Kitobni o'qish: «Измена мужа. Ты вписал любовницу в мой полис, а врач подарил мне новую жизнь!»

Глава 1. Стёртое имя

Подошла к стойке. Через подошвы босоножек от мрамора тянуло льдом; в этом холле чистота, холод и деньги чувствовались даже кожей. В эти двери заходила восемь лет. Восемь лет — по вторникам и четвергам, на осмотры, анализы, на профосмотры, на прививки перед поездками. Меня знали в лицо. Рита-медсестра откладывала для меня мягкий резиновый жгут: тугой больно сдавливал локоть. Старушка-регистратор Оксана Марковна спрашивала про маму, про зимовку, про мужа.

Восемь лет. А сегодня меня попросили отойти в сторону.

— Жанна Аркадьевна, секундочку, — девушка на стойке — новая, с идеальным пучком и бейджем «Диана» — щёлкнула мышкой второй раз. Потом щёлкнула в третий. Она чуть дрожала от волнения. — Минутку, я уточню…

Запах кардамона тянулся от кофейного уголка для персонала, смешиваясь с антисептиком — любимый запах, который значил: здесь тебе помогут. Стояла и ждала, привычно улыбаясь. Привычно. Сколько же таких привычек. Вадим говорит: «Жанночка, ты у меня удобная, с тобой спокойно». Восемь лет принимала это за комплимент.

— Так, — Диана подняла на меня глаза, и в них было что-то жалкое, извиняющееся. — Жанна Аркадьевна, по полису, который вы предъявили… вас в нём нет.

— Простите? Посмотрите ещё раз, пожалуйста.

— В договоре страхования указан один застрахованный супруг — Софья Витальевна Юсупова. — Она повернула монитор и сглотнула. — Полис переоформлен… задним числом. Три месяца назад. Ваше имя исключено из состава застрахованных.

Наклонилась к экрану, пытаясь прочесть мелкий шрифт. В таблице стояла строчка, аккуратная, серо-синяя, как всё в этой клинике: «Супруга: Софья В. Юсупова, 26 лет». Ниже — дата изменения договора. Три месяца назад. А три месяца назад Вадим целовал меня в затылок и говорил: Жанна, не забудь про мамин день рождения, надо заказать тот торт с фисташками.

— Тут ошибка. Я жена. Я Юсупова. — Прижала сумку к боку.

— Юсупова — да, — Диана смотрела куда-то в мою ключицу. — Но застрахован по партнёрскому договору только действующий супруг. Ваш муж — партнёр клиники, он сам оформлял изменение. Без предоплаты приём мы не можем… — она перешла на шёпот, — на вашем месте лучше сначала позвонить мужу…

— Сколько стоит приём у моего врача?

Диана назвала сумму. Услышав её, я тихо рассмеялась в кулак. До истерики было ещё далеко, но смеяться вслух не получалось. У меня не было столько на карте. В этом могла быть уверена: все основные карты держал у себя Вадим, а мои «карманные» таяли, хотя привыкла экономить на каждой мелочи — удобная же.

Мрамор под ногами стал ещё холоднее. Или сама остывала — от босых пальцев до груди.

— Диана, позовите Оксану Марковну. — Голос удалось удержать спокойным. Этому училась всю жизнь, у меня талант.

— Оксана Марковна не работает. По решению администрации смену сняли с регистрации, — Диана вжала голову в плечи. — Жанна Аркадьевна, я вам всё сказала. Простите.

Простите. Как удобно устроен мир: ошибка не моя, а прощают — мне.

Отошла от стойки. Встала у колонны, пропуская поток людей, — вот, пожалуйста, даже в унижении искала место, где бы никому не помешать. Мимо прошёл мужчина в костюме, за ним женщина с коляской, весь мир ехал куда-то по своим полисам, своим безупречным, настоящим. Оставалось стоять у колонны и считать вдохи. Четыре — вдох. Шесть — выдох. Так мама учила, когда папа уходил.

— Жанна Аркадьевна.

Рита. Белый халат, рыжий выбившийся локон, знакомые веснушки. Она перегнулась через цветочную кадку и схватила меня за запястье — горячей рукой, с неожиданной для неё силой.

