Kitobni o'qish: «Сказочная троица: Приключения домового Иванушки, лешего Василия и водяного Толика»

Часть первая.

Глава первая: Как домовой потерялся

В тихом селе Красногорск, затерянном среди густых лесов и извилистых рек, стояла старая, но крепкая изба, которую местные жители ласково называли «домовым гнездом». Здесь обитал Иванушка Зорькин — домовой, каких поискать. Не какой-нибудь заурядный ворчун, что прячется за печкой и гремит посудой по ночам. Иванушка был хранителем домашнего очага в самом высоком смысле этого слова. Он знал каждый уголок избы, каждую половицу, каждую трещинку в потолке. Был он в ладу1¹ с печкой, печь слушалась его с первого слова: стоило ему погладить её тёплый бок, как она начинала дышать ровным, уютным жаром, не дымя и не треща лишний раз.

В избе2² у Иванушки всегда царил невидимый, но ощутимый порядок. Пыль не смела садиться на иконы, половицы не скрипели по ночам, а посуда на полках стояла ровными рядами, будто солдаты на смотре. Воздух в доме был особенным — пахло свежеиспечённым хлебом, душицей и мятой, которые домовой выращивал на крохотном огородике под окном. И если кто из людей заходил в эту избу, то сразу чувствовал: здесь живёт счастье. Даже самые хмурые гости начинали улыбаться, прихлёбывая чай из глиняной кружки, что Иванушка всегда держал наготове.

Но главным талантом Иванушки было не домоводство, а умение рассказывать сказки. Каждый вечер, когда солнце садилось за горизонт и в избе зажигалась лампада, он собирал вокруг себя маленьких домовых-малюток, что ютились в щелях и под половицами. Их было с полдюжины — крошечных, с ноготок, с любопытными глазками-бусинками. Иванушка рассаживал их на лавке, сам садился напротив и начинал плести дивные истории. То про то, как Василиса Премудрая перехитрила Кощея, то про то, как Илья Муромец соловья-разбойника одолел. А иногда придумывал и собственные — о том, как важно беречь каждый уголок родного дома, словно он самое сердце мира. Малютки слушали, раскрыв рты, и ни одна щепотка пыли не смела упасть на них во время рассказа.

В одно утро, когда за окном ещё лежал густой туман, а петухи только начинали свою перекличку, Иванушка проснулся с необычным чувством. Ему захотелось повидать старого друга — лешего Василия Петровича Болотова. Давненько они не виделись, с самой прошлой весны. Леший жил в самой глуши, там, где деревья стояли стеной, а трава была по пояс. Иванушка быстро умылся росой, собрал свой волшебный сундучок — небольшой, окованный медью ларец, в котором лежали всякие диковины: ложка серебряная, чудом сохранившаяся от прадеда, зеркальце в резной оправе, что отражало не лицо, а звёздное небо, да горсть заговорённых леденцов от любой хвори.

— Ну, братцы, — обратился он к малюткам, которые уже проснулись и возились в сене за печкой. — Присмотрите за домом, я к Василию Петровичу наведаюсь.

— А долго ли тебя не будет? — пискнул самый маленький домовёнок по имени Шуршик.

— К вечеру, глядишь, и обернусь, — ответил Иванушка, поправляя на себе жилетку, расшитую васильками. — Вы тут без меня не балуйте. Печку не топите до времени, квас не трогайте, а то опять забродит не по чину.

Малютки согласно закивали, хотя каждый про себя думал: «Попробуй не побаловать, когда хозяина нет». Иванушка вышел на крыльцо, глубоко вдохнул свежий утренний воздух и зашагал к лесу. Тропинка вилась между берёз, потом ныряла в овраг, где пели ручьи, и выныривала на опушку, поросшую иван-чаем. На душе у домового было легко. Он насвистывал старинную песенку — ту, что пела ему бабушка в детстве. В голове уже складывалась новая сказка для малюток, про то, как белка учила зайца храбрости.

Лес встретил Иванушку приветливым шумом. Птицы перекликались в кронах, белки скакали с ветки на ветку, а где-то вдалеке дятел выстукивал свою бесконечную дробь. Иванушка шёл и дивился лесным чудесам. Вот светлячки рассыпали по траве бисер, вот муравей тащит былинку в десять раз больше себя, вот бабочка-лимонница села ему на плечо, словно здороваясь. Домовой улыбнулся и продолжил путь. Он знал, что до избушки Василия осталось не больше часа ходьбы — нужно было только миновать Заячью поляну, перейти Осиновый ручей и свернуть у Пенька с тремя сучками.

Он уже вышел на Заячью поляну, как вдруг услышал странный звук. Сначала тихий, будто ветер завыл в трубе, потом всё громче и громче. Что-то мчалось на него со стороны болота, ломая ветки и вздымая сухую листву. Иванушка замер, прислушиваясь. Звук напоминал гул старого пылесоса, но в десять раз мощнее. А затем он увидел её. Из-за поворота тропы вылетела метла3³. Обычная на вид, берёзовая, с потрёпанным веником. Но летела она сама по себе, без седока, и неслась прямо на домового.

— Эй, постой! — крикнул Иванушка, отскакивая в сторону. — Ты чего творишь?

Но метла не собиралась останавливаться. Она резко развернулась — так, что воздух засвистел — и ударила Иванушку прямо в спину. Удар был такой силы, что бедный домовой перевернулся через голову, сундучок выпал из рук, а сам он покатился кубарем в овраг, полный прошлогодней листвы и колючего шиповника. Мир перевернулся. Иванушка ударился головой о корень, и всё померкло.

Когда он очнулся, было темно. Не по-вечернему, а кромешно, как в погребе без окон. Звёзды едва пробивались сквозь густые кроны, и луна, казалось, забыла дорогу в эту часть леса. Иванушка сел, потирая ушибленную спину. Вокруг не было ни тропинки, ни знакомой поляны. Лес стоял неприступной стеной: деревья теснились, как солдаты в строю, кусты колючей смородины преграждали путь, а в воздухе висел запах сырости и гниющих листьев.

— Ох, — простонал Иванушка с особой горечью4⁴, ощупывая карманы. — Сундучок… Где мой сундучок?

Он обшарил землю вокруг, но нашёл только свою серебряную ложку, которая чудом зацепилась за пояс. Сундучок исчез — видимо, откатился куда-то в темноту. Домовой попытался призвать на помощь домовых-малюток, но понял, что они слишком далеко. Он попробовал перекинуться в мышку, но страх сковал сердце, и магия не слушалась. Тогда Иванушка сделал единственное, что мог: пошёл на свет. Вернее, на слабый огонёк, что мерцал где-то впереди, среди стволов.

— Эй, кто тут бродит? — раздался голос из темноты. Глуховатый, но добрый, будто старый дед ворчит.

Иванушка обернулся и чуть не заплакал от облегчения. Из-за могучего дуба, обросшего мхом, вышел леший Василий Петрович Болотов. Был он высок и кряжист, как вековой дуб. Волосы его густо переплелись с веточками можжевельника, а борода свисала до пояса, перевитая сухими былинками. Глаза его сверкнули изумрудами — такими яркими, что на миг стало светло.

— Иванушка, старина! — воскликнул Василий, узнавая друга. — Какими судьбами ты в моих краях? Да ещё в такой час? Я уж думал, ты дома сидишь, сказки сказываешь.

— Странно. Я не помню, как я здесь очутился…, Василий Петрович, — прошептал Иванушка, и слёзы обиды потекли по его щекам. — Шёл к тебе в гости, да налетела на меня метла проклятая. Ударила так, что я очутился незнамо где. Лес не узнаю, троп не вижу.

Василий нахмурился, сдвинул брови — они у него сошлись переносицей, как две мохнатые гусеницы. Он оглядел друга, заметил ссадины на лбу и порванный рукав жилетки.

— Метла, говоришь? — переспросил он, потирая подбородок. — С ветками такими длинными, черёмуховыми? Да ещё с железной насадкой?

— Не разглядел я, — признался Иванушка. — Темно было, да и страшно.

