Kitobni o'qish: «Пикассо и лучшее шоу на Земле», sahifa 3

– А это заразно? В смысле, может грустный человек передать грусть собаке как какую-нибудь инфекцию? Заразить ее?

Женщина взглянула на меня.

– Собаки простодушны. Мы все нервничаем, когда делаем что-то в первый раз. Вам просто нужно привыкнуть друг к другу.

Я кивнула, показывая, что ее слова меня успокоили. Она была такой милой. Глядя в это доброе лицо, хотелось рассказать ей про всю свою жизнь.

– Ты водила его в школу для щенков?

– Один раз. Больше не успели. Мама работала в вечернюю смену, а потом…

– Используй лакомства, чтобы он подходил, когда ты его зовешь. Бери их с собой на прогулку, тогда он будет меньше лаять. Если тебе кажется, что он вот-вот залает, то отвлеки его: легонько похлопай сбоку, вот здесь, и дай ему угощение. Делай это до того, как он залает.

– Ой, а у меня нет…

– Думаю, у меня дома найдется немного лакомств. Моей милой лабы больше нет, но…

– У вас дома была лаборатория?

Она засмеялась.

– Нет, я имела в виду моего лабрадора Бесс. Она была такой обжоркой, что выполняла любую команду за кусочек вяленой курицы. Думаю, у меня осталась на кухне еще парочка. Я всегда думала, что однажды заведу новую собаку… До сих пор храню ее коврик и старые пледики. Знаешь, воспоминания согревают. Погоди минутку. Принесу тебе немного лакомств для Пикассо.

Я начала отказываться из вежливости, но она уже развернулась всем корпусом, медленно двинулась через сад и исчезла в задней двери дома. Пикассо оглянулся и заскулил. Женщина успела ему понравиться, и я его понимала. Мы оба озирались вокруг, разглядывая сад. Вот эвкалипт, служивший чесалкой для спины, кусты, пестрящие оранжевыми цветами с ярко-черными серединками, и пальма, при виде которой хотелось беззаботно валяться в гамаке где-нибудь в тропиках. Трава была такой высокой, что колыхалась под легким ветерком.

Женщина вернулась и позвала Пикассо, показывая ему что-то в руке. Он подлетел к ней, как железная стружка к магниту.

– Молодец! – воскликнула она. – Хороший мальчик!

Проделав трюк семь раз, сопровождая его многочисленными похвалами, она отдала мне маленький синий мешочек из вельвета, наполовину забитый лакомствами.

– Если пойдешь дальше по заповеднику, а затем повернешь направо, то выйдешь к плотине. Хороший маршрут для прогулки.

– Ой нет, ненавижу большие водоемы, – не подумав, выпалила я.

– Правда?

– Однажды мы поехали к подруге моей мамы, там был бассейн, и я должна была присматривать за младшим братом. Возле кухни, где я рисовала, была галерея. Через нее можно было выйти на крыльцо, в сад и… и к воде…

Пока слова сыпались из меня, что-то странное происходило с лицом женщины. Казалось, что она стоит в поле под меняющимся небом: полуденное солнце сменилось быстро несущимися облаками, небеса стали багровыми, дождь, слезы, кашель… Женщина согнулась в приступе. У нее перехватило дыхание, кашель напоминал скрежет ногтя по старой школьной доске или вой сирены в ночи.

Что же я наделала? Пикассо залаял, и весь свет, наполненный миром и прощением, тут же померк.

– Что делать? – закричала я. – Скажите, что мне сделать!

Старушка подняла руку, пытаясь что-то сказать, но не могла унять кашель.

С обочины к дому бежал мужчина. Я позвала на помощь, а потом увидела знакомую кожаную куртку и длинное заросшее лицо.

– Опять ты? – рассерженно бросил он. – Убери своего пса!

Пикассо взвыл и залаял одновременно, резко кинувшись вперед, словно хотел разорвать мужчину на куски.

– Я же говорил тебе сходить к врачу, – зарычал мужчина на старушку, при этом не переставая грозно смотреть на Пикассо. На его скулах ходили желваки, он глядел так, будто пес был заряженным пистолетом.

