Kitobni o'qish: «Пикассо и лучшее шоу на Земле», sahifa 2
Ой, Пикассо!
Я вскочила с места и заметалась по саду, пытаясь найти щенка. Его нигде не было. Несмотря на прохладный день, меня бросало в жар от беспокойства. Залетев в дом, я обнаружила, что щенок свернулся калачиком на кофейном столике. Во рту у него были мамины очки. Он повернул голову и посмотрел на меня глазами, полными грусти.
– Фу! – приказала я.
Но тот даже ухом не повел, невозмутимо продолжая грызть. Стекло.
Почему все говорят, что собака нужна каждой семье? Собаки просто пушистые источники стресса.
– У него желудок как бетономешалка, – сказала мама позднее в тот же день.
Когда она позвонила ветеринару, чтобы узнать, можно ли щенку грызть солнечные очки и коробки от компакт-дисков, врач диагностировал ему «неизбирательное пищевое поведение». «Неизбирательное – это еще мягко сказано, – заметила мама. – скорее самоубийственное». Врач дружелюбно засмеялся, сказал, что все будет хорошо, и посоветовал просто проверять его какашки. Боже, теперь за ним надо не только убирать, но и смотреть, нет ли там ничего странного.
Спустя пять дней у меня так и не получилось хотя бы раз вывести его за пределы сада. Я сказала маме, что пыталась погулять с ним, но из этого ничего не вышло. Так что пришлось ей идти самой. Мама не стала возмущаться и ругаться. Она с измученным видом посмотрела на меня и, вместо того чтобы плюхнуться на диван после работы, пошла переобуваться.
На шестой день Пикассо стал одержим мамиными туфлями. По утрам, стоило ей надеть каблуки, он начинал скулить, словно ему разбивают сердце. Я пыталась объяснить, что, когда мама уйдет на работу, он останется со мной, но щенку было все равно. Он тенью следовал за ней до самых ворот (которых обычно старался избегать), не переставая подвывать. Пикассо останавливался на одном и том же месте, слушая, как мама заводит машину и уезжает, оставляя за собой тишину, которая пролегала между нами, словно ров. Достаточно глубокий, чтобы утопить нас обеих. Затем он ковылял ко мне. Павший духом щенок.
* * *
В субботу утром, как только я разложила на столике краски и бумагу, мама предложила мне прогуляться с Пикассо к ручью.
– Ты уже видела наш журчащий ручеек? – спросила мама. – Идешь до конца улицы, поворачиваешь направо, потом вниз по склону и… Не помню, я только один раз проезжала мимо. В общем, потом ты увидишь маленький мост, он будто из сказки!
Мама замолкла и внимательно посмотрела на меня.
– Тебе не кажется, что здесь очень красиво? Столько пышной, густой зелени. Не то что там, где мы жили раньше. Тебе стоит присмотреться. Лесные тропинки, полевые цветы, на том берегу – плотина, где живут утки и гуси. Говорят, здесь почти как в тропиках.
Мама раскраснелась от усердия. Ей так хотелось меня убедить.
– Ну мам… – Я показала на краски и бумагу.
Она как-то сразу поникла.
– Ладно. Пойду я.
Обернувшись, она добавила:
– Да что с тобой происходит, Фрэнсис? Он же такой очаровашка, почему ты к нему равнодушна?
Мама усмехнулась, но хмуриться не перестала.
Я уставилась на белый лист бумаги. Мне столько хотелось ей рассказать. Но сказать было нечего.
Когда мама и Пикассо ушли, я взяла скетчбук и погладила плотные кремовые страницы. Куплен на карманные деньги в «АртСмарте».
Я всегда забегала туда после школы – это было по пути домой, рядом с фитнес-клубом, кабинетом доктора Рамонда и жилой высоткой. Поднявшись по лестнице на второй этаж, можно было, наконец, вдохнуть полной грудью. Вместо вони старых автобусов и грузовиков здесь царили запахи масляных красок и скипидара, кистей из соболя, новенькой канцелярии, олифы, карандашных стружек.