Леший негромко свистнул, и из кустов выкатилась метла, та самая, что напала на домового. Теперь она лежала у его ног, как побитая собака. Василий поднял её, повертел в руках и покачал головой.

— Так и есть, — сказал он. — Бабки Марьи работа. Это она всю округу своей метлой пугает. Не злая, но чересчур ревностная. Ей кажется, что каждый, кто в лес заходит, хочет ей навредить. А метла у неё волшебная — сама чужаков выслеживает и бьёт. Только ты-то тут при чём? Разве что метла подумала, будто ты с нечистыми намерениями шастаешь.

— Какие у меня нечистые намерения? — обиделся Иванушка. — Я ж к тебе, с подарками, с чаем!

— То-то и оно, — усмехнулся Василий. — Метла не разбирает, у кого чай, а у кто нож за пазухой. Её сенсоры — так Марья их называет — вечно барахлят. То кота родного огреет, то зайца загонит в болото. А в прошлом году, сказывают, саму Марью чуть не унесла, приняв за нарушителя. Но ты не горюй, Иванушка. Что делать будем?

— Помоги мне вернуться к прежней памяти! — взмолился домовой. — Я не помню дороги. Всё перепуталось в голове после того удара.

Леший задумался. Он сел на пенёк, вынул из кармана кисет с сушёными мухоморами, свернул цигарку из берёсты и закурил. Глаза его ушли в себя, а лицо стало серьёзным, даже суровым. Наконец он сказал:

— Домой дорогу ты, Иванушка, сам не найдёшь. Лес тебя не узнает, и ты лес не узнаешь. Но есть у меня знакомый — водяной Толик. Он добрейшей души существо. Мы к нему зайдём, передохнём, а там и решим. Может, фей позовём, может, эльфов. Они любят такие задачки распутывать.

Иванушка не стал спорить. Он без сил привалился к дереву и закрыл глаза. Василий помог ему подняться, отряхнул листья с одежды и повёл в чащу. Лес вокруг, казалось, шептал что-то тревожное. Ветки скрежетали, как старые кости, где-то ухал филин, а вдалеке выли волки. Но рядом с лешим домовой чувствовал себя в безопасности.

Путь до домика Толика занял не меньше часа. Шли они по узким тропам, которые вились между кочками и корнями, прыгали через ручьи, пробирались сквозь заросли папоротника. Василий то и дело останавливался, принюхивался, прислушивался — проверял, не идёт ли кто следом. А Иванушка думал о своём: о сундучке, о малютках, о бабушкином чае.

Наконец деревья расступились. Перед ними открылась небольшая полянка, залитая лунным светом. Посреди поляны стояла избушка — необычная, вся из кругляка, с крышей, покрытой зелёным мхом. Вместо окон — затянутые рыбьим пузырём рамы, а дверь была такой маленькой, что Василию пришлось сильно нагнуться, чтобы войти. Рядом с избушкой журчал ручей, впадающий в небольшое озерцо, где белели кувшинки.

— Толька! — крикнул Василий, стуча в дверь. — Открывай, свои!

Дверь распахнулась5⁵, и на пороге появился водяной. Толька Иванов был низким и кругленьким, с лицом, похожим на блин, и рыжеватыми бакенбардами, свисавшими до плеч. Волосы его напоминали водоросли — зелёные, с тиной, а из карманов жилетки торчали удочки и маленький сачок. Глаза у Тольки были озорные, с искоркой, и когда он улыбался, то казалось, что засмеялась вся река.

— Ба, Василий Петрович! — закричал Толька, хлопая себя по животу. — А это кто с тобой? Неужто сам Иванушка Зорькин? Заходите, заходите, гости дорогие! У меня как раз пироги с рыбой поспели, да чай с мятой, да варенье из клюквы. А вы, гляжу, бледные какие-то, продрогшие. Беда случилась?

— Беда, Толька, — ответил Василий, вталкивая Иванушку в избу. — Рассказывай, приятель6⁶, не томи.

Они сели за стол, который был сколочен из коряг и накрыт холщовой скатертью. Толька суетился, выставлял миски с пирогами, подкладывал веники в печь, чтобы поддать жару. Наконец всё было готово: задымился травяной чай, заалели горки брусники, а на глиняном блюде дымились пирожки с рыбой, от которых шёл такой дух, что у Иванушки свело желудок.

— Ну, давай, рассказывай, — сказал Толька, присаживаясь напротив.

Иванушка, поначалу сбивчиво, а потом всё увереннее, поведал свою историю: про утренний сбор, про радостный путь, про метлу, про тьму и про то, как он очнулся в таком знакомом и незнакомом лесу. Толька слушал, покусывая ус, и время от времени кивал. Василий молчал, только грыз сухарь. Когда домовой закончил, в избе воцарилось молчание. Слышно было, как за стеной шумит ручей, как по стеклу стучит ночная бабочка.

— Дело серьёзное, — наконец изрёк Толька. — Метла эта — полбеды. Главное, что ты, Иванушка, свою дорогу домой забыл. Лес тебя не отпускает. Это называется «лесное забытьё». Бывает с теми, кто сильно испугался или ударился головой. Тут обычными тропами не пройти. Нужно что-то волшебное, что укажет тебе путь.

— И что же это может быть? — спросил Иванушка с надеждой.

— Есть одно место, — сказал Василий, — заповедное7⁷. Там обитают эльфы и феи. Они старые, мудрые, они знают все дороги в лесу — и под землёй, и над водой, и по небу. Если кто и сможет вернуть тебе память о доме, так это они.

— Или хотя бы подскажут, где твой сундучок, — добавил Толька, который всегда думал о вещах практических. — Без сундучка тебе и дома будет тоскливо. В нём же твоя сила, не зря ж ты его волшебным зовёшь.

Решено было не мешкать8⁸. Попили чаю, закусили пирожками — Иванушка даже три штуки съел, на удивление Тольке, который обычно жаловался, что никто его стряпню не ценит. Потом Василий отвёл гостя в баньку, что стояла рядом с озером, попарили они вениками, отмыли грязь и ссадины. Домовой повеселел, хотя в глазах всё ещё таилась грусть.

— Светает скоро, — сказал Василий, выглядывая в оконце. — Двинемся на рассвете. Феи больше всего любят утро, когда роса на листьях и солнце только поднимается. Тогда они отзывчивые и говорливые.

Ночь прошла тревожно. Иванушка то и дело просыпался, вскакивал и озирался — всё казалось, что метла летит снова. Но рядом храпел Василий, а на печи мурлыкал Толька, и постепенно страх отпускал. К утру домовой забылся крепким сном без сновидений.

Разбудил его яркий лучик, пробившийся сквозь занавеску. Иванушка открыл глаза и увидел, что Василий уже стоит на пороге, опираясь на посох, а Толька собирает в котомку припасы — пирожки, сушёную рыбу и флягу с ключевой водой.

— Вставай, соня, — буркнул леший. — Феи долго не ждут. У них своё расписание.

Они вышли на поляну, когда солнце только поднялось над верхушками сосен. Роса переливалась радугой, птицы заливались на все голоса, и даже воздух казался сладким, как леденец. Толька повёл их короткой тропой — мимо бобровой плотины, через осинник, к старому дубу, на котором якобы собирался фейский совет. Дорога заняла не больше часа, и вот перед ними открылась поляна, вся в цветах и травах, а посреди неё бил родник, от которого расходились серебряные струйки.

Вдруг, возле родника, что-то сверкнуло. Яркий огонь, размером с муху, затрепетал в воздухе. Потом ещё один, ещё. Вскоре их стало несколько десятков. Они вились хороводом, то поднимаясь вверх, то падая к земле. Один из них, самый крупный и яркий, отделился от общего роя и подлетел к путникам.

— Приветствую вас, — раздался мелодичный голос, похожий на звон хрустального колокольчика. — Я Манечка, блуждающая огонёк. А вы кто и зачем пожаловали в нашу обитель?

Василий откашлялся и важно ответил:

— Я леший Василий Петрович, это водяной Толька Иванов, а это наш друг домовой Иванушка Зорькин. У него беда — метла Бабки Марьи сбила его с пути и отняла память о доме. Мы ищем помощи у фей и эльфов.

