмом мой рассудок…

24.04.1933, г. Дюссельдорф.

…Вот прошло уже 2 месяца, как я не получил никакой весточки от Леви, мои самые страшные ожидания становятся всё ужаснее и ужаснее. Из сотни моих предположений, остаются самые печальные. Очень сложно осознать, что человек, который постоянно был с тобой рядом, просто взял и исчез из твоей жизни, вот так вот, очень просто, без предупреждения, без прощальных слов, без времени на подготовку, просто берет и исчезает. Остается только неизвестность, и это становиться невыносимым. Если человек мертв, или просто не хочет с тобой общаться, то ты можешь принять это, попытаться дальше жить с этим, но с неизвестностью так не получиться. Ты не можешь принять действительность, её просто нет, и это никуда от тебя не уходит, это лежит тяжёлым камнем на душе, который очень сложно куда-то сдвинуть…

10.05.1933, г. Дюссельдорф.

…Сегодня был очень интересный день. Вечером, я валялся на диване и рассматривал энциклопедию, мне очень нравились рисунки космоса и планет, и я мог часами рассматривать их, но посреди дня отец ворвался в дом. Мне показалось это странным, так как в это время, он обычно бывает на работе, он был очень взволнован, с его лица стекали капельки пота, он кинулся к книжным полкам и начал что-то очень быстро искать, но тут, он на секунду остановился, повернулся ко мне и сказал: «Сынок быстро одевайся, пойдем прогуляемся». Я ничего не понял, почему отец роется возле книжной полки и с чего это ему так вдруг гулять захотелось? Но не задавая вопросов, я начал собираться. Как только я оделся, папа воскликнул «нашёл», быстрым шагом подошел ко мне и дал в руки книгу Э.М. Ремарка «На западном фронте без перемен»⁶, а затем сказал: «пошли». Мы вышли на улицу и отправились по улицам Дюссельдорфа в сторону университет Генриха Гейне. Когда мы шли, я видел, как ночь начала обнимать наш город и первые фонари начали зажигаться, а небо разукрасилось звёздочками. Вскоре, мы пришли на площадь перед университетом. На площади было много людей, также стоял шум и гам, а в воздухе я чувствовал запах горелого. Над толпой, в центре, возвышался черный дым, я присмотрелся и увидел очень странную картину, сотни людей развели на площади, в близ университета, костер, который отгонял темноту от первых рядов, но что мне сразу кинулось в глаза, так это то, из чего костер сделан – книги, картины, плакаты, афиши… И возле костра была большая шумная толпа, которая образовала плотный и чёткий круг вокруг него, они выкрикивали лозунги против так называемого «негерманского» духа. Все это было неплохо организованно, один студент взял книгу, подошёл к костру и сказал: «Против классовой борьбы и материализма! За народность и идеалистическое мировоззрение. Я предаю огню писания Маркса и Каутского» и вкинул в яркое пламя книгу, которое в ответ отрыгнуло пару искр, как будто тем самым подавая знак, что его «жертва» была принята. Затем, подошёл второй человек и сказал: «Возвысим голос против уклонистов и политических предателей, отдадим все силы народу и государству! Я предаю огню сочинения Фридриха Вильгельма Фёрстера», и также кинул книгу в костер. Тут отец заговорил:

– Вот сынок мы и пришли.

В этот момент, я увидел его лицо, оно было немного взволновано и одновременно опьяненно событием, и в глазах его отчетливо виднелась великая надежда и вера в важность происходящего. Но в моих глазах читалось только ошеломление от всего этого, и тогда отец сказал:

– Сейчас, сынок, великий момент, мы начинаем прозревать и просыпаться от ужасного сна, и я хочу, чтобы ты тоже помог Германии проснуться.

Тут он взял меня за руку и потянул к людям, которые стояли у костра, как только очередной человек сжег книгу, отец вместе со мной вышел из круга толпы к костру, блистая своей военной формой с погонами и медалями на груди, со всей присущей ему военной харизмой, сказал:

– Нет – писакам, предающим героев мировой войны. Да здравствует воспитание молодежи в духе подлинного историзма! Мы предаём огню сочинения Эриха Марии Ремарка.

И тут, взгляд папы с толпы перешёл на меня, а затем, и вся толпа перевела взгляд вслед за отцом. Папа прошептал мне:

– Давай сынок! Бросай её в костер!

Я посмотрел на свою книгу и мне стало жалко её, ведь она была подарена мне матерью на день рождения. Сама книга мне то и не очень понравилась, но автора я очень уважал, прочитав его биографию, мне стало его чертовски жаль. Но затем, я посмотрел на толпу, я не видел чётко их лиц, но отлично чувствовал, что они смотрят на меня, и в их взгляде было столько надежды, я видел, что кроме неё, у них больше ничего не осталось, и всю эту надежду они передали мне в руки. И как я могу предать таких людей? Они ожидали, что я брошу книгу, а самое главное, этого ожидал от меня отец. И тут, я с большой жалостью, но вынужденный ситуацией, взмахнул рукой верх и бросил книгу… Раздался шум и аплодисменты. Книга попала почти на самый верх костра, я видел её, она как будто испуганно смотрела на меня, и огонь сжигал её, заставляя корчить книге чёрную мучительную гримасу, показывая всю боль, которую я причини ей. Мне было не по себе, я не понимал, правильно ли я поступил, я поступил как хотели люди, но поступил ли я, как хотел? Раньше всё было легко, я выбирал вещи, который мне нравились и просто наслаждался ими и избегал вещей, которых ненавидел. Теперь же, мне пришлось выбирать между двумя ценностями, которые я уважал и любил. Одно мне требовалось возвысить, а другое возненавидеть и очертить «врагом». Не знаю почему, но теперь мир работал только так.

