Kitobni o'qish: «Жизнеописание Парацельса или Теофраста фон Гогенгейма (1493–1541)»

THE LIFE OF PARACELSUS

THEOPHRASTUS VON HOHENHEIM

149З—1541

BY ANNA M. STODDART

EDITOR OF "THE LIFE OF ISABELLA BIRD (MRS. BISHOP)”

WITH ILLUSTRATIONS

LONDON

JOHN MURRAY, ALBEMARLE STREET, W.

1911

Перевод с английского Л.Б. Бабушкиной

© ООО «Арт-Лайт», 2021

Предисловие

В 1833 году в возрасте двадцати одного года Роберт Браунинг написал стихотворение «Парацельс», которое по сей день считается, пожалуй, самым проницательным из его откровений, вызванных состраданием.

Сам поэт определял это стихотворное сочинение как изображение воплощённой души, потрясшей его воображение, изображение во всех отношениях фантастической личности. По этой причине многие из тех, у кого прочтение «Парацельса» вызывало восхищение, ставили это произведение в один ряд с другими, которые были проявлением субъективного хаоса творческой способности поэта. Но были и другие читатели, которые смутно осознавали, что человек, носивший это имя и слывший сумасбродным шарлатаном с претензиями на что-то, наделал немало шуму в шестнадцатом веке и не воспринимался всерьёз, поскольку считался выпивохой и хвастуном, необразованным, задиристым и самонадеянным человеком сомнительной репутации. Браунингу было известно больше, чем его читателям, так как он располагал несколькими рукописями Гогенгейма и некоторыми биографическими сведениями относително его жизненного пути, добытыми, главным образом, из трактатов, написанных его злейшими врагами, чьи труды известны ныне как лживые измышления. Изумляет тот факт, что при такой скудости сведений и такой завесе враждебного замалчивания поэт разглядел его высокую сущность.

Около четверти века тому назад учёные в Лейпциге, Берлине, Вене и Зальцбурге занялись изучением оставшихся без внимания вех в профессиональной деятельности Гогенгейма и оценкой их значимости для науки. С безграничным терпением, скрупулёзным подходом к делу, квалифицированным суждением, что отличает немца от других учёных, эти люди сняли запутанную сеть ложных представлений и явили миру золотую нить истины, высвободив её из западни. Д-р Зудхофф очень умело провёл большую исследовательскую работу с собранными сочинениями, которые приписывались Парацельсу, и опубликовал полученные результаты в двухтомном издании своей «Попытки критической оценки подлинности Парацельсовых сочинений», первый том которого вышел в свет в Берлине в 1894 году.

Д-р Карл Аберле изучал всевозможные изображения, пластические и графические, картины маслом, эскизы, гравюры на медных пластинах и гравюры на дереве и систематизировал их; и в ходе этой кропотливой работы он предпринял почти столько же длительных путешествий, сколько выпало на долю самому Парацельсу, а из преданий и легенд он узнавал массу не главных по значению, но важных биографических данных.

Кроме того, он продолжил хирургические исследования черепа и костей Гогенгейма, начатые его отцом в Зальцбурге, и опубликовал подтверждающие доказательства в чрезвычайно полезной книге «Надгробный памятник, череп и изображения Теофраста Парацельса», изданной в Зальцбурге в 1891 году.

Д-р Юлиус Гартман провёл тщательное исследование тех книг, которые д-р Зудхофф счёл подлинными сочинениями Гогенгейма, и извлёк из них все упоминания о его деятельности, его перемещениях и о событиях, касавшихся его лично, разместив все сведения в хронологическом порядке и составив, таким образом, своего рода автобиографию, которая являет собой то, без чего невозможно обойтись всем изучающим его борьбу за реформирование медицины.

Профессор Франц Штрунц в Лейпциге и профессор Карл Штрунц в Вене делают поразительную гениальность этого подвергавшегося гонениям человека предметом своих лекций, которые они читают студентам; и первый из упомянутых редактирует издание его трудов на их исконном немецком языке с пояснительными заметками, и «Парагранум» и «Парамирум» уже увидели свет.

Эти мужи – пионеры в деле изучения научной и исследовательской работы Парацельса, и их деятельность привлекает внимание тех, кто занимается научными изысканиями.

Именно стихотворению Браунинга предлагаемое «Жизнеописание Парацельса» обязано своим вдохновляющим началом, именно этим первопроходцам, а также его собственным трудам оно обязано своей аутентичностью.

Первые, но недостаточные шаги, предпринятые Обществом Браунинга, членом комитета которого я была в течение нескольких лет, заинтересовали меня, и двадцать лет тому назад я помыслила о возможности написания общедоступного жизнеописания, которое, будучи основанным на скрупулёзном исследовании, должно, насколько это возможно, восстановить последовательность событий его жизни и деятельности и спасти память о нём от презрительного отношения и забвения. В 1840 году д-р Меньян, талантливый биограф Амбруаза Паре, признавал и подчёркивал особые заслуги Гогенгейма перед наукой; в 1895 году английский литератор, писавший на темы истории медицины, пригвоздил его к позорному столбу как шарлатана, самозванца и фанфарона.

Пришло время представить читателям в Англии жизнеописание, которое возвело бы его на должное место в европейском возрождении, жизнеописание, свободное от предвзятости устарелых теорий, не преследующее цели создания объекта поклонения, поражающего своей необычностью.

Разного рода занятия препятствовали осуществлению этого замысла вплоть до первых дней весны 1910 года, когда я обрела возможность исполнить замысел, который за годы размышлений обрёл характер императива и священного долга. Приступая к работе, я с самого начала черпала вдохновение в отзывах и советах д-ра Джона Комри, магистра медицины, чьи лекции в университете Эдинбурга по истории медицины успели пробудить широкий интерес ко всему, что проливает свет на тему его выступлений, и ему я выражаю свою глубокую благодарность.

Я признательна за неизменную любезность и помощь библиотекарям Королевского медицинского колледжа, Адвокатской Библиотеке в Эдинбурге и всем другим библиотекам здесь и за границей, в которых я знакомилась с самыми ранними изданиями трудов Гогенгейма.

А также г-ну Мюррею, чьё искреннее одобрение первых глав позволило мне ощутить именно то знакомое мне родство душ, которое как ничто иное сближает и укрепляет дух и устремлённость, я спешу выразить сердечную признательность.

Анна Стоддарт,

Сиена

Портрет Парацельса, подписанный Яном Ван Скорелем (1495–1562), в том виде, как он был напечатан в английском переводе книги Парацельса «Философия к афинянам». Лондон, 1657 г.

Глава I
Д-р Вильгельм фон Гогенгейм

В те времена Айнзидельн и его зелёные холмы были для нас целым миром.

Долина, где расположен Айнзидельн¹, протянулась от двух Митенов² на юге до Эцеля³ на севере. До конца восьмого века эта высокогорная долина была безлюдна. Её речушки и ручьи пробивали себе путь через лесные заросли к Цюрихскому озеру. Этим лесам доводилось слышать и волчий вой, и клёкот стервятников, но человеческий голос не долетал до края леса и редких лачуг на его опушке. Вся местность представляла собой явление девственной природы и вызывала опасения у людей, обитавших около озера. Высокие, покрытые снегом горы, протянувшиеся вдоль долины кантона Гларус, по Швицу, Ури и Унтервальдену⁴, теснили её с юга, и ей оставалось лишь устремиться к северу, к приозёрным лугам; на западе она простиралась до Альматта, а на востоке окаймляла верхнее озеро и упиралась в п граничную полосу.

Этот малообжитый район принадлежал алеманнским⁵ герцогам, а христианская община подчинялась епископату города Констанца; и хотя алеманнская знать, возможно, иногда и охотилась на лесных окраинах этого места, известного как Шварцвальд (Мрачный Лес), его обычно старались избегать из-за дурной славы.

Так было до тех пор, пока не пришло время Майнрада, родившегося в конце восьмого века. Его семья принадлежала к ветви рода, от которого произошли предки Императорского Дома Германии. Его отцом был граф Цоллерн. Он жил близ Роттенбурга в долине реки Неккар; там Майнрад, или Мегинрат, провёл детство. У мальчика проявился серьёзный склад ума, и отец увидел в этом указание, что его сын более подходит для служения церкви, чем для мирской жизни. Он отвёз его в знаменитую школу при монастыре на острове Райхенау, руководствуясь в этом выборе, по-видимому, тем обстоятельством, что одним из тамошних учителей был его родственник по имени Эрлебальд. Значительная часть людей, населявших берега Цюрихского озера и озера Констанц [Боденского озера], уже приняла христианство; многие вследствие горячих проповедей ирландских миссионеров Колумбана и Галлуса. Память о последнем живёт в имени Св. Галлена. Ведь в те времена Ирландия была опорным пунктом миссионерской деятельности, и под знаком Креста она несла людям свет знаний. Германия и Франция обращались к ней за содействием в организации школ, потому что её уровень образованности, её музыкальное искусство, её ремёсла и промышленное производство опережали незрелые цивилизации англов и алеманнов.

Как бы то ни было, часть Гельвеции и Алеманнии всё ещё оставалась языческой, и только знать стремилась дать образование своим сыновьям в монастырских школах.

Мудрая проницательность графа Цоллерна нашла своё подтверждение в принятом им важном решении. С самого начала Майнрад с большим желанием внимал своим наставникам. Он с усердием взялся за учёбу, овладел латынью и теологией, был прилежен на занятиях в скриптории⁶, стал знатоком христианских догматов и ритуалов. Исполнение строгих правил монашеской жизни было для него желаннее ребячьих игр и развлечений. Такой послушный и старательный ученик внушал монахам любовь к себе, и они поощряли его тягу к священнической жизни. Майнрад провёл юность и первые зрелые годы в [монастыре] Райхенау и в двадцать пять лет принял духовный сан диакона и священника. В 822 году аббатом был назначен Эрлебальд. Вскоре после этого Майнрад вступил в орден Св. Бенедикта и полностью подчинил себя его суровому Уставу. Эрудиция подготовила его скорее к научной работе, чем к физической, и он переписал всю Библию, а также несколько требников. Он преподавал в школе и, спустя некоторое время, был направлен в Боллинген, что на верхнем Цюрихском озере, где Райхенау имел в своём подчинении монастырь и школу. Они были основаны по желанию Императора [Священной Римской империи] Карла Великого, который стремился насаждать в этой местности как можно больше образовательных учреждений.

Майнрад послушно и старательно исполнял свои обязанности, но душа звала его к занятиям в духовной, а не мирской сфере монашества. Он часто любовался первозданным безлюдным лесом на другом берегу неширокого озера, когда, после ночи в молениях, наблюдал восход солнца над горами. Тёмные углубления на горных склонах неодолимо притягивали его к себе. Там было его убежище, там он жаждал найти единение с Богом. Разве не призывал Св. Бенедикт в своём Уставе «к единоборству духа в пустыне, где присутствует лишь Бог и где нет никакой иной помощи, чтобы поддержать дух в его борьбе с искушением?»