Манечка замерла на мгновение, потом закружилась вокруг Иванушки, рассматривая его со всех сторон.

— Бедный, бедный, — прожужжала она. — В глазах такая тоска. Не горюй, милый. Я позову Лелю Беленькую, она у нас мастерица по таким делам. Однажды она даже зайцу память вернула — тот забыл, где морковку зарыл. А морковка была волшебная, размером с кабачок.

Манечка упорхнула в чащу, и через несколько минут вернулась с крошечной феей. Леля Беленькая была ростом не больше напёрстка, с прозрачными крылышками, похожими на лепестки роз, и длинными светлыми волосами, в которых запутались капельки росы. Она опустилась на плечо Иванушке и прошептала:

— Закрой глаза, домовой. Не бойся. Вспомни свой дом. Не стенами, не крышей, а чем он пахнет. Чем ты дышишь в нём с самого детства?

Иванушка послушно закрыл глаза. Сначала ничего не происходило. Потом, сквозь шум леса и пение птиц, он вдруг услышал… далёкое потрескивание печи. Тот самый звук, когда сухие дрова горят ровно, без копоти. А следом пришёл запах — молока, парного, только что из печи, и мятного чая, и свежеиспечённого хлеба. И ещё — тихий голос бабушки, которая напевала колыбельную. Бабушки, которой уже давно нет, но голос остался в углах избы.

— Да! — воскликнул Иванушка, открывая глаза. — Я вспомнил! Мой дом пахнет молоком и мятой. Там тёплая печь и бабушкин голос. Я знаю, где он! Он за болотом, к востоку от старой мельницы. Но как мне туда пройти через этот чужой лес?

— А мы поможем, — сказала Леля, радостно вспорхнув. — Манечка, веди их своей дорожкой. И помни, огонёк: не ровно, не прямо, а так, как чувствуешь.

Манечка вспыхнула особенно ярко и полетела вперёд. Иванушка, Василий и Толька поспешили за ней. Она вела их не по тропе, а напрямик — сквозь кусты, через овраги, но каждый раз, когда казалось, что путь преграждён, впереди появлялся просвет. Домовой не узнавал лес, но сердце его уже не болело — оно знало дорогу. Леля то садилась ему на плечо, то взлетала, ободряюще касаясь щеки.

Долго ли, коротко ли шли они, но вот лес начал меняться. Деревья стали реже, появились знакомые тропинки, запахло дымком. Иванушка узнал поляну, за которой стояла его изба. Он прибавил шаг, потом побежал, спотыкаясь о корни и кочки. Василий и Толька поспевали с трудом, только кряхтели.

И вот показались очертания дома. Родная крыша, покосившееся крыльцо, занавески на окнах. Иванушка выбежал на поляну и замер. Возле двери, на пороге, лежал его серебряная ложка — та самая, что уцелела. Значит, сундучок где-то рядом? Он нагнулся, поднял ложку, прижал к сердцу. В этот момент дверь отворилась, и на крыльцо высыпали домовые-малютки. Они пищали от радости, толкались, махали лапками. Шуршик взобрался Иванушке на плечо и чмокнул его в щёку.

— Хозяин вернулся! Хозяин вернулся! — заверещали они.

Иванушка вошёл в избу. Всё было на месте: печка тихо потрескивала, сундук стоял в углу, а на столе — недопитая чашка чая. Он опустился на колени и заплакал. Слёзы были горькие и сладкие одновременно. Он плакал от облегчения, от радости, от того, что снова дома. Малютки облепили его, кто на руки, кто на голову, и тоже всхлипывали.

А Василий с Толькой стояли на пороге, не решаясь войти.

— Ну вот и ладно, — сказал водяной, утирая глаза рукавом. — Домовой дома.

— Да, — ответил леший. — И главное, он понял, что дом — это не только стены. Это то, что внутри. Запахи, голоса, тепло.

Они постояли ещё немного, а потом тихо побрели обратно в лес, чтобы не мешать Иванушке отдыхать. А домовой в тот же вечер сочинил новую сказку для малюток — про то, как он заблудился и нашёл дорогу домой благодаря друзьям и огоньку Манечке. И с тех пор каждую субботу он приглашал Василия и Толька в гости, чтобы пить чай с пирогами и вспоминать то удивительное приключение. А Бабке Марье лесные жители передали строгое предупреждение: чтобы метла её больше никого не обижала, особенно добрых домовых, которые идут к друзьям с открытым сердцем. Марья, как ни ворчала, но метлу перепрограммировала — и с тех пор она била только настоящих злодеев, а их в Красногорске, как назло, не водилось.

Иванушка вернулся домой, но покой его был недолгим. Едва стемнело, как малютки, ютившиеся за печкой, начали шушукаться. Самый чуткий из них, Шуршик, прибежал к хозяину и прошептал:

— Иванушка, а вдруг эта метла опять прилетит? Ты её не уничтожил, не заговорил. Она теперь знает, где ты живёшь. Налетит ночью — и что тогда?

Домовой поёжился. В самом деле, метла Бабки Марьи могла вернуться в любую минуту. Он выглянул в окно: лес стоял чёрный, звёзды не мигали, и где-то вдалеке слышалось уханье совы. А вдруг это не сова? А вдруг это метла затаилась?

Иванушка не спал до полуночи, потом всё же задремал, но сон был тревожным. Ему снилось, что метла гонится за ним по бесконечному коридору, а двери захлопываются одна за другой. Проснулся он в холодном поту и твёрдо решил: надо идти к Бабке Марье самому. Не ждать, пока она навестит его снова, а взять быка за рога — или, вернее, метлу за черенок.

Утром, едва рассвело, Иванушка собрался в путь. Но не один — он пригласил Василия и Толика. Леший, хоть и ворчал, что лезть к Марье — себе дороже, согласился: друзей в беде не бросают. Толик же отнёсся к затее с энтузиазмом: ему давно хотелось посмотреть на знаменитую метлу в действии. Говорят, она даже умеет разговаривать, только свистом и скрипом.

— Снаряжаем экспедицию! — объявил Толик, вытаскивая из сарая старый бабушкин зонт, которым можно было укрыться от дождя, града и, возможно, от метёлочных атак.

Бабка Марья жила на краю леса, там, где деревья уже не росли, а начинались торфяные болота, поросшие клюквой и багульником. Её избушка стояла на трёх сваях, вбитых прямо в кочки, и напоминала большую корзину, перевёрнутую кверху дном. Крыша была из бересты, стены из прутьев, а дверь — старая, дубовая, с ржавой щеколдой. Леший объяснил, что Марья — отшельница, которая много лет назад была обычной знахаркой, но после того, как муж ушёл на войну и не вернулся, она поселилась в лесу, чтобы лечить лесных зверей. А потом нашла ту самую книгу рецептов метёлочной магии и стала лесным патрульным.

— Только характер у неё тяжёлый, — предупредил Василий. — Не любит, когда её беспокоят. Говорит, что лес — её дом, и каждый чужак — вредитель. Но ты, Иванушка, не бойся. Мы мирно поговорим. Главное — не трогать её вещи, не смотреть в её колодец и не спрашивать про возраст.

— А что будет, если спрошу? — полюбопытствовал Иванушка.

— Узнаешь, — мрачно пообещал леший.

Дорога к избушке оказалась полна неожиданностей. Сначала им пришлось пробираться через заросли колючей ежевики, которая цеплялась за одежду и не пускала. Иванушка проклял тот день, когда надел свою лучшую жилетку — она превратилась в решето. Толик, как водяной, нашёл лазейку внизу, прополз по-пластунски и даже не исцарапался. Василий же просто раздвинул кусты силой своего посоха, но при этом выронил кисет с мухоморами, и пришлось полчаса искать.

Потом на пути встала река, да не простая, а говорящая. Вода в ней булькала и выкрикивала вопросы:

— Кто идёт? Куда идёт? Зачем идёт?

Толик, как знаток водной стихии, перешёл с ней на «ты». Он плюхнулся в реку, пошептал что-то с русалками и бобром, и река успокоилась, даже пустила их по бревну на другой берег.