Вскоре отец нагнулся ко мне, поцеловал в лоб и сказал:

– Молодец сынок…

Я так толком ничего и не понял в том, что произошло, но видел лицо моего отца, с того самого момента оно начало смотреть на меня с гордостью и любовью. И я был очень рад этому, что папа мной гордиться, но не тому факту, что я сжег дорогую книгу, наверно это и есть взрослеть, когда ты начинаешь что-то делать не только для себя, но и для страны и людей…

04.10.1933, г. Дюссельдорф.

…Сегодня мне приснился очень интересный сон, что я даже решил его записать в свой дневник, который уже давненько не открывал. Я стоял на открытом зелёным поле, где весело гулял ветер и колыхал траву, а посредине было не высокое, но достаточно густое и широкое дерево, пышущие здоровьем и силой, а согревало его теплое румяное солнце. Но вот, за пару секунд, небо затянулось, ветер усилился, и трава вмиг засохла и завяла, а листья с дерев опали, оставив голые ветки, ветер становился все сильнее и сильнее, пока не начал пугающе завывать, унося вдаль опалые листья и траву, освобождая землю от былых цветущих растений. Затем, ветер исчез. Вдруг на горизонте появился какой-то странный человек, он был достаточно высокий и одет в черную мантию, нет, даже не в черную, а в цвет пустоты, лицо его было также закрыто капюшоном мантии. Это и дало мне понять, что он не человек, а что-то похожее на него. Чувствовалось, что он нес за собой разруху и смерть, он хотел высосать до последней капли жизнь с этих долин. С правой стороны я заметил у него небольшую старую сумку с ремнем, сделанной из очень старой ткани. Спустя пару мгновений, он одной рукой потянулся вглубь сумки, а другой придерживал её, затем, он достал из сумки некие семена, и начал сеять по голому полю, хаотично разбрасывая их в разном направлении. Взмахи были плавные, но сильные, семена разлетались на достаточное длинное расстояние. Затем, спустя пару минут, как он начал засеивать поле, он остановился, и его взгляд устремился на меня. На пару секунд, я увидел часть его лица, освободившегося от покрова мантии, точнее его отсутствия, вместо лица был лишь один голый череп, но испугался я не этого, а того, что он посмотрел на меня так, как будто увидел старого знакомого, несмотря на то, что у него не было глаз, а вместо них просто впадины. Я точно знал, что он смотрел на меня, я чувствовал его взгляд, но я не вызвал никакого дискомфорта у него, как будто я и должен быть здесь, и нигде больше, и он, отвернувшись от меня, продолжил заниматься своим делом. Затем, он закончил сеять поле и скрылся за горизонт. Вдруг на почве бешеным темпом, начали произрастать какие-то тонкие деревья, мне сразу бросалось в глаза, что они были полностью чёрные, хоть и свет на них падал, но они как будто извивались от солнечных лучей, не давая им согреть себя, копя внутри яды. Далее, последовал странный заход солнца, оно почти касалось горизонта, и было как раз на уровне голого дерева, некогда излучавшего жизнь, так что теперь, дерево было на фоне солнца. И совсем неожиданно, маленькие деревья, которые недавно были посажены странным существом, стали искривляться, и через пару секунд, превратились в таких же черных змей, они стали расползаться во все стороны, но затем пару змей взобрались на ветки деревья и казалось, что эти змеи были уже на солнце. Далее, они вдруг скрестились посередине, одна висела горизонтально, а другая вертикально, образуя некий крест, хвост и голова змей начали сгибаться, и вдруг змеи начали превращаться в чётко видимые полоски, и тут, солнце ярко вспыхнуло, и превратилось в тёмно-оранжевый круг с чёрными изогнутыми концами крестом, излучая некий оранжево-красный свет, который уже не грел, но сжигал. И я, естественно, узнал этот символ, он был слишком известен, чтобы его называть…

Спустя пару секунд я проснулся, достал дневник, и вот записываю сейчас этот сон сюда…

06.10.1933, г. Дюссельдорф.

…Недавно, в нашей школе ввели очень интересные предметы, они немного похожи с теми, которые у нас были, но в тоже время, достаточно сильно отличаются. В школе мы по-прежнему изучаем историю, биологию, литературу, но теперь, фактически на любом уроке, особое внимание уделяем евреям. На уроках биологии мы рассматривали теорию эволюции Дарвина, и преподаватель нам начал объяснять происхождения человека, но потом, внезапно, начал говорить о евреях. Мы начали рассматривать пропорции черепа нормального человека и еврея, оказывается, еврейский череп был иных пропорций, нежели человеческий. Учитель обратился к нам:

– Скажите пожалуйста, вы уже рассматривали такие организмы как «паразиты»? – спросил учитель.

– Да! – хором прокричал класс.

– Отлично! Я надеюсь вы помните, что паразитами могут являться не только грибки, вирусы и черви. Среди ракообразных также есть представители паразитов, например, мокрица. Это небольшой ракообразный организм, который впивается в язык рыбы, пожирает его, а далее заменяет полностью его функции, питаясь вместо рыбы, до кончины носителя. Или вспомним паукообразных, я думаю, все знают, кто такие клещи или вши. Что я пытаюсь сказать, паразиты развиваются и уже в каждом классе животных есть представители паразитов, кроме одного – человека. Или мы просто не замечали их? А что, если они существуют? – говорил учитель, шагая из одной стороны класса в другую и вертя при этом указку между пальцами. Мы начали пересматриваться между друг другом, словно одного из нас контролирует бес, и он заберется к вам в дом, пока ты будете спать и убьет тебя.

