Kitobni o'qish: «Кольцо Тайаха. Метка Каны»

Пролог

Гора помнит все

Солнце стояло высоко в небе и ласковыми лучами согревало всё живое: деревья, травы, серые камни, отражаясь золотыми отблесками в небольшом тёплом ручье. На мелководье в голубом платье, отделанном серебряной вышивкой сидела молодая женщина. Её шелковистые волосы мягко струились по плечам, а на полупрозрачном лице не было румянца — лишь зелёные прожилки, похожие на паутинку. В её глазах жили вода и солнце — на свету они переливались изумрудом, а в самые радостные мгновения в них теплился янтарный огонь.

Возле неё играли два змееныша: изумрудный - плескался в воде, весело смеясь и редко покашливая от попавшей в маленькую пасть воды, а другой - золотистый, резво носился за солнечным зайчиком и от досады возмущенно шипел.

— Iче! Я не могу его поймать! — воскликнул Алып, когда солнечный зайчик скользнул по его мордочке. Он сердито ударил хвостом, а потом скользнул к матери и нежно обвился вокруг её шеи.

Женщина тихо рассмеялась - её голос был похож на рокот весенней реки. Она нежно погладила сына по золотистой чешуе, ласково поцеловала в макушку.

— Не сердись, Алып. Завтра ты его обязательно догонишь.

Тайах выполз из воды, аккуратно зажав в пасти маленькую серебристую рыбку. Он положил её на камень, а потом тихо свернулся у матери на коленях. Змееныш зевнул, и лениво зажмурил изумрудные глазки, когда почувствовал ладонь матери.

Она смотрела на детей и видела в них себя: Тайах был спокоен и ласков как изумруд в её глазах, а Алып - теплым и ярким, как желтый огонёк.

— Iче, спой пожалуйста, — тихо попросил Тайах.

Мать запела. Тихо, без слов. Её песня лилась серебряным звоном над ручьем, степью и долетела до самого сердца горы Улуг-Хыз.Там, в бесконечной глубине, Улуг-Чилан поднял голову. Он обходил медные штольни — следил, чтобы люди не разрушали гору, чтобы бережно относились к её дарам.

Сквозь камень он услышал её голос и устремился на поверхность - каждый раз он выходил на свет, чтобы услышать эту песню.

Когда он ступил на землю, песня смолкла, оставив после себя тишину, что громче звука.

Глава 1. Запах полыни

Петух заголосил ни свет ни заря, но в доме было еще темно.

Кана открыла глаза, медленно села на лавку и поежилась — воздух был холодным и сырым. Спина отзывалась ноющей болью — пьяный отец ударил поленом, когда она заслонила собой мать. Из соседней комнаты доносился запах вчерашнего угре , кислого молока и араки, которая никогда не выветривалась.

В углу у печи возилась мать — подкладывала дрова, гремя пригоревшими чугунками. Огонь лениво разгорался, и тепло ещё не дошло до лавок, где сидела Кана.

Не оборачиваясь, мать бросила:

— Чего сидишь? Я слышу, что встала. Живо за водой.

Кана молча спустила ступни к холодному земляному полу, натянула коричневое ситцевое платье и направилась к сеням, набросив на плечи пуховый платок. На плече под рукавом чернел синяк, но она научилась делать ежедневные дела, не обращая внимания на боль. В сенях у выхода к крыльцу она взяла тяжелые ссохшиеся вёдра и шагнула на крыльцо, тихо прикрыв дверь.

***

Дорога к ручью пролегала вдоль плетней. Тугие чёрные косы тянулись двумя змейками по её тонкому стану, поднимаясь к голове, которую Кана держала прямо. Не от гордости — от страха согнуться навсегда. Из-за плетня показался пестрый платок старой соседки, которая только жалобно покачала головой, а потом махнула клюкой и ушла в сарай .

***

Кана вышла за околицу, миновала огороды и спустилась в ложбину к ручью. Воду набрала быстро — мать ждать не любит. А когда поднялась обратно, свернула не к домам, а в степь.

На пригорке росла полынь — от боли в животе и дурного глаза. Рядом жёлтыми звёздами рассыпался зверобой — от тоски и бессонницы. Кана срезала стебли наискось, оставляя корни нетронутыми.

Она погладила ладонью сухую, пахнущую солнцем траву и шепнула одними губами:

— Спасибо.

Степь молчала. Ветер нёс запах полыни и далёкой воды.

***

В избе мать выхватила вёдра, поставила на лавку. Кана заметила, как мать поморщилась, когда нагибалась — у неё тоже всё болело после вчерашнего.

— Долго, — буркнула мать, не глядя. — Я быстрее в Абакан сбегала бы.И сходи к старой, проведай — не померла ещё?

Кана молча кивнула, но эти слова застряли в ее груди как ветка шиповника. Бабушка была единственным человеком, кто любил и понимал. Девушка прошла в дальний угол избы, где за дощатой перегородкой было что-то наподобие кладовки — раньше в ней держали припасы, а теперь здесь ютилась бабушка. У неё было темно даже днём, пахло сухой мятой, можжевельником и старым деревом. Узкое оконце под потолком едва пропускало свет.