Наконец, когда солнце уже поднялось высоко, они вышли к избушке. Она стояла на взгорке, окружённая пнями, на которых сушились пучки трав — зверобой, тысячелистник, медвежье ушко. Возле порога лежала та самая метла. Сейчас она выглядела безобидной: веник поник, черенок покосился, и вся она походила на уставшую дворничиху после субботника.

— Эй, хозяева! — крикнул Василий, стуча посохом. — Марья, выходи! Мирные мы, не обманные.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге появилась старуха. Бабка Марья была невысокой, худой, с лицом, напоминавшим печёное яблоко — всё в морщинах, но глаза молодые, зелёные, с прищуром. На голове у неё был платок, завязанный узлом на макушке, а поверх платка — соломенная шляпа с полями, как у пугала. Одета она была в ватник, подпоясанный верёвкой, а на ногах — резиновые сапоги с заплатками.

— А, опять леший припёрся, — проворчала она, щурясь на свет. — И водяного привёл. А это кто? — Она ткнула костлявым пальцем в Иванушку. — Не домовой ли? Ах ты, батюшки! Это ж того самого я вчера метлой огрела? Живой?

— Живой, бабушка, живой, — ответил Иванушка, стараясь говорить вежливо. — Только напугались мы шибко. И сундучок потеряли. Пришли поговорить.

— Ну, заходите, — нехотя сказала Марья. — Только метлу не трогайте. Она у меня нервная.

Внутри избушка оказалась тесной, но уютной. Пахло травами, сушёными грибами и чем-то кислым — наверное, квашеной капустой. На столе стоял самовар, потёртый, но начищенный до блеска. Марья усадила гостей на лавку, сама села напротив, положила руки на колени.

— Ну, выкладывайте, — сказала она. — Зачем пожаловали? Жаловаться? Я ж не со зла. Метла у меня умная, но капризная. Сама решает, кто опасен, кто нет. Вчера, видать, твоё добродушие, домовой, показалось ей злым умыслом. Бывает. Один раз она даже ёжика за агрессора приняла, когда он на неё фыркнул.

— Бабушка Марья, — начал Иванушка, — мы не жаловаться. Мы понять хотим. Зачем тебе эта метла? Зачем ты лес патрулируешь? Все же тебя боятся. И звери, и птицы, и даже медведи обходят твою избушку стороной.

Марья вздохнула и долго молчала. Потом сняла шляпу, положила её на стол и сказала тихо:

— А ты знаешь, что два года назад в этом лесу появились браконьеры? Они ловили редких птиц, ставили капканы на лосей, а одного бобра застрелили. Я тогда и подумала: надо защищать лес. А как? У меня ни ружья, ни сил. Но нашла я книгу старинную. В ней рецепт метлы волшебной. Собрала черёмуховые прутья, добавила крапивы, скрепила верёвкой из лыка и заговорила. Метла и ожила. Только вот беда — она всех подряд лупит. И браконьеров, и грибников, и домовых, которые просто в гости идут.

— А вы не пробовали её перенастроить? — спросил Толик, который уже успел разглядеть метлу в углу. — У неё же сенсоры, вы сами говорили.

— Пробовала, — вздохнула Марья. — Но рецепт-то с загадками. Там сказано: «Добавь три капли росы с лепестка кувшинки, сорванной в полнолуние, да произнеси слово забытое». А слово то я забыла. Вот метла и барахлит.

Иванушка задумался. В его сундучке, который пока не нашёлся, была старая тетрадка бабушки — знахарки. Там могли быть записаны забытые слова.

— Бабушка Марья, а дайте нам срок. Я найду свой сундучок, а в нём тетрадку. Может, там это слово и есть.

— А сундучок где? — спросила Марья.

— Да в лесу потерял, когда метла меня сбила.

Старуха хлопнула себя по лбу.

— Так он у меня! Метла приволокла его вчера, приняв за трофей. Вон в чулане стоит.

Она вышла в соседнюю комнату и вынесла сундучок — целый и невредимый. Иванушка ахнул от радости. Он открыл его, порылся и нашёл-таки бабушкину тетрадку. Почерк был неразборчивый, но Василий, который умел читать по-старославянски, разобрал: «Слово от сбоя метёлочного — благость».

— Благость! — громко сказал Иванушка.

В тот же миг метла, лежавшая в углу, вздрогнула, издала мелодичный звон и засветилась мягким золотистым светом. Прутья расправились, налились силой, но теперь метла выглядела не устрашающе, а скорее нарядно — как новогодняя ёлка.

— Сработало! — воскликнула Марья. — Вот это да! Три года мучилась, а слово было простым.

Она подошла к метле, погладила её по черенку, и та ласково загудела, как довольный кот.

— Ну, Иванушка, — сказала Бабка Марья, — ты мне как внук родной. Остался бы на чай. И друзей своих зови.

Они уселись за стол. Марья достала из печи пирог с брусникой, налила чаю из самовара — крепкого, душистого, с мятой и чабрецом. Разговор пошёл уже не о метле, а о жизни. Марья рассказала, что раньше была знахаркой, лечила людей и зверей, а когда муж пропал, замкнулась в себе. Лес стал её семьёй. Теперь, когда метла исправна, она сможет отпугнуть только настоящих врагов, а не невинных путников.

Василий похвалил её за отвагу, а Толик даже посвятил ей стих (правда, очень длинный и с рифмой «Марья — в словарь я»). Иванушка же пообещал приходить к ней каждую субботу с пирогами и сказками.

— И ты, бабушка, приходи к нам в село, — добавил он. — У нас и банька есть, и чай, и малютки тебя полюбят.

Марья прослезилась, но виду не подала. Она только крякнула, вытерла нос рукавом и сказала:

— Ладно, уговорили. Но если метла опять кого-то стукнет — пеняйте на себя. Я-то слово знаю, а вы нет.

Она вышла проводить гостей до околицы. Метла летела следом, как верная собака, и даже не пыталась никого ударить. Когда друзья скрылись за поворотом, Бабка Марья махнула им рукой и ушла в избушку. А в лесу воцарился мир — настоящий, без подвоха.

Иванушка, Василий и Толик вернулись домой уже к вечеру. Домовые-малютки встретили их радостным писком. Шуршик забрался на плечо Иванушке и спросил:

— А теперь метла не придёт?

— Нет, Шуршик, — ответил домовой. — Теперь она только плохих людей гоняет. А мы с тобой хорошие.

Они затопили печь, вскипятили чай, достали припасы, которые Толик принёс из своего озера, и устроили маленький пир. Василий рассказывал смешные истории из лесной жизни, а Толик показывал фокусы с водой — например, превращал каплю в пар, а потом обратно.

Иванушка сидел у окна и думал. Он понял, что не все чудеса в мире добрые по своей воле. Иногда волшебство барахлит, и тогда оно причиняет боль. Но если подойти к нему с умом и добрым сердцем, то даже злая метла может стать защитницей.

— Друзья, — сказал он, — а хотите, я сочиню новую сказку? Не про то, как я заблудился, а про Бабку Марью и её метлу? Чтобы все знали: даже самая вредная старуха может оказаться одинокой и доброй, если с ней поговорить по душам.

— Сочиняй, — кивнул Василий. — Только не забудь про то, как ты от страха в кусты сиганул.

— Я не сигал, — обиделся Иванушка. — Я стратегически отступал.

Толик засмеялся так, что вода из его ведра выплеснулась и залила пол. Малютки завизжали от восторга и принялись ловить брызги ладошками. А Иванушка взял свою серебряную ложку, постучал по кружке и начал:

— Жила-была в лесу старуха. Звали её Марья, а прозвище — Метёлка. И была у неё метла не простая, а говорящая. Да только говорила она одними ударами...

Так началась новая сказка, а вместе с ней — новая, мирная жизнь для всех обитателей Красногорска и окрестных лесов. Бабка Марья стала бывать в селе, нянчила малюток, учила их травам, а её метла висела на веранде и только изредка вылетала прогонять ворон. Василий и Толик приходили к Иванушке каждую субботу, и их дружба крепла день ото дня. Никакие метлы, болота или заколдованные леса им больше не были страшны.