– Как показывают последние исследования немецких учёных, представители паразитов среди людей, всё-таки, есть! – сказал учитель и поднес указку вверх на слове «есть», как будто выдавая великую мудрую истину. Нам же после страшных описаний паразитов и нашей фантазии о «человеческом паразите», стало действительно страшно.

Затем, учитель вновь вернулся к обсуждению черепа еврея, он сказал, что евреи по пути эволюции пошли другим путем, и что как вид, они являются более слабыми, малоразвитыми.

– А теперь вспомните, какими физическими характеристика обладают паразиты – они меньше в размерах, слабее, малоспособны к существованию вне носителя, но с другой стороны, незаметные, неощутимые, быстро распространяющие и тяжело удаляемые, а главное – паразитирующие на более развитых и сильных организмах. А теперь подумайте, к каким людям подходит такая характеристика… Правильно! К евреям! – прокричал учитель.

– От этого, в них присущи и те «еврейские качества» как жадность, хитрость, алчность. Чтобы мы могли нормально развиваться, мы должны искоренить этот паразитирующий вид, который питается нашей едой, дышит нашим воздухом, пьет нашу воду, спит с нашими женщинами, обкрадывает нас и эксплуатирует нас. – завершил свой урок учитель.

На уроках литературы мы знакомимся с литературой про евреев, оказывается, их коварство, жадность и хитрость описали ещё задолго до нас. Одной из самых первых была книга «Осада Иерусалима», где рассказывалось о причастности евреев к смерти Христа и справедливость, которое настигло их путем завоевания Иерусалима. Также, на уроке упомянули об очень интересной книге «Книга монаха Неофита»⁷, она рассказывает об глупостях и опасностях, что кроет в себе иудейская вера, но что самое интересное, книга была написана бывшим раввином. Стоит упомянуть также «Книгу кагала», рассказывающею об зарождении жидомасонского заговора. Преподаватель сказал, что будет зачитывать нам отрывки из книги «Протоколы сионских мудрецов»⁸, это сборник текстов всемирного заговора евреев, где излагаются планы завоевания евреями мирового господства, внедрения в структуры управления государствами, взятия неевреев под контроль, искоренения прочих религий и т. д.

Некоторые ребята из класса, сначала относились скептически к словам преподаватели литературы, но в подтверждение теории жидомассонского заговора, он привел непоколебимые факты:

– Вы никогда не замечали странные проблемы со здоровьем у мальчиков, а также парней вашего возраста? Если вы посмотрите на статистику рождаемости в Германии, вы сразу заметите, что мальчиков рождается немного больше, чем девочек. Но! Если вы посмотрите на любую школу и в том числе на нашу, вы увидите, что девочек учиться больше чем мальчиков, и здесь возникает вопрос, а где же парни? Ведь их родилось больше, а значит и в школах их должно быть также больше, чем девочек. И здесь, я взглянул на статистику смертности по мальчикам, оказываться смертность парней в 1,5 раза больше чем у девочек. Чем же это можно объяснить? Я долго думал, пока не заметил, как к моему соседу, у которого в то время заболел сын, пришел доктор еврей. И тут картинка начала складываться у меня в голове. Евреи специально отравляют и даже убивают мальчиков…

– Но зачем им это делать?! – возмутился один из учеников.

– А затем, что таков заговор против арийцев. Они медленно, но уверенно уничтожают парней, оставляя их в меньшинстве, таким образом девушек становиться больше, особенно это становиться заметно к 18–19 годам, когда девушка полностью готова для продолжения рода. Но поскольку парней мало, некоторые девушки остаются без пары, и тут, на «сцену» выходят евреи, и от безысходности, девушке ничего не остаётся, как быть с еврейским юношей. Она рожает для него ребенка, который будет воспитываться среди евреев, среди их религии и языка, а самое главное – среди ненависти к арийцам. Такой человек будет врагом для нас. В итоге, арийцев постепенно становиться меньше, до тех пор, пока они не окажутся в полном окружении евреев, которые натянут на них кандалы и начнут властвовать над нашей землей. Вы никогда не замечали, что мальчики, например, намного чаще болеют нежели девушки, или то, что количество межрасовых пар увеличилось? Это всё евреи, которые построили план по уничтожению арийцев, план настолько коварен и хитёр, что даже не используется при этом ни оружие, ни деньги, ни явные убийства. Они, под прикрытием врачей, просто пробираться к нашим детям и травят их так, чтобы они не дожили даже до 15 лет, а иногда, даже убивая их в младенческом возрасте, при этом девочек не трогая.

– Да, да! Я как-то раз заболел ангиной, и мама вызвала врача-еврея, он мне что-то вколол и следующий день, я чуть не умер, температура была выше крыши, а кашель никак не отступал, не давая даже дышать. – прервал учителя ученик из класса.