«АртСмарт» – не просто художественный магазин. Еще там была школа рисования и проводились багетные мастер-классы, а каждую неделю в окнах первого этажа выставлялись работы учеников. Лучшее место в городе. Здесь можно было бродить среди открытых прилавков с сухой пастелью всех цветов радуги, цветными чернилами, акварелью, фактурной бумагой, карандашами, расставленными словно цветы в хрустальных вазах.
Новый район, конечно, полон алых каллистемонов и громадных парков, но для меня в нем ничего нет.
Мы всегда жили в городе, недалеко от редакции газеты, где работал папа. Но аренда за квартиру выросла почти вдвое в ту же самую неделю, когда он остался без работы. Я помню этот ужасный день. Папа пришел домой без галстука, с остекленевшими глазами и сказал, что этим утром его и еще сорок шесть журналистов уволили из «Дейли экспресс». Папа проработал в этой газете научным репортером семь лет! Ему даже награду дали за статьи о новом микроскопе, через который можно наблюдать, как работает мозг мыши, пока она думает. Я это запомнила, потому что ученым из лаборатории так понравилась папина работа, что они разрешили ему взять домой на выходные один из своих замудренных маленьких микроскопов. Это было потрясающе! Вы и представить себе не можете, сколько разных бактерий в одной капле слюны.
После того как папу уволили, он целыми днями безучастно сидел на диване. В конце концов мама сказала: «Нам нужно переехать. Слушай, а почему бы тебе не стать фрилансером? У тебя превосходная репутация. Все захотят с тобой работать, вот увидишь».
Так и случилось. Вскоре папа забыл про диван и обосновался за рабочим столом: волосы дыбом – верный признак, что он увлечен работой.
Если хорошенько подумать, становится ясно, что мы переехали не из-за папиного увольнения или высокой арендной платы за квартиру. Скорее всего, родители не хотели больше видеть приемную доктора Рамонда.
Я могла бы сказать им, что, даже если ты чего-то не видишь каждый день, это не значит, что ты не будешь об этом думать.
Взять тех же микробов.
Папа всегда говорил, что первое средство в борьбе с ними – знать врага в лицо. Но прямо сейчас было сложно решить, какого врага нарисовать следующим. Я пролистала недавние рисунки: стафилококки, кишечная палочка, листерии, сальмонеллы. Так много врагов. Захотелось захлопнуть скетчбук. В самом деле, мои рисунки были слишком хороши, даже если так считала только я сама. Я знала, что больше никто не оценит мои портреты бактерий. Мне же они казались настолько реалистичными, что прямо противно становилось.
Я задумчиво грызла карандаш. Yersinia pestis. Думаю, у нее самая интересная форма и цвет. Конечно, красители и обработка фотографий меняют настоящие цвета. В интернете вся вселенная Yersinia pestis выглядит как лиловые каноэ, брошенные вверх дном в мангровых лесах лаймового цвета. Настоящий тропический рай, если забыть о том, что Y. pestis – это бактерии, которые вызывают страшную болезнь, бубонную чуму.
Сначала я просто перерисовала каноэ. Это оказалось совсем не так просто, как можно было подумать. Не знаю, как Пикассо нарисовал Лумпа одной линией, завершив ее там же, где и начал. Решив немного отдохнуть, я увидела мамин телефон. Ее не было уже целых полчаса. Я почувствовала укол раздражения. Постоянно говорю ей, что надо всегда брать телефон с собой – мало ли что может произойти, даже на прогулке с собакой. Особенно на прогулке с собакой.
Спустя двадцать минут пришла пора смешать желтый с зеленым для мангровых деревьев. Лаймовый оттенок на фото прямо-таки светился. Как же нарисовать такое сияние?
Где-то внутри кольнуло чувство вины. Смогут ли мои портреты бактерий действительно кому-нибудь помочь? Маме точно нет… Должна признать, что ее вообще не особо интересовали бактерии. Скорее, они ее тревожили. И ясно почему. Но она просто не могла понять, что игнорирование проблемы не поможет с ней справиться. Наука устроена иначе. Нужно быть внимательным. Бдительным. Вооруженным знаниями.
