Kitobni o'qish: «Отец Шрёдингера. Две остановки»

Отец Шрёдингера

Сегодня вместо истории о трагической смерти папы во время прохождения срочной службы, я получила отца Шрёдингера. Только в моём случае добавилась ещё одна неизвестная: я не только не в курсе (кроме одного), живы они или мертвы, но и кто именно из этих трёх уродов приходится мне биологическим отцом. Они изнасиловали маму, когда ей едва исполнилось шестнадцать лет. В первый раз, смотря на выцветшую фотографию, где они вчетвером и счастливы, я не верю, что это могло с ней случиться. Мама призналась, что одного из них она даже любила.

Оказывается, когда я родилась, мои папаши уже сидели. Мама всегда говорила, что папа умер за месяц до моего рождения, поэтому она не внесла его в свидетельство. По отчеству я всегда думала, как удивительно, что его звали так же, как и отца мамы – Александр. Какая я всё-таки глупая. Весь сегодняшний вечер я твердила:

– Почему ты тогда не сделала аборт? – на что раз за разом она слёзно клялась, что не убить меня – это самое правильное решение в её жизни. Мы обе плакали.

Мама переехала из родной деревни в город, когда мне исполнилось три года. Тогда же она узнала, что один из них умер в тюрьме. Прощай, папик. О других мама не знает ничего по сей день. У неё началась совсем другая жизнь, а ту, прошлую, она пыталась, как могла, от меня уберечь.

Сидя в комнате на диване и поглаживая свой, уже округлившийся живот, Настя думала, как неумолимо вращается колесо времени, вынуждая поколение за поколением совершать одни и те же ошибки.

Две остановки

– Так, подарок тёте Кате взяли, цветы купим на остановке, ну, вроде бы всё, можно идти.

– Ну, наконец-то, не прошло и полгода, – произнёс Андрей, вставая с кресла и направляясь к двери, – мааам, ты дверь закроешь, не пойму, где мои ключи, думал в кармане.

– Давай, давай, выходи, всё равно, или вместе назад пойдём, или со своей Юлькой поедешь встречаться, а к тому моменту, как вы нагуляетесь, я уже буду дома. Ещё не хватало ключи искать, итак опаздываем, – Нина Сергеевна закрыла дверь на два оборота. Выйдя из подъезда, она пошла с сыном под ручку. Дойдя в молчании почти до конца дома, мать решила завести давний разговор:

– Ты лучше мне скажи, когда вы с Юлькой съедетесь, уже три года, как вместе, не пора ли?

– Мам, давай не будем об этом.

– Помнишь, как отец мечтал о внуках?

– Если так мечтал, то уж, наверное, попытался бы до них дожить.

– Ты как всегда резок, Андрюша, просто, обида на внезапную смерть отца в тебе так и не прошла.

– Не такой уж внезапной она и была. Столько закладывать за воротник… Я понимаю – издержки профессии, он, конечно, держался, как мог, но пить в таких количествах – никакой организм не выдержит.

– Закончим с этим! – безапелляционно выпалила Нина Сергеевна, – почувствуй, какой запах…, – они шли по цветущей каштановой аллее. Ровные ряды деревьев украшали торчащие отовсюду, пирамидки цветов. Спустя минуту затишья, она продолжила, – ты бы слышал те истории, что он мне рассказывал на кухне. Да, он пил, пытаясь хоть как-то заглушить всё то, что видел на работе. Любой бы на его месте пил.

– Ты точно не передумала, может, прогуляемся, всего же две остановки? – уже Андрей решил перевести тему.

– Нет, лучше давай вместе со мной поедем, я за тебя заплачу, а у меня – проездной.

– Это для меня дело принципа, я за две остановки платить, не намерен. Пешком походить даже очень полезно.

– Ты тогда особо не беги, а то я тебя знаю. Мне ещё цветы выбирать. И, вон, мой уже ушёл, – мать указала на отъезжающий с остановки синий троллейбус,– а следующий ждать ещё неизвестно сколько.

– Еще один повод прогуляться, – настаивал сын.

– Прогуляемся обратно, если ты не улизнёшь.

Они подошли к остановке, часть которой была отведена под круглосуточный цветочный магазин.

– Ну, всё, не беги, а то тебе придётся меня ждать.

– Скоро увидимся, мама.

Нина Сергеевна оторвала свою руку от сына, и он инстинктивно ускорился, не чувствуя на себе материнской медлительности. Она на мгновение задумалась, смотря ему вслед, а затем, опомнившись, поспешила в цветочный. Процесс выбора и оформления в букет продолжался достаточно долго; на горизонте вновь появились смутные очертания троллейбуса. Из-за астигматизма Нина Сергеевна не видела номер.

– Поторопитесь, пожалуйста, девушка, возможно, мой едет,– указала она вдаль.

Продавщица спешно накручивала ленты и сворачивала обёрточную бумагу. Тревога Нины Сергеевны нарастала. Она не хотела, чтобы сын долго её ждал. Наконец, троллейбус приблизился к остановке, смутные очертания определились – это был её номер. Она еще больше забеспокоилась, начав торопить и нервировать бедную продавщицу, работавшую первые дни.

– Ну, давайте же девушка, давайте скорее, мой! – троллейбус подъехал, Нина Сергеевна устремилась к передней двери, где был доступ к водителю, – подождите, подождите, я только цветы заберу!

– Я долго ждать не могу, у меня расписание, – послышался бас из кабины.

