Kitobni o'qish: «Философия войны»

Автор:

Юд А.-П. (1954 г. р.), французский писатель и философ, специалист по этике войны, выпускник Высшей нормальной школы и Сорбонны. Опубликовал более 10 работ по практической философии, в том числе «Введение в философскую ответственность», «Этика и политика», «Рынок и солидарность», «Рост и свобода», «Приготовление к будущему» и др. Создал и возглавил Центр этики и права при Военной академии Сен-Сир, наладил плодотворное академическое сотрудничество с Высшей школой экономики в Москве. Основал Международное общество военной этики в Европе.

Рецензенты:

Белозёров В. К., доктор политических наук, профессор, заведующий кафедрой политологии Московского государственного лингвистического университета;

Климов С. Н., доктор философских наук, профессор, профессор кафедры «Философия, социология и история» Российской открытой академии транспорта Российского университета транспорта.

Изображение на обложке: «Марс», Д. Веласкес, 1640 г.

ebooks@prospekt.org

© Юд А.-П., 2024

© ООО «Проспект», 2024

Предисловие

В ноябре 2022 года во Франции в издательстве Economica вышла в свет книга известного французского философа Анри-Поля Юда «Философия войны». Это событие в научной жизни Франции и других стран получило отклик среди ученых, интеллектуалов и тех, кто интересуется проблемами войны и мира. Так, в апреле 2023 года на кафедре философии политики и права философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова было проведено обсуждение этой книги в режиме онлайн с участием автора книги. Все участники с интересом обсуждали проблемы, поднимаемые в исследовании А.-П. Юда. Монография привлекает тем, что автор творчески использует богатый научный потенциал, накопленный человечеством по данной проблеме, начиная с Античности и до наших дней. Естественно, что в его монографии нашли отражение идеи, выдвинутые французскими политическими политиками, мыслителями и философами в ходе нескольких столетий. Продолжая сложившуюся во Франции солидную традицию рассмотрения войны через призму философии, французский ученый ставит проблему возникновения и возможности устранения войны из жизни человечества в наше время.

Как направление философия войны начинает формироваться в XVIII веке. Испанский дворянин и военный Альваро Хосе де Навиа-Осорио-и-Вихиль де ла Руа (1684–1732) в одной из своих работ употребил этот термин. В развернутом виде это понятие встречается у английского военного писателя Генриха Ллойда (1729–1783) во фрагменте из его «Политических и военных мемуаров», переведенных на французский язык. Период Наполеоновских войн ускорил процесс синтеза философии и военной стратегии. Не случайно, что во Франции это направление нашло благодатную почву для развития. Участник наполеоновского похода в Россию, позднее получивший звание генерала, маркиз Жорж де Шамбрэ издал книгу под названием «Философия войны», где обосновал важность философского подхода в изучении феномена войны. Эта линия исследования была продолжена в книге французского капитана Р. Анри, изданной в Париже в конце ХIХ века¹, в работах Оливье², Лане, Лагоржета, Лависа, Летурно, Рамбо и других соотечественников Ж. де Шамбрэ.

В начале Второй мировой войны французы вновь вспомнили о философии войны³. Ощутимый вклад в развитие философии войны внес Ш. де Голль в своих трудах, посвященных вопросам войны, безопасности и строительства вооруженных сил Франции. Послевоенный период характерен повышением интереса к проблеме войны. Появляются серьезные философские исследования о войне, к которым можно отнести работу французского автора А. Филоненко «Эссе о философии войны»⁴, в которой рассматривается под соответствующим углом зрения творчество от Макиавелли, Канта, Фихте, Гегеля, Сен-Жюста, Клаузевица до Прудона, Л. Толстого, Ш. де Голля. Там же он останавливается на проблемах соотношения войны и языка, логики и стратегии.

В ХХI столетии интерес к проблеме войны не исчезает. Этому способствуют события международной жизни, свидетельствующие о том, что еще рано забывать о войне. Так, философское общество «Нанта» в 2003–2004 годах проводило лекции-дебаты на тему «Философия перед лицом войны», в ходе которых заслушивались доклады и проводились прения с участием таких философов, как Ж. Гобер, Т. Менисье, Ж. Рико, Б. Бенуа, П. Асснер.

Анри-Поль Юд является достойным продолжателем сложившейся национальной традиции. Несомненно, что его жизненный и творческий путь сыграл определенную роль в формировании научного интереса, нашедшего отражение в его работе «Философия войны». Обращение к проблеме этики в военном деле в бытность основателем и руководителем центра «Этика и правовая среда» при Военной академии Сен-Сир-Коэткидан и участие в качестве соучредителя и члена совета директоров Международного общества военной этики в Европе были предопределены профессиональным интересом и нравственной стороной исследуемой проблемы. Результатом пятнадцатилетних размышлений в процессе преподавания военной этики французским офицерам высшего звена стала его книга «Философия войны».

Как отмечают французские читатели, его книга была философией войны в духе Сунь-цзы и Клаузевица. Но этого недостаточно, чтобы охарактеризовать произведение А.-П. Юда, так как оно отмечено стремлением автора проникнуть в сущностные моменты военной деятельности, опираясь на мировую гуманистическую традицию высокого уровня. Выдержанная в духе европейской традиции, его «Философия войны» имеет отличие от трудов предшественников. Удачным представляется обращение к фигуре гоббсовского Левиафана и его связи с феноменом войны. Это проходит красной нитью через весь труд А.-П. Юда, что нашло отражение в оглавлении произведения.

Вполне объяснимо желание читателя понять место, занимаемое книгой среди других современных произведений о войне. В этом отношении невольно приходят на ум работы Мартина ван Кревельда «Трансформация войны» (2008) и «Новые и старые войны» (2015) Мэри Калдор. Не пытаясь сравнивать их с целью определить вклад авторов в проблему осмысления войны как социально-политического феномена, необходимо отметить именно философскую направленность работы А.-П. Юда. Если упомянутые авторы делают акцент на превращениях войны, на ее меняющейся природе, то французский автор сосредоточен скорее на инвариантной стороне исследуемого феномена. Без какой-либо натяжки можно утверждать, что имплицитно автор постоянно обращается к проблеме свободы и справедливости применительно к войне, государству, человеку.

При попытке определить методологический и концептуальный стиль произведения напрашивается понятие «политическая теология» в контексте философского понимания феномена войны. Это подтверждается внушительным списком авторов, на которых ссылается А.-П. Юд. Отчасти стиль произведения напоминает известную пьесу Ж.-П. Сартра «Дьявол и Господь Бог». Безусловно, здесь нет прямых аналогий, но проблема Добра и Зла явно присутствует и в том, и в другом произведении с той разницей, что одно произведение является литературной пьесой с философским подтекстом, а другое – философским эссе, в котором ищется путь к миру, свободе и истине. И там, и там мы видим диалектические переходы одних феноменов в другие.

О высоком философском уровне работы А.-П. Юда свидетельствует отсутствие идеологизации проблемы, но стремление к философскому видению противоречия между Левиафаном и тем, что контекстуально противостоит ему.

