Kitobni o'qish: «Остров на время. Книга 2»

Переход

Поезд прибыл в Сызрань с опозданием на три часа, когда солнце уже село за снежный горизонт. Паровоз замер у самой платформы. Из открытой топки летели красные искры и тут же гасли в грязном снегу.

Вера сошла на перрон. Чемодан она взяла в правую руку, а небольшой дорожный сундук пришлось волочить левой, ухватив за железную ручку. Ручка болезненно врезалась в ладонь даже сквозь перчатку. Каждые двадцать шагов ей приходилось останавливаться, чтобы перевести дух и перехватить ношу. Чемодан бил по ноге, мешал идти, но она лишь стискивала зубы и шагала дальше, к дверям вокзала.

Она шла со всеми, не отставая и не обгоняя. Сызрань была крупной узловой станцией, где пересекались дороги на Москву, Самару и Симбирск. Мимо тянулись люди: купчиха в тяжелой лисьей шубе, которую поддерживал под локоть молодой приказчик, мастеровой с деревянным сундучком, семья мещан с двумя детьми, которые испуганно озирались на огромный паровоз. Несколько артельных носильщиков, громко перекликаясь, протащили мимо Веры чьи-то тяжелые сундуки. Пробежал дежурный по станции с фонарем, крикнул что-то кондуктору. Все вокруг куда-то спешили.

Еще недавно метавшиеся мысли теперь улеглись. Навалилось странное спокойствие. Вера не знала, куда идет, но шла ровным шагом, не оглядываясь – словно ноги сами знали дорогу.

Внутри вокзала было теплее, но ненамного. Высокие потемневшие от гари беленые своды, тусклые керосиновые лампы под потолком. Пахло угольной гарью, табаком, мокрой овчиной и щами из буфета. У билетной кассы стояла короткая очередь из трех человек. У выхода на площадь дремал жандарм, привалившись к косяку. Никто на нее не смотрел.

На площади было темно и ветрено. Керосиновые фонари горели редко, и их свет тонул в темноте, не доходя до забора. Вдоль края тротуара, у колесоотбойных тумб, выстроились городские извозчики на зимних санях, укрытых полостями. Один из них двинулся было навстречу Вере, но она прошла мимо, даже не взглянув. Прошла к самому краю площади, где у забора жались крестьянские розвальни. И остановилась. Ноги вдруг перестали идти.

Там, у последнего столба с тусклым фонарем, стоял старый крестьянин в заиндевевшем полушубке. Он курил самокрутку, прикрыв лицо от ветра высоким воротником. Мохноногая лохматая лошадь фыркала, роя копытом плотный снежный накат.

Заметив ее тяжелую ношу, старик вынул самокрутку изо рта. Он не окликнул ее. Дождался, пока она остановится перед санями, и только тогда хрипло спросил:

– Куда везти-то, барышня? На проселок?

– До Никольского, – спокойно сказала Вера.

Извозчик оглядел ее: дорожный сундук с медными углами, кожаный чемодан, скромное зимнее пальто.

– Дорого, матушка. Тридцать верст, да еще в ночь… И на обратном пути порожним идти придется. Пять целковых.

Пять рублей – почти ее недельный заработок в библиотеке. Она посмотрела на его обветренное лицо, на руки в толстых рукавицах. Молча достала из кармана кошелек и выложила на его ладонь пять тяжелых серебряных монет. В Москве на эти деньги можно было прожить недели две, если не учитывать жилье. Здесь эти деньги казались легкими, ненужными.

Вера забралась в сани, укутав ноги пахнущей сухой травой рогожей, а лицо – шерстяным платком. Полозья заскрипели, лошадь рванулась вперед. Огни вокзала мгновенно погасли за спиной.

Вскоре метель улеглась, открылось небо. Оно было черным, глубоким, таким бесконечным, что кружилась голова. Крупные звезды горели над степью ровным светом.

Впереди, насколько хватало глаз, расстилалось белое поле. Ни огонька, ни деревца, ни домика. Только снег, уходящий за горизонт – не рыхлый, как в Москве, а плотный, слежавшийся, матовый. Снег под полозьями не скрипел, а ныл. Изредка попадались покосившиеся верстовые столбы – они возникали из мрака и исчезали в той же тьме.

Каждый вдох отдавал в груди острой болью. Ресницы заиндевели, край шерстяного одеяла покрылся инеем от дыхания. Но холод не пугал – он отрезвлял.

Старик молчал. Изредка он негромко понукал лошадь; она фыркала, из ее ноздрей валил пар. Вера смотрела на мерно качающуюся голову в заиндевевшей сбруе, на широкий круп. Это ритмичное движение успокаивало.

Иногда она проваливалась в странное беспамятство – не сон, не бодрствование. Мысли исчезали, оставались только образы: Москва, мать, Илья, лицо Сергея в свете лампы. Все это казалось далеким, будто происходило с кем-то другим.

Один раз они остановились. Старик слез, размял ноги, достал из передка саней, из-под соломы, какую-то тряпицу и развязал. В ней оказались краюха ржаного хлеба, две маленькие луковицы и соль в газетном обрывке. Он протянул ей половину – не глядя, просто сунул в руки и отвернулся.

– Ешь, барышня. Долго еще. Замерзнешь.

Она съела. Хлеб был слегка зачерствевшим, лук – острым. Просто хлеб, просто лук, под звездами, в десятках верст от всего, что она знала.

Они снова тронулись. Луна поднялась выше, и снег засиял голубоватым светом. Тени от саней и от лошади легли на целину длинными синими полосами.

Когда впереди показались первые низенькие избы, Вера не почувствовала облегчения. Ощущение было странным – словно шесть часов в ледяной пустыне отрезали ее от прошлого.

Извозчик обернулся через плечо, придерживая заиндевевшую бороду рукавицей.

– Куда теперь, барышня? Тут развилка: прямо – на село, а вправо – к земской амбулатории. Доктор на отшибе живет, у леса.

Вера замерла. Сердце забилось. Она не знала, чего боится больше: что он там или что его там нет.

– К амбулатории, – ровно ответила она.

Старик кивнул, будто и не сомневался, и тронул вожжи. Сани свернули в проулок, обсаженный голыми заиндевевшими деревьями. Деревня спала – ни огонька, ни звука. Скрежет полозьев казался ей оглушительным. Но из дворов никто не показался.

Нужная изба возникла неожиданно. Низкая, с занесенным снегом палисадником, с сизым дымком из трубы. В окне горел тусклый свет.

Извозчик выгрузил ее вещи прямо у калитки, крякнул, размашисто перекрестился на дорогу и уехал в ту же тьму. Скрип полозьев стихал медленно, и когда он совсем растворился, Вера поняла: теперь – все.

Она постояла минуту у калитки, прижав ладонь к груди, чувствуя, как часто и неровно колотится сердце, отдаваясь в горле. Мороз обжигал щеки, забирался под пальто, но она не двигалась. Смотрела на темный силуэт яблони у забора. На заиндевевшую крышу сарая, откуда доносилось ровное похрапывание лошади. На желтый квадрат окна.