– Мальком, да успокойся ты, – прохрипела женщина, вытирая слезы. – Пустяки, сейчас все пройдет.

– Сходить к врачу? А в чем дело? – спросила я.

Мальком взял под руку старушку, не обратив на мой вопрос никакого внимания.

– Обычный кашель, – хриплым голосом ответила женщина. – Я в порядке. Так что ты там говорила, милая?

Но тут Мальком потянул ее за собой, так же, как я обычно тяну за поводок Пикассо – раздраженно, взволнованно, зло. Старушка попыталась обернуться и махнуть мне, но бедная шея не слушалась. Потом она все же сдалась напору Малькома, обмякла, опустив плечи, и покорно поплелась в дом. Исследовательница Вселенной и животных превратилась в кроткую и тихую старушку – нелепая старая рубашка цвета лаванды, серые рабочие штаны, – которую ведут обратно в кровать.

* * *

На следующее утро мне не терпелось вернуться к дому женщины и узнать, как она себя чувствует. Но оказавшись там, я увидела, что в саду никого нет, а калитка закрыта. Пикассо крутился возле забора, пытаясь высмотреть что-нибудь через щели. Щенок обнюхивал сорняки и задирал нос, стараясь учуять в воздухе знакомый запах. Утро было серым, небо затянули облака.

– Что ж поделать, – с грустью сказала я щенку и взяла его на руки, чтобы тот увидел пустой сад и закрытую заднюю дверь. – Видишь?

Пикассо не хотелось слышать правду. Он сел и сосредоточился на доме. В его глазах читалось, что, если посмотреть подольше, старушка обязательно появится.

– Похоже, у тебя уже вошло в привычку отрицать очевидное, – возмутилась я. – Ты мог бы вступить в какое-нибудь странное общество. Например, тех, кто верит, что Земля плоская, или отрицает глобальное потепление.

Сегодня даже пальма выглядела грустной, не такой праздничной, как вчера, когда солнце разливалось по ее ярко-зеленым листьям, похожим на серпантин.

На меня нахлынули воспоминания о вчерашних словах. Знакомое болезненное чувство в животе подсказывало: именно я виновата в том, что женщина начала задыхаться. Мои слова утопили ее.

– Мы даже не знаем, как ее зовут.

Пикассо вздохнул, его усы дернулись.

– Что ж, – начала я, пытаясь говорить так же ласково, как мама, – эта милая старушка – ветеринар. Наверняка ей бы хотелось, чтобы мы последовали ее совету.

Я потянула за поводок.

– Так поступают ученые.

Пикассо не сдвинулся с места.

Сердце тяжело забилось в груди. Я выпрямилась. Мне предстояло попробовать кое-что новое. Провести эксперимент.

Я специально отпустила поводок и сделала два шага вперед. Показав Пикассо лакомство, я велела: «Ко мне».

И он подошел!

Я проделала то же самое. И снова он подошел. Мы продолжили идти, каждые несколько шагов останавливаясь, чтобы повторить упражнение. Иногда я давала ему другие команды: «стоять» и «сидеть», показывая специальные жесты. Пикассо слушался каждый раз и с трепетом ждал награды, не отрывая взгляда от лакомства. Когда он подбегал ко мне, то от радости даже хвостом вилял. Я немного повеселела, представляя улыбку старушки и ее поздравления: «Ты очень терпеливая… ему повезло с тобой». По телу растеклась легкость, словно с меня сняли часть тяжелой ноши. Я побежала, размахивая руками, как чайка. Пикассо помчался за мной. Так мы и добрались до конца заповедника.

После обеда мы опять пошли туда, и на следующее утро тоже. Я начала привыкать к этому распорядку: внутренняя собранность, разочарование от закрытой двери, дрессировка Пикассо. Так-то лучше. Легче. Я словно была ею, пока ее не было рядом.

Следующим вечером, когда до начала школы оставалось всего три дня, наша настойчивость была вознаграждена: возле калитки стояла старушка.

– Вот и вы! – приветливо воскликнула она, когда мы побежали навстречу.

Пикассо радостно бросился к ней и уперся лапами в колени.

– Лежать, – скомандовала женщина и даже не взглянула на щенка, пока тот не послушался. – Сидеть.