В эпилоге профессор А.-П. Юд обращает внимание на актуальность философии войны. Автор пишет о том, что в период преподавания им военной этики французским офицерам-курсантам он подчеркивал определяющую роль ядерного сдерживания в формировании их профессиональных навыков. Когда, казалось бы, о сдерживании было сказано все, философ счел уместным попытаться по-новому осмыслить его. По мнению А.-П. Юда, в этом вопросе именно человеческое сердце, «такое великое и несчастное», могло бы стать наилучшим советчиком.

Бесспорно, книга носит философский характер. Чувствуется, что автор придает проблеме войны и возможности ее устранения большое значение. Книга не столь велика по объему, но глубока по своему проникновению в причины возникновения войн. Чувствуется сильный этический посыл к поиску способов предотвращения ядерного апокалипсиса, грозящего современной цивилизации.

Е. Н. Мощелков

А. В. Соловьев

Введение

1.

Когда я получил назначение на должность преподавателя военной этики будущим офицерам французской армии, было самое начало XXI века.

В то время имелся некий общий консенсус относительно целого ряда доктрин, по крайней мере, в рамках вооруженных сил стран – членов НАТО: теория справедливой войны, система принципов при принятии военных решений (принципы пропорциональности, военной необходимости, различения), права человека, мировой порядок в трактовке индивидуализма и либерализма, сочетание кантовской морали и утилитаризма, правовые вопросы вооруженных конфликтов, дополненные учением об основных добродетелях. Я полагаю, что смог оценить ценность данной доктрины. Объяснить, каким образом я постепенно от нее отдалился, – это наилучшее введение для данной книги.

1. Теории справедливой войны

2.

Размышления о моральной стороне войны располагаются в диапазоне между двумя противоречащими друг другу соображениями:

• С одной стороны, война использует насилие и хитрость, порождает смерть, страдания и разрушения. Трудно понять, каким образом применим термин этики к подобному роду деятельности. Тем самым мир представляется абсолютным моральным императивом, а пацифизм является самой моралью как таковой.

• С другой стороны, если ни одна война никогда не может быть справедливой, то это должно быть понятно обеим сторонам конфликта.

Следовательно, любое вооруженное сопротивление кому бы то ни было так же аморально, как и любая агрессия. Никакая оборона не была бы легитимной. Капитуляция по отношению к агрессору стала бы обязанностью, а отказ от нее был бы расценен как серьезное нарушение дисциплины. Такая мораль в итоге дала бы власть самым аморальным лицам⁵. Таким образом, война, как кажется, становится моральным императивом, а пацифизм – самой аморальностью.

3.

Теория справедливой войны является попыткой выйти из этого противоречия, но только в очень конкретных условиях. Многие великие авторы обращались к этой теме⁶, и почти каждая цивилизация разработала свою теорию такого рода⁷.

4.

С приходом различных изменений усилился пацифизм: с ходом технического прогресса впадение в крайности было бы равносильно гибели человечества… Трудно представить a priori, как можно говорить о справедливой ядерной войне. Технологическая асимметрия разных проявлений политической воли приводит к тому, что тактика терроризма приобретает всеобщий характер, а она представляется тоже неоправданной. С развитием медицины преждевременная смерть встречает меньше понимания. В более общем плане, чем дальше движется прогресс, тем менее терпеливо мы воспринимаем несчастья, так как мы все меньше видим смысла в страданиях. А с появлением изображений у нас появляется к ним повышенная чувствительность (когда они есть, а в отсутствие их мы становимся безразличными). В условиях всеобщей урбанизации большая часть войн происходит в городах, что усиливает эмоции и ускоряет их передачу. В условиях отсутствия насыщенной общественной жизни все оценивается исключительно с точки зрения индивида и его чувств или его печали. Наконец, в условиях процветания и обуржуазивания жертвы, которые считались нормой во имя общего блага, кажутся бесчеловечными. Безрассудный пацифизм приобретает тем самым во мнении людей самоочевидный характер. Но, поскольку чистый пацифизм аморален, вечная проблема справедливой войны возникает по-прежнему.

5.

Так что же мы думаем о теории справедливой войны? Ее упрекают в том, что она не беспристрастна, а пристрастна. Это то, что утверждает российский философ Борис Кашников⁸, и это действительно так, если мы рассмотрим интерпретацию этой теории в терминах западной культуры двадцать первого века. В самом деле, предположим, что 1° «справедливая» означает прежде всего «уважающая права индивида», и что 2° индивид определяется своей «постмодернистской» свободой; это выражение, которое каждый живущий на этой земле может понять на собственном опыте, прямо или косвенно, поскольку именно такая культурная атмосфера царила на Западе и которая оттуда распространилась приблизительно с 1960 года. Этот «постмодерн», хотя он может просуществовать недолго, в свое время будет точно определен (§ 192–195), как и «модерн» (§ 162–164), посредством реакции на такое определение. Тогда логично было бы сделать вывод о том, 3° что страны, где культура организована вокруг этого постмодернистского индивидуализма, должны быть единственными по-настоящему справедливыми странами. Поэтому они имеют 4° особенно неоспоримое право защищать себя от агрессии. 5° Это право подразумевает обязанность защищать⁹ индивидов. Но тогда всякий индивид, живущий на земле, обязательно, в определенной степени несправедливо подвергается принуждению и агрессии, когда некая общность людей отказывается подчиняться логике прав индивида. Следовательно, 6° любое государство, которое отвергает индивидуалистическую глобализацию, покушается на права человека, позволяет характеризовать себя как несправедливое и, если оно использует силу для удержания своих позиций, виновно в агрессии против человека и его свободы. Война против него является легитимной и справедливой самозащитой, выражением солидарности человечества, даже если она воспринимается как нападение. Отсюда остается всего лишь шаг до того, чтобы сделать вывод о том, 7° что любая война Запада, какой бы агрессивной она ни была, будет справедливой; и любая не западная война, какой бы оборонительной она ни была, будет несправедливой. Не станет ли тогда теория справедливой войны оружием психологической и юридической войны? Рассмотрим это подробнее.

6.

Согласно святому Фоме Аквинскому¹⁰, война может быть морально оправданной только при соблюдении трех условий:

1° если это решение принято законным органом власти;

2° для защиты правого дела;

3° со справедливыми намерениями.

Прагматическое размышление над этими условиями дает малоутешительные результаты.

7.

Политические реалисты скажут, что эти условия не могут быть применены для решения вопроса о том, что справедливо, потому что победитель a posteriori всегда найдет способ, чтобы показаться правым или что он был прав с юридической точки зрения. Сила станет законом или переделает закон. Как могут побежденные власти быть легитимными? Кто справедливо оценит их намерения? И какой победитель признает правое дело побежденного? Юристам не составит труда привести результаты такого испытания силой в соответствие с законом, который был навязан силой. Битва – это не диспут, это ордалия. А право чаще всего – лишь еще одно оружие в этой битве. Каждая из воюющих сторон стремится приписать нечестные замыслы другой стороне и выставить ее в чужих глазах как злодея. Все это является частью войны, а не частью ее урегулирования. Это правда, но это слишком кратко.