Вера оставила вещи и толкнула калитку. Поправила шерстяной платок, одернула пальто. Постучала.

Стук в промерзший войлок, которым была обита дверь, вышел глухим и ватным. В наступившей тишине ей вдруг показалось, что никто не откроет. Что она приехала зря. Что Илья уехал или никогда здесь не жил.

Но за дверью раздались шаги. Лязгнул засов. Дверь открылась.

Он рванул дверь наотмашь, высоко поднимая лампу – так выходят к ночным больным. Но когда свет ударил в лицо, оба замерли.

Он не сразу понял, кто перед ним, и Вера не узнавала его. Перед ней стоял мужчина резче, суше, старше того, которого она помнила. Его лицо осунулось от постоянного недосыпа. Волосы были коротко острижены, почти под гребенку, отчего лицо казалось по-солдатски суровым. Рукава рубахи были закатаны, на левом предплечье белела холщовая повязка.

В его взгляде что-то дрогнуло.

– Вера? – тихо произнес он.

– Здравствуй, – сказала она.

Илья машинально отступил вглубь сеней, пропуская ее.

– Я приехала работать, – произнесла она, шагнув через порог.

В сенях стоял густой, сложный запах. Деготь от полозьев, кисловатый дух овчины от тулупа на гвозде, простого мыла. И над всем этим, перебивая остальные запахи, царил резкий запах карболовой кислоты. Вера вдохнула его и на мгновение замерла от узнавания.

– Учительницей в школе. Меня назначило земство.

Он кивнул, закрывая за ней дверь. Не спросил, почему именно сюда. Его голос зазвучал ровно, без интонаций:

– Тебе сообщили, на каких условиях? Избу учителя после беспорядков так и не отстроили. Школа – это угол в церковной сторожке, печь там плохая, в окнах зазоры толщиной в палец. Ремонт – своими силами. Жалованье – двадцать пять рублей в месяц, но платят с задержками. Из книг – только буквари, молитвослов да драные задачники. Дети зимой ходят урывками – нет нормальной обуви. Готовься не учить, а отогревать.

Вера слушала его, и напряжение в спине постепенно отпускало. Все, о чем он говорил, было трудно. Но это была правда.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Я знаю. Мне писали из земской управы. – Ее голос звучал спокойно и ровно.

Илья медленно кивнул, опуская взгляд на ее потертые, аккуратно прошитые валенки. Этот кивок означал, что он все понял.

– Что ж, – сказал он, толкая дверь в горницу, и его голос немного смягчился. – Заходи.

Изнутри изба оказалась просторнее, чем выглядела снаружи. Горница, куда она вошла, была освещена керосиновой лампой под белым жестяным абажуром. Свет падал белым кругом на стол; в нем лежала помятая брошюра «О пользе оспопрививания». Рядом – тоненькая, зачитанная книжка «Руководство по хирургии для фельдшеров». Тут же темнели аптечные склянки с притертыми пробками. На одной из них был ярлык с надписью «Tinctura opii simplex».

Вера невольно повела плечами. В горнице было теплее, чем в сенях, но тело, шесть часов пробывшее на морозе, било крупной дрожью.

В углу дышала теплом большая беленая печь. На коврике у печи, свернувшись в клубок, спал черно-белый кот. Он даже не поднял глаз. На стене были прибиты полки, заставленные банками с травами, настойками, йодом, и еще одна была под висячим замком с этикеткой: «Мышьяк. Яд.»

За печью был кухонный уголок: стол, два шкафчика, бочонок с водой, прикрытый мешковиной, жестяная раковина на треноге с медным рукомойником.

– Есть свободная комната, – сказал Илья, указывая подбородком на дверь слева. – Она не для гостей. Акушерка должна была быть, но не прислали. Я ее не использую… У тебя, наверное, есть вещи?

– Да. У калитки.

– Принесу, – коротко бросил он, накинул на рубаху висевший на гвозде у двери в сени тулуп и вышел.

Вера толкнула дверь слева и вошла.

Маленькая комната встретила ее застоявшимся холодом нежилого помещения. Голые побеленные стены. Узкая кровать, соломенный тюфяк, сложенный в рулон у изножья, стул, рукомойник. На полу у двери темнело пятно: видимо, когда-то пролили воду. Одно маленькое окно, занавешенное плотной выцветшей синей тканью.

Она подошла к окну, коснулась пальцами занавески. В Москве у нее на окне висел ситец в мелкий цветочек. А здесь – только этот синий отрез.

Вера села на кровать. Доски скрипнули так резко, что она вздрогнула.

Илья вернулся с ее сундуком и чемоданом, поставил у кровати.

– Ты останешься? – спросил он уже в дверях.

– Если можно, – сказала она, и голос выдал неуверенность. Теперь все ее бегство казалось безумием.

– Можно.

Помолчали.

– Ужинать будешь? – спросил он.

– Нет, спасибо.

– Тогда… спокойной ночи. Чайник в печурке, если передумаешь. Вода – в бочонке в горнице. Еда – под полотенцем. Ложись. Утром будем думать, как быть.

Помолчал, потом добавил:

– Завтра придет моя помощница – Аглая Ильинична. Местная, бывшая земская акушерка, теперь на покое. Помогает, чем может. Она тебе покажет все. Без нее к людям лучше не ходи.

Вера осталась одна. Стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи за стеной. Страх вернулся.

«Он стал совсем другим. В его глазах больше нет прежних книг и разговоров. Там только тишина. Зачем я приехала? Не стану ли я для него обузой и еще одним долгом?»

Она поднялась, вышла в горницу, принесла воду в жестяном ковшике, наполнила рукомойник. Умылась, до боли растирая лицо холодной водой. Вытерлась своим полотенцем – чистым, застиранным, с вышитой в уголке буквой «Л». Материнская метка.

Потом разложила на кровати простыню, подушку в наволочке, шерстяное одеяло. Достала большой платок и накинула его на плечи. Остальное распаковывать не стала. Погасила лампу, стоявшую на стуле, легла и укрылась одеялом с головой.

Изба пахла карболкой, сухим деревом и полынью. Этот запах казался надежным, как крепостные стены.

За стеной было тихо. В Москве никогда не бывает такой тишины – там всегда слышен гул города, даже глухой ночью. Здесь тишина казалась абсолютной, и в ней отчетливо слышался шорох простыни и ее собственное дыхание.

За стеной негромко скрипнула половица. Она слышала, как Илья ходит по горнице, как глухо стукнула о стол кружка. Ее сердце постепенно успокаивалось.

Они оба были здесь. Оба молчали в этой холодной глуши.

Вера закрыла глаза. За окном в темноте продолжали кружиться мелкие снежинки, ложась на крышу, на голые ветви яблони, на уходящие в ночь поля.

Ожидание

Рано утром, сквозь сон, Вера услышала фырканье лошади, скрип саней и короткое приказное:

– Ну, пошла!

Она не встала. Лежала, пока скрип полозьев не стих вдали. Только тогда поднялась.

