Kitobni o'qish: «Каштанка»

Shrift:

Вступительная статья Ольги Корф

«Собачьи сказки» и другие истории для детей

Антон Павлович Чехов (1860–1904), всемирно известный прозаик и драматург, родился в Таганроге, был третьим ребёнком в семье. Знаменитая фраза писателя: «В детстве у меня не было детства» – объясняет, отчего его рассказы о детях столь печальны.

Отец Чехова был владельцем бакалейной лавки. К своим детям он относился как к рабам и нередко для наказания использовал розги. Дети были «маленькими каторжниками».

Радовала только природа – море, величавый Дон, раздольная степь. Утешало также чтение, домашние спектакли, походы в настоящий театр…

Гимназия тоже была каторгой: Антон сам зарабатывал на учёбу да ещё отправлял деньги в Москву, куда от долговой тюрьмы бежал разорившийся отец. Из долгого гимназического «заключения» (Чехов дважды оставался на второй год) пришло смешное прозвище «Че-хон-те», которым наградил Антона протоиерей Покровский.

В 1879 году Чехов поступил на медицинский факультет Московского университета. И вновь совмещал учёбу с работой. Благодаря литературным заработкам он один содержал всю семью.

Первые публикации – рассказы «Письмо к учёному соседу» и «Что чаще всего встречается в романах, повестях и т. п.?» – привлекли всеобщее внимание.

Его ранние произведения были блестящими образцами юмористики и литературной пародии, их печатали ведущие газеты и журналы, хотя сам Чехов иронически называл себя «литературным подёнщиком». Конечно, это не так – среди этих рассказов немало подлинных шедевров.

Он писал, используя несколько десятков псевдонимов: Антоша Чехонте, Брат моего брата, Человек без селезёнки, Вспыльчивый человек.

Темы и сюжеты Чехову в огромном количестве предлагала сама жизнь.

Как практикующий врач он видел много страданий, и юмор постепенно уходит из его творчества. Он пишет о несчастных, обездоленных людях. Сильнейшее сочувствие вызывают у него самые беззащитные – дети.

Девятилетний Ванька Жуков, отданный в ученики к сапожнику («Ванька»), в письме к деду описывает бесконечные свои унижения. Он перечёркивает и без того призрачную надежду на спасение, когда пишет адрес на конверте – «На деревню дедушке. Константину Макарычу». Не знает ребёнок адреса, где ждёт его помощь, нет такого адреса. Читатели испытывают глубокое потрясение, не утешает даже то, что сам Ванька, отправив письмо, будет жить надеждой.

К детям Чехов относился серьёзно, понимая, что в начале жизни закладываются основы характера и судьбы.

В рассказе «Мальчики» он касается темы неудачи и невезения. Смешными кажутся два гимназиста, которые, начитавшись Майн Рида, собрались в Америку за золотом. Мальчики забыли про порох, при покупке которого их и поймали. Но чувства одного из них, Володи, вовсе не смешны: и жалость к матери, и стыд, и раскаяние, и страх наказания – всё смешалось в его душе.

Специально для детей Чехов не писал. Исключение – рассказ «Белолобый». «Каштанку» же он не раз переработал для маленьких читателей. Историю о крохотном глупом щенке, игравшем с волчатами, и рассказ о потерявшейся в зимней вьюге собачонке, которая стала цирковой артисткой, Чехов называл «сказками из собачьей жизни». «Славный народ – собаки!» – говорил иногда Чехов с добродушной улыбкой.

Эта теплота передалась и юным читателям его «сказок». Герои-животные в них очеловечены, а действие развивается так же неожиданно, как в сказках. Дети радуются счастливому концу, но не ускользает от них и печаль: жаль старого клоуна, который тоже привык к Каштанке и полюбил её.

«Детские» рассказы Чехова подтверждают его известную фразу: «Детям надо давать только то, что годится и для взрослых».

Ольга Корф

Ванька

Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырёк с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на тёмный образ, по обе стороны которого тянулись полки с колодками, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял перед скамьёй на коленях.

«Милый дедушка, Константин Макарыч! – писал он. – И пишу тебе письмо.
Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от Господа Бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался».

Ванька перевёл глаза на тёмное окно, в котором мелькало отражение его свечки, и живо вообразил себе своего деда Константина Макарыча, служащего ночным сторожем у господ Живарёвых. Это маленький, тощенький, но необыкновенно юркий и подвижной старикашка лет шестидесяти пяти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами. Днём он спит в людской кухне или балагурит с кухарками, ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг усадьбы и стучит в свою колотушку.

За ним, опустив головы, шагают старая Каштанка и кобелёк Вьюн, прозванный так за свой чёрный цвет и тело, длинное, как у ласки. Этот Вьюн необыкновенно почтителен и ласков, одинаково умильно смотрит как на своих, так и на чужих, но кредитом не пользуется. Под его почтительностью и смирением скрывается самое иезуитское ехидство. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться и цапнуть за ногу, забраться в ледник или украсть у мужика курицу. Ему уж не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали, каждую неделю пороли до полусмерти, но он всегда оживал.

Теперь, наверно, дед стоит у ворот, щурит глаза на ярко-красные окна деревенской церкви и, притопывая валенками, балагурит с дворней. Колотушка его подвязана к поясу. Он всплёскивает руками, пожимается от холода и, старчески хихикая, щиплет то горничную, то кухарку.

– Табачку нешто нам понюхать? – говорит он, подставляя бабам свою табакерку.

Бабы нюхают и чихают. Дед приходит в неописанный восторг, заливается весёлым смехом и кричит:

– Отдирай, примёрзло!

Дают понюхать табаку и собакам. Каштанка чихает, крутит мордой и, обиженная, отходит в сторону. Вьюн же из почтительности не чихает и вертит хвостом.

А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж. Ночь темна, но видно всю деревню с её белыми крышами и струйками дыма, идущими из труб, деревья, посеребрённые инеем, сугробы.

Всё небо усыпано весело мигающими звёздами, и Млечный Путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником помыли и потёрли снегом…

Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:

«А вчерась мне была выволочка. Хозяин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ребятёнка в люльке и по нечаянности заснул. А на неделе хозяйка велела мне почистить селёдку, а я начал с хвоста, а она взяла селёдку и ейной мордой начала меня в харю тыкать. Подмастерья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой и велят красть у хозяев огурцы, а хозяин бьёт чем попадя. А еды нету никакой. Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то хозяева сами трескают. А спать мне велят в сенях, а когда ребятёнок ихний плачет, я вовсе не сплю, а качаю люльку. Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей возможности… Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно Бога молить, увези меня отсюда, а то помру…»