8.

Что означает выражение «легитимная власть»? Согласно международному праву в случае законной самообороны законной властью является власть государства, подвергшегося нападению, а во всех остальных случаях – Совет Безопасности ООН (СБ). Следовательно, любая война без его одобрения юридически является несправедливой. Но при президенте Буше-младшем американцы, вступив в союз с несколькими государствами, совершенно без зазрения совести вторглись в Ирак без мандата СБ. Более того: лучшая защита – это нападение. Расплывчатое определение превентивной или упреждающей войны, следовательно, оправдает любую агрессию во имя законной самообороны¹¹. Тем самым каждый претендует на легитимность, и это первое условие, сформулированное теорией, может оправдать, хотя бы внешне, все что угодно.

9.

Субъективно, возможно, так оно и есть. Недобросовестность всегда возможна, но совесть всегда может ошибаться, при большей или меньшей добросовестности. Кроме того, обе противоборствующие стороны могут искренне заблуждаться, и тогда война будет справедливой с обеих сторон (субъективно), даже если, может быть, закон объективно больше на одной стороне, чем на другой. Вот что, по меньшей мере, обосновывает уважение к противнику и отсутствие уголовной ответственности комбатантов, за исключением военных преступлений¹².

10.

Следовательно, международное право является бесполезным и функционирует скорее как некий международный идеал, чем как закон. Более того, поскольку неядерные страны строго соблюдают его положения больше, чем другие, это право укрепляет привилегированное положение стран, располагающих ядерным оружием.

11.

Легитимная власть означает легитимность. Легитимность связана с главными принципами культуры. Когда война носит культурный характер, каждая культура легитимирует то государство, которое с ней связано.

12.

Условие «законной власти» требует, чтобы a priori было известно, что такое легитимная власть или чем являются легитимные власти. Но когда возникает конфликт между великими державами, которые борются за звание мировой империи, этот конфликт ставит перед собой задачу определить, кто представляет собой легитимную власть и кто ею станет, и до какой степени. Претендовать на то, что это знаешь, означает также, что ты сформулировал и утвердил мировую политику, как раз по поводу которой могут возникнуть разногласия и конфликты. В большой войне ставкой в игре является именно реформа мирового порядка, поскольку война является самым ярким проявлением всемирной учредительной власти¹³, из которой вытекают сначала перераспределение этой учредительной власти, а затем перераспределение созданных регулирующих полномочий. Такая держава фактически содержит в себе существенную часть учредительной и регулирующей власти. Она может претендовать на законность такой власти, исходя из своих заслуг и своей ценности. Но если эта власть оспаривается соперником, то, естественно, все эти полномочия ставятся под сомнение, и тогда сам факт могущества не является достаточным для установления права, тем более что спор является признаком изменений во властных отношениях.

13.

Следует ли из этого, что это полный релятивизм? Скорее речь идет о необходимости обсудить систему полномочий и законных властей в современных условиях, справедливый миропорядок человеческого рода в целом, по отношению к благу отдельного индивида и к всеобщему благу рода человеческого, что подводит ко второму условию: правое дело.

14.

Что означает «правое дело»? Парадоксальным образом главным проявлением войны за «правое дело» было бы предотвращение тотальной войны, что является главным условием всеобщего блага. Но каким образом это правое дело оправдает выбор военного решения, что всегда связано с риском превращения в тотальную войну? И в более общем плане вывод о справедливой войне не может быть сделан без учета того, насколько справедлива общая политика, проводимая государством, насколько она является благом для него и для человеческого рода. Чтобы война была справедливой, она должна служить справедливой политике и иметь в качестве цели исправление явной несправедливости, недопустимой по отношению к данной политике. Но поскольку война возникает из-за противоречий между двумя несовместимыми политиками в рамках общего пространства, постольку мы ясно понимаем, что у каждой из этих двух сторон с субъективной точки зрения имеется свое правое дело. Более того, существует иерархия целей человека, а справедливость определяется высшими благами, каковыми являются биологическая жизнь и духовная жизнь. Отсюда вытекают две основные политические ориентации, которые могут претендовать на высшую ценность, одна из которых строго духовная, а другая чисто материальная, что приведет к появлению целого ряда несовершенных формул или амбициозных синтетических формул – чтобы определить, что это правое (справедливое) дело. И здесь мы также приходим к выводу не о релятивизме, а о необходимости обсудить цели и объективные условия, материальные и духовные, общего блага государства, а также человеческого рода.

15.

Все любят говорить, что они справедливы, и считают себя справедливыми, но лидеры, лица, принимающие решения, обязаны стремиться к тому, чтобы мыслить истинно, руководствуясь голосом разума. Невозможно определить справедливую войну в отрыве от справедливой мировой политики и от определения теории справедливости, которая не является некой уловкой, служащей интересам какой-то партии. А если истина непознаваема, то только сила станет законом, она также станет единственной справедливостью, а война станет единственной истинной сущностью политического. Если бы истина была доступна только в материальном мире, результат был бы приблизительно таким же, так как материализм был бы неоспоримым разумом, а высокие идеалы были бы просто мнениями, не имеющими силы, либо более или менее фанатичными. Тогда утвердился бы цинизм. Возможно, здесь не столько война между сложившимися державами, сколько учредительная война против народов, против свобод и идеалов с целью обеспечить выживание любыми средствами (§ 58). Сопротивление вторжению таких идей и культур, а также угнетению, которое к этому приведет, вероятно, является справедливой причиной для войны. Такое сопротивление было бы слишком слабым, говоря о далекой перспективе, без фундаментальной реформы разума, без нового гуманистического синтеза¹⁴. Возможно, что это размышление о войне откроет уникальный путь к этому новому гуманизму.

16.

Что означает «правильное намерение»? Правильное намерение означает действие в соответствии с тем, что человек сознательно считает иерархией ценностей, и в согласии с высшей ценностью. Каждый понимает, что правильность собственных намерений можно узнать только путем тщательного исследования своей совести. И, конечно же, если совесть людей расходится по поводу высшей ценности, то они могут субъективно иметь правильное намерение, но при этом приходить к противоположным решениям.

17.

Давайте начнем с совести солдата. Применяя вооруженную силу, он уничтожает имущество, ранит или убивает людей. Если бы он поступал так как частное лицо, то он был бы только убийцей, поджигателем, злодеем. Он прощен, или оправдан, с юридической или моральной точки зрения, потому что действует не как частное лицо, а как представитель государственной власти. Следовательно, правильное намерение солдата заключается изначально в желании действовать не по своей воле, а в подчинении вышестоящей законной власти. Это первый пункт правильного намерения. Насколько далеко может зайти такое подчинение – это другой вопрос (§ 21). Но к этому мы подойдем не сразу.

18.