Умылась холодной водой – кожа покраснела, пальцы на минуту потеряли чувствительность. Оделась. Закрепила волосы большим костяным гребнем.

В горнице было тихо, тепло от печи, пахло дровами и сушеными травами – пучки мяты, зверобоя и полыни были подвешены к потолочным балкам.

На столе лежала записка:

«Уехал на вызов в Волчицу (оспа). Вернусь к вечеру.

Если Аглая Ильинична не пришла – еда в горшке, хлеб в ларе.

Сегодня зайду к старосте насчет школы.

Пока оставайся в доме.

И.»

Вера не улыбнулась, но внутри стало спокойнее.

Она распаковала свою чашку – белую, с тонкой синей полосой и маленькой, почти незаметной трещиной у края. Заварила чай из трав, что стояли в банке на полке. Съела немного гречневой каши из горшка – она была теплой, чуть загустевшей. Отрезала ломоть хлеба. Масло искать не стала – не хватило духу рыться в чужих запасах, брать то, на что не заработала.

Черно-белый кот вынырнул из-под печи, беззвучно подошел и потерся мордой о ее суконную домашнюю туфлю. Вера машинально наклонилась, погладила его. Шерсть была короткой, жесткой, но теплой и живой. И вдохнула глубоко, до конца.

Потом прошлась по горнице, заглянула в кухонный угол, приоткрыла дверь в амбулаторию – оттуда резко пахнуло карболкой и йодом. Посмотрела в заиндевевшее окно во двор.

«Как я могла так поступить? – думала она. – Зачем я приехала? Без приглашения, без предупреждения? Зная, как он живет. Какое у него непомерное чувство долга. Он не выгонит. Никогда. А если выгонит? Куда я тогда? В управу? К старосте? Он написал: Оставайся. Как диагноз. И от этого легче. И тяжелее».

В десятом часу раздался негромкий стук в дверь. На пороге стояла женщина лет сорока пяти, с крупным, обветренным лицом. Она была одета в теплый тулуп и шерстяной платок, повязанный по-деревенски, крест-накрест. За ней на веревке тянулись маленькие деревянные санки, груженные охапкой колотых дров.

– Доброго здоровья, – произнесла она, переступая порог. – Я Аглая Ильинишна, бывшая земская акушерка. Илья Андреич на выезде, но утром заскакивал – велел, чтобы я помогла вам обустроиться.

Вера смутилась.

– Здравствуйте. Я Вера… дальняя родственница… Илья Андреевича.

– Так, – сказала Аглая Ильинична, входя и вешая платок на гвоздь у двери. – Он сказал: «Помоги, мол, как своей». Так и будем считать. Пойдемте, я вам покажу, как печь топить и еду ставить, а то здесь без привычки ни огня ни развести, и обед можно сжечь.

Она не расспрашивала, не смотрела пристально, говорила спокойно:

– Вы, верно, из губернского? А у нас тут просто: печь – душа дома. Остынет печь – и в доме, и в душе холод.

Она показала все обстоятельно.

– Дрова берем осиновые да березовые. Растопка – береста, она лучше горит, можно и старые газеты, если есть. Заслонку не открывайте сразу, а только когда огонь схватится, а то задушите. Горшок ухватом двигайте на под, к самым углям, чтобы еда упрела.

Вера внимательно слушала, стараясь запомнить каждое слово. Но под этими словами в голове оставалось одно: он успел. За утро, перед самым выездом, он нашел Аглаю Ильиничну, чтобы Вере не пришлось ни перед кем оправдываться. Назвал своей. Значит, теперь она под защитой.

Аглая Ильинична продолжала:

– Я прихожу по вторникам и субботам. Печь ставлю, если Ильи Андреич не успел, в субботу баню топлю, она у нас черная, дымом, ему не доверю – угорит еще за делами своими. Белье стираю все, кроме нательного – то он сам, чтобы заразы не было. Готовлю на два-три дня. Раз вы приехали – теперь, может, и он поест как надо. А то только с выезда – и сразу наши ломятся. Я вам по первости помогу, а там и сами приноровитесь. Вдвоем-то полегче будет. Вы приглядывайте за ним.

Когда Аглая Ильинична ушла, оставив на столе свежеиспеченный ржаной каравай, Вера тоже решила выйти во двор. Просто подышать, осмотреться и до конца ощутить: да, это все взаправду.

Холодный воздух обжигал горло при каждом вдохе. Она плотнее запахнула пальто, поправила шерстяной платок. Но даже вместе они не спасали от холода. Пальцы в перчатках онемели сразу.

Дом снаружи казался еще строже, еще проще. Беленые стены, почерневшая от дождей крыша из теса. Маленькие окна, затянутые изморозью. Сарай, где стояла лошадь, сейчас был пуст, внутри пахло сеном и слегка – навозом. Баня – низкая, черная, тихо ждала субботы.

У забора росли кусты малины и смородины, а под окном горницы – яблоня. Ее голые ветви тихо постукивали по стеклу, как пальцы.

Вера подошла к калитке, оглядела окрестности. За сараем начиналась темная стена соснового леса. С другой стороны, в низине, лежала деревня – десятка два изб, разбросанных вдоль замерзшей речушки, и серый силуэт деревянной церкви. На улице – ни души. Ни единого звука. Только дым из труб поднимался прямо вверх, застывая в морозном воздухе белыми столбами.

Она постояла так еще пару минут, и вдруг ее пронзило странное ощущение: она не одна. Воздух разносил звуки на версты вокруг. Она отчетливо услышала, как где-то совсем близко скрипнула дверь, как кто-то кашлянул, откуда-то донесся чужой обрывистый голос.

Кожа покрылась мурашками не только от холода. Вера вдруг поняла, что и ее шаги сейчас слышны каждому в деревне.

Деревня, еще не видя ее лица, уже прислушивалась к ее шагам. Весть о приезде пришлой молодой женщины к холостому фельдшеру пошла по избам, рождая первые пересуды. И от этого воздух сделался еще холоднее, а тишина – тяжелее.

Они не выйдут, не окликнут, не спросят. Они будут наблюдать. И молчать.

Холод пробрал до костей. Она быстро, почти бегом, вернулась в дом. Дверь захлопнулась с глухим стуком.

В горнице она прислонилась к стене, растирая закоченевшие руки.

«Они смотрят, – думала она. – Они уже знают, что я тут. И будут судить. Не меня – его. Я – чужая, пришлая, а он – свой, доктор, единственная надежда».

Вера повесила пальто на гвоздь. Коснулась пальцами стекла, но сразу отдернула руку – оно было ледяным. Через мутный заиндевевший квадрат окна она видела только черные ветви яблони.

Кот снова вышел из своего убежища, потерся о ее ноги, мяукнул.

– Здравствуй, Тишка, – произнесла она.

Налила ему молока из крынки в кухонном шкафу. Он жадно лакал, и этот звук немного успокоил.

Оставшаяся часть дня тянулась медленно. Вера перебрала вещи в сундуке, разложила свои книги на подоконнике в горнице. Несколько раз подходила к окну, но выйти больше не решалась.