Старушка сидела на лавке, укрытая выцвевшим лоскутовым одеялом, и перебирала сухие корешки. Увидела Кану — улыбнулась усталой, почти грустной улыбкой.

— Посиди со мной, хызыча.

Кана опустилась на лавку, положила голову бабушке на плечо.

— Ты на мать не сердись, — тихо сказала бабушка. — Её отец бил, а потом муж начал. Потому она так строга с тобой. По-другому не умеет.

— Я тоже буду такой?— тихо спросила Кана.

Бабушка не ответила, а лишь протянула внучке пучок полыни.

— Горькая?

Кана взяла пучок полыни, поднесла к лицу. Горечь ударила в ноздри, защипала глаза. Она кивнула, сморщив лицо.

— Вот и жизнь такая, — сказала бабушка. — От горечи не убежишь, но и бояться её не нужно.

Она помолчала, потом добавила, не глядя на Кану, будто не ей, а травам:

— Твоя судьба, Кана, не на тропе протоптанной. Она там, где вода встречается с камнем.

— Что ты, бабушка? Какая судьба? Мне бы день прожить

Бабушка начала перебирать травы, закрыв глаза и беззвучно шевеля губами.

Разговор был окончен.

Глава 2. Ковш воды

Отара рассыпалась вдоль берега реки как вкрапления хлопка — овцы лениво пощипывали траву, то и дело издавая протяжное блеяние. Кана сидела на камне, поджав к груди ноги, и перебирала подол коричневого платья. Она смотрела на своё отражение и думала о доме, о родителях, о словах бабушки.

Плеск воды прервал её мысли. Один ягнёнок — видно, самый любопытный — сорвался в реку. Течение подхватило глупого малыша и понесло в сторону старого кедра, что стоял у стремнины.

Девушка не раздумывая бросилась за ним в воду. Тело обдало холодом, но дороги назад уже не было. Она плыла вперёд, хватаясь за валуны — ладони резало об острые края, оставляя кровавые следы.

Ягненок бился из последних сил, скрываясь под водой. Кана, держась одной рукой за корягу, схватила его и вытолкнула на берег. Малыш едва уловимо пискнул, отряхнулся и белым облачком помчался к матери.

***

Она вылезла из реки следом — одежда и тёмные спутавшиеся волосы прилипали к озябшему телу, а из горла рвался кашель, переходящий в хрип. Обессилев, девушка рухнула на траву и на противоположной стороне увидела мужчину лет тридцати пяти. Высокий, с тёмными волосами, с серебристой прядью у виска. На нём — чёрная рубаха с серебряной вышивкой, переливавшейся на солнце будто горный хрусталь.

«Не из наших мест, — подумала Кана, рассматривая незнакомца. — Уж слишком хорошо одет Странный какой-то. Мог бы и помочь».

Кана хотела рассмотреть его получше, но глаза уже закрывались.

Сколько прошло времени, она не знала — только чувствовала, что оно пролетело одним мгновением. Когда она проснулась , то никого на том месте не было.

«Привиделось», — решила она. Но в груди что-то сжалось — не то от страха, не то от незнакомого ранее волнения.

***

Вечером Кана снова шла знакомой тропой на край аала — мать послала за водой. Та же опушка, та же река, у её стремнины — высокий старый кедр. Солнце уже пряталось за горой Улуг-Хыз, окрашивая степь в красно-жёлтые оттенки — будто земля вспыхнула пламенем.

У берега вода была мутной — овцы взбили песок. Кана зашла в реку сначала по щиколотку, затем, подогнув подол платья, оказалась в середине течения. Здесь стоял плоский камень, на который удобно было ставить вёдра.

Прохудившееся железное ведро с грохотом опустилось на плоский валун. Второе она держала в руке, зачерпывая воду ковшом.

Пока она набирала воду, по её бледному лицу скользнул яркий луч солнца. Она зажмурилась, резко выпрямилась и в отблесках света увидела тёмную фигуру — ту, что была сегодня утром на этом самом месте.

Он сидел под кедром, в десяти шагах от неё — пристально смотрел. Кана перевела дыхание и увидела его лицо: точеные, широкие скулы, лёгкая щетина на подбородке, губы сжаты в прямую линию. Но главное — глаза. Тёмно-синие, глубокие, как ночное небо над горами. Они смотрели на неё в упор. В его взгляде читалось спокойствие и сила.

— Ты кто? — спросила Кана с подозрением, но щёки её залил румянец.

Незнакомец медленно склонил голову, а затем ответил:

— Я тот, кто был задолго до твоих прабабок.

Кана оторопела. В голове всплыли бабушкины сказки — о Владыке подземных вод, о древнем духе, что спит под горой Улуг-Хыз.

— Ты — она запнулась, не веря себе. — Ты — Улуг-Чилан?

Мужчина не ответил.

— Мой дед говорил, ты спишь под горой, — сказала Кана, вглядываясь в его лицо. — А я думала, сказки.

— Иногда я просыпаюсь, — с этими словами он медленно улыбнулся уголками губ.