Продвигаясь по иерархической лестнице, мы приходим к главе государства, который тоже подчинятся (в лучшем случае), когда законно принимает решения, в рамках власти, предоставленной ему конституцией, и прав, предоставленных ему соглашениями и договорами. Он принимает законные решения, по крайней мере, субъективно, когда судит в соответствии с принципами культуры. Такой характер подчинения является главнейшим для правильного намерения. И когда говорят, что на войну следует решаться только в крайнем случае, это означает, что для справедливого человека, принимающего решение, практически нет другого выбора.

19.

В эпоху, отмеченную анархистским индивидуализмом и атомизацией жизни, необходимо помнить следующий принцип: несправедливо, даже для главы государства, превратить войну в первую очередь в частное дело, просто в личную авантюру. Это не мешает индивиду впоследствии служить лично, разумно и даже страстно общему делу, конституции, принципам культуры, нации, которым придается структура и форма, своей родине, ее интересам и идеалам.

20.

Часто существование вне общества исключает вовлеченность в общественный конфликт. Индивид чувствует себя потерянным в той суматохе, которая внезапно охватила его привычный мир. Любую войну он рассматривает как трагический абсурд, в который втянуты такие бедняги, как он сам, которые всего лишь хотят прожить свою жизнь спокойно, в стороне от общественной жизни. Он жалуется на то, что стал невинной жертвой преступных амбиций, убогих интересов и чудовищного эгоизма. Часто дело обстоит действительно так. Но невинность не заключается в том, чтобы следовать правилу «моя хата с краю – ничего не знаю». Тот, кто пренебрегает общим благом, подготавливает общую беду. Когда приподнимается занавес над великими трагедиями Истории, это происходит потому, что переполнилась огромная сумма крошечных эгоизмов и ничтожных посредственностей. Кем бы я ни был, я тоже являюсь источником войны. Все это имеет значение для правильного намерения, и человек, принимающий решение, должен продумать и это.

21.

Сегодня настойчиво говорят о том, что солдат не обязан подчиняться, когда он получает несправедливый приказ. Такое неповиновение в условиях авторитарного режима грозит смертной казнью. В условиях либерального режима риск состоит в том, что вина начальства будет обращена против подчиненных; ведь всегда можно доказать, что подчиненный совершил противоправное действие, но намного труднее доказать, что такой приказ отдал начальник, особенно если между ними существует несколько ступеней иерархической лестницы и если субординация не была соблюдена.

22.

Законная власть преступна, и ее легитимность подвергается эрозии, если она думает, что ей все дозволено.

23.

Подчиненный обязан подчиняться, потому что у него есть соответствующее право на получение приказов, выполнять которые не позорно и не предосудительно. «Можно приказать храброму человеку воевать, но только не так воевать, как не надо»¹⁵.

24.

Подчиняться приказам, которые не одобряешь, не всегда является предательством по отношению к своей совести. Подчиненный часто имеет право или даже обязан сомневаться в своих собственных суждениях, по крайней мере, не меньше, чем в суждениях своих командиров. Он хорошо знает ситуацию на своем участке, но хуже знает общую ситуацию. Мы не знаем наверняка, каковы будут последствия нашего непослушания, но мы точно знаем, каковы последствия непослушания в целом. Без дисциплины нет ни сил правопорядка, ни государства. Подавляющее большинство из нас не знает с уверенностью, являются ли обескураживающие приказы соразмерными срочности или необходимости. Поэтому у обычного подчиненного нет безусловной обязанности героического неподчинения. Чаще всего оправдано подчинение даже, казалось бы, весьма сомнительным приказам, хотя бы даже из страха перед наказанием. Конечно же, легче всего сидя в кресле осуждать тех, кто бредет в тумане.

25.

Создается впечатление, что оппонент, борющийся против законной, но, в его глазах, нелегитимной власти, не подчиняется законной власти, и поэтому, очевидно, не может претендовать на правильное намерение. Однако его можно рассматривать как законопослушного бойца, если он признает начальство, которое, по его (субъективному) мнению, является законным и если он подчиняется ему в своих действиях. Для руководителей протестного движения проблема сложнее. Должно быть, они могут верить в то, что получили свои законные права в порядке исключения от самой Истории или от Провидения. Сложность этой проблеме добавляет асимметрия этих конфликтов в эпоху передовых технологий. Бывают такие ситуации, в которых любая иерархия позволит искоренить сопротивление и где она больше не может состоять только из абсолютно изолированных индивидов. Это одна из проблем, парадоксальность которой усугубляется техническим прогрессом.

26.

Что может оправдать сопротивление? Количество энергии, имеющейся у Власти, может стать чудовищным, равно как и материалистическая политика этой Власти. Мы знаем, что такая Власть никогда добровольно не откажется от своих амбиций. Ее необходимо к этому принудить. Это означает, что необходимо рассмотреть возможность вести с ней войну еще до того, как она утвердилась, или даже после, чтобы ее свергнуть путем сопротивления, перерастающего в революцию. Но никто не может считать, что ему дозволено принимать решение о сопротивлении и о войне, не обратившись к разуму и тщательно не обдумав этот вопрос. И вообще теория справедливой войны слишком формальна, чтобы быть достаточным основанием для принятия решений. Тем более что человек всегда будет колебаться по поводу использования средств, которые при других обстоятельствах были бы преступны.

2. Цель оправдывает средства

27.

Итак, в каком смысле цель оправдывает средства? Предположим, 1° что цель «Ц» настолько хороша, что она бесспорно необходима; и 2° что средство «С» само по себе необходимо для достижения этой необходимой цели. В этом случае очевидно, что средство «С» бесспорно справедливо (и поэтому допустимо, и даже обязательно). В противном случае мы были бы обязаны одновременно искать эту цель и запрещать использование этих средств. Практический ум столкнулся бы с полным абсурдом. Мораль свела бы с ума. Это не означает, что для немедленного решения хватило бы простого здравого смысла. Нужно правильно рассуждать и опираться на определенные принципы.

28.

В очень точном смысле, в котором это было сказано (но только в этом смысле), нет никаких сомнений в том, что цель оправдывает средства. Таким образом, если силовая операция (независимо от того, называется ли она войной или нет) является необходимым средством для достижения моральной и необходимой цели (такой как простое существование общества или человеческого рода, или человеческой природы, или защиты его достоинства), использование этих средств может быть хорошим, справедливым или даже необходимым, при условии, что… Над этим следует поразмышлять основательно.

29.

В виде модели эти рассуждения совершенно ясны. Давайте предположим, что существует Власть, которая является злом в чистом виде, Власть, которая абсолютно материалистична и извращена, чьей политикой был бы геноцид значительной части человечества, а для оставшихся в живых – всеобщее поощрение безнравственности и запрет любой формы духовной жизни; предположим, что средство «С» – убийство тирана, бунт, революция или война – является необходимым средством для избавления от него; это средство само по себе не было бы безнравственным, даже если бы оно потребовало больших жертв, как добровольных, так и невольных. В конкретных условиях это гораздо сложнее.

30.