Пикассо выполнял все команды четко, словно заводная игрушечная собака.

– Хороший мальчик.

Старушка достала из кармана угощение и почесала щенка за ушком. Пикассо прямо-таки взвился от счастья. Я заулыбалась. Радость собаки заразительна.

– Вижу, ты хорошо с ним поработала, – похвалила меня женщина.

– Это все благодаря вам! Кстати, как вы себя чувствуете? Вы были у врача? А как вас зовут? – я засыпала ее вопросами.

Она засмеялась.

– Пегги. Да, я принимаю антибиотики. Пришлось подождать, перед тем как начать их принимать, потому что сначала у меня был какой-то вирус. Сейчас многие пьют антибиотики по любому поводу, хотя они помогают только против бактерий.

– Знаю, если все будут принимать антибиотики слишком часто, это может вызвать появление супербактерий, – спокойно заметила я, будто это был обычный житейский факт. Типа того, что, если смешать голубой с желтым, получится зеленый. На самом же деле идея супербактерий, устойчивых к антибиотикам, пугала меня так сильно, что я просто старалась о них не думать. Улыбка невольно исчезла с моего лица.

– Исследователи приходят к невероятным выводам, – продолжила Пегги. – Как раз вчера я читала, что молоко тасманского дьявола убивает супербактерии.

– Серьезно?

Пегги кивнула:

– Пептиды в этом молоке могут убивать даже самые опасные бактерии, например золотистый стафилококк.

– Что? Стафилококк? Это же невероятно, потрясающе! – я так обрадовалась, что чуть не обняла Пегги.

– Все же в чем-то Мальком прав. Иногда не стоит медлить с походом к врачу.

– А Мальком – это ваш сын?

Скорее всего, так оно и было, но я не могла поверить, что у него может быть такая замечательная мать как Пегги.

– Нет-нет, мы не родственники. Он мой сосед. Он очень добрый, но иногда даже слишком добрый. – женщина усмехнулась.

Не знаю, что она имела в виду, потому что мне Мальком вообще не показался добрым, совсем наоборот. Мне хотелось вернуться к более интересным темам.

– И какие антибиотики вы принимаете?

– Пенициллин какой-то, название не помню.

Должна сказать, что это слово приводит меня в восторг. Вы только представьте: пенициллин, который изменил все, появился абсолютно случайно! Просто потому, что ученый забыл на подоконнике чашку со стафилококком. Мы с удовольствием поговорили об этом, а еще о том невероятном факте, что в носу у охотничьих собак триста миллионов обонятельных клеток, а у нас их только шесть миллионов. И о том, что иногда я не знаю, кем хочу стать, когда вырасту: ученым или художником.

– Почему ты не хочешь быть и тем, и другим? – спросила Пегги. – У этих профессий много общего. Они изучают природу, ее чудеса и счастливые случайности. Взять хотя бы изобретение пенициллина!

Пегги засияла при мысли об этих случайностях, а я помрачнела. Некоторые случайности нельзя исправить. Или вдохнуть в них новую жизнь. Они просто лежат в глубине души, сломанные, чтобы твое сердце постоянно натыкалось на них в темноте.

– Ты уже не в начальной школе?

Пегги убрала назад прядь волос, выбившуюся из-под платка. Пальцы, испачканные землей после прополки, оставили на лбу серое пятно.

Я покачала головой:

– Не-а, в седьмом классе. Буду ходить в Отфилдскую среднюю школу.

– А, ты еще там не была?

Быстрая дрожь тревоги. Лучше бы мы не говорили об этом.

– К счастью, я простыла в первую неделю, когда мы сюда переехали.

Пегги фыркнула:

– К счастью.

– А потом папе пришлось улететь за границу, и стало уже как-то не до школы.

Я вспомнила, как он бегал по всему дому, заглядывая в коробки и под кровати, пытаясь найти свой паспорт, майки и носки с аллигаторами. Всего через несколько дней папа прощался с нами, с кучей «простите меня» и «как не хочется вас оставлять». Его брови двигались вверх-вниз, словно дворники на лобовом стекле машины во время ливня.

– Надолго он уехал? – поинтересовалась Пегги.