Когда стало темнеть, печь начала остывать. Вера подбросила еще дров, вспоминая наставления Аглаи Ильиничны. Села за стол с книгой – «Записками охотника», с пометками Ильи. Читала и не читала – строки не проникали внутрь. Она прислушивалась. К скрипу снега под шагами, к любому звуку, который мог бы означать его возвращение.

Сначала она просто ждала, сидя за столом. Перечитала его записку. Потом снова подошла к окну. Деревня утонула в синих сумерках, избы стали плоскими, серыми. Сквозь покрытое инеем стекло она видела только сплошное белое поле.

Вера прижалась лбом к ледяному стеклу. Холод помогал не думать о том, где он, жив ли, не сбился ли с дороги среди сугробов.

Время тянулось медленно. Ей казалось, что уже полночь, но когда она взглянула на отцовские серебряные часы, то увидела, что стрелки едва сдвинулись. Четверть седьмого.

Не зажигая лампу, она подбросила еще полено. Пламя занялось на сухой коре, и в горнице стало светлее.

Тишка сидел на коврике у печи и смотрел на нее своими зелеными глазами.

– Что ты смотришь? – шепотом спросила она.

Кот моргнул и отвернулся.

Вера снова подошла к окну. Тьма сгустилась окончательно. Небо затянуло тучами, и теперь деревня, едва угадывающаяся вдалеке, казалась вымершей. Где-то там, во тьме, были избы – с больными, которых надо лечить, с детьми, которых надо кормить и учить. Но здесь, на отшибе, в доме доктора были только тишина и она.

Она села на коврик у печи рядом с котом, обхватила колени руками. В детстве она часто так сидела, когда темнело, ждала, пока мать войдет и скажет, что все хорошо. Мать не входила уже почти три года. Илья не входил сейчас.

Вернулся бы он когда-нибудь, если бы она не приехала сама? Или так и остался бы здесь, в глуши, медленно превращаясь в функцию?

Вера встала, налила себе остывшего горьковатого чаю.

Прошел час. Может быть, два. Она уже не смотрела на часы. Просто сидела на лавке у печи, привалившись к ее теплому боку, слушая, как ветер гудит в трубе. Иногда ей чудилось, что она слышит скрип полозьев, и она подбегала к окну, вглядывалась в темноту. Но там была только метель.

Глаза начали слипаться. Вера боролась со сном, как могла – вставала, ходила по комнате, щипала себя за руку. Нельзя спать, пока он не вернется.

Наконец она уснула сидя, прильнув к теплой стенке.

Очнулась от холода – или ей показалось, что от холода? – огонь почти погас, в горнице стало зябко. Взглянула на часы – они показывали половину первого. За окном – та же тьма, тот же ветер. И тишина.

Вера поднялась, подкинула еще немного дров, добрела на ватных ногах до своей кровати, опустилась на нее, не раздеваясь. Укрылась одеялом, поджала ноги к груди.

И на границе забытья ей почудился звук. Далекий, едва слышный скрип полозьев. Может быть, ветер. А может – это были сани…

Проваливаясь в сон, она цеплялась сознанием за этот звук. Если он есть, значит, он едет. Значит, будет утро. Будет завтра.

Первый урок

Илья вернулся глубокой ночью, когда снегопад прекратился. Лошадь тяжело дышала, опустив голову почти до самой земли. Двадцать верст по заснеженному проселку вымотали даже ее, крестьянскую, привычную к любым морозам.

В избе уже не горел свет – Вера, вероятно, уже спала. Но когда он вошел, от печи шло плотное, живое тепло – толстое полено еще не прогорело и тускло светилось в глубине пода багровым углем. Илья сбросил ставший колом тулуп и первым делом подошел к печи, протянул руки в рукавицах. Пальцы задубели так, что он не чувствовал кончиков.

Он простоял так с минуту; тело медленно оттаивало, отзываясь ноющим зудом в суставах. И только потом заметил.

На столе рядом с его глиняной кружкой стояла ее белая чашка с синей полоской. В его кружке был остывший, потемневший травяной чай. На шестке печи стоял чугунок, укутанный полотенцем. Он подошел, снял холст и приподнял крышку – изнутри слабо пошел пар от горячей гречневой каши. Вера прогрела ее перед тем, как лечь.

Поленья в дровнице были сложены аккуратной стопкой – так, чтобы было удобно брать. И заслонка была приоткрыта ровно настолько, чтобы угли не погасли, но и не прогорели слишком быстро.

А в остальном – все осталось как и было прежде. Его брошюры лежали нетронутыми, только к его книгам на подоконнике добавились ее.

Илья стоял посреди горницы и смотрел на все это. Чай, каша, дрова, заслонка. Она здесь – и она знает, где ее черта.

Он сел на лавку, выпил горьковатый от долгого настаивания чай. Потом поднялся, подкинул еще полено, прикрыл заслонку и ушел к себе.

За стеной, в своей комнате, спала женщина, которую он не звал, не ждал, но которая все-таки приехала.

*

Утром Вера нашла новую записку, написанную его угловатым почерком:

«Через два дня – в школу. До нее – три версты пешком, тропа накатана санями.

Староста согласен. Класс – в помещении церковной сторожки в Выселках, 15 детей от 7 до 14 лет.

Уроки – с 9 до 14. В субботу – до 12.

В морозы не ходи – все равно дети не придут.

И.»

Она прочла – и вздохнула так, будто легкие впервые за неделю раскрылись полностью. Он написал деловито, по пунктам: когда идти, где школа, сколько детей. Без лишних слов. Но за этими сухими строчками было главное: она не ошиблась.

В десять утра вновь пришла Аглая Ильинична. За ее плечами виднелся большой тюк.

– Вот, – сказала она, развязывая его на лавке в горнице, – у Марковны взяла. Ее сын, Федька, в армию ушел, а тулуп – новый, почти не ношеный. У нас морозы к Крещению до сорока доходят, а Илья Андреич сказал, вы в одном городском пальто. Не годится, замерзнете.

Вера взяла тулуп в руки и чуть не уронила. Он был тяжелым, плотным. От овчины пахло дымом и дегтем.

Она надела его поверх платья, и сразу почувствовала неловкость. Тулуп был сшит на рослого, широкого парня; Вера утонула в нем: рукава свисали ниже кончиков пальцев, плечи сползали, а грубый стоячий воротник подпирал подбородок. Полы доставали почти до щиколоток.

Но тепло пришло сразу. Густым, обволакивающим жаром.

– Ну, прямо медведь в берлоге, – усмехнулась Аглая Ильинична. – Великоват, конечно. Федька-то у нас – косая сажень в плечах, в дверь боком проходил. А вы… – Она покачала головой. – Совсем девчоночка. Да ничего, зато теплый. В поле на красоту не глядят, там руки-ноги сберечь надо. Рукава подвернете, полы подберете – и ладно.

Впервые Вера не почувствовала стыда от принятия чужой вещи. Тулуп Марковны был частью негласного договора. Она будет учить детей – значит, Федькины братья и сестры выучатся грамоте. А Илья, если что, подлечит их семью.