Я взяла телефон и открыла карту. Три улицы и парк отделяли наш дом от голубой полоски ручья. Он очень глубокий? В телефоне этого не сказано. Водоемы заставляют меня волноваться. Куча бактерий в воде, скользкие камни… Вдруг Пикассо прыгнул в воду? У него еще не было уроков плавания. А вдруг мама бросилась за ним и поскользнулась? Сломала спину о грубые корни тропических деревьев и лежит там сейчас на холодной земле. Без сознания. Без телефона. С переломом черепа. И только я знаю, где она.
Я сунула телефон в карман и вышла за ворота.
Трава соседских лужаек пружинила у меня под ногами. Это походило на прыжки по новеньким подушкам на кровати. Настроение поднялось. Мусорные контейнеры выстроились рядами, готовые к ночному вывозу мусора. Листья с дорожек убраны. Все на улице было под контролем, словно пункты воображаемого списка, отмеченные галочками.
В конце улицы телефон велел мне повернуть направо. Вниз по склону, по ту сторону дороги, раскинулся берег, окрашенный травянисто-зеленым и желтым кадмием. Трава под зимним солнцем ослепительно сияла, почти как мангровые леса Yersinia pestis. Я нашла тропинку и подошла к маленькому мостику со сказочными деревянными арками по обеим сторонам. Внизу журчал мамин ручей.
Мост вывел меня к грунтовой дороге, скрытой в тени деревьев. Ручеек бежал совсем тоненькой струйкой, между камней поблескивали небольшие лужицы. Я выдохнула. Вряд ли маму могло унести таким ручьем.
Я двинулась дальше. Деревья молча наблюдали за мной. Бледные, покрытые корой, которая свисала со стволов, будто сбившиеся бинты. Узловатые, с длинными иголками, похожими на лошадиные гривы. Тропинка потемнела, ветви сомкнулись у меня над головой. Влажный воздух пах прелой листвой, чем-то забродившим, крепким, как вино. Никого вокруг. Все было неподвижным, будто природа замерла перед тем, как сделать вдох. Или будто стоишь в палате больного, когда тот спит.
Птичий крик разорвал тишину.
Завернув за угол, я услышала журчание воды. Чуть в стороне бежал и искрился ручей. Вдалеке виднелся маленький водопад. Прищурившись от яркого солнца, я начала вглядываться в тропинку. Вон там! Мне кажется или то голубое пятнышко очень похоже на маму?
Я ускорила шаг, собираясь окликнуть ее, но остановилась. Мама, сгорбившись, сидела на камне у берега и плакала. Она точно плакала, потому что ее плечи ходили вверх-вниз, а спина скрючилась, но не от перелома, а от рыданий. Руками она обхватила голову. Пикассо нигде не было видно.
У меня внутри все перевернулось. Мне хотелось подбежать к ней, но я боялась увидеть, что произошло. Я этого не вынесу. Боже. Я не хочу видеть маленькое тельце, безжизненно плывущее мордочкой вниз, вдыхающее воду вместо воздуха.
– Привет, милая! Как хорошо, что ты пришла, – сказала мама, вытирая лицо. – Красиво здесь, да?
– Где Пикассо?
Она указала на заросли гигантских папоротников, мохнатых, увитых длинными корнями, свисающими с верхушки.
– Что-то я не…
И тут я его заметила. Он по-щенячьи неуклюже бегал между деревьями. Каждые несколько секунд останавливался, чтобы обнюхать землю. Вилял хвостом.
– Ты спустила его с поводка?
– Да не волнуйся, далеко не убежит. Ему здесь нравится – столько интересных запахов. Только осторожно, он весь мокрый.
– Но он же еще не ходил на уроки плавания! Ему всего шесть месяцев!
– Собаки умеют плавать. У них это врожденное. И тебе лучше смириться – спаниели обожают воду. Да и в любом случае здесь неглубоко. Конечно, в бассейне или возле быстрой реки за ними лучше присматривать.
Я не хотела думать о бассейнах. Я хотела и дальше радоваться, что все в безопасности.
На заплаканном лице мамы появилась улыбка.
– Но ты же плакала.
– Ага. Бывает порой, когда остаюсь одна. С тобой разве такого не происходит?
Я кивнула и отвернулась. Если сейчас заплакать, то слезы потянут за собой все остальное. Жаркий летний день, солнце, яркое как прожектор, мой рисунок. Рисунок, которым я так увлеклась, что совсем забыла поглядывать в окно.