Всякий раз, гуляя по берегу озера и неотрывно всматриваясь в дальний берег, он испытывал волнующее чувство притяжения. Наконец, он решил переправиться туда и осмотреть местность. Несколько учеников сопровождали его. Карабкаясь по горному склону, они добрались до Верхнего Эцеля. Здесь мальчики сделали остановку, чтобы порыбачить в реке Зиль, а Майнрад продолжил подъём и, углубившись в лес, нашёл место на нижнем уступе, подходящее для уединённого обитания. На обратном пути, спускаясь к южному берегу озера, учитель и ученики набрели на деревушку – сейчас это Альтендорф, – где одна добросердечная женщина пообещала снабжать его средствами к существованию и необходимыми вещами и приносить их к оговорённому месту на лесной опушке, откуда он мог бы забирать их в установленное время.

Со своими мальчиками Майнрад возвратился в Боллинген и тут же разыскал Аббата Эрлебальда, чтобы изложить ему мечту своего сердца. Вникнув в суть вопроса, Эрлебальд осознал, что уединение для Майнрада есть воля Божия, и её следует исполнить. Майнрад получил разрешение и, готовясь к перемене в жизни, передал монастырю Райхенау почти все экземпляры книг, переписанных им за время пребывания там. Себе он оставил Устав Св. Бенедикта, Требник и несколько страниц Священного писания. В один из дней 829 года он отправился в сторону Эцеля и как раз там, где сейчас стоит часовня, построил себе хижину. Так началась его жизнь в уединении.

К сожалению, уединённость, которую искал Майнрад, была нарушена. В те неспокойные времена переселений происходило великое брожение в умах и душах людей; и явление человека твёрдых убеждений, который решил добиться такого близкого общения с Богом, которого даже монастырь не был в состоянии предоставить ему, взволновало многих томившихся беспокойством мужчин и женщин. Одни пробирались по труднопроходимым склонам холма к его уединённому жилищу в поисках совета, утешения и заступничества. Другие шли следом из любопытства. Казалось, что цель его самоотречения могла не осуществиться. Он стойко переносил эти вторжения в течение семи лет. Вполне вероятно, что зимой, когда Верхний Эцель покрывался снегом, Майнрад имел возможность восстановиться, но на протяжении большей части года паломники стекались толпами в надежде получить его благословение. Его жилище находилось слишком близко к миру, и чтобы с ним не соприкасаться, он решил уйти подальше, в самое сердце тёмного леса. Он продвинулся мили на четыре в сторону высоких пирамидальных Митен, которые, словно стражи, оберегали лес с юга. Там он нашёл ровное место, густо поросшее лесом и, словно стеной, укрытое с восточной стороны цепью высоких образующих полукруг вершин Фрайгерренберга. У подножья этих гор он остановился и с помощью дровосеков снова построил себе жилище. Поблизости, меж пихт журчал Альп, ручей, и его чистая вода благоприятствовала ему в повседневных нуждах.

По берегам Цюрихского озера располагалось много монастырей. Один из них, женский, возглавляла аббатиса Хильдегард, дочь короля и благочестивая женщина. Полная восхищения и движимая сочувствием к явлению самоотречения, для исполнения которого у монаха не было даже самых нужных вещей, чтобы ревностно молиться Богу, она послала Майнраду изображение Мадонны с Младенцем, выполненное резьбой по дереву. Она, как полагают, помогла ему построить небольшой санктуарий⁷, чтобы поместить туда это сокровище. Другая аббатиса, Гельвига из Шэнниса, подарила ему алтарь, подсвечники, ладан и воск, а также, по-видимому, предметы священнического обихода, необходимые для ежедневных молитвенных ритуалов. «Богоматерь в Айнзидельне» заняла своё место, чтобы никогда более не покидать пьедестал своей славы. Ибо Мадонна с Младенцем из Святого Придела монастырской церкви в Айнзидельне, к алтарю которой ежегодно приходят более ста тысяч паломников, чтобы возносить молитвы и каждый день пополудни внимать коленопреклонённо Salve Regina⁸ – несомненно, самой трогательной молитве о заступничестве, когда-либо звучавшей, с её плачем, подобным ветру среди еловых ветвей, с её мольбой о спасении, как молит одинокая, страдающая душа – это та деревянная статуя, присланная аббатисой по имени Хильдегард почти одиннадцать столетий тому назад.

Здесь Майнрад жил спокойно, не соприкасаясь с миром, хотя изредка к нему приходили за помощью люди, мучимые разными бедами. Время от времени его навещал один из братьев из Райхенау. Майнрад претерпевал свирепые нападки внутренних бесов, а также сил тьмы, но он преодолевал всё, осеняя себя всемогущим Крестом. Как говорят, Бог являл ему своих вестников утешения однажды и в облике Иисуса, Иисуса-младенца. Свои силы он восстанавливал в прогулках по лесу, во время которых к нему всегда подлетала пара молодых воронов. Он кормил их с руки крошками от своей скудной трапезы. Вот так же столетия назад два ворона подружились со Св. Бенедиктом.

Для трудоёмких работ у него был топор, и он расчистил пространство вокруг часовни и своей кельи. Затем он стал расчищать место перед постройками и тем самым преображать дикую первозданность этого места. В течение двадцати пяти лет Св. Майнрад пребывал в этом уединении, или Пустыне Айнзиделай. В последующие годы паломники – среди них было немало людей благородного происхождения – искали общения с ним, когда их настигали времена печалей и скорбей и потребность в раскаянии. Так тропинка в пустынь Айнзиделай превратилась в протоптанную дорогу. Он выслушивал исповеди, поднимал дух и утешал их, служил для них мессу и отпускал от себя возрождёнными и укрепившимися духом. Однако молва об этих посещениях достигала ушей и злокозненных людей. Они считали, что в своём уединении он, должно быть, скопил немалое состояние, дары храму в виде золотых и серебряных сосудов и что всё это можно обратить в материальные ценности. Один немец и один ретиец⁹ решили убить его. Отец Одилио Рингхольц рассказывает историю их преступления. Когда Майнрад совершал утреннюю мессу, ему было дано узнать о приближающейся смерти и об особой, божественной, подготовке к ней. Он провёл в молитвах весь день. К вечеру пришли убийцы. Он встретил их дружеским приветствием и поделился с ними хлебом и водой. Когда стемнело, они набросились на него с дубинами и забили до смерти. А когда он умер, они увидели вспыхнувшие язычки пламени вокруг его тела и ощутили благоухание ладана, исходившее от него. В страхе они бежали прочь, не посмев войти в часовню. Вороны, видевшие их преступление, снялись со своего привычного места на дереве и с пронзительными криками преследовали их на протяжении всего пути до Цюриха, так что у преступников не было никакой возможности найти укрытие. Их бросили в тюрьму. Жестокое кощунство было раскрыто, и Эрцгерцог Адальберт приговорил их к сожжению на костре.

Когда эта весть достигла Райхенау, Аббат Вальтер и несколько монахов отправились в горы к уединённому жилищу Майнрада и перенесли его сердце в построенную им часовенку на Эцеле, а его тело в – Райхенау, чтобы похоронить там с соблюдением всех религиозных обрядов. Это произошло в январе 861 года.

До сих пор наше повествование ограничивалось историей Айнзидельна, значимость которого прорастала из памяти о святом и не угасала, благодаря паломничеству, которое давало ему жизнь. И теперь мы можем окинуть лишь беглым взором события следующих шести веков, которые отделяли смерть Св. Майнрада от рождения Парацельса и оказали влияние на возрастание значения Айнзидельна.

В течение полувека не происходит ничего достойного упоминания в повествовании. Часовня и келья почти превратились в руины, так как редкие паломники не содействовали поддержанию строений в должном состоянии. Но в начале десятого века прелат Кафедрального Собора в Страсбурге вместе с несколькими учениками пришёл туда, влекомый указующей мыслью удвоенной силы: памятью о Св. Майнраде и горячим стремлением к уединению. Бенедикт, более известный как Бенно, взялся за восстановление построек и добавил ещё несколько келий для уединённого проживания каждого монаха, ибо они устраивали отшельническую жизнь иного, отличного от принятого, порядка. Когда строительство было закончено, они последовали примеру Майнрада и стали вырубать лес перед своим поселением и вокруг него. Широкий луг, ныне известный как Брюэль, обязан своим появлением их упорному труду, как и широко раскинувшееся поле пахотной земли к западу от Альпа¹⁰, до сих пор называемое Беннау. Однако в 927 году Бенно против своей воли был назначен Епископом в Мец¹¹ и вынужден был покинуть свою небольшую паству в Шварцвальде (Мрачном Лесу). Он нашёл город Мец погрязшим в пороках и предостерегал его жителей в проповедях. Наградой ему была их ненависть. И когда король Генрих, который и назначил его, отсутствовал, они наняли двух подлых людей, чтобы те напали на него из засады и выкололи ему глаза. Негодяи добавили и побои к этому преступлению. В итоге Бенно упросил Синод отпустить его, и он вернулся в Айнзидельн. Его встретили с радостью и радушием; он ощущал заботу о себе и прожил одиннадцать спокойных и наполненных мыслями о Боге лет до самой смерти, которая случилась в 940 году. За шесть лет до его смерти к нему пришёл ещё один последователь – другой каноник из Страсбурга, так же как и он сам, человек благородного происхождения и обладатель большого состояния. Он привёл с собой нескольких учеников, и Бенно назначил его аббатом.

Этот человек по имени Эбергард предложил использовать все свои деньги на строительство церкви и монастыря на месте кельи Св. Майнрада, чтобы преобразовать отшельническую жизнь в монастырскую и принять Устав Св. Бенедикта. На всё это Бенно с радостью дал согласие, но строительные работы начались только после его смерти. Среди родственников Эбергарда были состоятельные люди: герцог Герман из Швабии и его жена герцогиня Регинлинда. Герцог пожаловал большие суммы на это строительство – его имя неотделимо от имени Эбергарда как основателя Церкви в Айнзидельне. Он даровал монастырю землю, на которой она построена, а также прилегающие земли до самого Эцеля. Он же добился от Императора Отто I издания Указа, согласно которому монахам давалось право избирать аббата без постороннего вмешательства. Этим указом аббат поднимался до чина князя-аббата.

К концу 947 года строительство было завершено. Церковь укрывала, словно куполом, скромную часовню Св. Майнрада, которая находилась внутри храма, сохранённая в своём первозданном виде с алтарём и Мадонной. Церковь и часовня были готовы к освящению. Они находились в ведении епархии Констанца, к которой Айнзидельн относился вплоть до начала восемнадцатого века, и к епископу обратились с просьбой провести торжественную церемонию. На праздник был приглашён епископ Аугсбургский; в качестве дара он привёз с собой частицу мощей Св. Мориса.

Епископ Констанца Конрад, будучи по натуре человеком глубоко набожным и благочестивым в поступках, проснулся около полуночи накануне освящения, чтобы помолиться в новой церкви. Когда он вошёл туда, изумительной красоты пение достигло его слуха. В церкви находилось несколько монахов-бенедиктинцев. Вслед за епископом они направились к двери в маленькую часовню, откуда доносились звуки. Заглянув туда, они впали в благоговейное изумление, обнаружив, что часовня залита светом, и прекрасный хор ангелов совершает её освящение исполнением хоралов, молитв и церемоний в соответствии с церковным ритуалом. Они внимательно слушали, пока божественное действо не закончилось. Затем они вернулись в монастырь – сердца их были полны воодушевления и изумления. Епископ понимал, что людям уже не надо проводить освящение часовни, поскольку Бог уже освятил её.