– Спасибо, – сказала она.

Аглая Ильинична закатала рукава, прошла к печи.

– Давайте-ка покажу, пока он не вернулся, – произнесла она. – Начнем с простого. Гречка. Она вроде простая, а поди знай – у каждой печи свой характер. Главное – не мешайте, пока не упреет, а то комом встанет. И воды не жалейте – в печи она враз выкипает. Видите? – Она показала рукой. – Устье, под, задок. Самое пекло – в глубине, у задка. Ежели надо сварить побыстрее – двигайте чугунок прямо к огню, через полчаса вода уйдет – и готово. А если нужно, чтобы каша упрела, сделалась мягкой – дайте ей только закипеть у задка, а потом двигайте ухватом к устью. Закроете заслонку, и пусть себе томится. Часа через два будет готово.

Она объяснила все и ушла.

Через два часа, когда густой, чуть ореховый запах поплыл по избе, Вера осторожно выдвинула чугунок на шесток, сняла крышку, попробовала. Каша упрела – была рассыпчатой, почти невесомой. Она улыбнулась сама себе.

Потом вышла во двор, наколола лучины у дровяного навеса – неумело, но старательно, пару раз чуть не получив отлетевшим поленом по лицу. Вечером подкинула полено в печь, зажгла керосиновую лампу и села у стола с книгой.

Илья вернулся в половине одиннадцатого. Снял тулуп, прошел к печи, грел руки. Она сидела и делала вид, что читает. Он коротко кивнул ей, будто они виделись час назад, а не двое суток. Поел молча, потом ушел в амбулаторию. Она слышала, как звенели инструменты, лилась вода.

На следующий день мороз сдал. Утром, когда Вера вышла в сени, она сразу почувствовала это – щеки щипало, но дыхание не перехватывало. Воздух стал мягче, и дым из труб чуть стелился. После тридцатипятиградусной стужи это казалось почти оттепелью.

Когда Илья вышел в горницу – впервые при свете, – она уже сидела за столом с чашкой.

Он остановился на пороге. Помедлил секунду – и прошел к столу, сел напротив нее. Налил себе чаю из заварника, потом, после короткой заминки, потянулся к ее кружке и добавил еще на палец. Она ничего не сказала, но ее пальцы, обхватившие кружку, чуть дрогнули.

– Доброе утро, – сказала она.

– Доброе, – ответил он.

Помолчали, глядя на сереющее небо. Подошедший Тишка потерся о ноги Ильи.

– Завтра в школу? – спросил он, глядя в свою кружку.

– Да. Завтра.

Снова пауза.

– Когда пойдешь, смотри на вехи. После метели могло замести.

– Хорошо.

После завтрака он ушел в амбулаторию. Она осталась за столом, допивая чай.

Потом Вера надела тулуп и вышла во двор. За сараем она заметила низкий бревенчатый сруб черной бани. Вера мазнула по ней взглядом, но пошла в другую сторону, свернула в занесенный снегом палисадник. Под ногами хрустел наст.

Сад был крошечным – десять шагов в длину, столько же в ширину. У забора стояла старая яблоня. Снег под ней был ровный, как лист бумаги. Вдоль забора из сугробов торчали кусты малины и смородины. Вера узнала их по изгибам ветвей – такие же росли в их московском палисаднике и на даче, куда они с матерью ездили когда-то компаньонками. Мать варила из них варенье, добавляя листки для аромата. Она наклонилась и коснулась одной из веток. Та чуть качнулась, стряхнув снежную пыль.

Вера постояла так еще немного. Потом вернулась в дом.

*

На третий день рано утром Вера стала собираться.

Она шла по накатанной санями тропе через поле. В лицо бил холодный и сухой ветер. Тулуп тянул плечи вниз, полы путались в ногах, приходилось поднимать колени выше, чтобы наступить на подол. Тропа угадывалась лишь по примятой полосе – остальное замело.

Иногда Вера останавливалась, со страхом вглядываясь в белое поле. А вдруг не туда? Соломенные почерневшие верхушки высоких голых шестов торчали каждые сто шагов, но дорога под ними казалась белой бумагой.

Едва заслышав скрип полозьев, она начинала готовиться – поправляла платок, одергивала тулуп, думала, как поздороваться: просто кивнуть или пожелать доброго дня? Каждый раз она чувствовала себя самозванкой, которую вот-вот разоблачат: какая же это учительница, если она идет в чужом тулупе, в шерстяном платке, и не знает даже, как правильно здороваться.

Но разоблачения не случалось. Она ловила на себе быстрый оценивающий взгляд, потом мужская рука тянулась к шапке, она склоняла свою голову в ответ, и они расходились. Мужик – дальше, к лесу за дровами, а она – еще на полверсты ближе к своей цели.

Когда из-за поворота показалась церковная ограда, Вера на мгновение замерла. Сторожка была приземистой, вросшей в сугроб. Вокруг – ни души, только ветер гулял между несколькими старыми крестами у алтаря, заметенными снегом. Из трубы вился жидкий дымок.

Она толкнула низкую дверь – та заскрипела промерзшими петлями – и вошла.

Бледный зимний свет просачивался через единственное заросшее инеем стекло; второе окно было заколочено фанерой. Крошечная печка-голландка давала тепла ровно столько, чтобы не замерзали чернила. Пахло плесенью, мышиным пометом, дегтем и застарелым махорочным дымом.

На стене висела доска – кусок побеленного известью щита. Тряпка для стирания висела тут же на гвозде; для письма Вера подготовила несколько заостренных угольков. Парты – три длинные, грубо сколоченные, некрашеные лавки.

За ними уже сидели дети – тихо, чинно, будто в церкви. На первой лавке жались друг к другу младшие. Самая маленькая, лет семи, двое ее братьев-двойняшек чуть постарше, еще одна девочка с острым личиком.

На второй – те, кому было лет по десять-одиннадцать. На третьей, у самой двери, занимая почти половину лавки, сидел старший – широкоплечий, крупный, с большими красными руками, которые он положил на колени.

При появлении Веры все встали – не одновременно, а как-то вразнобой. Она на мгновение растерялась. Широкоплечий поднялся последним, будто раздумывая, стоит ли. Он оказался выше ее почти на голову. Ей пришлось чуть задрать подбородок, чтобы встретиться с его изучающим взглядом.

– Садитесь, – сказала она, махнув рукой.

Все сели, так же выжидающе смотря на нее.

Вера прошла вперед, к своему учительскому столу. И только тогда она заметила их по-настоящему.

Одежда сразу показывала, кто из какой семьи. У младшей валенки были подвязаны бечевкой под коленями, чтобы не спадали. У ее братьев – стоптанные коты, набитые соломой, и порты с заплатами на коленях. У двух девочек со средней лавки были аккуратно завязанные платки, и в ушах поблескивали оловянные сережки. Широкоплечий был в тяжелых сапогах, подшитых войлоком – единственных во всем классе. Остальные обмотали ноги несколькими слоями серого холста поверх поношенных лаптей.