– А теперь представите, что бы было, если бы мы не раскрыли этот план, что бы было, если бы к власти не пришла национальная-социалистическая партия? Через каких-то лет 15–20, нас бы уже не было. Мы должны благодарить Гитлера и его великую мудрость за то, что мы до сих пор живы…

Нам задают пока читать только наши современные произведения, такие как «Не верь лисе и не верь еврею». Как нам сказали, они легче для нашего понимания, поэтому, мы сможет четко уловить всю суть о евреях, не прилагая много усилий. Я только начал читать, но книга мне уже очень понравилась. В них ярко описываются еврейские качества, насколько они алчны, хитры и готовы на всё ради выгоды, даже идти по головам ни в чем невиноватых работников, которые всю жизнь честно трудятся и зарабатывают деньги. Но еврей хочет только воспользоваться этим, думает, как бы обвести работягу вокруг пальца и оставить его ни с чем, тем самым, обрекая на нищенство помимо его самого, его жену и детей. Евреи никогда не отступит от своей еврейской жизни, он будет пытаться обмануть всех, выдать себя за «своего», и очень часто они прибегают к изменению имени или даже фамилии, но от своих паразитирующих принципов, они никогда не отступятся, и будут продолжать паразитировать на нашем народе. Они думают, что все люди делятся на евреев и гоев. Гои – это не люди, а человекообразные животные. Их можно и нужно обманывать, у них можно и нужно воровать. Глупые гои считают, что на жизнь нужно зарабатывать упорным трудом, а умные евреи считают, что работать совсем не надо. Поэтому, евреев нужно всячески избегать, дабы уберечь себя от беды, как говориться – «Крещеный еврей остается евреем, ест по пятницам гуся, называя его рыбой».

01.04.1934, г. Дюссельдорф.

…Вот и начался второй семестр в нашей школе. И как всегда, в этот день не обошлось без приключений. В наш класс перевели одного новичка из села на юге Германии – Ханса. Представлял он собой небольшого парнишку, с каким-то странным и смешным акцентом, особым умом он тоже не блистал, также, каждый человек мог увидеть в нём, что он вышел из бедной семьи, о чём свидетельствовали его затёртый пиджак, местами дырявые штаны и истоптанные ботинки. Как оказалось, это действительно так, он родом из Богом забытого села Вайтнау. Он быстро уловил презрения и холод со стороны окружающих к таким, как он, поэтому, он был молчалив и редко что-либо говорил, понимая, что это даст повод только оскорбить и унизить его.

Его семья не располагало большими деньгами. Но, несмотря на это, он мне очень понравился, в нем была какая-та особенность – некое странное отношение к другим, некое иное восприятие человека, казалось, что он никогда не ставит выше себя среди других, чем грешили остальные парни в классе. Умел завидовать, но по-доброму и старался никогда не обращать внимание на недостатки человека. Перевели его сюда за хорошее идеологическое понимание Народного государства. Как я говорил, село было небольшое и, как бы по мягче сказать – «недалекое». Родители Ханса были обычными людьми, отец был сапожником, а мать занималась сельским хозяйством, она выращивала овощи у себя в саду и затем, продавала их скупщикам, которые в конце концов, доставляли овощи в большие города и продавали их там, но естественно уже в три дорога. Хоть и такая работа приносила неплохой доход, зимой она этим заниматься не могла. В этот период, она старалась куда устроиться на работу и заработать хоть какую-то копейку. Из-за этого, она где только не работала – начиная от швеи, заканчивая медсестрой, помогая в принятии родов в местной больнице.

Отец Ханса был сапожником, и работал в маленькой лавке у одного еврея. Раньше, он имел достаточно высокие амбиции, и если вы думаете, что он хотел всю жизнь работать сапожником на какого-то еврея, то вы ошибаетесь. Отец Ханса, ещё с детства отличался умом среди своих одногодок, поэтому, он думал, что сможет добиться чего-то в жизни, и не переставал упорно учиться. Он не раз пытался открыть свое дело, но каждый раз терпел неудачу, и сильно разорялся. И вот, после очередного «поражения» он так и не смог «встать на ноги». В своих поражениях он винил евреев, так как они, пробравшись во власть страны, умудрялись предоставлять разнообразные льготы и привилегии для других евреев, в то время, как ему приходилось очень сложно. Он платил все налоги, процентные ставки на кредит были высоки, а о инвестициях можно и не говорить. Поэтому, как только родители заметили способности к знанию (а среди его глупых одноклассников, это действительно можно назвать «способностью»), они дали слово, что всеми силами не дадут сыну повторить судьбу родителей. Поэтому, каждую марку, которую они зарабатывали, они тратили на Ханса. Пускай это было немного, но они действительно старались изо всех сил. В последнее время, отец очень тесно сотрудничал с нацистами и смог привлечь внимание «Гитлерюгенда» к сыну, им Ханс понравился. Так родители, в качестве вознаграждения, получили перевод Ханса в элитную школу в Дуссельдорфе, которая как раз шла по пути националистического обучения.