– Не знаю. Может, еще пару недель его не будет. Мама, правда, уже захандрила. Перестала разбирать коробки, садится на кухне, наливает себе чай и забывает его выпить.

Пегги с сочувствием вздохнула.

– Во время переездов все всегда идет не так, как надо. Она скучает по твоему папе. Да и ты, думаю, тоже.

– Да, конечно! Он не думал, что ему так скоро предложат работу. Его отправили в Пакистан – исследовать вакцины и что-то еще, не помню. Я сказала маме, что ей будет легче, если мы вместе займемся домом. Она ответила, что мне нужно ходить в школу. Я возразила, что на улице еще слишком холодно и с моей затянувшейся простудой могут начаться осложнения. Да и вообще от меня будет гораздо больше толка, если я буду помогать разбирать вещи, а не ловить в новой школе всякую заразу перед началом каникул. – я остановилась и перевела дыхание.

– Я уверена, – начала Пегги тихим и серьезным голосом, хотя в ее глазах не было ни капли серьезности, – что, когда ты окажешься в школе, тебе там понравится. Особенно естествознание: будете работать с горелкой Бунзена⁴, проводить всякие химические эксперименты.

– Да, но я же там никого не знаю. Не то чтобы… в общем, мне просто не нравится знакомиться сразу с кучей новых людей.

Пегги задумчиво взглянула на меня.

– Знаешь, когда я захожу в комнату с незнакомыми людьми, то представляю, что все они скорее похожи на меня, чем наоборот. Мы же все дышим одним воздухом, наши тела работают одинаково. – Пегги остановилась и начала принюхиваться к воздуху, как Пикассо. – Чувствуешь? В соседнем доме готовят карри на ужин. Ты же тоже слышишь этот запах, да?

Когда мы ездили на север, Генри повсюду чувствовал запах маминого куриного «калли». Папа объяснял, что это не карри, а сахарный тростник, который плавится на горячем ветру, но малыш не хотел этого слышать. Ему нравилось представлять много мумий, готовящих «калли» по всему городу Кэрнс.

– Индийские блюда, – мечтательно произнесла Пегги, – мои любимые. Карри, рыбное виндалу. Мне нравится острая еда с разными приправами. А тебе?

Когда Генри забирала скорая, на нем были только носочки. Розовые с розами. Мама думала, что у нее будет девочка. «Где его ботиночки? Где они?» – кричала она, бегая туда-сюда. Папа схватил ее за руку и встряхнул: «Господи, да не нужны они ему». Генри больше не вернулся домой. Его новые ботиночки так и стояли у мамы в шкафу на коробке с его кофточками, маечками, шортиками и мишкой по имени Мишка. Маленькие, словно игрушечные. Как в них могло помещаться десять маленьких пальчиков? Его пальчиков. Генри был живой, он был с нами. А теперь он больше не радуется запаху карри. И не дышит нашим воздухом. Он в темноте. Совершенно один. И какой толк в этой случайности?

– Я, наверное, домой пойду, – сказала я. – Очень рада была вас увидеть.

Пегги кивнула и улыбнулась мне из-под своего «потолка».

Я продолжала стоять, не в силах решить, уйти или остаться. Тени деревьев вытянулись на траве в длинные тонкие полосы. Темнело. Мне словно воткнули нож прямо в сердце. Я молча наблюдала, как Пегги поднимается по ступеням своего дома и как в ее кухонном окне расцветает ярко-желтый квадратик света, вселяя надежду.

Глава 4

Мелкие капли дождя залетали в окно автобуса, оседая у меня на коленках. Я пожалела, что не надела плотные колготки, которые мама приготовила вчера вечером. Окно заело, и мне удалось опустить стекло, только когда автобус остановился у Отфилдской средней школы.

Я посильнее запахнула новый пиджак и поплелась к школьным воротам, вспоминая, как утром мама махала мне на прощание рукой, как Пикассо лизал мое ухо, а папа в зависающем видеозвонке с другого конца света желал мне удачи и говорил, что очень скучает. Все мы дышим одним воздухом. Мне хотелось думать о чем угодно, только не о том, как пересечь этот школьный двор. Для меня это было равносильно пробежке по минному полю.