— Рита…

— Не подписывайте ничего. — Она прижалась к кадке и зашептала торопливо, срываясь. — Ничего, слышите? Ни отказа, ни заявления, ни согласия. Идите к доктору Аль-Фахри. Он спрашивал про ваши счета ещё на прошлой неделе. Сам спрашивал, понимаете? Сам.

— Какие счета? Про какие процедуры…

— Не знаю, не могу задерживаться, у меня обход. — Она разжала пальцы и отступила, но взгляд её был твёрдый, новый — восемь лет Рита смотрела на меня иначе. — Не подписывайте. Идите к нему.

Она исчезла за дверью с табличкой «Только для персонала», и пришлось остаться у колонны — с совершенно бессмысленным вопросом: почему ведущий хирург холдинга, человек, с которым я обменялась в жизни, наверное, пятью фразами, спрашивал про мои счета?

Карим Аль-Фахри. Его знала так, как знают известного человека в маленьком городе, — со стороны. Высокий, в белом халате, который на нём сидел парадным мундиром, хотя ткань была самая обыкновенная. Разговоры о нём шли всегда снизу вверх: администрация хмурится, пациентки вздыхают, персонал гордится. Он оперировал то, от чего другие отмахивались. Он один раз на моём профосмотре вошёл в кабинет, скользнул взглядом по моим анализам, сказал врачу: «Пересдайте ферменты, здесь смазано», — и вышел. Всё. Пять фраз, полжизни.

«Он спрашивал про ваши счета».

Подняла голову. У дальней стойки Карим подписывал что-то на планшете у хмурой женщины в тёмном костюме — судя по лицу, не из клиники. Слов их спора было не разобрать, но женщина всё резче рубила воздух ребром ладони.

А потом из лифта, из зеркальных створок, вышли двое.

Вадима узнала сначала по смеху. За восемь лет научилась различать его через стены, через толпу, через аэропорты. Он шёл, элегантный, отглаженный, с покрытой лаком бородкой, под руку с девочкой в шёлковом платье цвета мятного мороженого. Тонкая блондинка держала телефончик; на пальце блеснуло знакомое кольцо. Наше кольцо. Такое же, как моё, только бриллиант больше.

Соня. Её знала по коротким видео в соцсети — Вадим смотрел их со мной на диване, со скучающим лицом: «смотри, что эта дурочка выкладывает». Инфлюенсерша. Двадцать шесть лет.

Вадим о чём-то говорил ей, смеялся, обнял за талию — так же бережно, как неделю назад держал меня за плечи в аэропорту во время приступа тревоги и повторял: «Я рядом, я всегда рядом».

И тогда — до сих пор не понимаю, откуда силы, — сдержала крик. Пошла прямо к ним. Через весь холл, по холодному мрамору, мимо стойки, мимо кадок с финиковыми пальмами. В трёх шагах от него остановилась — и он поднял глаза, заметив меня.

Он меня узнал. Клянусь, узнал: ресницы у него дрогнули, челюсть под бородкой дёрнулась.

А потом он моргнул — и лицо его стало гладким, вежливым, как стекло витрины.

— Девушка, мы вам чем-то можем помочь? — Вадим Юсупов смотрел на собственную жену отчуждённо.

Соня в мятном платье повернулась ко мне. Ноздри у неё были тонкие, а улыбка — свежая, как реклама зубной пасты. Она оглядела меня — босоножки, летнее платье, сумка, руки, лицо, — и улыбка стала чуть шире.

— Вадим, ты знаешь эту даму? — Соня чуть теснее прижалась к нему, сладко растягивая слова.

— Нет. — Мой муж уже смотрел мимо.

Мир у колонны трещал. Здесь — не трещал. Здесь он стоял. Люди шли, кардамон пах, пальмы стояли в кадках, вода в фонтане журчала, и мой муж, на которого потратила восемь лет своей жизни, четыре переезда и одну бесплодную надежду, говорил: нет.

— Ошибка. — Поправила сумку. Голос не дрогнул. Никогда не дрогнешь, Жанна, никогда. — Ничего, бывает.