Когда Эбергард и собравшиеся монахи узнали о происшедшем, они изумились и встревожились, и у них возникло опасение, что Конрад и их собратья-монахи наблюдали явление от лукавого, или же игра воображения завела их слишком далеко. Они умоляли епископа провести церемонию от начала до конца, как заведено. Он сдался с большой неохотой, и в часовне началось освящение. Едва прозвучали первые слова, как голос сверху трижды произнёс с громоподобной мощью: «Остановись, брат, часовня уже освящена Богом».

Впоследствии, когда Епископ Конрад был в Риме, он рассказал обо всём, что видел и слышал, Папе Льву VIII и получил от него Буллу¹², согласно которой навсегда запрещались какие бы то ни было попытки повторного освящения часовни.

Это событие взволновало всю округу, и началось паломничество к месту, удостоенному такой чести от Небес. Паломники продолжали идти туда в течение девяти с половиной веков, и их количество постоянно возрастало. И в наши дни не наблюдается ни сокращения числа паломников, ни ослабления их рвения в соблюдении обрядов. В тринадцатом веке монастырь получил разрешение иметь свою печать и избрал для оттиска изображение Мадонны с Младенцем, а на щите аббата поместили двух преданных воронов Св. Майнрада, летящих на полной скорости, что символизирует погоню за его убийцами.

Старейшее изображение Айнзидельна относится примерно к 1513 году. На картине видны церковь и монастырь на фоне поросшего деревьями склона, густо усеянного небольшими домиками; на Брюэле стайки мальчишек, играющих близ церкви, по всей видимости, в снежки, а неподалеку несколько серьёзных и почтенных немолодых людей, наблюдающих за детской забавой. За три столетия до указанной даты бенедиктинцами была организована школа, и в начале четырнадцатого столетия наставник школы сочинил несколько стихотворных строк в честь церкви, которые в свободном переводе звучат следующим образом:

 
Иные храмы монастырские известны, благодаря мощам святых.
Другие помнят почести прелестны – им из приязни короли дарили их.
А нашему дано гордиться тем и этим, но гордость та превыше всех,
Что освящён он Богом Всемогущим и хором ангелов, сошедших к нам с небес.
О Дева Пресвятая! В этом храме по воле Бога тебе мы воспоём.
У алтаря святого мы тебя восславим и возвещённое спасенье обретём.
Паломники идут к тебе с мольбой, в любви и изумлении склоняясь пред тобой.
И в силах кто, и тот, кто немощен, – любой получит от тебя любви дар неземной.
 

Во все времена, добрые и недобрые, Дева Мария в Айнзидельне держалась стойко. В маленький городок стали приходить ремесленники и торговцы, чтобы обеспечивать всем необходимым множество людей, устремлявшихся к Святой Часовне. Так начали складываться общественные отношения в миру, развитие которых протекало под одобряющим руководством бенедиктинцев. Но к концу пятнадцатого столетия на долю этой сильной общины выпало немало бед. Бенедиктинцы были миссионерами, строителями церквей, основателями монашеских обителей, покровителями воспитательных и учебных заведений. На эти важные предприятия тратилась часть их доходов, которые поступали или в виде даров, или в виде прибыли от возраставшей земельной собственности.

Первое несчастье случилось в 1029 году, когда церковь и монастырь были сожжены дотла, то ли по злому умыслу, то ли по причине несчастного случая, но уж непременно при участии врага по имени Эбергард, поскольку его вмешательство пресекало назначение аббата по их выбору. Окрестной знати очень не нравилась привилегия, которой пользовались монахи, выбирая себе аббата, и она старалась возбудить враждебное отношение к такому положению дел. Однако в дополнение к сказанному можно предположить, что эта враждебность проистекала из их стремления всеми силами содействовать преобразованию жизни обойдённых вниманием обитателей обширных окрестностей Айнзидельна. Борьба продолжалась пятьдесят лет, и на какое-то время титулованной знати удалось силой оружия навязать монастырю некого аббата по их выбору. Когда угроза этого дамоклова меча миновала, последовала затяжная, с перерывами, распря с горожанами Швица, которые в 1314 году в неистовом порыве ворвались в церковь, разграбили всю ценную утварь, а монахов бросили в тюрьму. В 1315 году в борьбу на стороне Айнзидельна вмешалась Австрия, но посланное войско потерпело поражение в битве при Моргартене.

Напасти продолжались так долго по времени и были такими ожесточёнными, что бенедиктинцы в результате лишились доброй половины земель в Шварцвальде, но сумели сохранить свою независимость и свои привилегии. Мир со Швицем был заключён при третейском посредничестве Аббата из Дизентиса, бывшего некогда монахом в Айнзидельне. Такая череда раздоров отравляла жизнь на протяжении более двух столетий. Когда в 1326 году в Швице произошли волнения, монастырь был сожжён во второй раз. Ещё до начала четырнадцатого века экономическое процветание, достигнутое в десятом, казалось, истощилось. Но даже при самых плохих имущественных обстоятельствах аббатов из Айнзидельна постоянно призывали на епископальную службу в другие места.

Аббату Иоанну I пришлось немало потрудиться над восстановлением утраченного. Будучи человеком дела, благочестия и большой учёности, он поднял уровень соблюдения церковных обрядов как в практическом, так и в духовном смысле; он улучшил методы ведения научных занятий и не покладая рук трудился, чтобы находить средства для восстановления сильно повреждённых зданий. Во времена распрей паломничества совершались реже, но возродились при его поддержке. Иоанн I умер в 1327 году и, к счастью, ему на смену приходили те люди, выдвижению которых он сам способствовал; и к началу пятнадцатого века Айнзидельн частично возвратил свои былые владения. А своего духовного достояния он никогда не терял.

В последующие годы наступившего века в окрестностях Айнзидельна было основано несколько подчинявшихся ему монастырей; некоторые из них были женскими, в следующем столетии они были объединены в общину монахинь-бенедиктинок.

Общественное спокойствие и времена успешного развития наступили в долине. Монастырь стал аристократом в своей общественной репутации. Никто из монахов не мог стать аббатом, если не выдерживал проверки заслуг его рода. Он должен был предъявить свидетельства о четырнадцати знатных родственниках по восходящей линии. Декан¹³ Альбрехт фон Бонштеттин пишет в своих хрониках за 1494 год: «Этот Божий дом и церковь, определённо, будут спасительным приютом для принцев, графов, землевладельцев и их детей, как сказано в летописях и вошло в обычай с давних пор».

Четыре аббата высокого ранга сменяли один другого в течение пятнадцатого века. Последним из них, избранным в 1480 году, был Конрад из Гогенрехберга. Уже при нём строгое соблюдение этого ограничения подвергалось серьёзному обсуждению. Высказывалось мнение, что репутация монастыря как оплота духовности страдает от светского влияния на него, и что послушание весьма ослабло. Как и большинство других монастырей того времени, Айнзидельн навлекал на себя критику и порицание.

Первое дуновение ветра реформации вызвало серьёзные размышления в Богемии и Англии: а когда начинает дуть Божественный ветер, он быстро переносится из страны в страну. Мы можем высказать осторожное предположение, что неудача Христианской Церкви в сохранении её высокого назначения на протяжении четырнадцатого и пятнадцатого веков стала главной причиной крутого перелома, который люди называют Реформацией. Подобно науке, Церковь в те времена превратилась в диссонирующее эхо своего прошлого. Её духовная жизнь приходила в упадок, и в людях, искавших Бога, медленно и молчаливо нарастало недовольство Церковью, отошедшей и от Бога, и от человека. Накопив заряд, оно вырвалось из них, как из жерла вулкана, и проявилось в неукротимых действиях и в жажде огненного очищения.

При благородном Конраде Гогенрехбергском Айнзидельну ни разу не пришлось ни опровергать обвинения, ни доказывать их несостоятельность. Он был аббатом с 1480 по 1526 год; к тому времени тревожные предвестники потрясений переросли в переворот.

Вскоре после его избрания потребовался врач для присмотра за страждущими в городе и в госпитале для паломников. Выбор должен был сделать аббат. Он пригласил д-ра Вильгельма Бомбаста фон Гогенгейма, о котором архиепископ Нецхаммер в своей превосходной «Жизни Парацельса» говорит так:

«Вильгельм фон Гогенгейм не занимался ни лечением ваннами, ни кровопусканием, но был знаменитым врачом, обучавшимся в лучших учебных заведениях и получившим учёную степень Лицензиата Медицины в городе Тюбинген, о чём сообщает нам летописец из Филлаха».

Имя указывает на его высокое происхождение, но более полную информацию мы имеем, благодаря новейшим авторитетным свидетельствам относительно родословной Парацельса таких специалистов, как Д-р Зудхофф, Д-р Карл Аберле, Д-р Штрунц и Д-р Гартманн, которые провели тщательное исследование его статуса по рождению. Если бы не злокозненность врагов его сына, прижизненных и посмертных, не было бы нужды в подробном рассмотрении родословной Вильгельма фон Гогенгейма, но лживые биографии Парацельса так долго пользовались доверием, что задача представить в кратком изложении результаты новейших исследований стала моральным долгом.

В 1270 году человек по имени Конрад Бомбаст фон Гогенгейм состоял на военной службе у графа Вюртембергского и был также известен как землевладелец-феодал. Он умер в 1299 году, оставив в качестве своего душеприказчика некого Фридриха фон Гогенгейма. Тесная связь между графами Вюртембергскими и этой семьёй подтверждается землями и доходами, на которые могли претендовать Бомбасты фон Гогенгейм. Упомянутый Конрад жил в замке Гогенгейм близ Штутгарта и собирал десятину с Плинингена и половину дохода в Обер-Эслингене. Эти привилегии существовали на протяжении четырнадцатого и значительной части пятнадцатого века. В 1432 году с разрешения графа Ульриха Вюртембергского семейство Шпет выкупило у них феодальное землевладение и привилегии. Вильгельм фон Гогенгейм женился, найдя супругу в этом семействе. Будучи рыцарем¹⁴, он в 1461 году выступил на стороне графа Ульриха против пфальцграфа¹⁵ Палатина Фридриха, а в 1492 году участвовал в походе на Ландшут под водительством графа Эбергарда Вюртембергского. В этом походе его сопровождал брат Георг Бомбаст фон Гогенгейм. Это происходило как раз за год до рождения Парацельса, отец которого уже одиннадцать лет пребывал в Айнзидельне.

Упомянутый Георг фон Гогенгейм сопровождал графа Эбергарда в его паломническом походе в Святую Землю в 1468 году, а впоследствии вступил в рыцарский орден Св. Иоанна, в котором занимал высокое положение. У него был племянник, Вильгельм Бомбаст фон Гогенгейм, известный нам как молодой врач, вызванный из Швабии Конрадом фон Гогенрехбергом в 1481 году. Имя Бомбаст, Бамбаст, Баумбаст, или в его позднейшей транскрипции Банбаст, было отличительным знаком этой ветви Гогенгеймов. Их состояние приходило в упадок, а отец Вильгельма Бомбаста не состоял на военной службе и не был богатым человеком. Юноша обучился профессии, в которой мог сам проложить дорогу в жизни.