Помимо всего перечисленного, я забыл сказать, что Ханс был очень скромен и стеснительный малый, поэтому показать себя перед ребятами, он не смог. И вот, на перемене, ребята из нашей школы, решили подшутить над этим странным парнем со смешным акцентом и который, явно не может постоять за себя. Я стоял у окна в коридоре, когда они подловили его здесь, окружили, сняли его рюкзак и начали бросать друг другу, говоря ему при этом обидные слова, что-то типа «Ты где достал эти шмотки? У меня собака и то лучше одевается» и «Посмотрите! как он мямлит, да тебя нужно в школу для умственно отсталых!». Сначала, бедный Ханс с испуганным лицом, удивившиеся таким «тёплым» приёмом нашей школы, что-то кричал, и бегал от одного к другому человеку за своим рюкзаком, в конце концов, он встал по центру и начал умолять отдать рюкзак, и из его глаз начались появляться слёзы. Меня посетили странные мысли, которые до этого никогда не посещали, меня охватил некий странный приступ несправедливости и гнева, мне показалось ситуация очень близка и знакома, одинокий человек, который вдали от дома, вдали от тепла, понимания и любви, мне показалось, что в такой же самой ситуации, сейчас может находится Леви, где-то там, над ним измываются пару придурков, а я ничего не могу с этим поделать…

Не успел я опомниться, как уже толкаю одного из обидчиков Ханса и говорю: «Что ты творишь? еврейская свинья!», после моих слов, на пару секунд по всему коридору, воцарилась тишина, все смотрели на меня раззявив рот и округлив глаза. После чего, этот тип сказал: «Что ты сказал оборванец? Сейчас я тебя в пыль сотру!» и он замахнулся на меня рукой, но я успел среагировать и увернулся от его удара, после чего, со всей силы ударил левой рукой по его длинному носу, и он упал, а из его носа потекла струёй кровь, после этого, все, кроме меня, Ханса и этого придурка начали убегать. Я сначала ничего не понял, но потом обернулся, и увидел за собой главу нашей школы по воспитательной работе. Он повел меня за шкирку к нашему новому директору для объяснения моих ранее описанных действий. Обернувшись на Ханса по пути в кабинет директора, я увидел его державшего свой рюкзак и остолбеневшего, он молчал и был ошеломлен от моего поступка, ведь он совсем не ожидал помощи от других людей и поэтому, был очень удивлен, но его глаза благодарили меня за мой поступок. После того, как я попал к директору, я коротко объяснился с ним, и, на удивление, не был оставлен после уроков или наказан каким-нибудь другим методом. После школы, я случайно встретился с Хансом, и мы вместе пошли домой, он жил недалеко от школы, у своей старой дальней родственницы, которая согласилась его приютить. Мы с ним болтали недолго, но я успел понять, что он действительно славный парень… Славный, да вот чего-то в нём не хватает…

02.04.1934, г. Дюссельдорф.

…Сегодня был отличный день! Хотя, как мне показалось, день начинался не очень хорошо. Утром я пришёл в школу и пошел на первый урок, как только звонок прозвенел, все уселись и достали учебники. Тут, в наш класс вошел наш директор вместе с парой незнакомых мне людей. Наш директор был недавно поставлен на эту должность, он был стар, худой, высоковат, и лицо всегда его было спокойное и сухое. Он был явно когда-то солдатом, о чем говорит его завышенная педантичность, хотя сам по себе, человек он, можно так сказать – простой. Говорят, его поставили сюда вместо старого, из-за новой системы обучения молодежи. Новый директор имел некоторые связи в политике, и даже, как-то однажды, встречался с самим Гитлером на фронте. С пару секунд директор осматривал наших учеников с твёрдым и спокойным взглядом (хотя он всё делал с некой непоколебимой спокойностью), а затем сказал:

– Зигерт Блюинс здесь?

После этого, в классе воцарилась тишина и все обернулись на меня. Я встал со стула и сказал:

– Это я, Херр директор.

– Хорошо, подойди ко мне.

После этого, я начал шагать к нему, и в глазах моих одноклассников читался небывалый интерес, ведь все думали, что мне сейчас крепко влетит за вчерашний инцидент. Но всё оказалось совсем наоборот. Когда я дошел к директору, он взял меня за плечи развернул лицом к классу и торжественно сказал:

– Посмотрите на этого юношу! Он стал защитником угнетенного арийца, над которым вчера, в этой самой школе, измывался подлый еврей. В знак нашей благодарности Зигерт Брюинс станет первым членом Гитлерюгенд⁹ (Hitler-Jugend), который создается при нашей школе, теперь Зигерт, за проявленную им смелость и отвагу, будет пользоваться привилегиями и иметь особый статус. В дальнейшем, мы надеемся, что вы станете такой же опорой для Германии, как и этот юноша.

Затем, один из незнакомцев достал неописуемой красоты чёрный шарф и повязал мне его на шее, второй же, протянул руку вверх с небольшой книжкой-документом, продемонстрировав её сначала всему классу, после чего, вручил мне в руки, это оказался членский билет гитлерюгенда. После всего этого, директор забрал меня из класса в свой кабинет, кабинет у нового директора был впечатляющий, на стенах были фотографии с его участием и иных персон, которые пока не были мне известны, также было много политических атрибутов, которые показывали, что директор ярый сторонник национал-социалистической партии (особенно об этом говорил большой портрет Гитлера). В кабинете, я поближе познакомился с теми мне неизвестными персонами, это оказались руководителями отделения гитлерюгенда, который будет при нашей школе. При общении со мной, они мне показались очень приятными и любезными людьми. Они рассказали мне о том, что такое гитлерюгенд – это молодежная политическая организация, которая уже давно популярна в остальной части Германии и быть членом этой партии великая честь. Они сказали, что теперь ко мне будет особое отношение – «Если у тебя будут какие-либо проблемы, как в учебном процессе, так и в общественном, сразу обращайся к нам, поможем, так как все члены этой партии великая надежда Германии, которые возвысят её, неся Германию на своих широких и крепких плечах вперед». Ещё мне поведали о том, что вчерашний обидчик Ханса был на половину евреем, и что защитив Ханса я произвел сильное впечатление на директора и этих двух персон. Естественно, того полу-еврея уже выгнали со школы, чему я был необычайно рад. После ещё полу часа разговора со мной, меня отпустили назад в класс. Как сказал Ханс, в конце учебного дня, все в школе только и говорили обо мне, и о гитлерюгенде, сказал, что многие в нашей школе теперь мне завидуют…

10.05.1934, г. Дюссельдорф.