Девушка, не зная зачем, зачерпнула ковшом воду из течения и спросила:

— Хочешь пить?

Он смотрел на ковш, на её обветренную руку в ссадинах, с обломанными ногтями и не понимал — проявляет ли смертная дерзость или же видит в нём равного?

Медленно, не отводя взгляда от неё, он взял ковш; когда вернул - их руки соприкоснулись. Кана отдёрнула ладонь, словно её обдали кипятком. Не поднимая глаз, подхватила вёдра и скользя босыми ногами по влажным камням, направилась к дому.

Он смотрел ей вслед.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Девушка остановилась на середине реки, не оборачиваясь.

— Кана, — бросила через плечо.

Она чувствовала на себе его тяжёлый взгляд, но почему-то от этого становилось теплее.

Глава 3.Чёрная змея

Сумерки спустились над аалом, как чёрная птица. В доме было тихо, только слышалось потрескивание огня в печи, да мерное дыхание матери на лежанке. Кана сидела в горнице под светом керосиновой лампы — маленький круг тёплого света освещал её мозолистые руки, пучки зверобоя, чабреца и колючие ветки артыша, пахнущего смолой и лесом. На миг она задержала на нём взгляд.

«Бабушка говорит, артыш отгоняет злых духов. А ты, Владыка, слишком часто приходишь в мои мысли. Так нельзя». Она оставила травы, набросила пуховый платок, вышла на крыльцо и присела на ступеньках. Взгляд устремился на вершину Улуг-Хыз, утопающую в россыпи звёзд и перистых облаках.

***

Неделей раньше.

Тем утром она пришла к реке. На небе едва алели полосы розовеющего восхода, над водой клубился туман — белый, как молоко. Роса на траве обдала её босые ступни свежим холодом, прогнав остатки сна.

Но то, что она увидела, было на грани сна и яви: на камне, где она обычно ставила свои ведра, с удочкой сидел сам Улуг-Чилан и ловил рыбу. Сначала девушка оторопела, а потом уперла руки в бока и с вызовом произнесла:

— Это мой камень! Зачем ты его занял?

Он поднял голову, посмотрел на неё и спокойно ответил:

— На нем не написано, чей он.

Кана нахмурилась.

— Интересный ты, Владыка. Мало того, что ты занял чужое место, так еще и рыбу ловишь... Как смертный.

Он не ответил.

Девушка, сама не зная отчего, вспыхнула и с грохотом поставила вёдра почти рядом с ним — так, что вода тяжело плеснула и брызги попали ему на лицо. Он смахнул с себя капли воды, не отводя от неё взгляда, и тихо, раскатисто засмеялся:

— Ты мне всю рыбу распугаешь.

— И что с того?

Он помолчал, чуть склонив голову.

— С характером, — тихо сказал он. — Ты меня не боишься?

Кана выпрямилась и ответила негромко, но твёрдо:

— Зачем бояться того, кто старше этой реки?

Не дожидаясь ответа, она подхватила вёдра и зашагала к берегу.

***

Ни на следующий день, ни через три дня он не появился. Это злило Кану. Девушка не понимала, откуда это чувство, но когда она месила тесто, косила траву или белила дом — в её мыслях звучал его раскатистый смех, рисовались очертания его лица, особенно глаза — тёмно-синие, как ночное небо.

Кана закрыла глаза и увидела, как она снова оказалась на берегу реки.

Туман клубился над водой, белый, как молоко, и деревья на том берегу казались призрачными стражами. Она видела на своём камне Владыку. Он сидел, смотрел на неё — и впервые протягивал ладонь.

Девушка сделала шаг, хотела ответить, но когда он поднялся, ей показалось, что он стал намного выше, чем обычно. Она и так была невысокой, а сейчас почувствовала себя совсем маленькой.

Вдруг вода за его спиной всколыхнулась, забурлила, и из глубины поднялась огромная чёрная змея с темно-синими глазами — такими же, как у него. Змея медленно потянулась к Кане, плотно обвилась вокруг её тела и положила морду на плечо.

Испуганная девушка хотела закричать, но её взгляд метался между змеёй и Владыкой.

А он неподвижно стоял на том же месте и смотрел на неё. В глазах был не страх, а печаль, которую Кана не ожидала увидеть.

Потом он медленно растворился в тумане.

А змея плавно, не отпуская, потянула Кану в воду - осторожно, будто боясь напугать.

И когда вода сомкнулась над головой, Кана поняла: она не хотела сопротивляться. Это было страшнее всего.

***

Она проснулась с криком — сердце сбивчиво колотилось в груди, а на лице проступил холодный и липкий пот.

— Кана! Что случилось? — раздался с лежанки встревоженный сонный голос матери.

— Ничего, мама. Сон испугал. Спи.

Мать что-то невнятно пробормотала и перевернулась на другой бок.За деревянной стенкой кладовки послышался шорох, а потом сухой кашель. Кана натянула одеяло на плечи и прикрыла глаза — ей не хотелось тревожить бабушку, но она уже показалась в дверном проёме.

— Хызыча, ты не спишь? Я слышала твой голос.