Младшие смотрели на Веру со страхом и любопытством. В их глазах читалось: «Какая красивая. Как в городе». Старшие смотрели с легким крестьянским прищуром. Двое подростков глядели исподлобья, поджав губы. Широкоплечий смотрел спокойно.

Тишина стояла такая, что Вера слышала, как в печи потрескивают дрова и как за окнами шумит ветер. В этой тишине пятнадцать детей ждали, что она скажет.

– Здравствуйте, – сказала она. – Меня зовут Вера Петровна. Я буду учить вас читать, писать, считать.

Молчание.

– Кто из вас знает буквы?

Робко поднялось три руки.

«С чего начать? С азбуки? Но тогда одним будет скучно, а другие не поймут», – пронеслось в голове.

Тогда она отступила от плана. Закрыла букварь.

– Давайте сначала познакомимся. Расскажите, как вас зовут и… кем вы хотите стать, когда вырастете.

Вопрос повис в воздухе. Дети молчали, глядя на нее в упор. Они не понимали. Здесь не выбирали, кем родиться.

Кто-то кашлянул. Пауза затягивалась, становилась неловкой.

Вера почувствовала, как горят щеки. «Господи, что я делаю, – подумала она. – Они же никогда об этом не думали. Их никто не спрашивал. Я для них – как барыня, которая пришла потехи ради…» Она уже готова была вернуться к букварю, к цифрам, к чему угодно, лишь бы прервать эту тишину.

И тогда широкоплечий подал голос:

– Мирон я, – буркнул он. Его голос был ломающийся, с низкими нотами. – Кузнецом хочу быть. Дядя Иван в кузнице при деньгах, все к ему – кто лошадь подковать, кто лемех поправить. И боятся его. – Он усмехнулся. – Спуску никому не дает, не полезешь. Я тоже так хочу, чтобы не лезли.

– А я – как Илья Андреич, – пискнула вдруг самая младшая. – Людей лечить. Бабку нашу он вылечил.

– Как тебя зовут? – спросила Вера.

Младшая застеснялась, замолчала.

– Аришка она, – ответила за нее тоненькая девочка со средней парты. – А я – Дуня. Я хочу на фабрике работать. Кумова дочка вторую зиму прядет на фабрике. К празднику себе платок купила с бахромой, и тятеньке в ноги не кланялась, свои деньги-то. Я тоже прясть умею, меня возьмут. Ловкая я.

И пошло. Мечты были простыми, прагматичными. Мальчишки хотели скорее вырасти, получить от отца своего коня и уйти в ночное – гонять летом табун на луга и всю ночь жечь костры и рассказывать истории. Девочки мечтали войти в хороший, крепкий, непьющий дом, а еще – съездить в Сызрань, чтобы поглядеть на железный паровоз и привезти оттуда жестянку сладких цветных камушков.

Когда говорила Аришка – она вдруг протянула руку и осторожно погладила рукав Вериного тулупа. И, словно убедившись в чем-то, вздохнула и снова замерла на лавке.

Вера запоминала не только имена, но и мечты: Мирон хочет быть кузнецом – значит, ему нужны задачи с мерами веса и длины. Аришка – лечить людей, ей можно показывать буквы на картинках с травами.

Металлические часы на колокольне отбили два коротких удара. Этот бой возвестил конец уроков. Дети не спеша стали собирать свои пожитки, еще раз оглядывая ее.

Вера поняла: завтра их может быть меньше. Потому что валенки одни на двоих, а мороз обещал крепнуть. И еще – потому что сегодня они ничего не выучили – только разговаривали.

– Завтра начнем с цифр, – сказала Вера. – Принесите с собой палочки для счета. Ровные, прямые. И камушки. У кого есть дощечки – тоже возьмите.

Они закивали и один за другим, шаркая ногами, вышли в скупой зимний свет.

Вера осталась одна. Воцарилась тишина, нарушаемая потрескиванием угольков. Она села за свой стол, зажгла свечу – день уже клонился к закату. Положила ладони на грубую столешницу.

«С буквами пока не выйдет, – решила она. – Начну с цифр. Цифру можно показать на пальцах, выложить из палочек, нарисовать на доске. Это – осязаемо. Это как количество хлебов в печи или кур в курятнике. Это им понятно. А когда они поймут, что за знаком 5 стоит пять хлебов, пять кур или пять верст до дома, – тогда, может, и буква А перестанет быть закорючкой».

Она мысленно представила завтрашний урок. «Возьму уголек. Нарисую на доске 1 и положу на стол одну палочку. Пусть повторяют на своих дощечках или пальцем в золе. Бумагу не будем трогать – прибережем для контрольной. Им холодно. Значит, буду двигать их, пусть прыгают, хлопают в ладоши. Чтобы цифра вошла в руки раньше, чем в голову».

Она потушила свечу. Побеленный щит проступал в полумраке.

Обратные сорок минут пути казались короче. Ноги, утром заплетающиеся в тяжелом тулупе, теперь шагали ровнее. В ушах все еще слышались детские голоса. Перед глазами стояли их испуганные и любопытные лица. Вера повторяла про себя их имена: Мирон, Аришка, Сеня, Дуня, Луша, Никита, Игнат – и боялась забыть хоть одно. Внутри было спокойно.

В тихой горнице она подкинула дров, села за стол. На чистом листе в новой тетради она вывела:

«Урок 1. 16 декабря 1907 г. 15 учеников. Знакомство.

Мирон (14 л., кузнец), Аришка (7 л., врач), Дуня (12 л., фабрика)...» – и перечислила всех.

Потом написала ниже:

«Завтра (17 декабря): цифры 1-5. Палочки, камни. Движение. Не дать замерзнуть».

Спину ломило от сидения на жесткой лавке, ноги гуди от долгой ходьбы по снегу. Но эта усталость ощущалась иначе.

Из амбулатории доносились приглушенные голоса. Иногда лилась вода, звякали инструменты. Вера писала и прислушивалась к этим звукам – не из любопытства, а просто потому, что они были частью ее вечера.

Она размышляла о завтрашнем дне. О том, что снова нужно будет увязать в снегу. Что Мирон, наверное, придет – он хочет быть кузнецом, а кузнецу без счета нельзя. О том, что Аришкины валенки надо бы чем-то залатать, но она не знала как и можно ли.

И думала об Илье. О том, что они почти не говорят, но он рядом, за стеной. Что его записка лежит в ее кармане, и она перечитывала ее три раза, не находя ничего кроме фактов, но от этого все равно становилось спокойнее.

Она впервые за много месяцев думала о будущем как о завтрашнем дне. В котором будут дети, уроки, палочки для счета, будет еда.

Сгоревшая картошка

Первую неделю Аглая Ильинична приходила не по прежнему графику, а когда чувствовала, что ее присутствие необходимо, пока Вера не освоилась.

Она являлась без предупреждения, молча окидывала взглядом горницу, проверяла печь, заглядывала в чугунки и принималась за дело: выгребала из дровницы непросохшие поленья, разбивала кочергой спекшийся в топке зольный шлак, а если каша выходила суховатой – подливала кипятку, укутывала полотенцем и двигала на край шестка.