Потому что главное волшебство, как понял Иванушка, — это умение прощать, понимать и не бояться сделать первый шаг навстречу даже тому, кто недавно ударил тебя метлой.

Глава вторая. Как домовой с лешим познакомился, или Тайна Забытого омута

Было это давно, когда Иванушка Зорькин ещё не считался опытным домовым, а числился в подмастерьях у своего деда — старого хранителя очага по имени Пахом. Лет ему тогда стукнуло всего тридцать девять (по домовым меркам — почти юнец), и он только-только начал ходить в лес за грибами дальше своей околицы.

Дед Пахом часто говаривал:

— Ты, Иванушка, в лесу глаза держи открытыми, а рот запертым. Лес — не изба, тут свои порядки. Наступишь не на ту тропку — и поминай как звали.

Но где ж молодому домовому усидеть на месте? Ему всё хотелось узнать: почему светлячки светятся, куда русалки на зиму прячутся, и отчего у леших бороды зелёные. Вот в одно из таких любопытных утр Иванушка отправился в лес не за грибами, а за тайной.

Слух прошёл по селу, что в Забытом омуте, что за Чёрным болотом, поселилось диво. Кто его видел — рассказывал разное. Говорили, будто бы там каждую ночь из воды поднимается серебряный огонь, светит ровно, а потом исчезает. Иные шептали, что это клад древний светится. Третьи божились, что это леший новый своё жильё оборудует.

Иванушка, наслушавшись баек, решил: пойду, взгляну одним глазком. А вдруг и правда клад? Он купит на него новый самовар, залатает крыльцо и ещё малюткам-домовятам по леденцу.

Дед Пахом был на ярмарке, и никто не мог удержать молодого домового.

Тропа к Забытому омуту вилась через три болота, осиновую рощу да старое кладбище, где, по слухам, по ночам водились огоньки-обманки. Иванушка шёл бодро, насвистывая, и старался не думать о страшном. Солнце светило ярко, птицы пели, и даже комары казались безобидными.

К полудню он добрался до Чёрного болота. Здесь деревья стояли кривые, покрытые седым мхом, а вода в лужах была чёрной, будто кто-то вылил в неё чернила. Иванушка перепрыгивал с кочки на кочку, как вдруг под ногами зачавкало, и он провалился в трясину по пояс.

— Ай, мамочки! — закричал он, хватаясь за корягу.

Коряга оказалась старой, подгнившей, и только чудом он успел ухватиться за торчащий корень. Выбирался долго, перепачкался в тине, потерял левый лапоть и весь промок. Однако назад не повернул.

— Клад сам себя не найдёт, — пробормотал он, выжимая рубаху.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, Иванушка вышел к Забытому омуту. Это было небольшое озеро, окружённое плакучими ивами. Вода в нём была тёмно-зелёной, почти чёрной, и никакого серебряного огня не наблюдалось.

— Обманули, — разочарованно вздохнул домовой и сел на пенёк.

Но тут произошло нечто странное. Озеро вдруг заволновалось, хотя ветра не было. Из глубины поднялись пузыри, а затем из воды высунулась… нет, не рыба. Рука. Человеческая рука, но зелёная, в водорослях. Она слабо шевельнулась и скрылась обратно.

— Ой! — вскрикнул Иванушка и отскочил.

Из омута вынырнул леший. Точнее, молодой леший, лет примерно ста от роду (по лешим — почти подросток). Он был высоким, худым, с длинными спутанными волосами, из которых торчали сухие ветки и шишки. Борода его едва пробивалась — редкие зелёные пучки на подбородке. Глаза были ярко-жёлтые, как у совы, и смотрели испуганно.

— Ты кто? — спросил леший, лязгая зубами от холода. — Нечисть? Или просто человек?

— Я домовой, — ответил Иванушка, пытаясь казаться храбрее. — Иванушка Зорькин. А ты, видать, леший. Почто в воде сидишь? Лешие в лесу живут, а не в омуте.

— Я не сижу, я тону, — жалобно сказал леший. — Меня сюда заколдовали. Не могу вылезти. Вода держит, как смола. Помоги, добрый домовой!

Иванушка подошёл ближе, но осторожно — мало ли что. Леший был жалкий, мокрый, и губы у него посинели. Вокруг его пояса обвивались водоросли, а ноги, казалось, приросли ко дну.

— Кто ж тебя так? — спросил Иванушка.

— Старая ведьма из Соснового бора, — прохрипел леший. — Я случайно наступил на её любимую поганку. Она разозлилась и сказала: «Будешь сидеть в омуте, пока не отгадаешь три мои загадки. А не отгадаешь — навсегда останешься водяным кувшинкой». Уже третьи сутки сижу. Загадки мудрёные, а я лесной житель, в уме не силён.

— Какие загадки? — спросил Иванушка, у которого от природы был пытливый ум.

— Вот первая: «Без ног бежит, без крыл летит, без рук хватает, без зубов кусает».

Иванушка задумался. Что бежит без ног? Река. Летит без крыл? Ветер. Хватает без рук? Мороз. Кусает без зубов? Тоже мороз или змея? А что же соединяет всё? Может, время? Или река, ветер, мороз — это всё природа? Но он вспомнил дедову мудрость: «Самое хитрое в лесу — это холод, огонь и вода». А что одновременно и бежит, и летит, и хватает?

— Огонь? — неуверенно сказал Иванушка.

— Нет, — покачал головой леший. — Я пробовал.

Иванушка сел на пенёк. Вдруг с дерева упала сухая ветка, и он увидел, как по земле бежит тень от облака. И тут его осенило.

— Ветер! — воскликнул он. — Ветер бежит без ног, летит без крыл, хватает без рук (думал, что схватит), кусает без зубов (ветер кусается зимой).

В омуте что-то щёлкнуло. Водоросли, опутывавшие лешего, ослабли, а вода посветлела.

— Одна загадка разгадана! — обрадовался леший. — Да ты умнее меня, домовой! Спасибо.

— Давай вторую, — сказал Иванушка, чувствуя прилив сил.

— Вторая: «Что можно увидеть с закрытыми глазами?»

Иванушка задумался. Сон? Но сон видят, когда закроют глаза, но спят. А можно увидеть и с закрытыми глазами, например, когда светит солнце — сквозь веки красный свет. Или воспоминание. Или мечту.

— Сон? — спросил он.

— Пробовал, — вздохнул леший. — Не сон. И не солнце. Ведьма сказала, что я дурак, если не догадался.

— Мечту? — предположил Иванушка.

— Нет.

Иванушка зажмурился. Что он видит? Темноту, но не совсем. Круги, полосы, искорки. А ещё он представил свою избу, печку, деда Пахома, который ворчит. И вдруг понял.

— Счастье? — осторожно спросил он.

Леший удивлённо моргнул:

— Почему счастье?

— Потому что счастье можно увидеть только когда закроешь глаза и представишь что-то хорошее. А с открытыми — суета, заботы. Может, ведьма это имела в виду?

Омут загудел, водоросли упали с лешего до пояса.

— Подходит! — закричал леший. — Точно, счастье! Я ж себе представлял, как буду из омута выбираться — и мне становилось легче.

— Осталась третья, — сказал Иванушка. — Давай.

— Третья самая страшная: «Кто в лесу всех сильнее, но никто его не видит?»

Ни домовой, ни леший не могли придумать ответ. Медведь сильный, но его видят. Леший сильный, но его тоже можно увидеть. Может, дух леса? Или время? Или корни деревьев?

Иванушка вспомнил, как однажды в бурю дерево упало без ветра — подгнили корни. А корни никто не видит, но они держат дерево. Корни — сила? Но корни видны, если выворотить.

— Смерть? — дрожащим голосом сказал леший. — Она всех сильнее, но никто её не видел.

Омут не отозвался.

— Может, правда? — неуверенно спросил Иванушка.

— Попробуем, — кивнул леший и громко произнёс: — Смерть!

Ничего не произошло. Вода снова стала чёрной, и лешего потянуло вниз.

— Не то! — закричал он.

Иванушка лихорадочно перебирал в уме. Кто всех сильнее в лесу? Лесничий? Нет, его видно. Бог? Но его тоже никто не видел. А, может, просто никто не видел, потому что это не живое существо, а явление? Совесть? Или закон природы?