Кана села на лавке, кутаясь в одеяло.

— Бабушка, мне страшное приснилось

Старушка подошла, села рядом, на край лавки. Взяла её за сухую теплую руку.

— Рассказывай.

Кана сцепила пальцы и пересказала сон — как он сидел на камне, как протянул руку, как из воды поднялась змея с его глазами, обвилась вокруг тела и утянула в глубину. Бабушка слушала молча, не перебивая.

Когда внучка закончила рассказ, старуха долго смотрела на неё, потом вздохнула.

— Ты помнишь, что я говорила? — спросила она. — Твоя судьба там, где вода встречается с камнем.

— Это он? — спросила Кана.

Бабушка не ответила. Только погладила её по руке.

— Сердце тебе подскажет, — сказала она. — А я тебе не советчик. Я старая, мне до этих дел уже нельзя.

Она помолчала, потом добавила:

— А теперь спи. Завтра трудный день.

Кана кивнула. Бабушка медленно поднялась, пошла к себе, но у порога остановилась.

— Хызыча, бояться уже поздно. Ты встретила свою судьбу.

И ушла.

Кана долго сидела в темноте, глядя в потолок. Потом легла, закрыла глаза, но сон не шёл.

***

Высоко в горах, на скале, с которой открывался весь аал, стоял Улуг-Чилан. Он смотрел на её дом, на тёмное окно.

— Я не должен думать о тебе, — прошептал он. — Но не могу. Сам не знаю, почему.

Ему нравилась её дерзость, возмущенное восклицание: «это мой камень» и насмешливое «интересный ты, Владыка». Никто никогда не говорил с ним так - не смеялся над ним и не бросал вызов.

Улуг-Чилан нарочно не появлялся на берегу — думал, что, не видя её, сможет забыть. Но он заблуждался, потому что ранее привычная тьма отчего-то давила и мешала вздохнуть.

Завтра он пойдет к реке.

Глава 4. Сердце Владыки

Улуг-Чилан сидел на холодном камне у входа в пещеру. Взгляд его тёмно-синих глаз был тяжёлым и отрешённым. Далеко от подножия горы, за опушкой, засыпал аал — тот самый, из которого она приходила за водой и травами. Мысли в его голове мелькали как встревоженные птицы: «Улуг, ты не должен думать об этой девушке». Он глубоко вздохнул — и шум ветра из ущелья сменился заливистым смехом, похожим на плеск воды.

***

Молочные стены грота перламутром мерцали в утреннем свете: издалека был слышен шум ручья, пахнущего мятой и свежестью, да шелест чешуи двух змеёнышей.Их мать сидела в углу на настиле из звериных шкур, скрестив ноги, и вышивала. Чёрный халат мужа лежал у неё на коленях, а рядом, на низком нефритовом столике, стояла шкатулка с серебряными нитями и утренней росой — самой крупной и яркой.Малыши играли на другом конце пещеры: Алып обвился вокруг Тайаха, сжал его туловищем. Младший брат тихо пискнул от неожиданности.— Отпусти, — тихо сказал он.

— Скажешь, что я самый сильный — тогда отпущу, — прищурив золотые глаза, торжественно прошипел Алып.

Тайах ловко извернулся и укусил его за бок.

Алып взвизгнул, откатился:

— Туңма, ты укусил меня!

— Я просил тебя отпустить, — ответил Тайах.

Алып обиженно зашипел и юркнул к матери, тычась золотой мордочкой в её щеку.

— Ябеда! — произнёс Тайах, и его изумрудные глазки сверкнули.

Мать, не отрываясь от вышивки, спокойно сказала:

— Дети, не ссорьтесь. Отец будет недоволен.

Из глубины горы донесся протяжный низкий гул — своды пещеры осыпались мелкой крошкой, ручей едва слышно заплескался. Малыши замерли.

— Ата, — радостно прошипел Тайах.

Алып ласково замахал хвостом.

Когда гора затихла, из тьмы показалась огромная чёрная голова Улуг-Чилана. Он величаво окинул взглядом грот и бесшумно устремился к жене. Змей положил голову на её колени , поверх черного халата и глубоко вздохнул, прикрывая глаза. — Я тоже тебя рада видеть, — с улыбкой сказала она, нежно проведя ладонью по его блестящей чешуе. Улуг-Чилан поднял на неё свои бездонные глаза, словно хотел что-то сказать, но вместо этого широко раскрыл пасть. На самом длинном клыке сверкнул деревянный гребень с дорожкой бирюзы.

Она взяла гребень, провела пальцами по холодной бирюзе , и ничего не сказав, поцеловала мужа в макушку. Алып высунул голову из-под волос матери, с любопытством посмотрел на подарок и радостно зашипел, а Тайах в одно мгновение уже свернулся кольцом на могучей голове отца. Улуг-Чилан ласково потянул Алыпа за хвост. Тот беззлобно зашипел.

Тайах издал радостное шипение — короткое, звонкое, похожее на бульканье воды.

Улуг чуть извернулся — и Тайах, как с горки, скатился по его чешуе прямо в ручей.Алып, забыв про обиду, спрыгнул следом.