Я присела на камень рядом с мамой и попыталась взять себя в руки.
– Мне так нравятся эти сосновые иголки. Они мягкие, как ковер.
Мама улыбнулась.
– Они падают с казуарин3. Их хвоя такая нежная, да? А как тебе эти красавцы? – мама показала на гигантов вокруг. – Древовидные папоротники. Мои любимые. Видишь там в середине новый росток? Вся его жизнь закручена в эту спиральку и ждет, когда придет пора распуститься.
Мы обе посмотрели на юный побег, свернувшийся плотной спиралью на верхушке дерева.
– Он напоминает мне Генри, – продолжила мама. – ты помнишь его маленькие кулачки? Как он обычно сворачивал ручки и клал их под голову, когда спал. У него еще всегда был такой грозный вид, будто он что-то охраняет.
Как бы я ни сопротивлялась, Генри прорвался в мой разум. То, как он размахивал руками под музыку, как подбирал с пола пуговицы, булавки, колпачки от ручек, каждое утро помогая маме сделать дом безопасным для детей. Он никогда не пихал безделушки в рот, хотя именно этого мама и опасалась. Вместо того он с серьезным видом отдавал находки ей, будто те могли взорваться. Он болтал без остановки с тех самых пор, когда впервые сказал «мама». Он мог разбудить нас в три часа ночи, чтобы сообщить, что его любимая еда – «албус», потому что его можно есть и пить одновременно.
Я невольно улыбнулась. Он всегда произносил свое «албус», немножко восклицая. Слова были для него как леденцы, и он обожал пробовать разные вкусы. Я взглянула на маму. Может, она тоже думает об «албусике». Или о его любимой песне. Или любимой книге. «Бестолковый вомбат». «Я просто милый маленький котик», – однажды сказал он, изображая бедняжку Пестрого кота. Он вполне мог бы стать писателем, если бы вырос. Журналистом, как папа. Он наверняка работал бы со словами, если бы его жизни суждено было распуститься.
Мама погладила меня по макушке. На секунду мы прильнули друг к другу, тихо, как деревья вокруг. Сейчас, ну же! Мне ужасно хотелось поделиться с ней всем, что занимало мои мысли. «Помнишь, когда…» Я бы могла рассказать ей о том, что случилось. О бассейне, о рисунке… Вода стала медной от яркого солнца. Абсолютный покой. Словно за кустами, за пределами нашего маленького мирка, скрывалась какая-то тайна. Затаившая дыхание, еле уловимая. Мгновение ширилось, светлея по краям, как старая черно-белая фотография, оставляя между нами пространство, в которое слова могли бы падать как камни. Я могла бы сказать. Она могла бы услышать. Я могла бы сделать это. Сердце бешено стучало…
Внезапно плеснула вода, и мама выпрямилась, показывая пальцем:
– Ой, смотри!
Ящерица, похожая на динозавра, взбиралась на камень.
– Водяной дракон, – прошептала мама.
Он был так близко, что можно было разглядеть серые шипы у него на шее. Похожий на воина или на крутого старика в татуировках.
– Такой древний, – прошептала мама. – Как крокодилы. Они жили здесь всегда.
Вдруг дракон повернулся к нам, будто хотел что-то сказать. Он уставился прямо на нас своими желтыми глазами. Хоть вид у него был свирепый, я видела, как работают его маленькие легкие, как его бока быстро раздуваются и сжимаются. Я отвела взгляд. Снова всплеск – и он соскользнул в воду. Еще одно существо, чьи предки тысячи лет населяли землю, прежде чем распустилась его жизнь.
– Ладно, – сказала мама. – Давай заберем собаку и пойдем домой. Уже, наверное, пора обедать. Ты не голодная?
Я отрицательно помотала головой. Я не могла говорить ни вопреки грусти, ни смирившись с ней. Мы были тремя отдельными видами – мама, Пикассо и я, и каждый из нас дышал в своей собственной среде обитания. Воплощение одиночества.
Пикассо подкрался ко мне и прильнул к ноге. Он был теплым и круглым, как заварочник, в котором настаивается чай. Я потрепала его по голове, ощущая, как шкура обтягивает его черепушку. Затем он лег и растекся по моей голой ступне, как вода в ванне.