Развернулась. Удержалась от того, чтобы побежать. Пошла — медленно, считая шаги: иначе придётся считать слёзы, а их приберегу для дома, для одиночества, где никто не увидит, как расплачусь.

— Жанна Аркадьевна.

Голос был низкий, спокойный, без единой лишней ноты — голос человека, который привык, что его слушают с первого слога. Обернулась на своё имя.

Карим Аль-Фахри отложил планшет. Женщина в тёмном костюме осталась у стойки, а он сделал два шага в мою сторону и остановился — на учтивом расстоянии, не ближе.

— Вы Жанна Аркадьевна Юсупова. — Он утвердительно произнёс мою фамилию и чуть наклонил голову.

— Я — да. А по полису — нет.

Что-то в лице его переменилось. Едва заметно напряглись скулы. Он посмотрел туда, где стояли Вадим и Соня, — уже зная, кого там найдёт. Ни капли удивления. Только холодная, тяжёлая, давно собранная ясность.

— Он уже был здесь. В прошлом месяце. — Карим кивнул в сторону Вадима. — Забирал документы.

— Доктор, я не понимаю…

— Поймёте. Завтра в десять, если хотите. — Он отступил, пропуская женщину с коляской. — Сегодня — идите домой. И, Жанна Аркадьевна…

Он назвал моё имя-отчество так, как Оксана Марковна, — привычно, по-хозяйски, как называют своего. Восемь лет меня так здесь называли. За один день один человек сумел стереть это имя, а другой сейчас возвращал его мне — одним обращением.

— Да?

— Не подписывайте ничего. — Карим дождался, пока посмотрю на него. — И телефон не выключайте. Сегодня вам будут звонить.

Глава 2. Чужая жена

Вадим не взял трубку.

Первый раз — гудки. Второй — сброс. В третий раз набрала уже с площади, на жаре, под пальмами и на двадцатом гудке отключилась. Следующий вызов оборвался сразу — похоже, он занёс меня в чёрный список. Это быстро. Знаю, это делается за четыре секунды.

Сидела на скамейке у фонтана напротив клиники и разглядывала свои руки. На левой руке было кольцо — то самое, не такое, как у Сони, скромнее, зато восемь лет носки, белая полоска кожи вокруг. Снять его пока не смогла. Дело было не в пальце: свободный ободок двигался легко. Что-то держало глубже.

— Мам… — На пятой попытке дозвонилась на старый домашний номер в Новороссийск и прижала трубку к уху. — Мам, я просто узнать, как вы там.

— Жанночка… — Голос был сонным: видно, мама прилегла после завтрака, у нас обеих было утро. — Что-то случилось? Голос какой-то… Ты плакала?

— Ничего. Просто соскучилась. Хотелось тебя услышать.

Мы поговорили три минуты. О том, что случилось в клинике, промолчала. Удобная. Даже маме — неудобно быть неудобной.

Карта не работала с самого утра — попробовала оплатить воду в магазине при клинике, когда от жары уже расплывались ценники перед глазами. «Операция отклонена». Ещё одна, семейная — «операция отклонена». Позвонила в банк: карту заблокировали по заявлению основного держателя. «По техническим причинам», — добавила девушка после паузы. Технические причины в этом доме всегда носили имя Вадим.

Домой добиралась час — на такси, за последние наличные. Наш дом — вилла на две семьи, первый этаж свекрови, второй наш, — встретил меня холодом кондиционеров и запахом её фирменного рагу. Тамара Петровна была в гостиной, в шёлковой накидке, смотрела сериал. Увидев меня, она не выключила, а лишь сбавила звук — жест гостеприимства по-юсуповски.

— Жанна. Ты рано.

— Тамара Петровна… — Поставила сумку. От дрожи сцепила пальцы, пряча их в складках платья. — Что такое с полисом?

Сериальная женщина на экране плакала над разбитой вазой. Свекровь посмотрела на меня долгим взглядом — снизу вверх, с дивана, с хозяйской высоты.

— Сядь. — Она указала на диван.

— Постою. Только объясните, пожалуйста.