Отец сполз в воду, и они начали плескаться, брызгать, обвиваться друг вокруг друга.

***

Видение растаяло, оставляя боль на сердце Владыки. Он помнил руки жены, дарившие нежность и заботу, помнил смех сыновей и думал, что так будет всегда. Рассвет медленно разгорался над ущельем, бросая первые лучи солнца на сонный аал. Он смотрел на огни, на крыши, укутанные дымком , на тропу , которая вела к ней. «Не предаю ли я её? Память о ней?»

Но не получил ответа, молча направился к старому кедру.

Глава 5. Ласточка

Кана уже не помнила, когда спала спокойно. Третьи сутки мать одолевала чахотка. Женщина стала похожа на живой труп: лицо побледнело, заострилось, будто сама смерть уже примеривалась к ней. День и ночь мать не вставала, почти ничего не ела и кашляла — страшно, надрывно, так, что девушка вздрагивала от каждого звука. Проклятый недуг выступал кровавой пеной на губах и сорочке.

Кана терпеливо меняла матери компрессы, поила отварами из трав, что сама собирала в степи.

Бабушка сидела в углу, беззвучно шевеля губами. Потом подняла голову, посмотрела на внучку долгим, тяжёлым взглядом.

— Выйди из дома, хызыча, — сказала она. — Не то сама скоро сляжешь как мать.

Кана покачала головой, но бабушка не отступала:

— Посмотри на себя! Лицо белое, руки трясутся. Ты стала похожа на покойника!

Кана опустила глаза, сжала губы.

— Инем, я не могу её оставить.

Бабушка помолчала, потом тихо сказала:

— Понимаю. Но тебе нужно выйти. Я присмотрю за ней. Даю тебе слово.

Кана подняла на неё усталые, покрасневшие от бессонницы глаза и, набросив платок на плечи, тихо сказала:

— Спасибо. Я скоро вернусь.

***

День клонился к вечеру. Догорающее солнце заливало степь багровыми лучами., а деревья тянулись к небу длинными тенями, похожими на змеев-великанов. Кана шла, не разбирая дороги. Миновала опушку, где у ложбины журчал ручей, вскинула голову на вершину Улуг-Хыз. Сердце сжалось — и она пошла к реке, к старому кедру.«Зачем ты идёшь? Глупая. Неужели думаешь, он снова придёт? Не обманывайся, Кана» — вопил внутренний голос, когда она поднималась на холм. «Считаешь себя особенной только потому, что дух заговорил с тобой? У тебя мать больная, а ты думаешь о нём» Кана сжала виски руками. Окунула голову в ледяную воду, вынырнула — и из глаз плеснули слёзы, горькие, как полынь.Девушка надрывно закричала.

***

На том берегу, под корнями старого кедра послышался хруст , похожий на треск камней — огромные черные кольца тела Улуг-Чилана пришли в движение. Он распахнул свои темно- синие глаза с вертикальными зрачками и устремился к свету. ***

Кана видела, как он медленно и величаво опустился в реку, сверкая иссиня-черной чешуей, пересек её и тугой лентой обвился вокруг камня, где она обычно ставила ведра, высоко подняв голову. Его раздвоенный язык, напоминавший жало, быстро появлялся и прятался в огромной верхней челюсти. Он посмотрел на неё. Теми же глазами. Девушка оцепенела и не могла проронить слова. Тело исполина дрогнуло, затем с треском и шелестом сжалось, и на камне появился Улуг-Чилан в черной вышитой серебром рубахе. Он посмотрел ей в глаза, и в них читались тревога и печаль. Мужчина протянул ладонь, тихо сказав: — Я чувствую твой страх... Пожалуйста, не бойся меня.Девушка с ужасом смотрела на его ладонь, но не пошевелилась. — Кана, я не причиню тебе вреда. Ты мне веришь? Девушка кивнула головой, судорожно выдохнула. Она сделала шаг ему навстречу, протянула свою ладонь.

***

Они сидели на траве под сенью старого кедра. Его рука мягко держала её ладонь.

Кана говорила тихо, глядя на бурную реку : о сгоравшей от чахотки матери, о брате, который несколько лет назад утонул в Енисее, об отце, который беспробудно пил и бил.

Она замолчала, глядя на воду. Потом добавила, почти неслышно:

— Я боялась, что однажды утром просто не проснусь. Потому что незачем.

Улуг-Чилан слушал её, не перебивая. Его пальцы несмело скользнули по тыльной стороне её маленькой ладони, словно он сам не до конца верил, что имеет на это право.

Она не отстранилась. Тогда он поднёс её ладонь к своим губам и поцеловал. Её щёки вспыхнули румянцем. Она опустила глаза, не зная, куда деться от его взгляда.А потом пальцы её, всё ещё лежавшие на его ладони, наткнулись на неровный, глубокий рубец.

— Что это, эзи? — тихо спросила она.

В уголках его губ дрогнуло что-то, похожее на улыбку.

— Эзи, — повторил он. — Давно меня так не называли.