Потом садилась на лавку и пересказывала местные новости: кто родился, кто умер, у кого лошадь пала, у кого отелилась корова. Вера слушала, угадывая за каждым упоминанием чью-то отдельную, сложную жизнь.

Иногда Аглая Ильинична приносила продукты.

Крынку простокваши, завернутую в чистую холстину, она ставила на стол с коротким пояснением:

– От старухи с верхней улицы. За сына, которого Илья Андреич спас от воспаления.

Пяток яиц в лукошке появлялся на столе следом:

– От Марфы Семеновны, курица снесла, слава Богу.

А потом ставила на стол махотку с темным вишневым вареньем и говорила с особой интонацией:

– А это… мое. Сладость тоже нужна. Без нее мороз человека до костей проберет.

Она учила Веру премудростям быта. Как выбирать картошку без ростков и зелени, как варить щи из квашеной капусты, чтобы она потеряла резкую кислоту, как держать руку в печи, чтобы определить жар: для хлеба – чтобы рука терпела не больше трех секунд, для щей и каши – до пяти, для томленого молока – чтобы рука чувствовала ровное приятное тепло.

В первый раз у Веры получился тяжелый, низкий, как булыжник, хлеб, сыроватый внутри и с подгоревшей корочкой. Аглая Ильинична медленно прожевала, прикрыв глаза, и сказала:

– Закваска жива – и то хорошо. А не поднялся – значит, либо мука с лежалого амбара, либо печь после топки не выстояла, дух не тот. Ничего, бывает. У нас и не такое в голодные годы ели. Главное – не бросать. В следующий раз тесто поближе к боку поставьте, да сажайте не на угли, а когда жар в стенках осядет. И руки погрейте перед тем, как месить, – хлеб тепло любит.

*

Илья держался ровно, не выражая ни радости от ее присутствия, ни досады. Они иногда разговаривали о чем-то сугубо бытовом.

Иногда она заставала его врасплох – когда он, вернувшись с вызова, сидел на лавке у печи с прикрытыми глазами, не слыша ее шагов. На его лице она ловила не просто усталость, а изнеможение, которое он никогда не показал бы ей при встрече взглядом. В такие мгновения он казался пустым, выгоревшим изнутри.

А она была вынуждена игнорировать тень боли в его взгляде, когда он смотрел сквозь окно на метель, понимая, что там, в двадцати верстах, больной умирает без помощи, потому что дороги замело, и лошадь не пройдет. И не спрашивать, почему он иногда подолгу сидит в амбулатории после приема, хотя больных уже нет.

Ложась спать, Вера мучилась одной и той же мыслью:

«Я поставила его в положение, из которого нет выхода. Все думают одно. Но молчат. Мы живем на немом уговоре: он их спасает, а я учу их детей. И этот уговор давит на нас обоих».

Но внешне все было мирно. Она шла по улице, утопая в снегу по щиколотку (то в лавку за спичками или керосином, то к колодцу), и встречные крестьяне здоровались с ней. Игравшие дети при ее приближении приподнимали шапки и замирали, провожая ее взглядами. Женщины иногда задавали короткие вопросы о школе.

Никто не показывал пальцами, но она чувствовала эту мягкую непроницаемую стену. За ней шла своя, непонятная ей жизнь, со своими законами.

И в ответ в ней росло упрямство:

«Я здесь. Я не спрашивала разрешения. Я сама это выбрала. И если он меня не гонит – значит, принимает. И этого достаточно. Достаточно ли?»

В доме тоже что-то менялось. Раньше Илья избегал ее взгляда. Теперь он смотрел на нее, пока она возилась у печи или штопала чулок, и когда она поднимала на него глаза, в его собственных мелькало что-то вопрошающее.

Но тут же его взгляд становился собранным и отстраненным. Тишина между ними переставала быть нейтральной.

*

Илья знал, что думают в деревне. Знал цену каждому слову, кивку и приветствию. За два года здесь он научился читать деревенское общество, как открытую книгу: кто кому кум, кто с кем в ссоре, кто пьет, кто бьет жену, кто ворует у соседа дрова. И понимал, что единственный способ сохранить их честь, не дать сплетням перейти в осуждение – это вести себя безупречно.

Не смотреть на нее дольше, чем нужно по делу. Не прикасаться даже случайно. Если они оказывались рядом – он замирал, давая ей пройти первой, следил, чтобы расстояние между ними было не меньше локтя. Говорить только о деле: о школе, о больных, о погоде. Ничего личного.

Один раз Илья нашел на стуле свою рубашку, зашитую мелким ровным стежком. Она нашла нитки и иголку и сделала это в его отсутствие, когда он нечаянно оставил разорванную по шву вещь в горнице. Он взял ее в руки и просто смотрел на нее. Потом аккуратно сложил и ушел к себе.

Когда Вера выходила утром в горницу, розовая после умывания, с туго заколотыми волосами, он ловил себя на том, что смотрит дольше позволенного. И тут же отводил взгляд к чайнику, журналу, книге. Но этот мимолетный взгляд успевал отметить и легкую синеву под глазами (недосып), и то, как она инстинктивно разминает пальцы – признаки ревматоидного артрита от холода и сырости. Ему хотелось сказать ей, чтобы она сушила варежки на печи и растирала руки мазью – но это было бы уже не дело, а личное. Перед тем, как уйти утром в амбулаторию, он молча оставил склянку на столе.

Вечером склянка стояла дальше того места, где он ее оставил. Они ужинали вместе, и Вера молчала, иногда поглядывая на него, и он ничего не говорил.

На следующее утро она ушла в школу, а он сел за стол и вынул бланк ежемесячного отчета в уездную управу.

В графе «должность» Илья, как всегда, вывел: «фельдшер».

Фельдшер. Тот, кто имеет право на перевязки, клизмы, прием больных под наблюдением врача и малую хирургию: остановку кровотечений, вскрытие гнойников и нарывов, вакцинацию, кровопускание и проколы.

Все, что выходило за эти рамки, было уже нарушением. Врачебной деятельностью без диплома. Преступлением, за которое можно было не просто лишиться места, а загреметь в тюрьму или арестантские роты на пару лет.

Заполнив отчет, он присыпал чернила песком и усмехнулся про себя. В отчетах он оставался фельдшером. А по факту был всем – лечил брюшной тиф и младенческую дистрофию и рахит, рвал зубы, толок в ступке порошки и мешал мази. Принимал роды, когда повитуха уже не могла помочь. Зашивал рваные раны от косы или топора, вправлял вывихнутое плечо.

А в экстренных случаях делал то, на что не имел права по закону.

Он оперировал. Никакого вмешательства в брюшину. Рассекал трахею при крупе, чтобы вставить в разрез металлическую трубку и дать ребенку дышать. Пробивал троакаром брюшную стенку старика, у которого из-за холода и немощи намертво заперло мочу. На толщину ногтя глубже – и игла проткнет кишечник.