По прибытии в Айнзидельн он, по всей вероятности, жил в мире и спокойствии, погрузившись в работу, а также в изучение химии и ботаники и проявлял особый интерес к изготовлению препаратов на основе трав. У него было много ценных рукописей – возможно, переписанных им в Тюбингене, – которые содержали важнейшие концепции его современников в области медицины, химии, астрологии и других близких гуманитарных наук. В тридцать четыре года он женился. Его избранница происходила из известного в Айнзидельне рода Окснеров. Её отцом был, по-видимому, тот самый Руди Окснер, который жил у моста через реку Зиль. Она управляла хозяйством в госпитале для паломников, находившемся в ведении монастыря, и врач в силу своей должности часто виделся с ней, когда посещал больных паломников.

В честь своей женитьбы, которая состоялась в 1491 году, д-р Вильгельм фон Гогенгейм заказал свой портрет. Теперь он находится в Зальцбурге, в музее Каролины Августы и поясняет нам многие обстоятельства, которые иначе могли бы вызвать у нас сомнения. На портрете указан его возраст на свитке, слева от него, прямо под щитом фон Гогенгеймов, на котором изображены три синих шара на белой ленте. Справа от него, в левом углу картины видна воловья голова, изображённая не как геральдический символ, но, вероятно, в связи с родовым именем невесты¹⁶. В правой руке он держит гвоздику – цветок жениха, согласно обычаю. Маленькое сводчатое окно смотрит на дорогу, пролегающую под сенью скал и пихт, по которой держат путь двое мужчин – всадник и пеший. Возможно, это намёк на тропу паломников, направляющихся в Верхний Эцель. Портрет чрезвычайно интересен и превосходно исполнен маслом по дереву. На нём изображён человек тридцати четырёх лет, одетый в чёрный костюм, как было свойственно людям его профессии, и в берете, который закрывает верхнюю часть головы, оставляя видимой лишь волну густых вьющихся волос, ниспадающих со лба довольно низко до самой шеи. Его лицо благородно очерчено, оно полно мысли, спокойствия и добродушия; вокруг рта глубокие складки; у него тонкие дугообразные брови и глаза, в которых читается мудрость, весёлость нрава и немного грусти. Он носит два кольца – по одному на среднем пальце каждой руки. [Исходя из вышесказанного], можем судить, что в 1491 году Вильгельм фон Гогенгейм любил заниматься научными изысканиями, был человеком в высшей степени доброжелательным, а также имел благородное происхождение с правом на герб своего рода и мог передать его по наследству сыну, который всегда пользовался этим правом.

Портрет отца Парацельса, Д-ра Вильгельма фон Гогенгейма

Д-р Карл Аберле вносит свой вклад рассказом о вероятных приключениях картины, прежде чем она заняла своё место в музее в Зальцбурге. По слухам, в 1760 году её видели в доме некого купца этого города, и её владелец говорил, что картина, якобы, висела в гостиной Парацельса при его жизни. Столетием позже она принадлежала господину по имени Йозеф Мосл, который умер в 1885 году. Он унаследовал её от отца, а тот приобрёл её у некого Шамгубера, служившего у зальцбургского архиепископа в конце восемнадцатого века.

Окснеры жили за мостом через реку Зиль, где начинался подъём на Эцель. Их родовой дом сгорел дотла около 1838 года, и то сооружение, которое выросло на его месте, ни в коей мере не воспроизводит прежнее. На плане старого Айнзидельна и его окрестностей мост и дом представлены такими, какими они были, когда д-р фон Гогенгейм пришёл с женой в дом её отца. В том строении удлинённой формы было два просторных этажа, и верхний был отведён молодой чете. До нас дошло мало сведений о супруге врача. Она, несомненно, была спокойной, благочестивой, толковой женщиной, которая, выйдя замуж, исполняла свои обязанности по дому.

Дом был расположен в живописном месте. Со стороны Айнзидельна по холмистой местности к нему вела дорога, которая, сбегая с крутого склона, доходила до самого моста. Быстрая река бежала по ущелью мимо берегов, поросших пихтами среди изобилия трав и цветов. Дом находился в некотором отдалении от того места, где начинался крытый мост. Его окна смотрели на тропу паломников, уходившую вверх по Эцелю. За домом расстилались луга, где паслись коровы. Мост, известный как Чёртов, спустя полтора столетия отстроили заново, но как можно ближе к оригиналу, так что в наши дни можно увидеть почти всё из того, что было привычно взору обитателей дома Окснеров.

Глава II
Рождение, детство, обучение

Века земные приходили и уходили чередой – пока не вспыхнула заря Его явления в должный срок.

Итак, 10 ноября 1493 года родился мальчик. Его окрестили Теофрастом в честь греческого мыслителя и ученика Аристотеля (Теофраста Тиртамоса из Эрезуса), врача, ботаника и минералога, который вызывал у его отца особое восхищение. К этому имени могло быть приставлено имя Филипп, но сам Парацельс совсем не употреблял его, а что касается имени Ауреол, оно, по-видимому, было подарено ему позднее почитателями, а в 1538 году он вписал его в название документа. Почётное имя Ауреол дано было в своё время Теофрасту Тиртамосу, и доктор в шутку мог употреблять его в отношении своего сына. Наверное, ощущалось какое-то неуловимое истечение света от его лица, как это бывает у других гениев, чем он и заслужил это замечательное имя. При рассматривании портрета, ошибочно приписываемого Тинторетто и написанного, когда Парацельсу было двадцать восемь лет, несомненно, возникает желание увидеть такое сияние вокруг его головы. Но только после его смерти это имя стало широко использоваться его биографами и издателями. Его полное имя, записанное без гипотетических добавлений, звучит так: Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм.

Растить мальчика было нелегко. Маленький, слабенький, рахитичный, он требовал постоянного внимания. Его он получал от своего отца, который следил за ним с тревогой и нежностью. Д-р фон Гогенгейм сделал для себя открытие, обнаружив лечебное и оздоровительное значение свежего воздуха. Теофраст подрос и стал его постоянным спутником. Он учился у отца названиям и свойствам лечебных трав – для примочек, настоек, ядов и противоядий. Так он начал читать первую страницу Божественной книги природы. Не было более полной или более привлекательной книги для чтения, чем окрестности его родного дома. Отец Мартин Гандер составил каталог флоры Айнзидельна, гор, леса, луга, озера, болота и придорожной полосы. В его небольшой книжечке, изданной господами Бензигерами, мы можем открыть для себя то, что открыл маленький мальчик при первом её прочтении.

В Европе фармация не достигла того официально принятого и признанного статуса, какой она имела в Китае, Египте, Иудее и Греции более чем за тысячу лет до наступления христианской эры. Действительно, первая европейская фармакопея была составлена в Нюрнберге в 1542 году, спустя год после смерти Парацельса. Но б<эльшая часть известных нам препаратов на основе трав была известна в средневековье, а монастыри выращивали их на своих огородах и применяли постоянно. Но они часто назначались без указания точных предписаний, и пациенты должны были глотать микстуры, которые добавляли им страданий, а иногда и приближали смерть. Отвары из трав, однако, вызывали меньшее отвращение, чем варево из минералов и животных, которое выдавалось с молитвами, святой водой и строжайшим запретом свежего воздуха.

На лугах, горных склонах и в лесах, вдоль ручьёв, бегущих в Зиль, и в зильской долине, изобилующей болотами, весна, лето, осень и зима благоприятствуют цветению и плодоношению неисчислимого множества растений. На лугах сменяют друг друга примулы, горечавка, маргаритки, шалфей, лютики, ятрышник, ромашка, безвременник, огуречник, дудник, фенхель, тмин, мак и царские кудри. В лесах растут грушанки пяти разных видов, ясменник душистый, белладонна, дурман, фиалки и ягоды. Крутым склонам и придорожным пространствам отдают предпочтение колокольчики, наперстянки, цикорий, васильки, вероники разных видов, гравилаты, мята, тимьян, вербена, сарсапарель, лихнис, ясменник Св. Иоанна, лапчатки, подорожник и пырей. На болотах растут первоцветы, образуя многочисленные островки – сиреневые и лиловые, росянки, незабудки, жирянки, мальвы, хвощи, селагинелла – редкий вид реликтовой орхидеи, сохранившийся с древнейших времён; а на моховых болотах и горных склонах растут вереск, азалия, рододендрон, камнеломка, белозор, турецкая гвоздика, дикая слива и ягоды. Это лишь несколько растений из списка отца Гандера, в котором множество других лекарственных трав и даже несколько таких, которым приписывались магические свойства.

Теофраст, несомненно, изучил их все, находясь рядом с отцом, когда доктор совершал свои профессиональные пешие прогулки. Это были долгие походы, иногда уводившие его за Эцель к деревушкам на берегах Цюрихского озера, иногда на юг, к Айнзидельну. В иные дни он ограничивался более короткими вылазками до селений и ферм, находившихся не далее одной или двух миль от моста через реку Зиль. Вместе с первыми летними днями появлялись паломники, и тогда он вёл приём больных, деля время между Эцелем и Айнзидельном.

Напрашивается мысль, что дом д-ра Вильгельма фон Гогенгейма использовался как место отдыха для паломников, когда они спускались от часовни. В дни паломничества подвешивалось колесо как знак того, что здесь можно купить вина. Такое предположение обусловлено присутствием колеса у обочины дороги в пейзажной части его портрета, но нигде нет подтверждения этому. Что определённо возможно, так это то, что уставшие и болезненного вида паломники находили там отдых и уход, а может быть и несколько глотков вина для восстановления сил.

В такие дни появлялось много поводов для вопросов, которые задавал маленький Теофраст, и для ответов, которые давал его отец. Любого, кто пытается воссоздать картину детства Парацельса, преследует печальная догадка, что его мать ушла в мир иной, когда он был ещё совсем мал. Ребёнок всецело находился на попечении отца и немало страдал от недостатка соответствующего питания. Тот факт, что воспитывался мальчик в религиозном духе, подтверждается его глубокой убеждённостью в абсолютной важности религии. Для Парацельса существовало лишь две реальности первостепенного значения в жизни: Бог на Небесах как объект почитания и веры, Бог в природе и в человеке как цель воодушевляющего устремления. Ребёнком он воспринимал всё, чему его учили, в юности и зрелом возрасте имел своё мнение, но никогда не забывал великих и вечных истин. Для него Иисус Христос был божественным учителем и примером, чьё слово требовало безоговорочного исполнения, а не схоластической интерпретации известного некогда указания. Из его воспоминаний, написанных позднее, мы узнаём, что отец был его первым учителем латыни, ботаники, алхимии, терапии на основе лекарственных трав, хирургии и истории монашества. Но на него воздействовали и те факторы, за которые д-р фон Гогенгейм не мог отвечать. Эти влияния объяснялись духом того времени и зародились не только в его мыслях, они быстро завоёвывали многие умы и души.

Несмотря на юный возраст, он, по всей вероятности, был осведомлён о том, что происходило в Швейцарии: в XIV веке она объединила в государство много своих кантонов, а в XV – защитила конфедерацию от Карла Бургундского и от Австрии. В тот самый год, который привёл отца Теофраста в Айнзидельн, в Штанце состоялся Конвент, который не только принял в конфедерацию новые кантоны, но и утвердил прежние конституционные декреты, а его решения были основой Швейцарской Конфедерации в течение трёх столетий. Дух самоуправления каждого отдельного кантона вкупе с объединённой исполнительной властью находил своё выражение на протяжении тех столетий, и Теофраст, должно быть, слышал о быстром росте свободолюбия и правосознания, так как Швиц всегда играл видную роль в войнах, как внешних, так и внутренних, которые вела Швейцария.