* * *
Той ночью у меня не получалось уснуть. Я думала о словах доктора Рамонда: «время лечит», «делай что-нибудь новое, чтобы отвлечься». Но мне казалось, что время идет, а ни лучше, ни легче не становится. Новое наваливалось поверх старого, словно мусор. И все это постепенно превращалось в зыбучие пески, засасывающие ноги.
Я пыталась думать о спокойной глади ручья. О том, как небо отражалось в нем, словно кто-то перевернул мир с ног на голову. Деревья росли вниз, а не вверх, и облака таяли на земле.
Как нарисовать отблеск на воде? Мне больше нравилось думать об этом, чем о том, как найти в себе силы общаться с новыми людьми. Они не грустят и им совсем не интересно, как справиться с бактериями или как уберечь от них собаку. Как можно говорить с новыми людьми о новых вещах, если голова тебе этого не позволяет? Новые люди не знают, каково сначала жить с малышом, который был таким веселым и живым, таким настоящим… А потом перестал быть.
Я хотела сделать так, чтобы все вернулось. Чтобы, взмахнув волшебной палочкой, я оказалась в прошлом. До бассейна, рисунка, кашля, который не утихал, а становился все более вязким и влажным, как болото, до скорой помощи и ее красной сирены, ворвавшейся в ночь, как бешеное сердцебиение.
Глава 3
В воскресенье утром я услышала, как Пикассо скулит в прачечной. Холодный серый свет пробивался сквозь занавески. Было шесть часов.
Бум! Его тельце ударилось о дверь, как граната.
Я вскочила и побежала по коридору. Маме нужно нормально выспаться.
Пробковый пол был ледяным. Когда я открыла дверь прачечной, обезумевший Пикассо бросился ко мне, как пожизненно заключенный, которого выпустили из тюрьмы. Я объясняла ему, что ночью каждый идет в свою комнату, но, может, он не знал, что такое ночь или сколько она длится.
Когда щенок успокоился, мы пошли за его плюшевым мишкой. Сонная, я стала играть с ним в «брось и отбери». Он сжал зубы так крепко, что, когда я подняла мишку, тоже поднялся в воздух.
– Погоди, я замерзла, – обратилась я к Пикассо. – Сначала халат и чай.
На мордочке у него отразилось: «В смысле?» Он возмущенно наблюдал, как я потащилась на кухню.
За чаем я пыталась играть со щенком, вместо рук используя ноги. У меня цепкие пальцы ног, как у иллюзиониста Гарри Гудини. Ими он мог в считаные секунды развязать веревки и освободиться. Я это знаю, потому что однажды папа писал про Гудини статью. Он тогда еще заказал по интернету наручники, попросил пристегнуть себя к ножкам стула и засечь время, за которое ему удастся сбежать.
Думаю, именно этого хотела мама. Сбежать. Месяцами после трагедии она часто «брала отгулы от реальной жизни». Это все равно что школу прогуливать. Тело ее было здесь, но разум бродил где-то далеко. Как будто ее внутренний голос говорил так громко, что она не слышала ничего вокруг. Она все время лежала у себя в комнате под одеялом. А когда наконец выходила, то выглядела потерянной, будто забыла, где у нас кухня. Она была молчалива, как шкаф. Пустой шкаф. Поначалу я очень испугалась. Но потом, как по щелчку, мама пришла в себя. Может, ей помогло актерское прошлое.
Мне кажется, у тишины есть эхо. Оно крутится поблизости, зовет за собой.
– Маме теперь гораздо лучше, – сказала я Пикассо. – У нее есть работа, и весь день расписан.
Я резко поднялась, чтобы не думать о прошлом. Щенок шел по моим следам, как частный детектив, его теплое дыхание щекотало мне пятки.
– Все, решено, – твердо сказала я. – Мы с тобой идем гулять.
Щенок нервно помотал головой. Затем развернулся и затрусил по коридору к маминой комнате.
Я посеменила за ним на цыпочках.
– Дай маме выспаться, – прошептала я, отгоняя его. – Иногда нужно делать то, чего боишься. Не беспокойся. Бывает, что все складывается очень даже хорошо.