Вслепую, по локоть в крови, ломал акушерскими ножницами череп мертвого плода, застрявшего в тазу роженицы. Повитуха сбежала, ребенок задохнулся, и он пытался спасти хотя бы мать.

А когда мужику в страду раздробило кисть молотилкой – он ампутировал ему три пальца, молясь, чтобы не началась гангрена.

Учебник по оперативной хирургии всегда лежал в его саквояже на выездах, и Илья листал его за полчаса до операции, пытаясь запомнить по иллюстрациям, как правильно рассечь трахею, чтобы не задеть перешеек щитовидной железы. Он помнил каждую картинку, но каждый раз, беря в руки скальпель, молился – не Богу, а собственным рукам, чтобы не дрогнули.

Земская управа, скорее всего, догадывалась. Но предпочитала не знать. Потому что знать – значило бы реагировать. А реагировать было нечем и некем. В уезде, где на шесть волостей приходилось три врача, выбор был невелик.

После каждой операции он подолгу мыл руки щеткой с карболовым мылом. Вечно раздраженная, красная кожа трескалась, руки саднили и зудели так, что он не мог уснуть. Нафталановая мазь помогала лишь на время. Запах карболки въелся в кожу, волосы, под ногти, в стены избы. От него было не избавиться.

*

Однажды ночью, еще до рассвета, Вера проснулась от заглушенного стука в дверь амбулатории. Она лежала, не шевелясь, надеясь, что послышалось. Стук повторился – настойчивее, громче.

Потом – шаги Ильи в горнице, тяжелые со сна, скрип засова, стук отворяемой двери амбулатории. Донесся приглушенный, сдавленный мужской голос:

– Спасите, Илья Андреич… Баба… Моя Маша… Не встает…

В амбулаторию внесли что-то тяжелое, дверь захлопнулась. Воцарилась тишина на несколько минут, такая, что Вера слышала стук собственного сердца. А потом сквозь толщу бревен донесся протяжный, низкий стон. И – бормотание мужика, оставшегося ждать за дверью.

Она не видела, чувствовала только запах, просочившийся сквозь щель под дверью – кислый, едкий. Она лежала, глядя в потолок, и слушала.

Там, через две бревенчатые стены, шла отчаянная работа. Слышались только частый, глухой стук койки, звяканье склянок и прерывистые женские хрипы.

И снова наступила тишина. Потом – глухой голос Ильи:

– Поздно… Кровь в голову бросилась… Если б вы ее вчера, до того, как началось, привезли, может, и успели бы…

Раздался глухой стук – будто человек рухнул на колени. И сбивчиво, захлебываясь слезами, заговорил:

– Это мы виноваты, Илья Андреич… Постом… В Великий пост зачали, вот Господь и прибрал… Наказание это… За грех наш…

Илья ответил не сразу. Но когда заговорил, его голос был сухим и ровным:

– Эклампсия не разбирает постов. И Господь твой тут ни при чем. Это не кара, а болезнь такая. Тут и в городе бы не помогли, раз время упущено.

Мужик замолчал, только прерывисто вздыхал. А Илья тем временем заполнял бланк – слышался шорох бумаги.

Вера не поняла всех слов, но уловила главное: грех, пост, наказание. А потом – его сухой голос. Илья возвращал мужика к фактам, где у смерти была физиология, а не кара. И от этого ей стало легче.

Потом – шаги, звук отворяемой двери, шум ветра. Илья сказал что-то, потом они вдвоем выносили что-то тяжелое. Полозья саней скрипнули, принимая груз.

Уже со двора донесся голос Ильи:

– Держи… Это свидетельство. Отдашь священнику – для отчета и чтоб отпели. Я написал причину…

Тишина. Потом – глухой мужской голос:

– Спасибо, Илья Андреич… Спасибо, что… хоть бумагу дал.

– Там, в бумаге, – голос Ильи зазвучал тише, – тридцать копеек завернуто. На свечи. Маше… чтобы светлее было.

Новый приступ рыданий, уже бессильных. Потом – удар кнута, скрип полозьев.

Дверь закрылась. Илья ходил по горнице – его шаги были медленными, словно задеревенелыми. Она слышала, как он сел на лавку у печи и долго сидел в тишине.

Потом раздался звук, которого она никогда не слышала от него: короткий резкий выдох, похожий на стон, но без слез. Звук предельной усталости.

Вера не двинулась с места. Не смотрела в окно. Не вышла. Просто лежала в темноте, замерев. Ей было страшно от того, через что он прошел. И перед своей невозможностью что-то сделать для него.

Она забылась рваным сном, а утром встала раньше обычного. Илья уже был в горнице – механически пил воду из кружки, не замечая ее. Потом, так и не взглянув, вышел в амбулаторию.

Вера не стала ничего спрашивать. Она подкинула еще пару поленьев, разогрела гречневую кашу до чуть теплого состояния. Достала из ларя еще мягкий хлеб – его не нужно было с силой кусать. Налила в его кружку теплый травяной отвар. Хотела было сварить яйца, но передумала: запах вареного белка был бы слишком бытовым и неуместным.

Она поставила все на стол без единого звука. Вернулась к себе, убрала волосы в узел, взяла свои школьные принадлежности, оделась и вышла, тихо притворив за собой дверь.

Еще через полчаса он вошел в горницу. Сел за стол. В голове было пусто. И в этой тишине ему впервые стало не по себе от ее отсутствия.

*

В другой раз – через несколько дней после той страшной ночи – ко входу в амбулаторию снова примчались на санях. Мужик с перекошенным от страха лицом внес на руках тщедушную девочку лет пяти. Она была вся синяя и задыхалась, издавая звуки, похожие на петушиный крик. Глаза закатывались, показывая белки.

Илья, услышав бешеный стук в дверь, распахнул ее в одной рубахе. Сказал ровным голосом:

– Вноси. Держи вот так, голову выше, не дави на грудь.

Он уже знал, что ему предстоит. За те несколько секунд, что он мыл руки щеткой, в голове возник анатомический атлас. Рассечь трахею ниже гортани, избегая сосудов. Из инструментов – скальпель, расширитель и латунная трубка-канюля. И мужик, который будет держать собственную дочь, пока ей режут горло.

Вера сидела у печи в горнице, штопала чулок. Она слышала его голос за стеной, отдающий короткие команды отцу. Слышала хриплые всхлипы и свист в горле ребенка.

Несколько минут тишины. Звяканье инструментов, плеск воды, шаги. Потом скрипнул засов. Долетел приглушенный голос мужика со двора, уже без паники:

– Спасибо, Илья Андреич. Живет дитятко… Дышит.

– Жить будет, – ответил он. – Через три дня зайду, посмотрю. Давайте теплое питье, дышать паром над картошкой. На печи держите, но не перегревайте.

Полозья скрипнули, и мужик с ребенком уехали.

Илья открыл внутреннюю дверь, вошел в горницу и встретился с ней взглядом. Его руки все еще дрожали – он сжал их в кулаки, чтобы она не увидела. Но Вера заметила. Как и красные, воспаленные пятна на костяшках.