Можем ли мы предположить, что простое использование этого необходимого средства в то же самое время будет неизбежной причиной равного или большего физического или морального разрушения той же самой необходимой цели? Если бы это было так, то одно и то же средство было бы одновременно и тем, что обеспечивает достижение цели, и тем, что ее разрушает, и не менее фатальное противоречие взорвало бы практический разум. Любое решение было бы произвольным. И поэтому нам опять необходимо найти способ принимать решения, основываясь на принципах, при этом не сталкиваясь с неразрешимой дилеммой, которая не оставляет ничего, кроме произвола. Вот почему мы должны это обдумать.

3. Принципы военной этики

31.

Когда же этики или моралисты хотят регулировать военную деятельность, они ссылаются на три основных принципа, два из которых одновременно взаимосвязаны и противоположны: принципы военной необходимости и пропорциональности. Третий называется «различение». Давайте посмотрим, достаточно ли одних этих принципов для принятия решений – не произвольных, а разумных и обоснованных.

32.

Первые два принципа позволяют уточнить смысл и ограничить масштабы применения формулы «цель оправдывает средства». Принцип необходимости разрешает (и только разрешает) средства, необходимые для достижения необходимой цели; принцип соразмерности запрещает применять ненужные средства. Принцип соразмерности легко понять: не стрелять из пушек по воробьям, не причинять лишней боли, контролировать применение силы… Однако в первую очередь действует принцип необходимости, и его труднее принять. Именно этот принцип 1° устанавливает то, что признается необходимой целью. Эта необходимость цели определяет 2° то, что считается соразмерным средством (т. е. необходимым, но достаточным, не избыточным) для достижения этой необходимой цели. 3° Неизбежные, но не предполагаемые напрямую последствия этих необходимых средств достижения необходимой цели объявляются неизбежными и приемлемыми, а средства и действия, которые их порождают, объявляются соразмерными.

33.

Принцип различения требует проведения различия между комбатантами и некомбатантами, поскольку только первые являются законными целями. Терроризм и принцип и определяются один посредством другого, поскольку терроризм заключается именно в нанесении ударов без соблюдения этого принципа.

34.

Можем ли мы четко разграничить войну и терроризм? Да, если анализировать способы действий; ну а если рассмотреть саму суть войны? Она развивается как «кровавый аукцион». Необходимо, чтобы воля человека в конце концов сломалась, потому что он устал страдать или бояться. Другими словами, надо или чтобы его терроризировали, или чтобы он был в ужасе от одной мысли о том, что надо продолжить борьбу. Логика, действующая здесь, – это (простите за откровенность) логика пыток. А разве не принято говорить о «балансе террора»? Честно говоря, в сущность войны включен терроризм в качестве одной из составляющих.

35.

Между технологически сопоставимыми (так называемыми симметричными) противниками принцип различения будет соблюдаться условно, или фактически, когда это соответствует взаимной выгоде. Но между «асимметричными» противниками такого не будет. Терроризм – это предпочтительная тактика слабых против сильных, потому что у них нет другого выхода. Навязать ему этот принцип – значит отказать ему в возможности применения силы. С более сильной стороны принцип различения будет соблюдаться в той мере, в какой это роскошь, которую может позволить себе сторона с лучшими возможностями. Однако более сильная сторона признает «сопутствующий ущерб». Нельзя исключать и более благородные мотивы. Но в очень тяжелой войне более сильная сторона может действовать и без соблюдения этого принципа. Экономические санкции, когда они приводят к массовой гибели людей, тоже не соблюдают этот принцип.

36.

Принцип различения – это простое, но важное уточнение, дополняющее принцип пропорциональности, либо это моральный закон, навязанный категорическим императивом. В первом случае мы знаем (§ 32), что принцип соразмерности неотделим от принципа необходимости, который ограничивает различение в той мере, в какой она допускает «побочный ущерб», соответствующий тому, что классическая мораль называла «косвенный добровольный» (volontaire indirect). Но это было бы равносильно исключению терроризма, ядерного сдерживания, войн в городских условиях, использования гражданских лиц в качестве «живого щита», любых воздушных бомбардировок¹⁶ или артобстрелов целей, частично являющихся гражданскими или расположенных в гражданских зданиях. Это означало бы, что мы находимся в двух шагах от чистого пацифизма, что является не решением, а еще более серьезной проблемой.

37.

Стратегия террористов оказывает влияние только благодаря резонансу в СМИ¹⁷. Тем не менее раны, нанесенные терактами¹⁸, глубоки.

38.

Принцип различения имеет четкую ценность только в том случае, если Народ не является суверенным, или если он не имеет отношений активной солидарности со своей армией. В противном случае трудно не признать за ним определенную фактическую воинственность. Когда население проявляет активную солидарность с вражескими вооруженными силами, чувствуя себя как рыба в воде, тогда «осушение водоема», или (без метафоры) война с населением, очевидно, является необходимым и пропорциональным средством. Конечно, эти средства не являются моральными, если прекращение войны не является действительно необходимым, и они даже не являются хорошей политикой, если война даже не является действительно полезной.

39.

Если не хочется прибегать к объективно необходимым средствам, то абсурдно вести войну, которая затянется до бесконечности и которая в итоге будет только проиграна. В итоге либо принцип не-различения напоминает нам о том, что даже на войне мы должны сохранять максимально возможное уважение к личности и с особой требовательностью применять принцип пропорциональности, в том числе в отношении недружелюбного и опасного населения; либо это абсурдный императив, полное соблюдение которого повлекло бы за собой противоречие. Когда принципы военной этики понимаются как универсальный категорический императив, – тогда либо военная этика больше не может быть военной, либо она становится лицемерием. Война – это деятельность, в которой общее благо критически перевешивает права индивида, а возмущение по поводу того, что дело обстоит так, перерастает в возмущение по поводу существования самой войны. Затем, когда пацифизм вдруг приводит к власти самых порочных людей, мы будем возмущаться по поводу того, что не было войны. Мораль, которая может быть одновременно и в одном и том же отношении только «в духе мюнхенских соглашений» и «антимюнхенской», – это всего лишь конструкция, сводящая людей с ума. Это нужно хорошо обдумать.

40.

Эти принципы являются одновременно и очень четкими, и очень абстрактными. Рассматривая их абстрактно, безотносительно к культуре, к некоей иерархии ценностей, к вершине иерархии ценностей, к некоей универсальной норме, они могут обосновать любое решение, при условии что имеется консенсус: в одном из лагерей, но не в обоих. Кроме того, консенсус достигается по ряду причин, которые так мало общего имеют с разумом… Именно поэтому я вновь говорю о том, что это нужно хорошо обдумать. А теперь вот каковы плоды моих раздумий.

Глава I
Определение войны, взгляд снаружи и изнутри. Проблема войны. Решение проблемы Левиафана

41.

Кто не понимает человека, тот не понимает войны. Кто не понимает войны, тот не понимает человека. Тот, кто не понимает ни того, ни другого, – получит войну и проиграет ее.

1. Война, рассмотренная снаружи

42.