Мне хотелось убедить его, что сейчас именно так все и будет. Но, пройдя полкоридора, Пикассо уселся на пол, будто решил устроить забастовку.
Тогда мне пришла в голову гениальная мысль. Я взяла резиновую курицу-пищалку и швырнула на кухонный пол. Хвост Пикассо сделал полный оборот, и щенок бросился за игрушкой.
– Молодец, – похвалила я его. – А теперь марш на улицу! – я похлопала по телефону в кармане. – Не бойся, всё под контролем.
Вы знали, что если улыбнуться, даже через силу, то почувствуешь себя веселее? Папа рассказал мне это перед тем, как уехать в Пакистан. Исследования показали: улыбка помогает лицу вспомнить, что такое счастье. Пикассо может вилять хвостом, а я – улыбаться.
Телефон подсказывал, что до высокой травы и заповедника – пять улиц. Если идти дальше мимо заповедника, упрешься в плотину. Но там можно развернуться и отправиться обратно.
– Идем, – непринужденно позвала я, будто мы делали это в тысячный раз.
И мы пошли.
Раннее утро было морозным. Трава хрустела, покрытая алмазными льдинками. Я застегнула куртку до самого верха. Пройдя три дома, мы увидели «свадебный торт» – так это здание называет папа. Громадный, сверкающий белизной двухэтажный дом с лепниной вокруг окон, похожей на глазурь. Идеальный сказочный домик. Наверное, внутри жила идеальная семья. На углу мы перешли дорогу и увидели горшочки с геранью у одного из домов. Мы прошли мимо живой изгороди, подстриженной изумрудными кубиками, и дома с настоящим розовым садом. Розы цвета пиррол алый. Я наклонилась к забору, чтобы понюхать цветок. Он пах просто невероятно – изысканно и очень вкусно. Солнце нагревало розу, помогая раскрыться аромату.
Пикассо потянул поводок. Ему было интереснее обнюхать смятую банку пива, лежащую в траве. Я успела схватить ее до того, как Пикассо задрал лапку и пописал как раз туда, где она лежала.
– Ура! Молодец! Все свои дела – на улице! – радостно воскликнула я, словно он только что выиграл Олимпиаду.
Я сверилась с картой – пока что все хорошо. На улице Вудбайн тишина.
Там, где я жила раньше, за такое время можно дойти до Ахмеда, загружающего свой пикап, и до остановки, где кучка людей в деловых костюмах ждет свой автобус. Девушки в юбках и кедах (туфли на каблуках у них в сумках) мчатся по бетонным тротуарам. Владельцы магазинов перебирают связки ключей, вокруг – скрежет поднимающихся стальных решеток. Сзади слышно, как стучит колесами поезд и ревут машины с турбодвигателем, стартуя на светофорах.
Пикассо остановился, чтобы обнюхать дерево. Древние корни расползались по траве, похожие на птичьи лапки. Под ногами скользнула ящерица и тут же исчезла. Генри умел их ловить. До сих пор не понимаю, как он это делал! Генри не терял время на обдумывание своих действий. Он был как электрический провод: постоянно под напряжением. «Какая милая ясселка!» – сказал бы он, рассматривая крохотное создание, зажатое в ладошке. И потом бы отпустил.
Мы с Пикассо вздрогнули от хлопка входной двери.
Из дома напротив вышел мужчина, а за ним – подросток с красивыми блестящими волосами. Здоровый, как в рекламе витаминов. Следом спешила женщина, за которой ковылял маленький мальчик с плюшевым мишкой в руках. Все улыбались. Готова поспорить, что улыбались они от сердца, а не для того, чтобы мышцы лица послали сигнал мозгу, будто им весело.
Пикассо уставился на них. Он даже сел, чтобы удобнее было наблюдать. Ему, наверное, еще не доводилось видеть столько счастливых людей одновременно. Я хотела сказать щенку, что невежливо так в открытую пялиться на кого-то, но не знала, как это сделать.
Семья шла в нашу сторону. Внезапно малыш, заметив Пикассо, издал восторженный вопль. «Собачка!» – заверещал он и пулей кинулся к нам, размахивая своим мишкой.