…Дела в школе идут как никогда лучше, в основном, это связанно с Гитлерюгендом, после того, как он появился в нашей школе, все начали как можно быстрей вступать в него. Действительно, у нас был некий особый статус, преподаватели относились к нам снисходительно, прогулы, неуспеваемость по программе, всё нам прощалось. Даже если некоторые преподаватели отказывались закрывать глаза на наши прогулы, то они увольнялись и на их место приходили более лояльные люди. Также, различные наши желания удовлетворялись и ко всему этому, нам будет намного легче поступить в университеты. Единственное, что нам никак не сходило с рук – физкультура и расовая теория, которую мы недавно начали изучать, эти предметы запрещали прогуливать, более того, мы должны иметь достаточно высокие оценки по этим предметам, и тут, естественно, ни о какой снисходительности со стороны преподавателей, описанной ранее, и речи быть не может, а скорее даже наоборот, мы в обязательном порядке должны знать программу на отлично и показывать лучше результаты, нежели другие.

Как только меня взяли первого в гитлерюгенд, за мной потянулись и остальные, вторым взяли самого ярого претендента, который явно считал уже меня неким героем – Ханса. Он, пожалуй, и по самый день, самый активный член гитлерюгенда, ходит на все наши собрания и на все мероприятия. Он был необычайно счастлив, и любая работа в гитлерюгенде ему приносило удовольствие. Помимо нас, в гитлерюгенд попало около 70 человек, здесь нужно отметить, что брали исключительно только мальчиков, при этом, попасть в гитлерюгенд было сложно, самое основное, пожалуй, то, что нужно было иметь исключительную арийскую внешность, если были малейшие отклонение, то можно было только мечтать о членстве в гитлерюгенде. Сейчас, мы готовим небольшое представление по окончанию учебного года, ресурсы при этом нам выделили не маленькие, всё, что мы хотели, мы получили – транспаранты, флаги, трубы, барабаны и совсем недавно была сделана гордость гитлерюгенда – огромный флаг с нарисованным черным орлом, который держал в одной лапе молот, а в другой меч. Флаг был очень красив, и мы его могли часами разглядывать, он был сделан из отборного волокна, да так, что отражал солнечные лучи, а на ощупь был мягкий, как шёлк. Мы никак не могли дождаться того времени, когда могли пройтись с ним на крыльце школы и покрасоваться на его фоне перед всей школой.

В общем, дела мои идут хорошо, учёба стала намного легче, да и отец теперь стал как никогда доволен мною…

12.05.1934, Г. Дюссельдорф.

…Вот и первое событие, в котором я принимаю участие, как член Гитлерюгенда. Это акция-забастовка в поддержку работников одного из городских заводов. Это самый большой сталелитейный завод в западной Германии, здесь трудоустроены тысячи жителей. И на первый взгляд, всё здесь должно идти хорошо, но это не так. В последнее время, к работникам стали относиться всё хуже и хуже, с тех пор, как 2 года назад сюда поставили нового начальника – еврея. Этот еврей находиться на такой должности только потому, что когда-то имел некую часть акций этого завода, но согласился их отдать за должность, которую теперь и занимает. Также, он в 1933 году сдавал других евреев, которые пытались скрыться от правосудия. Благодаря нему, было поймано десятки евреев, что естественно, власть учла и не стала после этого, охотиться на него и оставила его в покое. Но это не дает ему право издеваться и эксплуатировать немецкий народ. Техника безопасности настолько сильно упала, что за последние 3 месяца, здесь пострадало и умерло уже 18 работников, несмотря на вину работодателя в тех ситуация, семьи погибших не получили ни каких-либо компенсаций, ни даже извинений. Также, плохо обстоят дела с заработной платой, при том, что денег у завода было всё больше и больше. Уже 2-ой месяц работникам не выплачивают зарплату, ссылаясь на тяжёлую экономическую ситуацию, обещая выплатить её «как только смогут». Работникам надоело такое поведение со стороны начальника, поэтому, они объявили забастовку, в которой охотно приняли участие как Гитлерюгенд, так и члены национал-социалистической партии. Мы протестовали во внутреннем дворе этого завода. Несмотря на то, что он был достаточно большой, люди должны были стоять фактически прижавшись друг к другу, так как участников забастовки было очень много, почти каждый рабочий принял участие в забастовке, да и нас с НСП¹⁰, было немало. Гитлерюгенд должен был символизировать голодных детей работников завода, которые также страдают от тирании этого еврея. У нас был большой плакат, на нём было написано «Убиваете нас – убиваете будущие Германии». Среди этой толпы развивались, как и красные флаги партии, так и наша гордость – чёрное знамя с орлом. Это знамя доверили именно мне. Оно явно выделялось среди остальных, оно выглядело очень дорогим, благородным и большим. Эта забастовка была придана большой огласке, поэтому, сюда слетелись и журналисты. Они щелкали своими фотоаппаратами и попутно спрашивали о чём-то участников забастовки. Во время митинга, несколько человек произносили патриотические речи и высказывали свое мнение о начальнике еврее, вспоминая коллег, которые погибли в последнее время, а также все выходки начальника, которые им приходиться терпеть. Толпа яро поддерживало их. Спустя пару часов, сюда приехали как владельцы этого завода, так и СС¹¹, они попросили дать дорогу непосредственно до здания, где сидел начальник. Спустя пять минут, они вышли с начальником евреем, на котором были надеты наручники и вели его за шкирку. Один из хозяев завода, взобрался на место, где был последний оратор и сказал, что начальника еврея уличили в воровстве денег, а также в неподобном обращении с подчинёнными. Он сказал, что начальника арестовали, зарплаты выдадут в течении недели, а семьи погибших работников получат компенсацию. Всю нужную сумму они конфискуют у этого еврея, который по сути, и украл эти деньги, записав в бухгалтерский отчет, якобы о выдаче их потерпевшим. Далее, владелец спустился вместе с СС, и они продолжили путь до машины, которая доставит еврея в отделение. По пути, между толпой работников, начальника еврея закидывали камнями, при этом выкрикивая в его адрес всё, о чем они думали про него. Благодаря этой забастовке, работники не только разрешили свои проблемы с тираном евреем, но и наш гитлерюгенд впервые попал в газеты. Уже на следующий день можно было увидеть газеты, где на первой странице был изображён митинг работников, а над ними развивался огромный чёрный флаг…