Он провёл её пальцами по рубцу от края до края, будто заново привыкая к этой боли.

— Мой сын, — сказал он. — Вцепился зубами, когда я запечатывал его.

— Что случилось?

— Когда убили мать, в его сердце поселилась тьма. Он отнимал жизнь невинных. Пришлось остановить.

Она смотрела в его бездонные глаза, полные боли и усталости, и крепко сжала его руку.

Над макушками деревьев прокатился звонкий щебет стайки чёрных птиц — это были ласточки.

Кана подняла голову, хитро прищурилась, сложила губы трубочкой и вдруг — чисто, по-детски — засвистела, подражая их голосам:

— Вить-вить-вить.

Он не улыбнулся. Только долго и нежно смотрел как на малое дитя, негромко сказав:

— Харачхай.

Она смущённо улыбнулась, не зная, куда деть глаза, и легко, будто нечаянно — коснулась пальцами его щеки.

Он замер.

А она уже подхватилась, отступила на шаг, другой.

— Мне пора, эзи. Мать ждёт.

И — не оборачиваясь — побежала к тропе, ведущей в аал. Ветер трепал волосы, подол платья хлестал по ногам, а в груди всё пело и звенело — как те самые ласточки над рекой.

Глава 6. Кокон

Впервые за тысячу лет Улуг-Чилан спал крепким, глубоким сном. В ту ночь он не видел безжизненное тело любимой женщины с широко открытыми глазами. Не слышал пронзительного писка своих маленьких детей. Не видел толпу людей с железными кирками, ослеплённых жадностью. И не вспоминал полные ярости глаза своего старшего сына, для которого чёрный кокон стал тюрьмой.

Но он помнил.

Помнил, как после битвы тащил на себе ослабленного Алыпа, плача каменными слезами. Как обвился вокруг него и запел — из его пасти текла чёрная лава, застывавшая в обсидиан. Помнил его последние слова.

Рядом стоял уже подросший Тайах — его ладонь легла на ещё тёплый камень.

***

Утром он проснулся в человеческом облике. Сел, провел рукой по лицу и зажмурился — лучи утреннего солнца проникали в его жилище, словно в маленькую келью.

Вспомнил вчерашний вечер: её плач, руку, тихое «Эзи», ласточек над рекой.

« Что же ты со мной делаешь, чебен?»

***

Чёрное небо. Голос Тенгри гремел отовсюду — из камней, из воды, из его собственной груди:

— Ярость Алып-Чилана слишком велика. Если он вырвется — сожжёт мир. Ты должен запечатать его.

— Великий Тенгри! Ты хочешь, чтобы я стал палачом для своего сына?

—Он останется жив. Таково моё слово. Люди не должны страдать из-за его ненависти. Какими бы неразумными они не казались

— А если он научится прощать?

Тишина. Потом — почти печально:

— Тогда ты сам откроешь кокон. Но не раньше.

Улуг-Чилан опустил голову.

— Я клянусь.

Небо ответило вспышкой, от которой задрожали горы.

Из темноты выступил Тайах. Ещё мальчишка, с изумрудными глазами, полными слёз.

— Я тоже клянусь, что буду охранять брата, пока он не научится прощать, а я — не стану прахом.

— Ты не должен!

— Ата. Он — мой брат.

И небо ответило снова — тихой, скорбной вспышкой, принимая и эту клятву.

***

Владыка открыл глаза, прижимаясь лбом к холодному обсидиану. Кокон молчал. Только янтарные прожилки пульсировали, как кровеносные сосуды.

— Прости меня, — прошептал он. — Прости, сынок.

В ответ шипение — полное древней ярости и боли

— Ты предал мать, когда выбрал людей, — донёсся сквозь камень глухой, искажённый голос Алып-Чилана.

В этот миг Улуг-Чилан почувствовал себя беспомощным. Он не нашел слов, чтобы ответить, потому что сын был прав. Это было больнее, чем рубец на его ладони. Он зажмурил глаза и еще крепче прижался к кокону.

Сквозь шипение сына и свою вековую печаль он услышал короткий, звонкий свист.

«Вить-вить-вить» — заливисто пронеслась песня.

—Чебен,— пронеслось у него в голове.

Он долго еще не мог двинулся с места, прижимаясь к кокону, чувствуя, как пульсируют янтарные прожилки.

— Я вернусь, — сказал он сыну.

И только тогда пошёл на свет. К ней.

***

Солнечный свет на мгновение ослепил мужчину, когда он вышел на поверхность. У подножия Улуг-Хыз простиралась бескрайняя степь. Под его ногами шелестела пожухлая трава, а где-то вдалеке блеяли овцы. И сквозь этот шум он слышал её голос.

Кана сидела на камне, глядя в небо. Облака, похожие на перья, неспешно бороздили синеву, а теплый ветер ласково теребил волосы и обдувал лицо, так что она не слышала его шагов.

Он стоял позади неё —бледный, растрёпанный, с красными глазами. Смотрел на неё — и вдруг из горла вырвалось низкое протяжное шипение.

Кана вздрогнула, обернулась

— Эзи? — в её голосе прозвучала тревога.