В ту же секунду щенок вскочил и отчаянно залаял. Звук лая был ужасающим – словно острая бензопила злобно врезалась в дерево. Глаза Пикассо выпучились, в них читалось, что, если бы не поводок, он порвал бы тут всех на кусочки. Малыш остановился и заревел. Мама опасливо подхватила его на руки. Четыре пары глаз здоровой и счастливой семейки с негодованием уставились на меня.
– Извините, пожалуйста! – попыталась я перекричать лай Пикассо. – Собака пережила травму в детстве!
Почему я начала говорить заголовками газетных статей?
– Простите, простите нас! – я потянула за поводок, чтобы поскорее увести щенка с места преступления. – Идем же! Извините еще раз!
Я так сильно дергала за поводок, что он буквально душил Пикассо, но пес продолжал хрипло лаять. И тут ошейник слетел с его головы. Освободившись, пес в ярости помчался обратно к счастливой семейке, завывая так, будто болен бешенством. Я бросилась за ним, схватила и рванула вдоль аккуратно подстриженного газона, мимо еще одного дома, выкрашенного в белый, мимо декоративного забора, мимо искусственного водопада, мягко журчащего по камням. Я бежала до тех пор, пока не завернула за угол, откуда больше не было видно противных сияющих здоровьем лиц идеальной семейки.
Остановившись, я плюхнулась на траву. Пикассо оперся лапами на мою ногу и начал лихорадочно меня обнюхивать.
– Всё в порядке, – устало сказала я. – Тебя можно понять, ты просто нервничаешь. Это я виновата.
Пикассо лизнул мою щеку. Наверное, ему понравились соленые слезы, которые стекали по лицу. Я так оцепенела, что меня не волновал даже стафилококк у него на языке.
– Эти люди не хотели причинить тебе вред, – пояснила я. – Но ты ничего не можешь с собой поделать. Теперь всю жизнь тебе придется страдать от страха громких звуков, быстрого движения, неминуемой гибели. Каждая неожиданность будет тебя пугать. Мне так жаль.
Мы посидели немного, слушая звуки водопада и стрекотание сорок над ним. Казалось, что кто-то вырезал нас из этого идеального мира и вставил на другую страницу. Все вокруг было цветным. А мы черно-белые.
Пикассо уснул, положив голову мне на колено. Мне не хотелось его тревожить, поэтому я достала из рюкзака скетчбук и сделала несколько быстрых набросков. Каноэ Yersinia pestis, в котором плывет садовый гном, живые изгороди, подстриженные в форме гробов. Вместо зеленого я окрасила изгороди в черный цвет. Пририсовала крышку к одному из гробов и поместила туда идеальную семейку. Внутри меня все кричало: «Какой ужас! Как тебе не стыдно?» – но я все равно похоронила их. В ушах стучало, словно комья земли сыпались на могилу. Мой карандаш НВ чертил на бумаге четкие темные линии, грозные, словно апокалипсис.
Я резко захлопнула скетчбук, разбудив Пикассо. Тот вскочил, будто услышал звонок в дверь. Я чувствовала себя злой, грязной, неправильной. Мы быстро шли по дороге, и, только завернув за угол, я догадалась посмотреть на табличку с названием улицы. Остановившись, мы оба уставились на тропинку перед нами: дома заканчивались, начинались трава и деревья.
Заповедник. На сердце слегка полегчало. По крайней мере, мы идем в правильном направлении. Хотя бы тут все по плану.
Возле крайнего дома стояла женщина. Она наклонилась вперед, чтобы лучше нас разглядеть, локтями опираясь об изгородь, увитую плющом. Голову женщина склонила набок, словно птица, охотящаяся на червячка. Казалось, нам понадобилась целая вечность, чтобы дойти до нее. Пикассо в любую минуту мог заметить ее и залаять. Она выглядела старой, и бешеный лай щенка наверняка довел бы ее до сердечного приступа. Мне хотелось просто поскорее пройти мимо женщины, оставив ее позади, как ту идеальную семейку.
Когда мы были уже совсем близко, я склонила голову, будто в ожидании удара. Скрипнула калитка, и женщина шагнула нам навстречу.
– Нет! Не подходите, он агрессивный!