– Бегу, бегу, – Нина Сергеевна устремилась к киоску, – давайте уже как есть, – кинув деньги, она выхватила букет и вновь побежала в троллейбус. Рассыпаясь перед всеми в благодарностях за ожидание, она села на пустое место возле двери.

Троллейбус быстро добрался до первой, а затем и до второй, нужной Нине Сергеевне, остановки. Там собралась толпа вокруг одного лежащего человека. Пассажиры устремили взгляды наружу. Только вплотную подъехав к очагу всеобщего любопытства, Нина Сергеевна, стоявшая возле выхода, узнала сквозь маленькие овалы стекол дверей белые кроссовки сына. Страх сковал изнутри.

В причинах смерти написали острую сердечную недостаточность. Она смутно могла вспомнить, как хоронила сына, всё время повторяя:

– Две остановки. Две остановки.

Краткое содержание обыкновенной любви

Я – первокурсник, сижу в аудитории на задних рядах. Пытаюсь понять, что говорит профессор, но слышится полная тарабарщина. Осматриваясь, замечаю тебя. Сидя за первой партой, пытаешься откинуть прядь непослушных волос. Нежно-светлая кожа, движение руки, очертание тела – всё кажется идеальным. Поворачиваешь голову, и полные боли глаза смотрят на меня, заставляя чувствовать себя виноватым. Такой знакомый, родной голос внутри твердит, что ты меня не замечаешь, но как же не замечаешь, когда твой взгляд засасывает по спирали моё тело во тьму.

Пытаюсь протиснуться сквозь вязкую жижу людей, движущихся в моём направлении по длинному узкому коридору. Неожиданно поток фигур и нераспознаваемых лиц выкидывает тебя мне навстречу. Сталкиваемся, ты произносишь:

– Извините, – и плывёшь дальше. Пытаюсь поймать ускользающую руку, но нас затягивает толпа. Вновь темнота.

Коридоры университета, каждый день понемногу слежу за тобой так, чтобы было не заметно. Я влюблён. Тот же голос в голове уверяет, что ты по-прежнему обо мне не знаешь. И в то же самое время только этот голос держит меня от срыва в пучину. Кажется, что проходят годы.

Теперь я на последнем курсе. Собралась большая компания в общежитии. Сидя на стуле, пытаешься пить дешёвый портвейн. «К чёрту, это – мой последний шанс»,– подхожу. В руках у меня оказывается припасённая на особый случай бутылка вина, привезённая близким другом из Грузии.

– Крепковато? – спрашиваю я. Киваешь, показывая наполненный стакан, а я предлагаю его содержимым удобрить ближайший цветок. Шутка дурацкая, но ты всё равно заливаешься таким любимым мною смехом.

– Костя, – тянусь к тебе.

– Катя, – отвечаешь, и твоя рука тает от теплоты моей.

И вот мы уже лезем на крышу общежития, я обещаю назвать тебе все созвездия. Мы стоим под звёздами настолько близкими, что кажется можно протянуть руку и схватить их, а Луна занимает добрую четверть неба. Ты в моих объятиях. Я и не мечтал о подобном счастье.

Мы на вокзале, провожаешь меня в армию. Захожу в вагон, и тоска по тебе уже сушит сердце. Прохожу сквозь плацкарт молодых солдат и выхожу дембелем. Солнечный день, ты встречаешь. «Дождалась», – произносит голос, и мы падаем в объятия друг друга, выплёскивая через край, как два столкнувшихся под завязку бокала, переполняющие нас чувства. Сливаемся в поцелуе, и в мою память по крупицам, как в песочных часах, засыпаются воспоминания наших предыдущих встреч. И вдруг ты в свадебном платье, мы в ЗАГСе, всё ещё целуемся. Собравшиеся друзья и родня рукоплещут. Проваливаюсь.

Нахожусь в нашей старой квартире. Сразу задаюсь вопросом, почему называю её старой? Как будто только пришёл с работы. Обнимаю тебя сзади, едва прикасаясь к животу, ощущаю шевеление. При этом уже знаю и люблю это дитя.

Неожиданно – ты на кровати в больничной палате, а я – возле. Смотришь на меня своими полными прощения и любви карими глазами. Аккуратно передаёшь мне нашу малышку. Я в полной уверенности, что ты умираешь, но как? У нас еще мириады мгновений проведённых вместе с мечтами, ссорами и таким приятным рядом с тобой бытом. Отдаляешься, а я плачу. Ребёнок на руках кричит:

– Папа! Папа! Доктор, он очнулся!

Суета вокруг. Как же болит голова. Резкий свет, не могу привыкнуть. Нужно время.

– Лиза, – произношу, видя смутные очертание дочери. Она уже совсем взрослая.

– Папа, папочка, мама умерла, – плачет Лиза, а потом как бы в нерешительности продолжает, – я сначала тебя винила и почти возненавидела, а потом проклинала себя за подобные мысли, и только молила, чтобы ты очнулся. Я всё время повторяла тебе историю вашей с мамой встречи, которую вы мне без конца рассказывали.

Вспоминаю, как оказался здесь. По дороге на дачу, долгое время не мог опередить тот чёртов грузовик. Ты просила не спешить, а я, не выдержав, вдавил педаль газа в пол и пошёл на обгон в горку. Машина вылетела навстречу, как из ниоткуда. У меня не было шанса увернуться. Я виноват и жив, а тебя больше нет.