Вдруг он вспомнил деда Пахома. Дед говорил: «В лесу всех сильнее — страх. Страх и трусость делают человека слабее комара. А смелость — сильнее медведя. Но самого страха никто не видел». Однако страх — это чувство, его можно ощутить, но не увидеть.

— Страх! — выкрикнул Иванушка.

Омут взорвался фонтаном брызг, водоросли лопнули, и лешего выбросило на берег, как пробку из бутылки. Он покатился по траве, весь мокрый, но свободный.

— Точно! — захохотал он, отплёвываясь тиной. — Страх! Как я сам не догадался? Ведьма сказала: «самого страшного никто не видел», а страх — он и есть самый страшный, потому что из-за него всего боишься.

Леший — а звали его Василием Петровичем — и домовой Иванушка развели костёр, просушили одежду и познакомились по-настоящему. Василий рассказал, что он совсем недавно получил в управление участок леса от старого лешего, который ушёл на покой. Опыта мало, а ведьма из Соснового бора — соседка вредная, вечно подлянки строит.

— А ты, Иванушка, молодец, — сказал Василий, наливая из фляги чай с клюквой. — Без тебя б я пропал. Давай дружить? Вдруг ещё придётся загадки разгадывать.

— Давай, — согласился домовой. — Только и ты меня выручай, если что. Я в лесу бываю часто, а тут такие страсти, что без друга — ни шагу.

Так и подружились. С тех пор каждый раз, когда Иванушка шёл в лес, он звал Василия, а Василий, если случалось что-то непонятное в избе, советовался с домовым. Ведьму из Соснового бора потом проучили — но это уже другая история, о которой мы, может быть, когда-нибудь расскажем.

А в ту ночь они просидели у костра до рассвета. Иванушка рассказал Василию о домовых-малютках, о бабушкиных сказках, о том, как важно, чтобы в доме пахло хлебом. А Василий поделился лесными тайнами: где растут самые сладкие ягоды, какой гриб считает себя царём, и почему волки воют на луну не от тоски, а от удовольствия.

Утром, прощаясь, леший подарил домовому серебряную ложку — ту самую, что потом хранилась в волшебном сундучке. А Иванушка пообещал, что в любую беду прибежит на помощь.

— Друг познаётся в загадках, — сказал он, пожимая мохнатую лапу Василия.

— И в омутах, — усмехнулся леший и скрылся в чаще.

Вернувшись в избу, Иванушка застал деда Пахома в страшном гневе.

— Где ты шастал? Я обыскался! — гремел старый домовой. — Опять в лес попёрся? Я тебе говорил, что там опасно!

— Деда, а я лешего спас! — похвастался Иванушка.

— Какого лешего?

— Да молодого. Василием звать. Мы теперь друзья. Он мне ложку подарил.

Дед Пахом покрутил пальцем у виска, но, когда Иванушка рассказал про загадки и ведьму, старик даже присвистнул.

— Ну, молодец, — сказал он. — А я думал, ты балбес балбесом. Выходит, не зря я тебя грамоте учил. Только в следующий раз предупреди. А то я уж было хотел русалкам молиться, чтоб тебя вернули.

С тех пор Иванушка, когда рассказывал малюткам сказки, иногда вставлял и эту историю. Малютки особенно любили отгадывать загадки из той самой ведьминой тетрадки, которую Василий потом раздобыл. А ложка, подаренная лешим, стала любимой — ели ею кашу, помешивали чай и, говорят, даже один раз отбились от приставучего ворона.

Так и началась их дружба — с омута, загадок и двух крепких голов, что смогли перехитрить старую ведьму.

А дед Пахом в тот день выучил новое правило: «Если домовой с лешим заодно — ни одна нечисть не страшна».

Глава третья. Как домовой и леший водяного повстречали

После той памятной встречи у Забытого омута Иванушка и Василий стали видеться чуть ли не каждую неделю. Леший приходил в село по ночам, сидел на крыльце, слушал сказки домового и угощался пирогами с брусникой. Дед Пахом сначала ворчал, что лешему не место в доме, но, когда Василий помог найти потерявшуюся корову соседки, старик сменил гнев на милость.

— Ничего, пусть заходит, — буркнул он. — Только лапы вытирай о половик.

Однажды, в середине лета, когда солнце пекло так, что даже лягушки прятались под листья кувшинок, Василий явился к Иванушке раньше обычного, без своей обычной весёлой усмешки.

— Беда, — сказал он, присаживаясь на лавку. — Вода в реке уходит. Ручьи пересохли. Даже моё любимое болото, где я малину собираю, превратилось в грязную лужу.

Иванушка удивился:

— Так ты же леший, а не водяной. Какая тебе печаль о воде?

— А такая, — вздохнул Василий. — Без воды лес умирает. Деревья вянут, звери пьют из последних луж, а грибы перестают расти. Я уже три дня ищу причину, но никто не знает. Белки говорят, что выше по течению кто-то перегородил реку. А кто не видели.

Домовой задумался. Он был домовым, а не гидротехником, но чувство долга подсказывало: надо помочь.

— Пойдём, — сказал он, натягивая сапоги. — Посмотрим, что там за преграда.

Они отправились на рассвете. Василий вёл тропами, которые знал только он — через осинник, по бревну над оврагом, сквозь заросли папоротника, где даже днём царил сумрак. Иванушка успел промочить ноги, натереть мозоль и три раза упасть, но не жаловался — дружба есть дружба.

К полудню они вышли к реке. Обычно здесь вода шумела, перекатываясь через камни. Теперь же русло обмелело, кое-где виднелись лишь мелкие лужицы, а рыба билась в них, как в неволе.

— Видишь? — показал Василий наверх. — Там, за поворотом, кто-то построил запруду. Но бобры так не умеют: их плотины аккуратные, а тут — навалены брёвна, камни и какая-то сеть.

Они пошли дальше. Вскоре показалась запруда — нелепая, но прочная. Из-под неё не сочилось ни капли. Вся вода уходила в сторону, в огромное лесное озеро, которое раньше было небольшим прудом. Теперь же озеро разлилось, затопило ивняк, а на поверхности плавали целые острова из тины.

— Кто ж это устроил? — удивился Иванушка.

В ответ из воды высунулась голова. Не рыбья, не лягушачья — человечья, но с зеленоватым отливом, ушами, похожими на листья кувшинки, и длинными усами, которые шевелились, как водоросли.

— Я устроил! — сказала голова сердито. — А вы кто такие, чтобы указывать?

Часть 3. Водяной Толик и его большая рыба

Иванушка опешил. Он никогда не видел водяного вблизи. Тот был похож на обычного мужичка в тине, только без сапог и с рыбьей чешуёй на щеках.

— Я леший Василий, а это домовой Иванушка, — представился Василий, стараясь говорить вежливо. — Ты зачем реку перегородил? Внизу всё сохнет, звери страдают.

Водяной высунулся по пояс. Оказалось, он был невысоким, кругленьким, с животиком, обвитым водорослями. В руках он держал огромную рыбину — сома, который ещё шевелил усами.

— А вот зачем, — сказал водяной, поглаживая сома. — Я Толик. У меня мечта была — выловить самую большую рыбу в этой реке. Чтобы все знали: я лучший рыбак среди водяных. И вот я наконец поймал этого красавца, но он уплыл и застрял в корягах за поворотом. Пришлось поднять воду, чтобы он мог выплыть. А плотину я поставил, чтобы уровень поднялся.

— Так ты из-за одной рыбы весь лес засушил?! — возмутился Иванушка.

Толик обиженно надул губы:

— Не «одной», а самой большой! Вы, сухопутные, не понимаете. Для водяного поймать царь-рыбу — всё равно что для лешего найти золотую поляну.

— А ты не пробовал рыбу просто вытащить? — спросил Василий.

— Пробовал, — вздохнул Толик. — Она сильная. Я три дня её удерживаю, а она упрямится. Вот я и додумался воду поднять, чтобы она сама выплыла. Но почему-то не выплывает.