А за пределами Швейцарии происходили события, которые не могли не вовлечь Конфедерацию в водоворот неизбежных последствий, и на грани таковых оказалась большая часть Европы.

Д-р Франц Штрунц в проникновенном и ярком вступлении к своему труду «Биография и Личность Парацельса» обращает на них наше внимание. Нарождалась новая эра. Её предшественница в муках давала жизнь славному поколению людей и достижений; изобретение книгопечатания; обращение гуманитарных наук к природе; пересмотр стереотипов и догм в естествознании; богословие, призванное к ответу за свои методы и ограничения; небывалая свобода, открывшая простор человеческому мышлению – исполинский Антей пробуждался от сна на груди своей матери-земли, чтобы возобновить борьбу с невежеством, суевериями и предрассудками. Раннее детство новой эпохи совпало с ранним детством Парацельса.

«Начало Возрождения, – говорит д-р Штрунц, – проявлявшееся и в философии, и в искусстве, несомненно, волновало Парацельса множеством вдохновляющих идей, множеством мнений, и нам придётся приложить усилия, чтобы отследить, как это замечательное явление его времени повлияло на одинокого исследователя в области природы человека и медицины – одинокого среди толп заблуждающихся людей, приверженцев философских методов средневековья – каким путём он пришёл к мысли, что старые подходы обречены остаться в прошлом и что должны появиться новые… Возрождение несло в своей духовной основе некую имеющую глубокие корни данность духовного плана – колоссальный внутренний раскол между уходящей эпохой с её убеждёнными пленниками и миром, оставленным во власть дьявола; между отсутствием закона и несоблюдением закона. Именно дух Возрождения был для Парацельса побудительной причиной его устремления к свету знаний, которые хранит в себе природа, к индуктивному методу и методу сопоставления в науке. Союз Возрождения с духовными силами Реформации, и в узком и в широком смысле слова, наряду с влиянием Возрождения на человеческие души – влиянием, не связанным напрямую с Лютером, – объясняет нам другую сторону его характера».

Такие влияния активно циркулировали, пока Лютер, с одной стороны, и Парацельс – с другой не выразили своего мнения по этому поводу. Двумя с половиной веками ранее другой отшельник получил дар предвидения, пронзивший толщу тьмы пятнадцати веков, и поведал о ключе, которым можно открыть Божественную сокровищницу природы. Но люди решительно осудили такое кощунство, и прошение Роджера Бэкона¹⁷ об экспериментальной научно-исследовательской работе было отклонено, упоминания его сочинений избегали, и они были забыты. Его „Opus Majus“ освободили из заточения на страницах потрёпанной рукописи лишь спустя год после смерти Парацельса, настолько не готов был западный мир принять объяснение величайших, непостижимо-загадочных явлений. И лишь Возрождение и Реформация освободили его из плена рабского мышления.

Пришло время дать начало новому. В 1483 году родился Лютер¹⁸, в 1493-м – Парацельс; Пико делла Мирандола¹⁹ умер спустя год после его рождения; в 1510 году родился Джироламо Кардано²⁰ в 1517-м – Амбруаз Паре²¹, их современником был Коперник²². Всё это было рождением одного начала с новым религиозным восприятием, новым мышлением, новой наукой, новым искусством. Они зазвучали исключительно ко времени и к месту среди множества беспокойных голосов, охваченных нетерпением выразить то, что они сумели сформулировать только с их приходом.

Сейчас невозможно оценить, в какой степени маленький Теофраст испытывал влияние монахов-бенедиктинцев. В монастырских архивах Айнзидельна сохранилось лишь одно упоминание, записанное после его смерти, когда он уже не мог возразить. [Согласно записи], он был лишь девяти лет от роду, когда покинул [монастырь], но достаточно опытен и сведущ в жизни церкви и в отправлении её служб. Монастырь сжигали трижды: в 1465, 1509 и 1577 годах. Нам не известно, как он выглядел в 14931502 годах; но имеется старинный рисунок Айнзидельна, сделанный в 1577 году, который сохранил для нас его тогдашний вид перед последним уничтожением в пожаре. Восстановление долго откладывалось из-за нехватки средств, так что нынешняя церковь была отстроена лишь в конце семнадцатого века, на что указывает её архитектура в стиле барокко.

В 1502 году д-р Вильгельм фон Гогенгейм был назначен городским врачом в Филлахе, в Каринтии. Мы располагаем заслуживающим доверия свидетельством о тридцати двух годах, проведённых им там, в документе от 12 мая 1538 года, написанном спустя четыре года после его смерти. Он был составлен, чтобы подтвердить право его сына на оставленную им собственность, о чём документ и свидетельствует в следующих выражениях:

«Мы, члены магистрата, совет и вся община Филлаха, сим документом свидетельствуем под присягой, что обладающий глубокими знаниями и знаменитый Вильгельм Бомбаст фон Гогенгейм, Лицензиат Медицины, жил вместе с нами в Филлахе в течение тридцати двух лет и за всё время пребывания проявил себя человеком благородным и благовоспитанным. По доброй воле мы свидетельствуем о его добродетели, о его праведном и безупречном поведении, что мы и считаем своим долгом сделать. В 1534 году, точно в день рождения нашей Возлюбленной Царицы Небесной, он ушёл из жизни здесь, в Филлахе. Да явит Бог Всемогущий милосердие душе его. Вышеуказанного Вильгельма Бомбаста фон Гогенгейма благороднейший и высоко учёный господин Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, доктор обоих Искусств Медицины, является сыном, рождённым в браке, и прямым наследником вышеупомянутого Вильгельма Бомбаста фон Гогенгейма. И чтобы этот документ заслуживал доверия как абсолютно надёжный, мы заверяем его приложением печати города Филлаха».

Итак, теперь Теофраст достаточно подрос, чтобы пойти в школу, а в Филлахе была школа, основанная известными всем Фуггерами из Аугсбурга, которые занимались добычей свинцовой руды в Блайберге²³ неподалеку от Филлаха. Их Горное училище предназначалось для подготовки мастеров и лаборантов, чтобы те руководили работами, обучали горнорабочих и проводили анализ разведанных металлов и руд. Многими годами позже в своих «Хрониках Каринтии» Парацельс писал о её полезных ископаемых:

«В Блайберге имеется отличная свинцовая руда, которая обеспечивает свинцом Германию, Паннонию, Турцию и Италию; в Гутенберге много железной руды с особенно высоким содержанием чистого металла и глинозёма, есть также купорос высокого качества; золотоносная руда в Санкт-Патернионе; а ещё цинк(ит), очень редкий металл, не найденный нигде более в Европе; превосходная киноварь, не обделённая ртутью, и другие ископаемые такого же качества – перечислить их все невозможно. Таким образом, горы Каринтии – это закрытый сундук, который, если подобрать к нему ключик, покажет свои великолепные сокровища».

Таким ключиком оказалась разработка полезных ископаемых, начатая Фуггерами, и доктор вместе с сыном, должно быть, часто совершал переходы по вековым лиственным лесам, доходя до Блай-берга, что на склоне Добрача, чтобы наблюдать за превращением руды в процессе её дробления, плавки и отливки в гладкие бруски свинца.

В Горном училище доктор преподавал химию, или алхимию, по мере продвижения в изучении химии.

Отец и сын жили на Гаупт Плац (Рыночной площади) Филлаха в доме № 18, а училище находилось на Ледерер Гассе. Теофраст ходил туда ежедневно и сидел на скамье, пока его отец преподавал. Тот факт, что Фуггеры выбрали д-ра Вильгельма фон Гогенгейма на эту должность, свидетельствует о его больших познаниях в химии, и мы полагаем, что мальчик в то время уже был знаком с некоторыми её законами и испытал притягательную силу химических опытов. У его отца была собственная небольшая лаборатория в доме на Рыночной площади, в которой он сам проводил опыты. В 1879 году д-р Карл Аберле видел эту комнату, а во внутреннем дворе отметил шар на перилах, ограждавших несколько ступеней, которые вели в дом, и ему пояснили, что шар украсил позолотой Теофраст.

Для дальнейшего обучения мальчика отправили в знаменитую бенедиктинскую школу в монастыре Св. Андрея в долине Лаванталь. И можно предположить, что там он сблизился с Епископом Эрхартом, или Эберхартом, Баумгартнером, который помогал Фуггерам в их алхимической лаборатории. Не вызывает сомнений, что высокий уровень преподавания и его врождённая наблюдательность вооружили мальчика знаниями для дальнейшего. Климат Каринтии благоприятствовал его физическому развитию и переходу в весьма здоровое отрочество. Местность, где он жил, как и Карниола, совсем недавно пережила ужасную битву с турками, которых удалось отогнать от самых ворот Филлаха в 1492 году.

Теперь Теофраст готовился к поступлению в университет, или в колледж, скорее всего в Базеле. Он даже занимался изучением оккультных наук с отцом и с помощью отцовской подборки книг. В то время невозможно было стать врачом без знаний гуманитарных наук, относившихся к оккультизму. Такого понятия, как «точные науки» не существовало. Всё университетское и монастырское обучение строилось на выродившемся и в большой степени искажённом наследии в виде догм, сформулированных греческими и римскими врачами; они усердно переписывались столетиями и стали бессмысленными из-за ошибок при переводе с греческого на латынь, с латыни на арабский и с арабского вновь на средневековую латынь.

В V веке до рождества Христова на смену Гиппократу, великому «Отцу Медицины», пришёл Аристотель Стагирит, обладавший внутренним чутьём непревзойдённого гения и почти осязаемым мастерством эмпирика. Он писал на все темы: его интересовали физика, метеорология, механика, анатомия, философия, биология, происхождение жизни, животные, органы животных, размножение, память, сон, сновидения (мечты) и т. д. Его наследие огромно, он открыл врата и указал точный путь в науку. В течение шестисот лет одна школа в медицине сменяла другую в Греции, Александрии и Риме. Но переложение с одного языка на другой ухудшало и запутывало основы, заложенные Гиппократом и Аристотелем, в то же время трансцендентализм²⁴ Платона²⁵ и блуждания в метафизических сферах производили сбой в логическом мышлении и разжигали людское воображение в ущерб терпеливому научному исследованию.

Второй век христианской эры дал миру Галена – врача из Пергама, который знал всё, что можно было познать в его время, и кое-что ещё, познанное им самим и основанное на некомпетентном экспериментировании. Он написал пятьсот крепких трактатов по каждому разделу того знания, которое называется философией. Из них уцелело лишь сто. Его заслуга состояла в том, что он отстаивал важность знания анатомии. С другой стороны, Гален навязал систему терапии, смесь теории и практики – реакционную саму по себе, не развивавшую здравые принципы Гиппократа и Аристотеля – оказавшуюся столь влиятельной в низведении всех отраслей знания до непререкаемого утверждения, что она господствовала над Европой в течение двенадцати столетий, а несогласие с ней считалось кощунством. В то время как Гиппократ настаивал на важности наблюдения, Гален отвергал его теоретическими утверждениями.