14.05.1934, г. Дюссельдорф.

…Сегодня произошло событие, которое в некотором роде шокировало меня. День начинался как нельзя по-обычному, утром я пошел в школу, где я встретился с ребятами, и началась учёба. После школы, я встретился с Хансом и ещё с двумя ребятами, которых я знал из-за того, что мы с ними были в гитлерюгенде, ребята, впрочем, неплохие, но, если честно говорить, ничего из себя интересного не представляли. Они были на год старше нас, но несмотря на это, мы ходили вместе домой, так-как живем в одном районе. После того, как мы встретились, мы направились в сторону нашего района. По пути болтали о том о сём, как вдруг заметили в метрах так 30, двух юношей у дома, приблизительного нашего возраста. Один из них держал в руках баллончик краски и рисовал что-то на стене дома, второй же караулил, но он смотрел в абсолютно противоположную от нас сторону, поэтому не видел нас. Как только мы их увидели, двое из нашей компании, тут же молча нас остановили, и завели за угол ближайшего дома.

– Что вы делаете? – спросил Ханс.

– Тсс… Видел тех ребят? Это «Ротфронт»¹². – ответил один из наших приятелей.

– Рот… что? – переспросил я.

– Ротфронт! Коммунистическая организация. Она официально запрещена, но эти ублюдки действуют подпольно. Видишь, что тот тип рисует? Это символ ротфронта – красная рука, сжатая в кулак. – отвечал он же.

– Нужно преподать им урок! – подключился второй наш приятель.

– Хорошо! Так, Зигерт, мы с тобой возьмем нашего «Пикассо». А вы возьмите на себя того гениального дозорного. – предложил первый приятель.

– Хорошо, – ответил Ханс.

После этого, мы быстро и незаметно подбежали к ротфронтовикам и напали на них, мы отлично справились с нашим «Пикассо», заломав ему руки за спину, я свалил его на пол. Со второй половиной нашего плана, возникла небольшая проблема. У дозорного оказался нож, небольшой раскладной нож, он успел вытащить его и в тот момент, когда на него хотел накинуться напарник Ханса, успел полоснуть его по руке. Но Ханс сумел одним чёткий ударом по руке дозорного, выбить нож, всё-таки, на секциях гитлерюгенда Ханс не протирал штаны, и далее, напарник Ханса накинулся на него и тоже повалил его на землю, а затем поднял его на колени. Ранение, к счастью, у напарника было не серьезное, была царапина, из которой просто шло немного крови, ну и, пожалуй, самое страшное для него, это порванный пиджак гитлерюгенда. После того, как мы управились, Ханс поднял выбитый им нож, а мой напарник начал оглядывать нашу «добычу».

– Ну что ротфронт, добегались! Думаю, нам будет причитаться, если мы вас сдадим в гестапо, вот они вами уже дальше ой как хорошо займутся! – сказал мой напарник.

– Ей! Эта еврейская свинья порезала меня! И мой пиджак! – сказал второй. Ротфронтовики стояли окаменевшие от страха и только наблюдали за нами своими большими напуганными глазами. Тут дозорщик встретился взглядом с одним из наших приятелей, который прижмурился и начал смотреть на него.

– Ха! Смотри! А он похоже мало того, что коммунист, так ещё и еврей!

После этого, он подошел поближе к дозорщику, которого держал Ханс с приятелем, и затем сказал:

– Посмотри-ка на меня!

И далее, взял своими пальцами его лицо. Дозорщик сначала сопротивлялся, отводя голову от руки, но затем он получил пощечину, после чего, бессмысленные попытки сопротивления прекратились. Наш приятель покрутил его голову в разные стороны и затем, выдал фразу:

– Да, точно еврей. Как и говорили нам по расовой теории – низкие, щуплые, со странными носами, дряхлые, хитрые. Он точно еврей!

– И что мы с ним будем делать? – спросил Ханс.

Далее, немного подумав и осмотрев нас, и в особенности Ханса с ножом в руках, который он отобрал у ротфронтовика, сказал:

– Как у нас в гитлерюнге говорят: Хороший еврей – мертвый еврей! Ханс, сделай из него хорошего еврея! Убей его… – сказал мой напарник.