Иванушка присмотрелся. Рыбина действительно застряла — её хвост зажало между двумя корягами, а передняя часть была свободна. Она билась, но освободиться не могла.

— А давай мы тебе поможем? — предложил домовой. — Ты уберёшь плотину, спустишь воду, а мы сообща вытащим рыбу.

— А вы справитесь? — недоверчиво спросил Толик.

— Втроём — справимся, — сказал Василий. — Только ты доверься.

Водяной нехотя согласился. Он подплыл к плотине, начал разбирать верхние брёвна, и вода медленно пошла вниз по руслу. Леший и домовой помогали с берега, оттаскивая тяжёлые камни. К вечеру уровень воды спал, и сом оказался почти на мели, зажатый корягами.

— Теперь давайте дружно, — скомандовал Иванушка. — Толик, ты толкай рыбу с хвоста, Василий, тяни за жабры, а я буду коряги раздвигать.

Они пыхтели, кряхтели, ругались на чём свет стоит, но в конце концов сом выскользнул из ловушки и с плеском упал в реку. Правда, он был уже слабый, и Толик, пожалев его, аккуратно вынес на мелководье, перевернул на спину и начал массировать брюхо.

— Ты что делаешь? — удивился Василий.

— Искусственное дыхание, — важно ответил водяной. — Рыбам тоже нужна помощь.

Через минуту сом вдохнул, взмахнул хвостом и, поблагодарив (по-видимому, потому что кивнул головой), уплыл в глубину.

— Ура! — закричал Толик, хлопая в ладоши. — Мы спасли царь-рыбу! Теперь я самый добрый водяной, а не самый злой.

— А плотину мы всё равно разберём до конца, — строго сказал Василий. — Чтобы больше не было засухи.

— Ладно, — согласился Толик. — Я и сам понял, что погорячился. Просто очень хотелось внимания. Водяные меня не замечают, а вы заметили.

Иванушке стало жалко нового знакомого. Он предложил:

— Ты, Толик, приходи к нам в село. У нас и пироги есть, и чай, и дед Пахом тебе сказку расскажет. А заодно мы придумаем, как тебе рыбу ловить, не портя природу.

Толик просветлел:

— Правда? А меня не прогонят?

— Не прогонят, — заверил Василий. — Я сам часто бываю. Дед Пахом ворчит, но пирогами угощает.

Плотину разобрали до последнего брёвнышка, вода побежала в прежнем русле, и к утру следующего дня лес ожил. Ручейки зажурчали, болото снова стало топким, а грибы, как по мановению волшебной палочки, полезли из земли.

В знак примирения Толик подарил Иванушке маленькую ракушку, которая всегда наполнялась свежей водой, если в неё дунуть. Василий получил от водяного сеть, сплетённую из водорослей — для ловли солнечных зайчиков. А сам Толик удостоился чести попробовать бабушкины пироги и даже спел свою коронную песню «Как я ловил огромного сома».

Дед Пахом, увидев на пороге мокрого, покрытого тиной водяного, сначала хотел выгнать его метлой, но, когда Толик сказал, что умеет предсказывать дожди и может помочь с поливом огорода, старик сменил гнев на милость.

— Садись, гостем будешь, — проворчал он. — Только подстилку под себя подложи, а то зальёшь полы.

Так домовой, леший и водяной стали неразлучными друзьями. А вечером того дня Иванушка сочинил новую сказку — про запруду, сома и гордого водяного, который понял, что хвастовство до добра не доводит.

— Зато теперь у нас есть Толик, — сказал Василий, допивая чай. — Он хоть и чудак, но добрый.

— А кто без чудачеств? — ответил Иванушка. — Ты, например, в омуте застрял, когда мы познакомились. А я в метлу угодил.

— Вот и выходит, — подвёл итог Толик, отжимая усы, — что без приключений и друзей не найдёшь.

И с тех пор у сказочной троицы началась долгая дружба, полная новых дел, опасностей и смеха. А о том, как они спасали лес от браконьеров, помогали заблудившимся грибникам и однажды даже останавливали лесной пожар, мы расскажем в следующих книгах.

Часть вторая.

Глава первая. Зачарованный дед Макар

В селе Красногорск, по соседству с избой, где обитал домовой Иванушка, стояла бревенчатая изба деда Макара. Кто хоть раз бывал в тех краях, знали: если у тебя болит живот, сохнет рука или просто на душе кошки скребут – ступай к Макару. Не просто знахарь9⁹, а истинный кудесник солодового напитка и травяных сборов, дед Макар был известен на всю округу. Молва10¹⁰ гласила: «Ищешь праздника на язык – стучись к Макару. Исцелит, напоит, квасом угостит».

Жил Макар с женой Нюрой – бабой хоть куда, бойкой и хозяйственной, но с характером. Нюра любила порядок, а Макар любил тишину и покой. Ссорились они редко, но, если уж ссорились – гремело на всё село. Сосед Фёдор Иванович, вечно ходивший с записной книжкой, шутил: «У Макара с Нюрой как в квасе – то сладко, то прокисает».

Дед Макар, при всей своей славе, таил одну слабость: сердце у него было нараспашку. Всякий, кто просил помощи, получал её сполна. А иногда даже больше, чем следовало. И вот однажды эта доброта и привела его к встрече с рыжей бестией Ланочкой – ведьмочкой с огоньком в глазах. А может, и не бестией вовсе, а просто очень уж лукавой11¹¹ особой. Как потом оказалось – и то и другое.

Всё началось в один из тех осенних дней, когда небо цвета мокрой простыни, а дождь заряжает с утра и не думает кончаться. Дед Макар вышел на крыльцо глотнуть свежего воздуха – и обомлел12¹²: на дороге, прямо в луже, сидела кошечка. Маленькая, рыжая-прерыжая, шерстка слиплась от дождя, и вся она дрожала так, что даже хвост, казалось, стучал зубовный стук. Глаза у кошечки были изумрудные, огромные, и в них стояла такая тоска, что у Макара сердце сжалось в комок.

– Ой, кисонька ты моя горемычная! – причитал он, бережно подхватывая дрожащий комочек. – Как же ты тут оказалась? Замёрзнешь ведь, бедняжка! И кто ж тебя в такую погоду на улицу выгнал?

Кошечка в ответ не мяукнула, а скорее всхлипнула – тоненько, жалобно, и ткнулась носом Макару в ладонь. Тот, не раздумывая, прижал её к груди, запахнул полушубок и засеменил в избу.

– Нюра! – закричал он с порога. – Грей молоко! Нашлась у нас гостья!

Баба Нюра, сушившая у печи варежки, оглянулась:

– Чего раскричался? Кого ещё приволок?

– Кошку, говорю! – Макар осторожно положил найдёныша на лавку, подстелил старую тряпицу. – Видишь, вся дрожит. Напоим, обогреем, а там видно будет.

Нюра недоверчиво покосилась на рыжий комок, но молока нагрела и в блюдечко налила. Кошечка принялась лакать с такой жадностью, что брызги летели во все стороны. Макар сидел рядом, гладил её по мокрой спинке и приговаривал:

– Ешь, милая, ешь. Сейчас ещё печку растоплю, будет тебе тепло.

Нюра фыркнула, но ничего не сказала. Она знала: если Макар решил кого-то спасать, переубедить его невозможно.

Дед Макар вышел во двор нарубить дров. Хлопотал он долго, продрог, вымок, но вернулся в избу счастливый – щепок принёс целую охапку. Открывает дверь – и застывает на пороге, дрова сыплются на пол.

На лавке сидит не кошка, а девушка. Молодая, пригожая, волосы цвета осенней листвы – рыжие, с золотым отливом, глаза зелёные, как изумруды, а на лице улыбка – от уха до уха. Одета она в сарафан невиданной красоты, расшитый паутинными узорами, и босиком. На плече у неё сидит маленькая ящерка и лениво моргает.

– Здравствуйте, дедушка Макарушка! – прощебетала девушка, кокетливо поправляя огненную копну. – Холодно мне одной тут, приютите, пожалуйста. Я уж думала, не доживу до вашего возвращения.

Макар дар речи потерял. Стоял, хлопал глазами и пытался сообразить, то ли у него солнечный удар от дров, то ли он перегрелся у печки.