Под навесом слева на низеньких скамейках сидели кучкой, наклонившись друг к другу и самодовольно улыбаясь, девушки в темно-синих форменных платьях. Все гораздо старше меня, высокие, с громкими голосами, наверное, выпускницы. Мне было до них далеко. И предстояло переплыть целый океан, чтобы добраться до безопасного берега, библиотеки. Казалось, что на это уйдет целая вечность.

«Ты думаешь, все смотрят на тебя и оценивают, – сказала вчера мама, – но на самом деле каждый озабочен своими собственными фобиями».

Что такое фобии? В общем-то, мне было неинтересно, что значит это старое, словно из пьесы Шекспира, слово. Потом позвонил папа, и мама ушла в свою спальню с таким таинственным видом, что по ее лицу невозможно было ничего понять. «Думаю, для нее наступил поворотный момент», – услышала я. Так, а куда я шла?

В библиотеку. Надо найти библиотеку. Я прошла мимо столовой, откуда пахнуло жареным луком. Поднялась вверх по лестнице. Повернула направо и начала блуждать вдоль закрытых кабинетов и рядов металлических шкафчиков.

К 8:55 я нашла библиотеку. Для такого тихого места она была довольно шумной. Школьники, едва сдерживая смех и толкаясь, выбегали оттуда, спеша на уроки. После них оставалось только тепло дыхания и пятна от яблочных огрызков. Побродив вдоль книжных полок, я нашла тихий уголок в разделе научно-популярной литературы, возле раздела «Вторая мировая война, 940.53».

У окна было спокойное местечко – два кресла цвета горчицы и столик между ними. Вот сюда я и отправлюсь во время обеда. Скажем, это будет мой дом. Он никуда не денется, не исчезнет. Полки здесь заполнены людьми, которые уже прожили свои жизни, боролись, спорили, кричали и умирали. И теперь навсегда поселились тут, как на кладбище.

* * *

– Как прошел твой день? – спросила мама, когда я открыла дверь ее комнаты. Судя по всему, она еще не причесывалась, и ее волосы топорщились в разные стороны. Она лежала на диване с отсутствующим видом.

– Хорошо, – соврала я.

Пикассо попытался запрыгнуть мне на колени, а затем помчался по кухне так быстро, что врезался в холодильник и упал. Мы засмеялись, и мамино лицо немного расслабилось. Мне не хотелось портить хороший момент, и я не стала говорить, что переходить в новую школу так же ужасно, как переезжать в другой дом или даже страну семь раз на дню. Моя последняя школа была гораздо меньше и находилась в двух шагах от начальной. В новой школе нужно половину футбольного поля пройти, чтобы просто попасть из кабинета английского в кабинет естествознания. Вообще, урок естествознания был просто потрясающим. Но не по тем причинам, о которых говорила Пегги.

– Отфилдская школа громадная, – сказала я. – Без карты не обойтись!

Это правда, хотя у меня не было никакого желания ее рисовать. Скукота, везде толстые серые стены, лишенные красок. Как лица испуганных людей.

– Гораздо больше, чем твоя старая школа, – согласилась мама. – Непросто привыкнуть к новому месту. Особенно когда уже идет третья четверть. Может быть, стоило подождать.

Она с сожалением прикусила губу, но потом привычным бодрым голосом спросила:

– Ну и какой урок тебе понравился больше всего? Рисование сегодня было?

– Нет, но мне понравилось естествознание. – Я попыталась вспомнить голубое ожерелье миссис Позняк, оно так красиво играло в лучах солнца, падающих из окна. – Мы обсуждали пенициллин и мертвых бактерий.

Мама вздохнула.

– Но скоро мы будем ставить эксперименты, – быстро добавила я. – Делать всякие штуки. Миссис Позняк говорила про лавовые лампы. Знаешь, такие с тягучей жидкостью внутри?

Мама выглядела заинтересованной, поэтому я рассказала ей, что некоторые жидкости невозможно смешать, потому что у них разные атомы. Например, если добавляешь сахар в воду, то она меняется, становясь тяжелее. И если в нескольких сосудах смешать воду с разным количеством сахара, а затем перелить в пробирки, добавив в каждую краситель, например, синий, красный и фиолетовый, то можно будет увидеть, что самые сахаристые жидкости опускаются вниз, а растворы с меньшим количеством сахара плавают полосками на поверхности. Получается очень красиво, похоже на вертикальную радугу.