– Что!? Я думал, мы их должны сдать в гестапо… – ответил Ханс с некой долей растерянности.

– Там с ним сделают тоже самое, так что зачем отдавать всё веселье им, я лично такое шоу не хочу пропускать – сказал напарник.

– Но… как же… – вырвалось у Ханса.

– Чёрт, Ханс, это же еврей, он даже не человек, и я уже не говорю, что он напал на члена гитлерюгенда, а что бы было, если бы он его убил? – ответил мой напарник, уловив его растерянность и поняв суть.

Ханс ничего не отвечал, но его лицо определенно выражало всё, о чем он думал, естественно, он знал про то, что евреев убивают, и даже искренне был рад за это, но сам он никогда действительно не задумывался, что ему лично придется убивать еврея-школьника, при таких условия. Это и приводило его в некое замешательство, у него возникало чувство, что он делать что-то не то и не так, но вот что именно, в этом он разобраться не мог, но несмотря на это, он подошел к еврею и начал растерянно смотреть то на нож, то на еврея. Все заметили его озадаченность, и наш приятель всё это приметив, вновь заговорил:

– Чёрт, Ханс! Я думал ты настоящий нацист, а ты оказывается слабак и трус…

После этих слов, у Ханса в глазах зажегся некий огонь, как будто те слова снарядом попали в его сердце, пробив его бронь, в его голове всё ходили и ходили те слова – «слабак» и «трус», и всё повторялись и повторялись. Это вгоняло его в такой страх, что он фактически от этого сходил с ума. Прожив в деревне, где у него не было друзей и выбравшись в город, он наименьше хотел быть слабаком и трусом в глазах людей, которые его окружали. Сердце начало бешено стучать и в глазах его читалось окончательное помешательство. И тут, внезапно, Ханс замахнулся ножом на еврея и не своим голосом крикнул «Я не трус… Не трус!» после чего, всадил нож прямо в сердце еврею. Поза еврея в миг искривилась, из-за рта вылетело пару каплей крови, и он в один момент сгорбатился, взгляд его устремился куда далеко вперед, не замечая ни нас, ни ничего вокруг. Далее, он медленно начал валиться и в конце концов, упал на бок мертвым телом.

– Вот это да! Видал Зигерт? Одним ударом! Молодчина Ханс! – ответил мой напарник, после паузы в пару секунд. Все, кроме моего напарника, стояли в ступоре от увиденного, никто из нас никогда не видел убийства. Это было так странно, только секунду назад, мы искренне хотели убить его, но сейчас же, сожалели об этом. И не подумайте, нам не было жалко убитого еврея, никто его из нас оплакивать не будет. Также мы не переживали, что кто-то нас мог увидеть и доложить об инциденте. Просто, после убийства, нас настигла некая пустота, которая пожирала все наши эмоции, оставляя что-то чёрное внутри нас. Только мой напарник был искренне рад, он никак не мог нарадоваться тем представлением, которое он увидел. Затем, он сказал, что нужно избавиться от тела, пару секунд он думал, а в следующий момент, взял мертвое тело и выбросил в большой мусорный бак неподалеку вместе с ножом, предварительно вытерев его.

– Вот там ему и место – сказал мой напарник и дико засмеялся. Никому из остальных, такой юмор не понравился, даже наоборот, мы стояли ещё в большем шоке.

После этого, второго ротфронтовика мы отвели к гестапо¹³, где и объяснили, что произошло. Мой напарник сказал, что увидел, как два ротфронтовика что-то не поделили, и задержанный нами ротфронтовик всадил нож второму в грудь, а затем спрятал тело в мусорном баке. Они приняли решения, задержать опасного преступника, пока он не успел нанести вред нашему обществу и убить ещё кого-то. В конце всего, мы продолжили путь домой, мой напарник болтал всю оставшуюся дорогу об этом случае, обсуждал возможную награду за поимку ротфронтовиков, и прочее. Мы только изредка поддакивали, пытаясь изобразить заинтересованность. Но вот Ханс, по дороге ни слова не молвил, и всё время шёл с опущенными глазами…

16.05.1934, г. Дюссельдорф.

…Не знаю точно откуда, но в школе всё-таки узнали о случившимся пару дней назад, о том происшествии с ротфронтовиками и о том, что сделал Ханс. Наверно, к словам второго ротфронтовика прислушались. В школу пришел человек из гестапо, это был достаточно пожилой человек, с густыми усами, на груди его было 2 ордена, из чего можно сделать вывод, что он застал мировую войну. Он не был похож на других людей из гестапо, обычно, они ходят с высоко поднятой головой, широко расправив плечи и идут они всё время быстро, но этот ходил не спеша, в его походке была некая скромность, а в глазах читалась неуверенность.

Первым делом, он пошел обговорить происшествие с директором школы. Но по случайности, когда тот вошел в кабинет директора, он наткнулся и на главу нашего гитлерюгенда. Гестаповец хотел было извиниться и подождать за дверью, когда директор останется один, но директор любезно пригласил его присесть, сказав, что никак тайн от гитлерюгенда у него нету.

– Я хотел бы обсудить одного ученика вашей школы. Его зовут Ханс, а также деятельность вашего отделения гитлерюгенда.

– Ах да, знаю этого парня, достаточно славный юноша, а впрочем, какой бы не был у вас вопрос касательно него и гитлерюгенда, лучше его обговорить вам с нашей главой гитлерюгенда – герром Паулем, он знает его намного лучше нежели я. – ответил деректор.