Когда арабы проникли в сферу европейской просвещённости, они преисполнились восхищения при виде такой массовой учёности и приняли её не колеблясь.

В результате были сделаны копии трактатов Галена и латинских версий греческих врачей в переводе на арабский язык.

Авиценна²⁶ и Аверроэс²⁷ были твёрдыми приверженцами галеновой системы, зачаровавшей их своим обманчивым ореолом всеведения. Их поддержка не только заклеймила объявленный Роджером Бэконом протест, но сплела из определений Клавдия Галена путы, стеснявшие человеческое мышление на протяжении трёх веков после Бэкона. Так как латынь была общепринятым языком обучения, копии на арабском языке переводились на средневековую латынь, и ошибки возрастали и числом, и разнообразием. Даже труды Аристотеля до такой степени обесценились во времена Бэкона, что их концепции стали считать бесполезными. В своём крупнейшем труде „Opus Majus“, написанном для Папы Клемента IV, учёный францисканец писал, что «если бы он мог, он сжёг бы все труды Стагирита, поскольку их изучение есть не только потеря времени, но и причина ошибок и умножения невежества».

Не удивительно, что оккультизм стал дополнительным фактором в усилении доктринёрского невежества. Св. Амброз Миланский говорил: «Свидетельство природы ценнее аргумента доктрины». Однако такое отношение к природе как к советчику наказывалось как колдовство. И тем не менее, на него отваживались.

Вильям Хауитт, квакер и мистик, пишет: «Истинный мистицизм состоит в непосредственной связи человеческого сознания с Богом; ложный мистицизм не приводит ни к какому истинному единению и умиротворению между Богом и человеком». Допустимо ли, чтобы беззащитная душа оставалась во власти греха? Человек, познавший Бога, защищён от искушений. Теофраст стремился познать истинный мистицизм, и для этого достичь единения своего сознания с Божественным Сознанием, чтобы ему было позволено постичь проявление законов природы.

Ко времени отъезда в Базель он уже был практически знаком с хирургическим лечением и помогал отцу при обработке ран. В своей работе „Surgical Books and Writings“ («Хирургические тетради и записки») он повествует, что у него были самые лучшие учителя и что он много читал из написанного знаменитыми авторами и прошлого, и настоящего. Среди них упоминает епископа Эрхарта Лавантальского и его предшественников. [Монастырь] Лаванталь располагался в долине, где у Фуггеров были плавильные печи и лаборатории; там епископ, вероятно, и приобщился к алхимическим опытам с металлами.

Нам почти ничего не известно о жизни Теофраста в Базеле в 1510 году. Высшая школа, или Университет, была во власти схолиастов и педантов того времени. Вскоре он понял, что ему нечего почерпнуть из их бестолковых повторений древних, как вечность, формул, которых он не признавал. Покрытые пылью веков догмы, в плену которых пребывали эти иссохшие умы, «потрудились немало и утвердились в своей известности, и плоды этого лучше всего видны на жизни мирян, невежественных и страдающих, обречённых на слепую и бесконечную борьбу с пороком, что совсем не прибавляет им практических знаний».

К этому времени относится один эпизод. Среди учащихся было в моде принимать латинизированный вариант своего родового имени, а в некоторых случаях его эллинизированную форму. Эрасмус, Фробениус, Меланктон – примеры таких изменений. Этот обычай был широко распространён в Базеле, и Теофраст трансформировал Гогенгейм в Парацельс. Существует предание, что его отец наградил его этим именем, когда он был ещё ребёнком, имея при этом в виду, что уже тогда мальчик был более эрудированным, чем Цельс – врач, живший во времена императора Августа и написавший сочинение о терапевтическом лечении, более прогрессивном в отношении гигиены, чем было принято в то время. Но д-р Зудхофф и д-р Карл Аберле сходятся во мнении, считая, что «Парацельс» является переносом имени Гогенгейм (Хоенхайм), что означает «Высокий Дом», в духовную сферу, и мы ничем не рискуем, признавая их мнение.

С 1510 года он был известен под этим именем, и хотя редко включал его в свою подпись, он присоединял его к более значительным произведениям, в частности – по философии и религии, и его повсюду называли этим именем, будь то ученическая среда, дискуссия или словесная перепалка.

Можно представить себе его нетерпимое отношение к устаревшему и почти бесполезному университетскому преподаванию. Ему нужна была истина, а не тарабарщина, порядок, а не хаос, водительство, а не блуждание. И всё время „Opus Majus“ Роджера Бэкона, потёртый и потрёпанный, был его настольной книгой в Риме и Оксфорде.

Парацельсу была известна рукопись аббата Тритемия, прочитанная им, вероятно, в копии, находившейся в собрании его отца. Она побудила его отправиться в Вюрцбург и постараться стать одним из его учеников. Тритемия называли так по месту рождения в Трайтенхайме близ Трира. Его собственное имя было Иоганн Гейденберг. Ещё молодым монахом-бенедиктинцем он выделялся эрудицией и был назначен аббатом в Шпонгейм, когда ему был лишь двадцать один год. В 1506 году его перевели из Шпонгейма в монастырь Св. Якоба недалеко от Вюрцбурга, где он умер в декабре 1516 года. Он был весьма знаменит, и особенно тем, что занимался оккультными исследованиями, считая, что скрытые явления природы охраняются божественными силами. К нему приходили интересующиеся студенты, и если оказывались подходящими, он брал их в учение и проводил свои беспощадные опыты. Он обладал эрудицией во всех отраслях знаний своего времени; Возрождение также оказало на него влияние; он был любителем искусства и поэзии, а кроме того – историком, врачом, алхимиком с лекарством собственного изготовления – панацеей от всех болезней, рецепт которого цитирует д-р Франц Гартман.

Итак, Парацельс предпринял долгое путешествие до Вюрцбурга, возможно, по тем же дорогам, которые Эразм описывал в письме о своём путешествии из Базеля в Лувен. Он окреп, тем не менее всегда оставался стройным и худощавым, храня свой великий талант в хрупком сосуде. Он снял жильё в Вюрцбурге,

 
ради которого Майн величавый
своё русло меняет и его обнимает многоструйной рукой.
 

Тритемий считался опасным человеком у большинства невежественных людей. Он постиг некоторые скрытые явления природы, в частности магнетизм и телепатию. Во время мистических опытов он мог читать мысли других на расстоянии. Он использовал тайный язык и секретные хронологические таблицы, с помощью которых давал толкования пророческих и мистических сюжетов Библии и каббалистических текстов. Превыше всего он ставил изучение Священного Писания, к которому питал глубочайшую любовь и требовал, чтобы его ученики изучали его с тщанием и благоговейным вниманием. В этом его влияние на Парацельса сказывалось всю его жизнь, ибо изучение Библии было одним из важнейших его занятий в последующие годы, и в его сочинениях мы неизменно находим свидетельства того, что он не только в совершенстве овладел её языком, но и проникся её глубочайшим духовным смыслом.

То, что Парацельс изучал оккультизм с аббатом и знал о его таинственных силах, не вызывает сомнений, так как позже он пытался систематизировать по-новому. Но он избегал наиболее опасных опытов, потому что считал их противными произволению божьему, а более всего он питал отвращение к чёрной магии, которую практиковали менее щепетильные люди, убеждённые, что она даёт выход силам зла. Он отказывался от всякого личного дохода от применения благотворной магии и считал, что только благо других может оправдать её, а особенно исцеление других по воле Божьей.

Роберт Браунинг²⁸ нашёл верное определение его отношению к любым каббалистическим попыткам управлять людьми путём воздействия на сознание в эгоистических целях:

 
Отринуть в силах я все праздные ремёсла
Педантов искушённых, что тайно тщатся всех учить
И Чёрной Магии, и Чудесам, и Тайнам Запредельным.
Поистине – другим оставим место хвалы им возносить.
Сердечно-сокровенна невидимая нить,
Меня соединяющая с нашим Богом!
Зловещ тот друг, кто жаждет власти надо мной.
Низки и отвратительны стихии порожденья,
Чтоб мне их помощи просить.
И, в лучшем случае, что значат все они
В сравнении с Богом, помощь всем дарующим,
В сравнении с Богом, путь всем указующим?
И мир земной воздаст, секреты открывая.
И каждое открытие способно
Воображение собою поразить,
Учить и радостью дарить
Наставника, которого нам Бог даёт.
 

Именно с этой не вызывающей сомнения целью он вновь приступил к свойственной ему практической экспериментальноисследовательской работе. Он видел разницу между подходящей ему духовной пищей и той, что не позволяла его устремлённой душе восходить к Богу. Лучше всего было бы лечить людей так, как лечил их Христос, и со временем единение с Богом могло бы наделить его такой исцеляющей силой, но в то время ему было дано божественное повеление и божественное поручение изучить все способы лечения, которые Творец заложил в природу. За годы учения у Тритемия Парацельс, несомненно, ощущал внутреннее влечение, которое подтолкнуло его к тому, чтобы занять место в повозке Божественного обоза, ибо это было время перелома в его жизни, и он должен был выбрать, идти ему вперёд в неизведанное или отказаться от высокого и смелого предприятия. Он отказался от всего, что вело к мирскому благополучию, и начал странствие в поисках знаний. При себе он имел столько пожитков для поддержания телесного комфорта, сколько было у poverello из Ассизи²⁹.

Глава III
Три первоосновы

 
Настало время первого прозренья
В тот мир, куда мой замысел проник,
В стремлении постичь творенья Бога,
И Бога Самого, и всё идущее от Бога
Пытливым человеческим умом.
 

«Алхимия не должна заниматься ни золотом, ни серебром; её назначение в том, чтобы создавать максимально эффективные экстракты и назначать их от болезней». Таков был результат научных изысканий Теофраста фон Гогенгейма в Шваце³⁰. Но шёл он сюда не без желания узнать, возможно ли найти соединение, которое превращало бы неблагородные металлы в золото. Он так много читал и слышал о якобы достигнутом успехе, что ему было трудно избежать соблазна возможного достижения цели.

Ему было, наверное, около двадцати двух лет, когда он стал работать у Фюгера в Шваце и влился в небольшую компанию рабочих, занятых на серебряных рудниках и в лабораториях. Его пребывание там было самым значимым периодом подготовки к новому походу в науку. Эти Фюгеры никоим образом не были связаны с Фуггерами из Аугсбурга, которые занимались горными работами в Блайберге. Это были графы из Фюгена, что в Тироле. И их рудники находились в Тироле, километрах в тридцати от Инсбрука. Зигмунд Фюгер относился с особым дружелюбием к Парацельсу и принял его у себя в Шваце.

Парацельс открыл для себя два типа рабочих – рудокопов с их управляющими и химиков с их плавильными тиглями, ретортами и склянками. Химики были ещё и алхимиками. Их исследования – анализы и химические соединения – были частью оккультного экспериментирования. Они искали тайные пути постижения тайн Природы с помощью обрядов, жертвоприношений и старинных обычаев; с учётом дня и часа, а также астральных влияний; с колдовством и вызыванием духов и таинственными измерениями и взвешиваниями. При всей опасности таких действий они пытались овладеть знанием, принимая каббалистические меры предосторожности, и надеялись на внезапное откровение, для чего постились и медитировали. Считая себя христианами, они принесли свои оккультные пристрастия и методы из более древних времён, чем мы можем себе представить, из того мира, о котором они не знали ничего, кроме отрывочных сведений, тайных преданий и странных обычаев – тех, что практиковали шумеры, акадийцы, вавилоняне, ассирийцы, египтяне, индийцы, персы, финикийцы, арабы, иудеи, греки, римляне, готы, кельты, тевтоны, татары, монголы и оставили после себя в наследство. Однако многобожие в большей степени благоприятствовало оккультизму, чем Христианство, ибо многобожие и было оккультизмом, и алхимики унаследовали его терминологию и обычаи.