— Ну как хочешь. — Она взяла пульт, убрала звук совсем. — Я знаю. Вадим звонил. И я скажу тебе прямо, как есть, потому что я тебя восемь лет как дочь люблю и потому что врать — это не наш метод.

Она выпрямилась, подобрала накидку.

— Софья — это дело коммерческое. По договору с холдингом в партнёрском полисе должен быть один основной взрослый иждивенец, налоги, оптимизация, Вадим лучше знает, он брокер. Ты работаешь удалённо, страховка тебе не нужна по большому счёту, плати как все — и никаких проблем. А Софью вписали, потому что… — она сделала неопределённый жест, — Вадиму так было удобно. Бизнес, Жанна. Никто тебя не выгонял и не бросал. Просто бумаги.

— Бумаги задним числом. Три месяца назад.

— Ну и что? Кто смотрит на даты?

— Тамара Петровна. — Пришлось всё-таки сесть: ещё немного, и колени подогнулись бы. — Он вписал любовницу в мой полис.

— Не смей этого слова! — Она даже привстала. Рагу на кухне булькнуло, и от этого домашнего звука стало ещё обиднее. — Никаких любовниц. Софья — это… особым образом устроенные отношения, которые к тебе отношения не имеют. Слушай меня внимательно, потому что я скажу один раз. Семья — это репутация. Партнёр холдинга не может прийти в правление с бракоразводным скандалом, это минус тридцать процентов оборота, я считала. Ты — разумная женщина. Потерпи. Смотри не в бок, а вперёд. Вот Вадим выправит финансовые дела — и мы всё отрегулируем. А сейчас главное — не устраивать сцен. Ни в клинике, я уже слышала, была сцена, тебя все видели, — ни в правлении, ни на людях. Сцена — это когда выигрывают все, кроме нас. Понятно?

Смотрела на неё и думала, что она красивая. Всегда была красивой, эта женщина, — ухоженная, властная, с идеальным гримом. Восемь лет носила ей мандарины и слушала, как надо жить. Столько заботы ушло на неё, а теперь передо мной сидела чужая, сытая моими уступками женщина.

— Тамара Петровна, а если я хочу развестись?

Тишина. Экран замерцал, неслышный.

— Тогда ты останешься ни с чем. — Она подалась ко мне, почти нежно понизив голос. — Всё оформлено на Вадима. Вилла — его фирме. Машина — лизинг. Деньги — на его счетах. А ты, прости за прямоту, домохозяйка с удалённой подработкой по переводам, которой муж дает карту. Подумай, прежде чем устраивать сцену.

— Я не устраиваю сцену. Задаю вопрос. Вы восемь лет называете меня дочерью, а сейчас спросить нельзя?

— Вот и не задавай. — Она снова взяла пульт. — Поешь рагу. И Жанна… не звони Вадиму по работе, у него переговоры. По семейным — тоже не надо, он на нервах.

Поднялась наверх. Остановилась на площадке, у зеркала, где всегда останавливалась. В зеркале была женщина тридцати трёх лет с аккуратным лицом, которое привыкло быть удобным. «Ты останешься ни с чем». Голос у свекрови был спокойный, как у страховщика, читающего исключения из покрытия.

Вечером сидела на нашей — теперь, видимо, уже просто его — террасе и смотрела на огни Дохи. Курантов у нас не было, доносился уличный гул из-за квартала, за крышами темнело море, с чужой клумбы тянуло жасмином. Телефон вибрировал.

Соня, короткое видео. Новый аккаунт Вадима, тот, «рабочий», который нашла через общую знакомую. Она выложила кадр: бокалы, закат, мужская рука с запонкой. Подпись: «С тем, кто ценит по-настоящему». Долго смотрела на запонку. Эти запонки подарила ему сама. На восемь лет свадьбы. Двести долларов с последнего моего гонорара, потому что гонорары у меня были смешные, а запонки — настоящие.

Сложила руки на подоконнике и положила на них голову. Для рыданий не хватало дыхания. Слёзы текли сами, маленькие, дурацкие, пачкая рукава, — и позволила себе плакать ровно десять минут. Потом встала, умылась и подумала: что мне нужно, чтобы дожить до утра, если завтра меня выкинут совсем?