Он опомнился, словно только сейчас понял, что делает. Прикрыл глаза, сжал ладони на висках — и шипение стихло.

— Прости, — выдохнул он. — Я не хотел напугать.

Она приблизилась к нему, быстро окинула его взглядом.

— Что с тобой? Ты ранен?

Он покачал головой.

— Я просто устал , Кана.

Она пристально смотрела на него и в груди что-то сжалось. Перед ней был не древний Владыка, а сломленный мужчина. Она шагнула к нему и крепко обняла:

— Я не уверена что могу помочь тебе. Но я хочу быть рядом. Хочу сгладить твою боль.

Он склонил голову, прижался к ней лбом и закрыл глаза. А когда открыл , то на темных ресницах появилась роса.

— Пойдем со мной.

Когда две фигуры удалялись в гору, держась за руки, из зарослей ивняка на них смотрели зоркие серые глаза с заломами в уголках, похожие на гусиные лапки. Это был Орлан Капчигашев — охотник, из того же аала, что и Кана. Он неподвижно сидел, прижимая к груди ружьё, и в его груди качнулось что-то холодное и острое, когда он увидел того, с белой прядью у виска, что был выше любого мужика в Сапогове — словно сама Улуг-Хыз.

С минуту Орлан ещё посидел, а потом закинув ружье на плечо, бросил уток в холщовый мешок и двинулся в аал.

Глава 7. Серебряная спираль

Каменные своды сомкнулись над ними, но это была не просто пещера. Стены здесь были гладкими, отполированными временем и водой. В них мерцали кристаллы — синие, золотистые, изумрудные, — и свет их был ровным, как дыхание спящего великана. Где-то в глубине тихо пел подземный родник. Там, на каменном выступе у воды, горел костёр.

— Здесь я живу, — тихо сказал Улуг -Чилан, держа Кану за руку.

Девушка хотела ему что-то сказать, но он жестом остановил её:

— Погоди, чебен. Сначала я хочу, чтобы ты кое-что увидела. Присядь.

Они сели у костра.

Несмотря на живительное тепло огня Кана почувствовала холод и ей стало немного жутко. Улуг это заметил и молча набросил на её плечи мягкий войлок.

С минуту они помолчали, Улуг закрыл глаза и положил руку на холодную темную стену и она Ожила.

Кана увидела женщину в голубом платье с длинными черными волосами. Она сидела у ручья и пела. На её коленях, свернувшись кольцом, дремал изумрудный змееныш, а на шее, словно ожерелье из червонного золота, обвился другой, но покрупнее и тыкался мордочкой в лицо матери.

— На её коленях спит мой младший сын— Тайах, а на шее ты видишь моего старшего — Алыпа, — надломленным голосом проговорил Улуг.

Кана молчала, широко раскрыв глаза от ужаса.

Перед ней замелькала толпа с кирками,ножами, копьями.

Кто-то крикнул: «У неё в сердце алмаз!»

Оглушительный шум, звон железа, удар

Женщина в голубом платье упала. Грудь её была залита кровью. Глаза широко открыты.

Маленький Тайах, изумрудный змеёныш, подполз к ней — и прижался к её руке, будто мог вернуть её к жизни.

Алып бился рядом — метался, шипел, кричал. Его золотые глаза, только что полные нежности и любви, вспыхнули страшным желтым светом.

Маленький Алып бросился на людей — но его отшвырнули. Он упал рядом с матерью и страшно закричал.

***

Кана закрыла уши руками и заплакала. Улуг-Чилан прижал её к себе .

— Прости , харачхай, прости Я просто хотел, чтобы ты знала

Кана прижалась к его руке с рубцом, однако снова посмотрела на стену.

Перед ней открылась пещера — но не эта, с кристаллами и рокотом ручья, а другая— страшная, с застывшими каменными лицами и гулом. Это был Зал Потерянных Душ — тех, кого загубил уже подросший Алып-Чилан.

Перед собой она увидела полу-юношу-полу-змея, с копной длинных тёмных волос и бешеными жёлтыми глазами. Он напоминал чем-то Улуга: та же стать, рост, сила, однако черты лица были хищными и искажёнными яростью. Его губы искривила неестественная улыбка, и он ринулся к отцу, обнажая острые зубы, похожие на стальные клинки.

Улуг стоял метрах в двадцати от сына в человеческом облике. Он протянул к сыну ладонь, чтобы остановить , но Алып яростно впился клыком в руку Улуга, набрасывая на отца золотые кольца своего тела.

Владыка издал протяжный стон, Алып разжал кольца, отпустил раненую руку отца и заревел , что со стен посыпалась каменная крошка.

Тело Владыки дрогнуло, пошло рябью — и через мгновение на месте человека стоял огромный чёрный змей.

Он был втрое больше сына.

Улуг-Чилан медленно и величаво поднял голову и посмотрел на Алыпа сверху вниз.

Он ждал, пока тот остановится сам.

Алып снова бросился на отца, разинув пасть, сверкая жёлтыми глазами.

Черный змей не двинулся с места.