Черная дыра определяет гравитацию. Конец света определяет войну так: «дорога, которая ведет к выживанию или к уничтожению»¹⁹. Больше, чем когда-либо в наши дни, когда она может уничтожить человечество, «невозможно не изучать ее»²⁰. Мы изучаем ее не просто для того, чтобы знать, а для того, чтобы избежать ее или выиграть ее – и не совершить самоубийство. Это исследование включает в себя прагматические вопросы для размышления, которые могут быть использованы лицами, принимающими решения, и их советниками, а также любым гражданином.

43.

Никогда не говорите априори: «это слишком теоретично». С чего началась научная физика? С принципа инерции, который предполагает, что некое материальное тело движется в вечном, бесконечном евклидовом пространстве… Звучит как вымысел. В то же время нет ничего более практичного. Обстоит ли дело таким же образом, когда мы определяем войну через конец света? Да, за исключением того, что…

44.

По традиции принято было проводить различие между абсолютной войной – тотальной и доведенной до крайности (в качестве чистой идеи, необходимой для научного знания) – и реальной войной, где различные «трения» удерживают реальное на удалении от чистого концепта²¹. Однако, вследствие технического прогресса, 1° реальная война стремится асимптотически к абсолютной форме; и 2° абсолютная война преобразуется в постоянную возможность, особенно в культуре постмодерна. Абсолютная война все больше встраивается в реальную войну.

45.

Давайте сначала рассмотрим войну снаружи. Начнем с оружия. Атомная бомба через сто лет (если к тому моменту мир еще не будет уничтожен) будет тем, чем сегодня являются ракеты класса «земля – воздух» или минометные боеприпасы. Нам скажут, что долгое время усилия были сосредоточены не на увеличении мощности зарядов, а скорее на сложности траекторий, на скорости и точности средств доставки. Но бесспорно и то, что нам не избежать и новой революции в физике. Приведет ли эта революция к созданию кварковой бомбы? Теория говорит, что это невозможно, но история науки – это кладбище теорий… Может быть, когда-то мы будем иметь возможность взорвать Солнечную систему.

46.

Революция в движущей энергии, необходимой для колонизации космоса, придаст наносимым ударам невообразимую скорость. Решение об ответном ударе будет приниматься заранее, а исполнение будет доверено машинам. Один взрыв – и человечество исчезнет в мгновение ока.

47.

Если через сто лет все еще будут существовать великие державы – неважно, какими они станут по своей форме – и если между ними вспыхнет война и дойдет до крайности, то для нас это станет гарантированным концом, если только мы уже не переселимся куда-то в другое место. Но даже в этом другом месте, где-то на других планетах, мы тоже можем уничтожить все…

48.

Реальная абсолютная война, пока она не разразилась, не исключает то здесь, то там реальных относительных войн (обычных или асимметричных) на территориях, не превращенных в неприступную крепость благодаря оружию массового поражения.

49.

Когда мы препятствуем реальной абсолютной войне, мы преображаем ее и делаем вездесущей. И чем меньше она похожа на войну внешне, тем больше она проникает в сущность всего: информационная война, экономическая и финансовая война, юридическая война, санитарная война, политическая война и диверсии, культурная война, когнитивная война и т. д. С появлением атомного оружия мы можем надеяться, что больше никогда не будет настоящей войны. Должны ли мы приходить в отчаяние от того, что никогда не наступит настоящий мир?²²

50.

Для того чтобы проанализировать сегодняшний мир, мы должны представить себе мир будущий, который легче познать, потому что он концептуально чище. Не нужно искать в том, что будет сказано ниже, как это бывает в светских романах с ключом, какую-то скрытую критику либо какую-то пристрастную позицию.

51.

Прогноза на сто лет недостаточно. Нам необходим еще более чистый концепт Войны, так сказать, абсолютно абсолютный концепт. Невероятность его реализации в будущем не отменяет его актуальности для науки (что в определенной степени восстанавливает традиционное различие: см. § 44). Итак, представим себе, что через тысячу лет мы все еще живы и располагаем силой, способной в одно мгновение уничтожить всю Вселенную, равно как и другие вселенные, существующие как физические единицы и связанные с нашей Вселенной, если таковые появятся (физики дали название «большой хруст» /bigcrunch/ гипотетическому событию, которое было бы противоположностью Большому взрыву /bigbang/). Мы сможем уничтожить абсолютно все, за исключением Бога, бессмертных душ и других сверхъестественных миров или такого космоса, который Всемогущий Создатель чудесным образом сделает недоступными для нашего могущества. В одно мгновение Война сможет превратить все в единую черную дыру. Тем самым мы получаем определение абсолютной войны: поединок между противниками с противоположными волями, которые противостоят друг другу и каждый из которых обладает этой способностью к абсолютной инволюции, которую мы можем назвать «силой хруста».

52.

Достижения технологии также будет идти в направлении миниатюризации и демократизации средств уничтожения. Подросток с планшетом iPad в 2022 году обладает в тысячу раз большей мощностью вычислительной техники, чем Пентагон в 1950 году. Через тысячу лет каждый человек будет носить в кармане пиджака кварковую бомбу размером не больше портсигара. Я признаю, что до этого еще далеко, но этот кошмар подобен принципу инерции (§ 43). Он позволяет заниматься наукой. Значит, наконец-то мы подошли к пределу чистого понятия? В некотором смысле да. Но не полностью. Ибо эта чистота заставляет нас вернуться к истокам и дать всему новые определения.

53.

Традиционно война определяется как противостояние между политическими волями (в самом широком смысле этого термина), уже сформированными, де-факто или де-юре, признанными или нет – нациями, государствами, международными союзами, этносами, организованными и вооруженными криминальными группами и т. д. Их воли не могут договориться об упорядочивании их совместной жизни и решении их проблем. Тогда каждая из них использует вооруженную силу, чтобы навязать другому свое решение.

54.

Так было с незапамятных времен. Когда совершенно необходимо найти решение проблемы и когда она действительно не может быть решена с помощью консенсуса, как поступают в этом случае? Отказываются от решения проблем? Но решатся ли они сами собой или станут еще хуже из-за отсутствия решения? Или отсутствие решения может быть эквивалентно для одной или обеих сторон принятию худшего из возможных решений? Тогда можно обратиться к силовому решению. Вначале это не всегда поиск консенсуса, но если оппонент не подчиняется угрозе, то возникает консенсус по поводу испытания силы, откуда вытекает силовое решение. Таков поединок: это столкновение воль, обращение к вооруженной силе под контролем разума. Почти всегда такое обращение к силе вызывает практически безграничные страсти. Стратегический и тактический разум не может не предложить все средства и не рассмотреть все без исключения варианты развития событий. Воля требует «решительных» действий.

55.

Цель войны – прийти к решению, за которым следует возвращение к миру. Но в чем состоит «решение»? Не в простом материальном результате, полученном в ходе механических действий артиллерии, авиации, пехоты и т. д. Решение, в котором заключена победа, производится и принимается не нами, а нашим противником. Победа – это не что иное, как его решение признать свое поражение²³ и прекратить расходы на войну (или наше решение, если побеждены мы).