– Но жидкость в лавовой лампе все время перетекает, – с недоверием нахмурилась мама.

– Подожди, я как раз собиралась про это рассказать.

Маме всегда хотелось поскорее узнать, чем кончилось дело. Я считаю, что конец истории радует, только если ты знаешь ее целиком.

– В лавовой лампе используется тот же принцип, но жидкости совершенно другие. Масло и вода. И когда берешь ложку и кидаешь туда соль…

– Когда нам еще не было и двадцати лет, папа купил старую лавовую лампу в благотворительном магазине, – перебила мама, – и поставил ее в своей комнате. Обычно мы там делали домашнее задание. Вернее, притворялись, что делаем. – Она захихикала.

– Кхм, – я попыталась привлечь к себе внимание, но, кажется, маме было неинтересно слушать про соль.

– Мы были так молоды, когда познакомились. Не правда ли, удивительно, что мы до сих пор вместе?

– Но вы не вместе, – заметила я, – он за одиннадцать тысяч восемнадцать километров от тебя.

Не стоило этого говорить. Мама развернулась и ушла на кухню. А я – в свою комнату, где лежал Пикассо, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в хвост, будто запятая.

Теперь он всегда спал на краю моей кровати на большом банном полотенце. Здесь ему нравилось гораздо больше, чем в прачечной. Я успокоила себя: даже если микробы Пикассо останутся на полотенце, его можно запросто постирать. К тому же мне не нужно беспокоиться о том, что щенку может стать холодно, грустно или что его укусит смертельно опасный воронковый паук, и он умрет в конвульсиях в самом одиноком месте дома. Мама, похоже, была довольна, что я решила оставлять щенка на ночь у себя. Я даже немного удивилась. «Не беспокойся, микробы Пикассо вряд ли захотят путешествовать, – пошутила мама, – они домоседы». Я должна была посмеяться над ее шуткой, но есть вещи, которые стоит воспринимать всерьез.

Я устроилась на кровати рядом с Пикассо, и его тепло просочилось в мое сердце. Даже просто наблюдая за собаками, становишься счастливее. Пугает в этих животных то, что о них нужно заботиться.

Закрыв глаза, я попыталась дышать, как Пикассо. Он втягивал воздух маленькими порциями, будто швейная машинка, которая строчит мелкими частыми стежками. Затем дыхание надолго прервалось, казалось, что даже сердце у него остановилось. Возможно, щенку снился кошмар про машину. Жаль, что я не могу у него ничего спросить.

Мне очень хотелось рассказать маме о том ужасе, что случился после лавовых ламп, о том, как я сгорала от стыда. Папа говорил, что, если поделиться с другим человеком чем-то очень неприятным, станет легче. Но в этой ужасной истории речь шла о бактериях, поэтому я решила рассказать ее не маме, а Пикассо.

– Какие великие научные открытия были сделаны в двадцатом веке? – начала миссис Позняк, едва мы только зашли в класс.

Вопрос-выстрел, бамм. Я не стала отвечать сразу, сердце бешено колотилось при одной мысли о том, чтобы поднять руку. Внезапно мальчик по имени Брент Бэрфорд выкрикнул: «Слабительное!», а сидящий рядом Сэм громко пукнул подмышкой. И тут уже я не смогла промолчать.

После слов Брента в классе наступила тишина. У миссис Позняк задрожали губы. Я не могла этого вынести. Она выглядела так молодо. Две косы у нее на груди, уложенные аккуратно, будто по линейке, голубое ожерелье на шее. Довольные ухмылки умников заставляли губы учительницы дрожать все сильнее, я была уверена, что еще чуть-чуть, и она расплачется.

– Пеницилли-и-и-н! – закричала я.

В абсолютной тишине мой голос звучал как труба. И тут понеслось – лабораторная чашка, сверху слой голубой плесени, сверкающий, словно нимб, под ним – злобные бактерии, которым пришел конец. Я понимала, что должна бы остановиться, но почему-то не могла. Пенициллин был сильнее меня.