Когда золотой змей был уже почти у его морды, он просто взмахнул хвостом— удар пришёлся в бок Алыпа, с треском отшвырнувший его к стене.

Алып зарычал от боли, встряхнулся — и снова бросился.

Второй раз Улуг не стал его бить —он медленно обвил тело сына кольцами и крепко сжал его.

Алып забился, зашипел, пытаясь вырваться.

— Хватит, сын.

***

Чёрная лава текла из пасти Улуга, застывая в обсидиан. Она поднималась всё выше, сковывая тело Алыпа, сжимая его кольца.

Алып бился, пытаясь вырваться.

— Ты мне больше не отец! — закричал он.

Улуг не ответил, а обсидиан поднимался к горлу Алыпа.

И тогда — в последний миг, когда чёрное стекло почти сомкнулось над его головой — он стал человеком. Юношей с золотыми глазами, полными слёз.

Он посмотрел на отца с детской тоской, которая не проходит никогда.

— Мама, я так боюсь темноты.

Обсидиан сжался над его головой.

Улуг стоял на коленях перед коконом. Его огромное тело сейчас содрогалось от боли — из глаз потекли тяжелые каменные слезы.

А в углу стоял Тайах — худой, немного сутулый мальчик лет двенадцати в зеленой рубахе и ничего не мог сделать. Он вытирал слезы, а на его пальце мелькнуло нефритовое кольцо — то, что когда-то носила мать.

***

Видение растаяло, как утренний туман над рекой.

Кана молча сидела, глядя в темную стену и крепче сжимая ладонь Улуга. По щекам катились слезы — соленые, крупные как горошины.

— Эзи, мне очень жаль.

А потом из глубины горы донёсся глухой плач, срывающийся на рёв. Он шёл из-за каменных стен, из-за которых нет выхода.

— Это он? — прошептала Кана.

Улуг молча кивнул.

Потом — второй голос. Тихий, печальный, похожий на рокот подземной реки. Он ложился поверх плача, как рука на плечо. Это была песня их матери.

— Тайах, — тихо сказал Улуг. — Он всегда поёт, когда брат плачет. Иначе Алып сошёл бы с ума окончательно.

Кана закрыла глаза. И слушала — как плач и песня переплетаются в один звук.

Он крепко обнял её и тихо сказал:

— Гора помнит все, но я не прошу у тебя жалости. Ты должна об этом знать. И если ты сейчас уйдешь - я пойму тебя.

Кана покачала головой.

— Нет, эзи.

Он долго смотрел на неё, а потом бережно взял её правую руку и едва уловимо провел пальцами по запястью девушки. Она почувствовала лёгкий холод — и под кожей начала проступать тонкая, серебряная спираль.

Кана смотрела, как она проявляется, приобретая очертания — и становится частью её.

— Что это? — прошептала она.

— Моя метка, — сказал он. — Ты всегда сможешь позвать меня. Даже если будешь далеко. Потому что я не могу всегда находиться в твоем мире.

Улуг-Чилан поцеловал спираль, и она вспыхнула мягким светом, согревая руку Каны.

— Спасибо, эзи. У меня для тебя тоже кое-что есть, — с этими словами девушка задорно улыбнулась и потянулась к фляжке, прикрепленной к кожаному поясу её платья. Она ловко открутила крышку и протянула ему.

Владыка поднёс флягу к губам, осторожно надпил и тепло улыбнулся - впервые за сегодняшний день, словно не было Чертогов и удовлетворённо выдохнул:

— Молоко. Самое вкусное лакомство после мёда.

Кана снова улыбнулась.

— Утреннее, эзи. —Парное.

Он сделал ещё несколько глотков, вытер усы тыльной стороной ладони:

— Спасибо, чебен, — с этими словами он поцеловал её в щеку. Они двинулись к тропе, ведущей в аал.

***

Кана вошла в каморку с глиняной миской, в которой дымился мясной бульон. Бабушка сидела на лавке, укутанная старым одеялом, постукивая спицами.

— Поешь, инем, — сказала Кана, протягивая миску.

Бабушка взяла её, и в тот же миг бросила взгляд на правое запястье.

Она поставила миску на лавку, взяла её за руку, провела сухим пальцем по спирали.

Старушка покачала головой.

— Вода может коснуться камня, — тихо сказала она. — Может омывать, сжимая в своих объятиях, петь. Но унести с собой — не всегда. Мне подсказывает сердце, что однажды ты захочешь от него больше, чем он сможет тебе дать.

Кана присела рядом , недоумевающе глядя на бабушку.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

Старушка отложила спицы, подвинулась ближе к внучке и смотрела на неё печальными глазами.

— Хызыча, боюсь что он не сможет дать тебе простого человеческого счастья и состариться рядом. А это хуже всего.

Кана сжала губы, нахмурилась.

Бабушка положила ей свою морщинистую руку на плечо и шепнула:

— Не сердись на старую. Я не могу тебя заставить вырвать это чувство из сердца. Но я просто боюсь за тебя.

— Инем, он не сделал мне ничего плохого. И я чувствую, что он любит меня

Бабушка ничего не сказала, прижав Кану к своей груди.