56.

Став действительно возможной, абсолютная война меняет игру. Здесь уже риск состоит не в потере чего-то одного или другого, а в потере всего. Это означает, что мы должны устранить, чтобы выжить – саму Абсолютную войну, которая «больше не может быть выиграна и никогда не должна вестись»²⁴.

57.

Означает ли это, что традиционное определение войны как «столкновения воль»²⁵ устарело? Другими словами – что противостояние между несколькими политическими волями, каждая из которых использует свою силу, становится невозможным?²⁶ Для этой проблемы есть по крайней мере два очевидных решения: 1° распространение всеобщей Любви, устраняющей всякую вражду, 2° устранение плюрализма воль. Если мы отбросим первый вариант (но, в конце концов, действительно ли он самый разумный?), то невозможность войны равносильна установлению всеобщего Левиафана: сделать так, чтобы на этой планете больше не существовало ни нескольких независимых политических воль, ни нескольких сил, которые эти воли могли бы использовать, если они будут противостоять друг другу. Именно так возникла идея универсального Левиафана.

58.

Идея универсального Левиафана не зависит от состояния развития технологий. Александр Македонский, вероятно, был первым, у кого возникла эта идея и кто попытался ее реализовать. Она определяется как проект вселенского мира через всемирную империю. Сегодня мы определяем ее как обобщение политической доктрины по Гоббсу²⁷: подобно тому, как в конкретном обществе Власть (которую Гоббс называет «Левиафан») кладет конец хаосу борьбы всех против всех (знаменитое «естественное состояние»), разоружая все другие державы и обеспечивая себе монополию на узаконенную силу и навязывание повиновения «закону природы» (закону мира); аналогичным образом, для того чтобы положить конец международному естественному состоянию, должна возникнуть единая и универсальная Власть, которая будет делать для всего мира то, что каждая власть делает внутри каждой нации или другого политического сообщества. Люди эпохи Просвещения, таким образом, ожидали «появления в будущем великого политического организма, примером которого не может служить прошлый мир»²⁸. В этом появлении война может сыграть роль Провидения.

59.

Таким образом, проблема лица, принимающего решение, становится следующей: можем ли мы, должны ли мы заключить мир с универсальным Левиафаном (главы I–II)? или без такого Левиафана (главы III–IV)? Это и есть основная проблема данной книги.

60.

Развитие технологий позволяет этому проекту универсального Левиафана, до тех пор остававшемуся лишь продуктом разума, стать реально осуществимым проектом. Более того, глобальный характер некоторых проблем требует, как представляется, больше, чем в прошлом, для управления все более универсальным всеобщим благом, «создание органа государственной власти, обладающего универсальной компетенцией»²⁹. Однако развитие техники чрезвычайно увеличивает в настоящее время объем такой власти. Той власти, которая в любое время уже была огромной. Это уже не может быть власть, которая успокаивает путем запугивания. Это будет во все большей степени власть тоталитарная, созданная для того, чтобы вырасти до максимально возможного уровня.

61.

Если, опасаясь такой власти, мы исключаем это решение, то универсальное общее благо не позволит потребовать другой формы универсальной общественной власти (глава III), которая не является мировым сверхгосударством. В отсутствие такого решения без Левиафана теоретически нам остается только выбор между универсальным Левиафаном и абсолютной реальной войной.

62.

Универсальный Левиафан – это единая воля, единое мировое государство и единая общественная сила – и только ей одной во имя мира доверено самое мощное оружие плюс все остальные его виды. «Единый наднациональный тоталитаризм, вызванный социальным хаосом как результатом прогресса <…>»³⁰. Почему тоталитаризм? Потому что это единая и абсолютная Власть над всем миром. Всем без исключения должно быть навязано полное разоружение, которое не было бы надежным, если бы было чисто внешним. Учитывая смертельный риск войны, разоружение должно быть полным и всеобщим: военным и политическим, а также экономическим и культурным. Мы называем абсолютным Левиафаном эту единую власть, всемирную и тотальную.

63.

В настоящее время речь идет лишь о концепте, который местами был реализован лишь частично, хотя совершенно ясен. Левиафан должен уничтожить любую мысль, любую волю, любую независимую силу. Поскольку физическая сила – ничто без интеллектуальной и моральной силы, необходимо, чтобы единая культура навязала себя и уничтожила любую независимую интеллектуальную и моральную силу, как индивидуальную, так и коллективную, и чтобы все воли растворились в воле Левиафана. Культура головы Левиафана должна быть культурой абсолютной власти, но его политика должна состоять в том, чтобы навязать остальному социальному телу «культуру бессилия»³¹ (см. ниже, § 128, 129 и 130). Смысл этого выражения таков: культура, которая приводит к бессилию тех, кто ее принимает. Ее механизмы мы объясним в свое время (§ 124–128). Любой политический плюрализм, любое сохранение власти, любая культура, отличная от культуры импотенции, представляет собой угрозу крушения (crunch) (§ 51), преступление абсолютного терроризма.

64.

Сохранится ли Левиафан через тысячу лет? Через сто лет? Несомненно только то, что, поскольку культура такова, какова она есть, Левиафан уже находится в стадии становления.

65.

Политическая философия – это не политическая социология. Левиафан – это чистый концепт будущего человеческого рода, и этот концепт обязательно найдет свое воплощение, если культура не осуществит сильных глубоких преобразований. В этом смысле Левиафан является искушением для каждого и угрозой для всех.

66.

Спросить сегодня «Кто такой Левиафан?» не означает задать абсурдный вопрос, но при условии, что мы осознаем, что Левиафан – это прежде всего рациональная идея и рациональный проект. Поскольку культура является тем, чем она стала, Левиафан логически вытекает из инстинкта самосохранения человеческого рода в ответ на успехи технологии. Поэтому эта идея и этот проект выходят за рамки простого желания тех, кто попытается их осуществить. Речь идет о решении, возможно, ложном, но несводимом к озлобленности и отличающемся от судьбы, предложенном в соответствии с принципами для решения ряда реальных проблем. Социология анализирует социальные силы, являющиеся носителями этого проекта или кажущиеся таковыми. Философия должна скорее стремиться в точности узнать, каким он является.

67.

Геополитическая интерпретация модели является более случайной и менее определенной, нежели сама модель. Модель проста, и если она состоит из конкретных элементов, то она будет еще правильно работать и через сто лет. Напротив, интерпретация модели зависит от ограниченной информации о фактах, которые постоянно изменяются и отчасти сомнительны, подвержены противоречивым прочтениям. Поэтому интерпретацию не следует отождествлять с моделью.

68.