Когда я умолкла, кто-то громко фыркнул, и затем весь класс погрузился в хохот. Мы с миссис Позняк обе густо покраснели. Я – от смущения и гнева. Ну и зачем было это делать? Этот класс не лучше бешеной кишечной палочки, а я им открыла пенициллин. Да они просто не достойны это знать, ни капельки.

Зато мне показалось, что миссис Позняк раскраснелась от радости. Ее губы больше не дрожали, она выпрямилась, уверенно откинув назад косы, которые, чуть растрепавшись, легли ей на плечи.

Остаток урока я старалась не проронить ни слова, хоть это и было тяжело, ведь миссис Позняк смотрела на меня практически после каждой своей фразы. Когда, казалось бы, все успокоилось, я увлеченно кивнула учительнице, но это не ускользнуло от проклятого Брента, который тут же начал за мной повторять. Кивал он, как выживший из ума попугай. Сэм начал так дико смеяться, что, казалось, вот-вот придется вызывать скорую. Когда прозвенел звонок и все повалили из кабинета, я заметила, что несколько девчонок хихикают, посматривая на меня.

Может, если буду молчать весь следующий год, то воспоминание об этом дне сотрется. Или, например, я сделаю что-нибудь суперкрутое, и тогда мое прошлое будет уничтожено, как оспа. Я поспешила на выход, чтобы поскорее забыть эту дурацкую ситуацию, и чуть не упустила единственное хорошее событие за весь день.

Пикассо лучше про это не рассказывать. Стоит поделиться с другим чем-то хорошим, чем-то особенным и личным, как оно теряет все свое очарование.

Это может показаться ерундой, пустяком. Все произошло быстро, и если бы я смотрела себе под ноги, то пропустила бы момент. Но я как раз подняла голову, будто кто-то назвал мое имя.

И обернулась.

Не знаю, что заставило меня повернуться. Какой-то внутренний толчок, словно мой разум кто-то потянул за рукав. Как внезапная рябь, как отблеск. Мое сердце трепыхнулось, словно рыбка, выпрыгнувшая из воды. И все изменилось.

Я обернулась и увидела мальчика. Он выпрямлялся неспешно и плавно, словно раскладывался пляжный шезлонг. Даже когда он уже встал из-за парты, казалось, что он продолжает расти все выше и выше. У него было худое длинное лицо, четко очерченные скулы, будто высеченные из камня. Но больше всего мое внимание привлекли его глаза. Один зеленый, другой серый. Он поймал мой взгляд и слегка улыбнулся, отчего в уголках его глаз появились мелкие морщинки. В его улыбке не было насмешки. Она была… дружелюбной. Будто мы уже знакомы. Будто я на одном острове, мальчик – на другом, между нами море, и он машет мне рукой.

Когда я отвела взгляд в сторону, все уже было по-другому.

* * *

За всю следующую неделю я не видела его ни разу. Странно, ведь мы с ним в одной параллели. Каждый день я надеялась его увидеть. Триллионы раз я вновь представляла его улыбку, и каждый раз она казалась мне все более совершенной. Я носила ее с собой, как талисман. Я надеялась, что она поможет мне пережить алгебру, историю, обед и ту катастрофу, что я устроила на естествознании.

Но его все не было. Я уже начала бояться, что сама все выдумала. Моя храбрость вытекала наружу через глаза, поэтому мне приходилось постоянно бегать к питьевому фонтанчику, чтобы восполнять потерю жидкости. Все было словно в тумане. Я словно осталась на острове, который плыл подо мной, как тень. Люди вокруг ходили, разговаривали, но море отделяло меня от остальных.

По коридорам и по двору группами ходили девочки, взявшись под руки. Со стороны это зрелище напоминало ходячие стены. Ни одной щелочки, в которую можно было бы просочиться. Ну да, у них было целых полгода, чтобы скрепить свою дружбу.