Парацельс работал с обеими группами. Он познал опасности и тяготы горных работ и изучил природу залегания жил благородной руды, некогда подвергшейся расплавлению способом, о котором он мог лишь догадываться, протекшей в трещины и расселины внутри гор и застывавшей там сверкающими прослойками. Три силы работали над ними: огонь, текучесть и отвердение.

Его первые биографы или, скорее, те из них, кого не совратила злоба, настаивают на его способности проникать в самую суть явлений природы.

«Парацельс, – писал Петер Рамус³¹, – проникал в самые сокровенные тайники природы, исследуя и различая виды и свойства металлов и их руд, обладавших невероятной направленностью на лечение болезней».

Адам Мельхиор³² свидетельствовал, что «в философии метафизического бытия, такой труднодоступной, такой сокровенной и такой таинственной, не было никого, равного ему».

Кроме исследований природы металлов непосредственно в рудниках, Парацельса весьма привлекала лаборатория, где он часто бывал и где алхимики продолжали свои иллюзорные поиски. Однако по прошествии некоторого времени он покинул их, убедившись в ненужности «золотоварения». Но можно было совершенствовать полученные соединения и растворы для изготовления лекарств. Он полагал, что все минералы, подлежащие анализу, могут открыть свои целительные и животворные секреты и подсказать новые и отвечающие потребностям соединения, весьма полезные и при душевном, и при физическом заболевании. Он воспринимал как абсолютную основу божественного творения тот факт, что каждое вещество, наделённое органической жизнью или на вид безжизненное, содержит некий целебный потенциал. Алхимические эксперименты ради получения золота он считал занятием, совершенно лишённым божественного познания, и называл людей, что-то шепчущих и потеющих над огнём плавильных тиглей в Шваце, «глупцами, которые молотят пустую солому». Но огни под плавильными тиглями имели важное назначение, и те, для кого Бог был указующим началом, могли обратить их в очищающее пламя для исцеления человечества.

Парацельс был хорошо знаком с процессами экспериментальной алхимии: ещё в Филлахе и Шпонгейме он помогал при проведении множества анализов, и теперь он начал подвергать имевшиеся в его распоряжении минералы пробам путём их растворения, расщепления и соединения, чтобы обнаружить, какое сокровище каждый минерал хранит в себе и может им поделиться.

В своей ранней работе „Archidoxa“ («Книга основных начал») он привёл некоторые результаты подобных исследований в Шваце. Она была впервые опубликована в 1570 году, спустя почти тридцать лет после его смерти, хотя в течение сорока лет она была известна его ученикам и последователям в рукописи. Его первым издателем был Петер Перна в Базеле. Феодосий Рихель опубликовал её позже, в том же году, в Страсбурге, а к концу столетия появилось много изданий. По мнению д-ра Зудхоффа в издании Перна „Archidoxorum“ присутствуют признаки торопливости в подготовке к печати. Последовательность в оглавлении такова:

О тайнах микромира —

I. Первая книга обновления и восстановления.

II. О разделении стихий.

III. О пятом элементе.

IV. О сокровенном.

V. Указания / наставления (о целебных свойствах).

VI. О лекарствах.

VII. Об эликсирах.

VIII. О средствах наружного применения.

IX. О долголетии.

Хотя в названии упомянуты десять книг, это издание содержит только девять, если не включать лекцию о микромире, которая указана без номера. Вероятно, Перна прослышал о предстоящем выходе книги в Страсбурге и спешно собрал рукописные копии у давних последователей Парацельса, напечатав их без должной проверки, чтобы опередить Рихеля. Погрешности многочисленны и в значительной мере не были внесены в список исправлений в конце книги после перепечатки издания.

Вариант Рихеля лучше. Издание озаглавлено „Archidoxa“ Филиппа Теофраста Парацельса Бомбаста, весьма сведущего и знаменитейшего Доктора Философии и обеих ветвей Медицины³³, повествующего о Тайнах Природы».

Перечень разделов этого издания таков:

I. Тайное учение о микромире.

II. Тайное учение о стихиях.

III. Тайное учение о пятом элементе.

IV. Тайное учение о сокровенном.

V. Тайное учение об экстрактах.

VI. Тайное учение о специальных целебных средствах.

VII. Тайное учение об эликсирах.

VIII. Тайное учение о средствах наружного применения.

IX. Обновление и Восстановление.

X. Долголетие.

В конце этого списка указаны два дополнительных трактата: „De Tinctura Physica“ («Природные тинктуры³⁴») и „De Occulti Philosophia“ («Оккультная Философия»), которые не относятся к „Archidoxa“.

Эти книги содержат описание методов врачевания Парацельса. Чтобы понять их, нам понадобится помощь глоссария. В те времена у алхимиков было принято скрывать свои секреты от непосвящённых путём обозначения их каббалистическими терминами. Парацельс был знаком с теми, которые использовал аббат Тритемий, и не только включил большую их часть в свою собственную систему терминов, но добавил много других специальных слов и словосочетаний, некоторые из них попали к нему из Индии и Персии. Имеется глоссарий таких слов „Lexicon Alchemicum“ («Алхимический словарь»), составленный Мартином Руландом³⁵ и опубликованный в Праге в 1612 году. Через пятьдесят лет он был переведён на английский язык и напечатан в Лондоне Уильямом Джонсоном, который присвоил себе авторство. Ныне он находится в Женеве, в собрании Дж. Ф. Мангельса, которое называется Biblioteca Chy-mica Curiosa. Любопытно, что современные оккультисты и теософы всё ещё используют тайнопись. В публикации „Light on the Path“ («Свет на пути») я читаю следующие строки:

«Он на самом деле расшифровывает запутанную тайнопись. Все труды по алхимии зашифрованы кодом, о котором я говорю. Он использовался великими философами и поэтами всех времён. Он систематически применяется и в обычной и в научной среде адептами³⁶, которые, как и подобает выказывая свою великую учёность, фактически прячут её за таинственной завесой именно этих слов, призванных подчеркнуть её фактическую таинственность».

В этом глоссарии мы находим, что Парацельс считает принцип мудрости Adrop, Azane, или Azar вероятным божественным проявлением так называемого философского камня. Azoth – есть созидательный принцип в природе, или божественная животворящая сила. Cherio – это quinta-essentia тела, будь оно минеральным, растительным или животным, его пятый элемент, или потенция. Derses – тайное, исходящее от земли дыхание, обеспечивающее рост. Ilech Primum – зародышевая сила, или причинность. Magic – это знание, осознанное применение духовных сил, направленное на проявление зримых следствий, таких как воля, любовь, воображение – высшее свойство человеческого духа, сдерживающее все низшие влияния ради блага, но не магии ради.

Можно представить ещё много страниц «Алхимического словаря», но приведённые примеры из перечня д-ра Франца Гартманна в достаточной степени характеризуют его. С помощью словаря новый комплекс идей в натурфилософии, к формированию которого Парацельс приступил около 1515 года, после исследований в Шваце, по его собственному выражению, начал своё восхождение. Его ученики и последователи, конечно, имели ключ к терминологии, и лишь её непонятность ограждала его книги от враждебного искажения.

Мы приходим к заключению, что Парацельс, подобно древним философам, делил элементы, поддающиеся обнаружению во всех телах – животных, растительных и минеральных, – на воду, огонь, воздух и землю; эти элементы в большей или меньшей степени присутствуют в каждом теле, органическом или неорганическом, и могут быть отделены один от другого; для проведения такого рода разделений необходимы были лаборатории с соответствующими приспособлениями и сосудами. Обычного очага было мало, не подходил и более горячий кузнечный горн. Требовались же рефлекторная печь и вращающийся огонь, способные довести тигель до высочайшего накала, а также печь, температура нагрева которой могла быть постоянной или повышаться в ходе длительных процессов, требовавших соблюдения температурного режима. Необходимо было обеспечивать непрерывную подачу воды, пара, песка, железных опилок для поддержания ровной температуры и для постепенного охлаждения печи.

Для исследования веществ при такой высокой температуре требовались отражатель и изоляционный материал. На лабораторных полках и столах должны были находиться точные весы, ступки, склянки и перегонные кубы, тонко отшлифованные тигли, банки и другие стеклянные сосуды, а также перегонный куб с наконечниками для выхода наружу большей части продуктов перегонки. В такой лаборатории алхимик, способный работать скрупулёзно и ревностно и обученный замечать мельчайшие изменения, мог тестировать различные вещества, подлежащие анализу, и извлекать из каждого из них элексир, под которым Парацельс подразумевал его сущностные качества лечебного значения как для наружного, так и для внутреннего применения. Такие свойства присущи quinta-essentia, пятой субстанции, или virtue, силе, каждого вещества. Часто это была количественно бесконечно малая величина, даже в больших телах, но, тем не менее, она обладала силой воздействия на большую массу в целом, подобно тому, как одна капля жёлчи придаёт горечи или несколько крупинок шафрана окрашивают большой объём воды. Металлы и полуметаллы, камни и их разнообразные виды наделены quinta-essentia, пятой субстанцией, так же, как и органические тела, ибо, хотя они и воспринимаются как безжизненные в отличие от животных и растений, они содержат субстанции, воспринятые из тел, которые были живыми.

Это замечательное утверждение, подкреплённое теорией превращения металлов в разнообразные вещества, которая стала теоретической базой оккультистов-экспериментаторов, но, по мнению Парацельса, целесообразной в отношении лекарств, а не драгоценных камней, свидетельствует о весьма прогрессивном взгляде на царство минералов. Говоря предельно объективно, мы утверждаем, что Парацельс был истинным учёным, и, проводя исследования с непостижимо высокой точностью, он достиг высот, позволивших ему узреть проблески тайных явлений в той сфере, которую мы называем неживой природой; и лишь сейчас они начинают проясняться, благодаря удивительным открытиям, совершаемым такими наблюдательными исследователями, как мадам Кюри³⁷ и её сотрудники.

Рассматривая новое учение натурфилософии, выстроенное Парацельсом, мы не должны забывать, что прошло почти четыре века исследований, начиная с его времени, исследований, которым он практически дал рождение и которыми он вдохновил большие умы своего и следующих поколений. Исторический дух имеет первостепенное значение для верной оценки его труда. Его великий предшественник Роджер Бэкон подвергся поношениям и тюремному заключению по праву «мёртвой руки» со стороны клана схоластов, и, что касается этого обстоятельства, Парацельс не был осведомлён о задушенном желании проводить экспериментальные исследования в тринадцатом веке. Мы должны честно взглянуть на условия шестнадцатого века, чтобы оценить по достоинству то, чего Парацельс достиг, чтобы представить себе его высоконравственные принципы, которые возбуждали неослабную ненависть в низких, подлых и умственно недалёких людях, и его непоколебимое мужество, несмотря на злобное противодействие.