Поскольку целью является не что иное, как предотвращение рукотворного большого кризиса (big crunch) (§ 51), Левиафану все дозволено. Он должен обладать полной властью над всем. Потому что безопасность должна, под страхом смертной казни для всех, стать абсолютной, а то, что в простонародье называется свободой, должно исчезнуть. Левиафан умиротворяет все, положив конец политическому плюрализму, разделению властей, правам человека и гражданским свободам – всей этой бессмысленной роскоши, которую человечество больше не может себе позволить. Безопасность как цель превосходит абсолютно все другие ценности и цели. Государства сливаются воедино. Все, что сдерживает появление Левиафана, растворяется.

69.

Вот как должна быть переосмыслена политика, чтобы убить Войну, обреченную стать абсолютной реальностью и уничтожить все. Но для того, чтобы убивать ее бесконечно, поскольку это постоянно возрождающаяся опасность, мы должны еще и всегда вести войну. Но это будет уже не конституированная война (между несколькими уже конституированными государствами), но война конституирующая, которую ведет единое и умиротворенное государство, война против любого вида свободы, во имя первейшей из них – свободы выживания. Мы тем самым убиваем конституированную войну, поскольку политический плюрализм является ее условием sine qua non, поскольку она является фундаментальной формой разделения властей, а значит, и недопустимой свободы. Но в то же время, исходя из требования абсолютной безопасности, нам навязывается учредительная война как подавление всех реальных или возможных свобод, запрет всякого политического плюрализма, отмена всякой культуры, кроме культуры бессилия (кроме, разумеется, культуры власти, свойственной для головы Левиафана). Это различие между конституированной войной и конституирующей войной является фундаментальным.

70.

Когда мы вступаем в эпоху, которая, вполне вероятно, уже стала последней³², политика обязательно будет мыслиться прежде всего, если только не произойдут серьезные культурные изменения, как функция предотвращения конституированной войны, используя все средства конституирующей войны – войны против всякой воли, всякой свободы и всякой власти. В рамках культуры эпохи модерна или постмодерна абсолютный Левиафан – это идея, столь же необходимая в политическом отношении, как идея круга в геометрии, в силу этого парящая над сознанием и объективно придающая смысл тому, что делают правительства, вдохновляемые этой культурой.

71.

Рассмотрим подробно исключительные права Левиафана. Левиафан имеет в своем распоряжении все национальные вооруженные силы, преобразованные в международные эскадроны мобильной жандармерии, а сами эти национальные государства стали просто территориально-административными единицами внутри государства. Такая единая и строгая организация препятствует быстрому распространению и рассеиванию оружия.

72.

Все вооруженные группы, не входящие в мировые силы правопорядка, должны квалифицироваться как террористические. Национальная независимость, местная автономия, свобода ассоциаций или свобода личности больше не являются актуальными³³. Учитывая уровень риска, принцип предосторожности требует, чтобы все граждане и группы рассматривались как потенциальные террористы и находились под непрерывным надзором. Любой противник Левиафана становится безответственным безумцем, сумасшедшим, бунтовщиком, террористом, преступником, потому что у человечества есть выбор только между 1° войной или 2° политикой Левиафана – непрерывной, всеобщей и неодолимой конституирующей и консервативной силовой акцией Левиафана.

73.

Левиафан – это решение проблемы реальной абсолютной войны, но при условии, что будут подавлены любые проявления борьбы за свободу, любые требования соблюдать естественные права. Это подавление является главным смыслом политики Левиафана. Это именно война против любого плюрализма, который может возродиться: против народов и наций, против индивидов, групп, семей, против всех свобод. Посредством этой героической и титанической силовой операции Левиафан – это единое, тотальное государство, испытывающее несправедливую всеобщую глухую ненависть, но непреклонное, свободное и решительное, уверенное в своем праве на абсолютную власть, – навязывает себя всем, но, по сути, не без всеобщего согласия и, на самом деле, по их общей просьбе. Таким образом, он принуждает их всех к полному разоружению (военному, политическому, юридическому, техническому, физическому, моральному и интеллектуальному). Из того, что было хаосом наций и индивидов, которым грозила смерть, он создает единый мировой народ, уже больше не запуганный, но успокоенный своей покорностью, – отчасти счастливой, отчасти гневной, – по отношению к абсолютной мировой Власти. Если не произойдет глубоких перемен в культуре, то именно таково наше будущее.

74.

Чтобы сохранить право человечества на выживание, Левиафан может нейтрализовать любую угрозу, даже превентивно, по своему усмотрению. Он обобщает и превращает в рутину антитеррористическую практику целевого уничтожения (targeted killing)³⁴ не только отдельных людей, но и групп людей.

75.

Государство-Левиафан остается республикой, уникальной и универсальной. А есть еще и общественный договор. Этот договор заключен между каждым запуганным индивидуумом на земле и уникальным Левиафаном, обладающим абсолютной властью как над духом, так и над временем, чьим единственным законом является спасение общества. Он является самой основой и свободной волей каждого индивида на земле.

76.

Чтобы быть достаточно сильным, Левиафан должен оставаться сосредоточенным. Он должен включать в себя только богатую и образованную элиту, и только ее, при условии, что она приняла политику Левиафана. Именно они получат выгоду от достижений медицины³⁵. Как сложатся отношения между богатыми и всеми остальными? «Отношения между людьми и животными – это лучшая модель, которую мы можем представить себе для будущих отношений между сверхлюдьми и людьми»³⁶. Возможно, именно поэтому культура бессилия так много говорит о правах животных и пропагандирует вегетарианскую диету. Неполноценные люди должны верить в то, что не закончат свой жизненный путь, превратившись в консервы (corned beef).

77.

Исключенным из суверенитета будет народ, и особенно средний класс, если таковой еще сохранится. Эти массы должны быть лишены политических и экономических прав. Это бесправие будет обеспечено с помощью надзора, репрессий и биократической профилактики, что включает в себя генетическое увеличение или сокращение численности, дистанционное управление умственной деятельностью и систематический прием различных назначенных препаратов и медикаментов. Выборы, вероятно, могут сохраниться без особых неудобств, но должна быть уверенность, что их результат не поставит под угрозу Левиафана. Гнетущий страх смерти, страх перед войной и культура бессилия позволяют народу ассоциировать обнадеживающее рабство со счастливым сознанием безопасности-свободы.

78.

Анализ Левиафана неизбежно обретает «конспирологический» привкус. Позвольте нам сказать несколько слов по этому вопросу. То, что мы называем заговором, находится на пересечении а) сверхкритической философской традиции, б) новой постмодернистской классовой борьбы и в) исторической динамики, направленной на реализацию Левиафана.

а) философский заговор занимает центральное место в конституировании модернистского и постмодернистского критического разума. Маркс, Ницше и Фрейд предполагают раскрытие или разоблачение оккультных интересов – материальных или импульсивных, бессознательных или замаскированных, – которые дергают за ниточки нашего индивидуального или социального бытия. В более радикальной форме эта идея заговора восходит к Декарту. Его главным элементом является «сомнение», основа современной философии, но которая остается бездейственной без введения «злого гения» – скрытой, фиктивной или таинственной силы, которая в своей мощи и коварстве «использовала все свое искусство, чтобы меня обмануть»³⁷. Но тогда