Меня здесь никто не знал. Я начала искать в окнах свое отражение, чтобы убедиться, что не исчезла. В моей прежней школе была девочка, которая повсюду носила на голове белую простыню. Она не снимала ее, даже когда мы ходили в поход. Простыня укрывала ее с макушки до колен. Мы пытались убедить девочку снять тряпку, но та упорно отказывалась. Она проделала в простыне две дырки для глаз, чтобы не врезаться в деревья. Так моя одноклассница появлялась всю неделю, поэтому ее не брали ни в одну игру. «Да и ладно, – говорила она, и белая ткань втягивалась ей в рот при каждом вдохе, – призраки не играют в игры».

Во время обеденного перерыва я отправилась в библиотеку. В отделе Второй мировой войны было пусто, поэтому я расположилась на одном из горчичных кресел со скетчбуком и набором цветных карандашей. Никто меня не тревожил. Видимо, никого больше не интересовала Вторая мировая. Стать призраком этого места – что ж, отлично. Очень удобно, не надо никому объяснять, что я делаю и почему рисую сияющие голубые нимбы или живую изгородь, похожую на гробы.

* * *

В следующий вторник в библиотеке сидел тот самый мальчик. Я заметила его сразу. Со спины. Он, склонившись, сидел за столом. Я сразу поняла, что это он – даже сидя, парень казался очень высоким. Каштановые кудри спадали на воротник. Длинные руки свободно лежали на столе. Я прошла мимо него к отделу Второй мировой войны. Мальчик грыз карандаш, уставившись в справочник по алгебре.

«Если он посмотрит в мою сторону, – подумала я, – остановлюсь и присяду рядом».

Он не посмотрел.

Я все равно присела напротив.

– Привет! Чем занимаешься? Домашка? – не успела я договорить, как руки сами потянулись к его книге.

– Догоняю все, что пропустил. Ну, по крайней мере пытаюсь… – Он тяжело вздохнул, голос дрогнул на последнем слове. Захлопнул книгу. Оттуда вылетел листок и опустился на пол между нами.

Я потянулась за упавшей бумажкой, и наши локти столкнулись. Локоть парня оказался таким острым, что я поморщилась от боли. Дернулась и уронила его рюкзак. Оттуда выпал и покатился по ковру тубус с цветными карандашами.

– Ой, прости!

Поднимая карандаши, я не могла оторвать взгляд от листка, оказавшегося у меня в руках. Внизу под рядом равных дробей была нарисована семерка, превратившаяся в собаку, которая гналась за четверкой, ставшей грузовиком.

– Ух ты, вот это да! – я с удивлением улыбнулась.

На лице мальчика мелькнула улыбка, мимолетная, как ящерка, быстро шмыгнувшая в щель. В такие моменты не понимаешь, действительно ли ты что-то видел или сам себе это надумал. Он протянул руку за рисунком. Я нехотя отдала его хозяину, хотя с удовольствием забрала бы домой.

– Ты часто рисуешь?

Парень пожал плечами. А он симпатичный. Вздохнув, он вернулся к своей книге.

– Рисование нравится тебе больше, чем алгебра?

Мелькнула ящерка-улыбка.

– А почему ты пропускал? Болел?

– Ага.

– Простуда? Грипп? Ты антибиотики принимаешь? Уже выздоровел?

– Да, все в порядке. – Но лицо его стало отстраненным, словно я загнала его в угол, поймала с поличным.

– Погода сейчас весьма коварна. – Боже, я заговорила совсем как моя мама. Только бы не начать про сердитую стужу. – Знаешь, зима лишена жизни, в ней есть лишь сердитая…

Парень уставился на меня так, будто не мог поверить своим ушам, потом отвернулся и раскрыл книгу. Словно воздвиг между нами стену. Разве его можно в этом винить? Но вообще-то, если он только что переболел, ему стоило одеться потеплее, в библиотеке было ужасно холодно. Его руки покрылись мурашками. Сильные и жилистые, словно он привык таскать тяжелые камни. Костяшки пальцев все в царапинах. Он взял ручку и постучал ей по столу. Наверное, ему хотелось, чтобы я поскорее убралась куда подальше.

Но затем он отодвинул ноги назад, будто освобождая место для моих. И вздохнул, словно говоря: «ладно уж, оставайся». Ко мне начала возвращаться смелость, и это снова развязало мне язык.