Исследованиям учёного подвергались различные действующие факторы и реагенты – огонь, купорос, уксус, агрессивные вещества, вызывающие коррозию, и медленная перегонка. Его основным объектом изучения в Шваце были металлы, а его собратом-химиком в лаборатории был известный епископ Эрхарт Лавантальский, которого он указывает в числе своих наставников. Одним из веществ, которое он особенно подробно изучал, был висмут, и он отнёс его к полуметаллам. Именно из этого вещества мадам Кюри выделила полоний, и, возможно, именно благодаря висмуту он предвещал существование активных сил в минералах, которые наводили на мысль о процессах трансмутации. Парацельс открыл цинк и также причислил его к классу полуметаллов. Этим он внёс очередную лепту в развитие аптечного дела. Среди его открытий препараты железа, сурьмы, ртути и свинца. Сера и серная кислота были предметами особого экспериментального интереса; они представлялись ему данным от природы веществом, материализующим воспламеняемость. Он исследовал сплавы с ртутью, в частности сплав меди; квасцы и их применение; газы, образующиеся при растворении и прокаливании. То, что оставалось в виде золы при обжиге, он считал неразрушимой и тайной частью вещества, его солью и вечной сутью.

Эти исследования вылились в теорию о трёх основных веществах, неотъемлемых составляющих всех тел. Он назвал их серой, ртутью и солью, согласно своей зашифрованной терминологии. Сера символизирует огонь, ртуть – воду, а соль – землю, иными словами, горючесть, текучесть и твёрдость. Воздух он сюда не включил, считая его продуктом огня и воды. Все тела, органические или минеральные, – человек или рудная порода, железо, алмаз, лилия, трава – были для него различными комбинациями этих основных элементов. Его учение об основных компонентах и свойствах материи исходит из этой теории Трёх Начал. Они являются предпосылками любой деятельности, пределом любого разложения и конечными составляющими всех тел. Они есть душа, тело и дух какой бы то ни было материи, которая едина. Но формообразующая способность природы, которую он назвал Archeus, сотворила из материи мириады форм, и каждая несёт в себе свою собственную alcol, или животную душу, и каждая со своей ares, или характерной особенностью. В человеке, кроме того, имеется чистое тонкое тело. Формообразующая способность природы есть невидимый и высокий дух, художник и искусный мастер природы, видоизменяющий типы и воспроизводящий их. Парацельс воспринимал Макрокосмос и Микрокосмос как великий мир Вселенной и малый мир отдельного человека, при этом один отражается в другом. Кроме уже упомянутых результатов экспериментальных исследований, ему принадлежат открытия хлорида и сульфата ртути (каломелей), серного цвета и множества продуктов перегонки. Ещё в конце прошлого [девятнадцатого – прим. переводчика] века клубничное варенье неприятным образом ассоциировалось с серым порошком и назначалось по чайной ложке нежелающим принимать его детям, то есть с лекарством, благодаря хитроумному терапевтическому приспособлению Парацельса. Также и цинковая мазь, которая назначается и поныне, используется со времён Шваца.

Он отслеживал применение лекарств; позднее в своих трактатах он серьёзнейшим образом советовал врачам хорошо знать болезни, при которых они назначаются.

«Ибо, – говорил он, – каждый эксперимент с лекарством подобен применению оружия, которое должно использоваться соответственно его роду: если это копьё – колоть, если дубина – бить наповал, и так в каждом опыте. Как дубина не будет колоть, а копьё не будет валить с ног, так и лекарство не может применяться иным образом, кроме как по своему прямому назначению. Следовательно, чрезвычайно важно досконально знать каждое лекарство и его свойства. Применение лекарства в опытном порядке требует опытного человека, который различает укол и удар, то есть, как говорится, испытал природу каждого воздействия и справился с ней… Врач должен во всех подробностях знать болезнь, прежде чем сможет знать, каким лекарством победить её. Резчик по дереву должен применять много разных инструментов, чтобы его произведение искусства получилось удачным. Итак, поскольку работа врача также является искусством, он должен искусно владеть средствами, которые применяет».

Парацельс писал не только чётко и логично, излагая свои суждения, но и ярко, о чём говорят приводимые им примеры. В его стиле нет нагнетания сложностей, нет никаких россыпей вычурных оборотов речи, что характерно эпохе Ренессанса. Он говорит, как человек, имеющий полномочия. В некоторых его сочинениях мы отдаём должное лаконичному и насыщенному смыслом слогу провидца, а его воззрения облечены в язык, который поднимает их до категории афоризмов, полезных для любого времени:

«Вера, – говорит он, – есть лучезарная звезда, вводящая простого любознательного человека в тайны природы. Ты должен пытаться найти свою точку притяжения в Боге и с полным доверием войти в истинную, обращённую к Богу, искреннюю и глубокую веру и прильнуть к ней душой, и телом, и мыслью, полный любви и доверия. Если ты обладаешь такой верой, Бог не утаит Свои истины от тебя, но откроет плоды трудов Своих достоверно, зримо и утешительно… Вера в земные богатства должна основываться на Священном Писании и на учении Христа, и тогда она будет стоять на прочной основе».

Ни в одном из сочинений его прямолинейный стиль не проявляется так ярко, как в «Книге о трёх первоосновах, их формах и действии», краткий обзор которой даст лучшее понимание его системы, чем многостраничное описание.

Она была опубликована в Базеле в 1563 году Адамом фон Бо-денштайном; в предисловии от издателя он утверждает, что Парацельс был подло оклеветан и что многие доктора выдавали за своё то, чему они от него научились и что у него украли.

В этой небольшой книге Парацельс обращается к своей доктрине «Трёх Первооснов» применительно к болезням и их лечению. Стиль изложения явно свидетельствует о том, что главы книги являются изложением одного или нескольких наставлений, обращённых к ученикам.

Он начинает с уже упоминавшегося тезиса о том, что каждое вещество или плод формируются солью, серой и ртутью и являются соединением этих трёх элементов; вследствие этого в каждом теле происходят троякого рода процессы – очищение посредством соли, расщепление и поглощение посредством серы и выведение того, что поглощено, посредством ртути. Соль есть щелочной осадок, сера – смазочный материал, ртуть – раствор. Каждый компонент обладает одной, свойственной ему способностью, отличной от других. При болезнях сложного характера необходимы смешанные средства лечения. Требуется тщательное изучение, чтобы сделать вывод о каждой болезни: является она простой или осложнённой двумя или тремя причинами, проистекает от телесной соли, серы или ртути и в какой мере от каждого элемента или от всех, как соотносится с прилежащими частями тела, чтобы указать, нужно ли извлекать жидкость, щёлочь или масло; одним словом, врач должен соблюдать правило: недопустимо блуждать меж двух болезней.

Во второй главе он описывает три способа, которыми соль постоянно дезинфицирует и очищает тело посредством Archeus, или верховной жизненной силы в каждом органе, которая предопределяет метод очищения в каждом и для каждого из них. В мире природных стихий существует много видов щелочей: например, кассия³⁸, на вкус сладкая, в царстве минералов её называют сурьмой³⁹; или соль зародышевых почек с кислым вкусом; или ацетат⁴⁰ олова, придающий остроту; или колоквинт⁴¹, который привносит горечь. Некоторые щёлочи природного происхождения, иные в виде экстрактов, другие коагулированы, и применять их следует соответствующим образом: или путём изгнания посредством выделения пота, или по иным схемам.

В третьей главе объясняется действие серы как телесной, так и природной (элементарной). Каждое заболевание, поясняет он, вызванное избыточностью чего-либо в теле, имеет своё противодействующее средство в элементарной природе, так что род заболевания можно распознать по видам растений и минералов; одно указывает на другое. Ртуть берёт на себя то, от чего отказываются соль и сера, – лечение болезней артерий, связок, суставов и сочленений и тому подобные недуги; в таких случаях текучую ртуть следует применять в специальном виде, который соответствует типу заболевания. Нечто, утраченное в болезни, берёт это нечто в природе в качестве лечебного средства.

Далее Парацельс переходит к определению болезней, возникающих в отдельности из-за соли, серы и ртути, которые следует лечить соответственно солями, серными препаратами и ртутными препаратами. По своему типу болезни разделяются на ветви, ветки и листья – то же и с их лечением. Вследствие этого ртутные болезни регулируются ртутными препаратами, или обыкновенной ртутью, металлической, или сурьмяной ртутью, и выбор лекарств должен быть обоснован. Некоторые обладают общеукрепляющей и ранозаживляющей силой. Ртуть разнородна. Металлическая ртуть проявляется как минерал; в можжевельнике, hebeno, как дерево; в prassatella и в перце как растение, и всё-таки это та же ртуть во многих проявлениях. Некоторые язвы вылечиваются перцем, другие – мышьяковой ртутью, иные – ртутью самшита. Три компонента должны присутствовать в древесине для лечения болезней: соль, сера и ртуть, каждый в двух ипостасях, как проявление стихии и как целебное средство. Никому из врачей не нужно разрубать дерево надвое, чтобы извлечь одно лечебное средство. В сущности, есть только три болезни и три лекарственных препарата, посему оставим в покое бесконечную болтовню и выискивание недостатков у этих древних обманщиков – Авиценны⁴², Месе⁴³и иже с ними!

В шестой главе Парацельс подчёркивает необходимость называть все болезни по их лечению (лекарственному средству). Лепру (проказу) лучше назвать болезнью золота, поскольку это название верно с лечебной точки зрения и оно указывает на средство излечения. Эпилепсию лучше назвать болезнью купороса, ибо она лечится купоросом.

«Мои высокочтимые предшественники не разъяснили мне, с какими бедствиями покончено, благодаря теоретическим знаниям. Врачебное искусство вырастает из тайн природы, которые известные теоретики упрятали под замок. Я же в доказательствах моей теории иду от природы и от её жизнедеятельности во всех порождениях».

Седьмая глава рассматривает различные образования и их первопричины:

«Исключительно из-за ртути возникают следующие заболевания: раны, язвы, раковые опухоли, рожистые воспаления; они могут быть излечены только особыми свойствами ртути в минералах и растениях. Каждый врач должен изучать и находить их сам, чтобы знать те формы, в которых содержится ртуть, и знать, как препарировать каждую: одним способом в топазе, другим – в определённом растворе, каждый раз путём возгонки, при которой субстанция находится в наилучших условиях для извлечения из удерживающей её массы. Вас можно будет назвать врачами, если вы научитесь обращаться с каждым веществом и будете знать, как экстрагировать из него. Необходимо экспериментирование, ибо ничто не может быть выучено вприглядку».

Восьмая глава посвящена продуктам перегонки и бальзамам, разновидностям камеди⁴⁴ и пахучим веществам, а также перкутированию⁴⁵ на серу. Весь трактат завершается главой об Archeus, «сердце стихий», формирующем, оберегающем, оживляющем духе, который присущ как макрокосму, так и микрокосму.

«Он взращивает дерево из семени. Он проявляется энергией духов стихий, благодаря которой дерево растёт, живёт и устремляется ввысь. Он в той энергии, благодаря которой животные живут, действуют и умирают. В человеческом теле он пребывает в каждом органе, который иначе погиб бы; у каждого органа есть свой собственный способ укрепления и восстановления – и таким образом энергия Archeus проявляется в его членах, энергия макрокосма – в микрокосме».