– Ты… ты кто такая? – выдавил он наконец. – Где моя кошка?

– А я и есть ваша кошечка, – засмеялась девушка, и смех её прозвенел, как хрустальная люстра. – Я же ведьмочка! Ланочка меня зовут. Просто иногда мне удобнее быть кошкой, особенно когда на улице слякоть, а добрые люди с горячим молоком попадаются.

– Ведь… ведьмочка? – Макар побледнел, но отступать было некуда.

– Не бойтесь, дедушка, – Ланочка спрыгнула с лавки, подошла к нему и взяла за руку. – Я не злая. Просто хочу погреться и чуток поболтать. У вас так уютно, пахнет травами и квасом. А какой вы, говорят, знахарь! Не научите меня пару-тройку рецептов?

Макар, который отродясь не отказывал в помощи, уже готов был согласиться, но тут в дверях выросла Нюра с ухватом в руках.

– Это что ещё за девица? – грозно спросила она, уставившись на Ланочку. – Где наша кошка?

– А я ваша кошка, бабушка Нюра, – ничуть не смутилась ведьмочка. – Вы же сами меня молоком поили. Неужели не узнали?

Нюра уставилась на неё, потом на мужа, потом снова на гостью.

– Макар, – сказала она ледяным голосом, – ты чего это в дом приволок?

– Я не приволок, я приютил, – начал оправдываться дед. – Она замёрзла, бедная…

– Бедная она! – Нюра стукнула ухватом об пол. – Да это ж ведьма! Явь рыжая! Вытури13¹³ её вон, пока она нас не околдовала!

– Не вытурите, – тихо сказала Ланочка, и на глазах у неё выступили слёзы. – У меня нет дома. Меня из моего леса прогнали злые духи. Я только погреться и хоть капельку доброты. Я никому не наврежу, честное ведьминское.

Макар, конечно, растаял. Он повернулся к Нюре:

– Пусть поживёт денёк-другой. Не гнать же на мороз. А там видно будет.

Нюра стиснула ухват так, что пальцы побелели, но промолчала. Она знала: с мужем в таких делах лучше не спорить.

С того дня началась в доме Макара новая жизнь. Ланочка оказалась на редкость болтливой, весёлой и… опасной для хозяйства. На второй день пребывания она решила помочь Нюре испечь пироги. Но вместо муки насыпала в тесто сушёных светлячков, и пироги начали светиться в темноте и летать по избе.

– Это ж надо, – сказал Макар, ловя пирог, который пытался улететь в печную трубу. – А вкусно-то как!

– Да что ж ты творишь, окаянная14¹⁴! – завопила Нюра, размахивая скалкой.

– Я хотела как лучше, – обиделась Ланочка. – В моём лесу все любят светящиеся пироги.

На третий день ведьмочка решила постирать бельё. Она нашла корыто, налила воды, добавила какого-то корешка – и бельё начало само собой отжиматься и скакать по верёвкам, распевая песни. Соседи заглядывали через забор и крестились.

– Ланочка, – взмолился Макар, – ты делай добрые дела, но медленно. А то у нас вся деревня с ума сойдёт.

– Хорошо, дедушка, – кивнула ведьмочка, но глаза её лукаво блестели.

Самое страшное началось на четвёртый день. Ланочка познакомилась с соседским котом Мурзиком и решила его немного… усовершенствовать. Шёпотом, взмахом руки – и Мурзик превратился в пингвина. Небольшого, чёрно-белого, с важной походкой.

– Ах! – воскликнул Макар, когда увидел пингвина на крыльце. – Это ты?

– Ага, – гордо сказала Ланочка. – А потом я ещё и по-французски заставлю его говорить!

– Не надо по-французски, – замахал руками дед. – Верни как было. Хозяйка нашего кота не узнает, заругается.

Но Ланочка уже вошла в раж. Она превратила поленницу в стайку колибри, которые принялись вить гнёзда в бороде Макара. Самовар она научила петь частушки, а веник – танцевать кадриль. Изба наполнилась шумом, гамом и хохотом. Баба Нюра, которая пыталась доить корову, обнаружила, что корова начала давать не молоко, а яблочный сок.

– Всё! – сказала Нюра, бросая подойник. – Или ты, Макар, выгоняешь эту ведьму, или я ухожу к дочери в город!

– Нюра, ну погоди, – взмолился Макар. – Она же не со зла. Просто талантливая очень.

– Талантливая?! – Нюра ткнула пальцем в пингвина, который с важным видом клевал рассыпанное зерно. – Это, по-твоему, талант?

Но дед Макар уже не слушал. Он смотрел на Ланочку, которая кружилась по избе в танце с самоваром, и в голове у него всё перепуталось.

На пятый день произошло то, чего больше всего боялась Нюра: Макар перестал узнавать свои травы. Он взял в руки пучок крапивы, понюхал и сказал:

– Ах, какая душистая мята!

– Это крапива, – прошептала Нюра, хватаясь за сердце.

– Ну, крапива так крапива, – беззаботно ответил Макар. – Заварю чай, будет бодрить.

Он попытался заварить крапивный чай, обжёг руки, но даже не вскрикнул – только улыбнулся. Потом он вышел во двор, посмотрел на небо и спросил у вороны, где его квас. Ворона каркнула и улетела, а Макар обиделся.

– Вот всегда так, – сказал он. – Спросишь по-человечески, а они нос воротят.

Ланочка тем временем сидела на заборе, болтала ногами и тихо напевала что-то колдовское. Кот-пингвин – уже не пингвин, потому что Нюра облила его водой, – топтался рядом и пытался вспомнить, как же ловить мышей.

– Ты что с ним сделала? – спросила Нюра, подходя к ведьмочке.

– Ничего особенного, – пожала плечами Ланочка. – Просто чуть-чуть заколдовала. Он скоро оттает.

– А с мужем моим что? Он уже траву от грибов отличить не может!

– А, это пройдёт, – отмахнулась ведьмочка. – Надо просто потерпеть. Дед Макар такой милый, когда ничего не соображает. Он даже котлеты жарить пробовал – положил на сковороду валенок.

Нюра застонала. Она поняла, что сама с этой бедой не справится. Надо звать подмогу.

Наутро Нюра, как только рассвело, собралась и побежала через огород к калитке. Путь её лежал к местной ворожее Варваре Игнатьевне, что жила на отшибе, в избушке, заросшей полынью. Варвара Игнатьевна была женщиной суровой, с бородавкой на носу и вечно недовольным лицом, но травами и заговорами владела как никто.

Нюра постучала в дверь. Из-за неё донеслось сначала шипение, потом кряхтенье, и наконец дверь распахнулась.

– Чего надо спозаранку? – проворчала Варвара. – Я ещё зубы не чистила.

– Беда у нас, Варвара Игнатьевна, – выпалила Нюра. – Ведьма мужа околдовала.

– Какая ведьма? – нахмурилась ворожея. – В наших краях все ведьмы уже старые да мирные. Или новая завелась?

– Ланочка, – сказала Нюра. – Рыжая, наглая, из кошки превратилась. Моего Макара совсем задурила.

Варвара Игнатьевна вздохнула, почесала бородавку и пригласила Нюру в избу.

– Садись, рассказывай по порядку, – сказала она, наливая чаю из закопчённого чайника. – Что делает эта Ланочка?

Нюра рассказала всё: про кошечку, про пироги-светляки, про кота-пингвина, про самовар-певец, и главное – про то, как дед Макар перестал узнавать травы и пытался варить квас из сена.

– Дела, – протянула Варвара. – Это не просто шалости. Это приворот с элементами отупения. Ланочка, видать, из тех ведьм, что питаются мужской добротой и рассеянностью. Чем добрее мужик, тем сильнее она его опутывает.

– Так что же делать? – всплеснула руками Нюра.

– Есть старинные средства, – сказала ворожея, вставая и открывая сундук. – Вот, держи: чеснок, лук, соль, перец и хрен. Всё это смешать, натереть деда с головы до пят, и часы спадут. Но если он уже сильно под чарами15¹⁵, может не помочь.

– А если не поможет?