Но было поздно. Едва женщина протянула руку, чтобы погладить Пикассо, тот начал лаять, словно демон.
Женщина пристально смотрела на щенка. Ее голова все так же клонилась набок, шея изгибалась. Я внезапно осознала, что, видимо, ее позвоночник заклинило в этой странной позе, поэтому, чтобы посмотреть в сторону, ей приходится поворачиваться всем телом.
– Пикассо, хватит! Иди сюда! – я оттащила пса, но он все еще скалился, как маленький оборотень.
Женщина отвернулась и оборвала несколько веточек какого-то растения с кремовыми цветами. Пикассо следил за каждым ее движением. Убедившись, что она больше не собирается его «переезжать», щенок перестал лаять. Будто только что грохотал тяжелый рок, и вдруг кто-то резко выключил песню. В ушах зазвенело.
– Простите, пожалуйста, – начала оправдываться я.
Женщина беззаботно махнула рукой, не отрываясь от обработки куста:
– Малыш просто нервничает. Надо дать ему время. Вот увидишь!
Пикассо обнюхивал высокую траву возле ее ног. Женщина медленно повернулась и протянула ему руку, щенок уткнулся носиком в ладонь.
– От меня пахнет удобрением. Вкусняшка, да? – засмеялась она.
Женщина посмотрела на меня, подняв одни только глаза. Голова ее осталась в прежнем положении, будто на нее давил невидимый потолок. Наверное, это так неудобно, подумала я, – жить словно в смирительной рубашке или в одном из трюков Гудини, где надо освободиться из оков.
Женщина улыбнулась, и все ее лицо засияло. Думаю, она была довольно пожилая. Побелевшие от седины волосы, собранные сзади в хвост, скрюченная шея. Но было в ней что-то живое, радостное. Можно было подумать, что она только что сделала какое-то важное открытие о Вселенной и хочет им поделиться.
– Как зовут твою собаку?
– Пикассо.
– Надо же! У меня в клинике висела копия рисунка таксы Пикассо.
Она прислонилась к стволу эвкалипта и, двигаясь вверх-вниз, вправо-влево, почесала об него спину. Не удержавшись, я тихонько хихикнула. Только однажды я видела, чтобы кто-то еще так делал – черный медведь из фильма о дикой природе.
Женщина тоже засмеялась.
– Неплохой способ почесать спинку, когда иначе не достаешь. Так-то лучше. Я вас с Пикассо тут раньше не видела. Недавно переехали?
– Ага. Ой, вы говорите, в клинике? Как здорово! В смысле…
Мое лицо просто сияло от счастья. Она же, можно сказать, соседка… У меня голове начали прокручиваться всевозможные ситуации. Если что-то случится ночью, на машине к ней можно добраться за пару минут.
– Я ветеринар. Правда, уже на пенсии.
«М-м, ничего, – подумала я, – это почти самый идеальный вариант. Медицина – ее специализация. Если что-то случится с Пикассо…»
– Пикассо – очень нервная собака, – вырвалось у меня. – Вообще у таких собак, как он, внутренний барометр всегда предсказывает солнечную погоду, но я ужасная хозяйка, и на первой же прогулке его чуть не сбила машина.
Слова лились из меня, будто я была на исповеди у священника или что-то в этом роде.
– В общем, я случайно отпустила поводок, а по холму мчалась машина…
Женщина выслушала весь мой рассказ. Покачала головой:
– Как же вам не повезло. Но, думаю, все будет в порядке. Пикассо счастливчик – ты позволяешь ему останавливаться на каждом шагу и все обнюхивать. Большинству людей просто хочется поскорее выгулять собаку, и дело с концом. Тянут за собой несчастное существо, как чемодан на колесиках.
– Он обнюхивает вообще все вокруг.
Женщина кивнула.
– Обоняние – самое главное для собаки. – Она сделала глубокий вдох и, всплеснув руками, начала торопливо объяснять: – Представь, что тебя привели на прекрасную смотровую площадку. Например, с видом на Голубые горы или Амальфитанское побережье. И тут же потянули назад, совсем не дав полюбоваться видом. Для собаки этим видом становится все, что на земле. У собак исключительный нюх – они могут учуять болезнь, грусть, страх…
