Kitobni o'qish: «Продажа поросят»
Рассказ
Ранним утром сидела девочка одиннадцати лет на корточках перед длинным деревянным корытом. Она неспешно бросала гусям горсти распаренного проса, мурлыкая под нос песню:
Галя воду, коромисло гнеться,
За нею Іванко, як барвінок в'ється.
Гуси окружили ее, хлопали крыльями и громко щелкали клювами. Девочка гладила одну из птиц по шее, а та отзывалась тихим урчанием, потираясь головой о ее руку. Послышался топот тяжелых босых ног по утоптанной земле двора. Внезапно из побеленной мазанки выплеснулась мать — в косынке, в запаске, на ходу вытирая мокрые руки о подол.
— Опять заигралась? — Голос сорвался на хрип. — Корм переводишь, а корова еще не доена!
Девочка выронила миску из рук, и зерно просыпалось в пыль. Гуси мгновенно выпрямили шею струной.
— Наталко! Что ж ты робиш! — она метнулась к дочери. — Ти же святыню святынь кинула в грязь! Руки у тебе повысыхали, сорок в тебе болячек? — Мать схватила с земли миску и хотела было уже замахнуться на Наталку, но из отворенного окна донесся захлебывающийся детский плач.
— Мамо, я не нарочно! Простите, мамо! — прошелестела Наталка. — Беги, — начала мать, — беги скорее, а то дите, не дай Боже, из люльки выпало!
Она сама упала на колени в пыль перед корытом и принялась лихорадочно сгребать пальцами грязь и птичий помет, скребать зерно обратно в миску, отталкивая птиц руками. Хутор взорвался трубным, паническим гоготом гусей; шумно хлопая крыльями по бокам, они поднимали тучи пыли, и пыль попадала в глаза. Мать испуганно вскрикнула, отскочила назад и стала отбиваться от гусей фартуком. Как тут ее окликнул басовитый голос:
— Палажка!
Палажка застыла, уставившись на своего кума с пышными, свисающими к губам усами, который небрежно оперся локтем о забор. Он гулко прочистил горло, прежде чем заговорил:
— Что это у вас, кумо, гуси так гучно кричат? Я ось мимо шел, дай, думаю спрошу — как там ваши поросята, не заждались ли купца?
Она сразу же поправила себе косынку, убрала под нее выбившиеся волосы и ласково ответила:
— Ой, та эта моя донька, совсем неповоротка стала. От и видите, що она мне устроила... А про поросят вы к слову сказали... Ой, заждались, куме, всю душу они мне вымотали!.. Есть кто на примету, или вы сами прицениться решили?
— Эх, да вот был купец, да весь вышел... — Чего это приключилось?
— Федот с дальнего выгона вчера своих за бесценок отдал, так тот перекупщик их и забрал. Опоздали мы. Палажка загорюнилась, плечи ее поползли вниз, округляя спину под сорочкой. Стала она шепотом причитать:
— Ох, горе-горе, куды я их дену...
Никто не проронил ни слова — кум достал из кармана трубку, а Палажка прислушалась к дому и поняла, что плач стих. Значит, дочка не такая уж и растяпа, смогла успокоить дитя.
— Ну все, кум, я побегла к скотине! — живо сказала она, выпрямившись и розовея.
— Дай Боже вам здоровья!
Он только успел чиркнуть огнивом, как она уже развернулась к нему спиной. Слова кума о прерванной покупке были для Палажки как обух по голове; она хотела сама оценить размах проблемы, да и вдруг эти поросята совсем с голоду озверели и теперь жрут друг друга?
Покинув залитый ярким солнцем двор, Палажка вошла в хлев; там царил густой, почти осязаемый мрак — словно проваливаешься на дно колодца. Тут же из темноты донеслись дикий визг и глухой стук копыт о доски загона. Свет проникал лишь тонкими лучами сквозь щели в бревенчатых стенах и соломенной крыше, и в этих лучах плотными облаками клубилась пыль. Взгляд Палажки невольно устремился к свету. В хлеву разило навозом, гнилой соломой и старым, с кислинкой, кормом. Поросята, причмокивая, шумно грызли края пустых кормушек.
— Господи, як же ви мені надоїли... — пробормотала она, обращаясь к поросятам. — Чем же мне вас кормить, гады?.. Ни черта ведь нет... Наталко! — крикнула она. — Наталко, беги сюда, шибко! Собери травы за хатой!
Через три минуты послышался тихий шорох босых ног. Дверь со скрипом распахнулась шире, и в полумрак упал сноп солнца. Наталка застыла в дверях с охапкой лопухов в руках, словно пугливая косуля.
— Ну що ти, як дурепа встала! Корми гадов!
Стоило поросятам почуять траву, как они принялись визжать еще пуще прежнего. Они обросли жесткой грязной щетиной, а их глубоко посаженные глазки горели голодом. Испачканные пятачки тянулись к девочке; поросята толкались, лезли друг на друга и упирались передними копытцами в перегородку. Наталка тихонько ойкала, боясь, что эти грязные гады вырвут у нее траву из рук или, того хуже, отхватят пальцы. Мать осыпала бранью и дочь, и поросят, твердя, что никак не может их продать, что это не скотина, а проклятые дармоеды, и что от их визга у нее голова пухнет. Палажка от злости хотела замахнуться кулаком на поросенка, который слишком нагло лез к Наталке, но случайно ударилась о перегородку и от боли зашипела.
— А, пропади ви пропадом! — гаркнула мать. — Корыто начисто выскреби, Наталко! Нужно еще корову доить, ты гляди сколько дел! Ой, Боже, яка ти тетеря! Потом бери ведра и дуй к колодцу, а после иди на огород, надергай луку к вечеру. Да гляди мне, чтоб в хате ни писка не было!
Палажка направилась к хате, чтобы проверить, как там дитя. Прежде чем переступить порог, она тщательно вытерла грязные ноги о траву. В хате было прохладно и, самое главное, тихо. Этот покой сбил с нее остатки распаленного настроя. Она на мысках подходила к люльке, подвешенной к потолке, ребенок в ней лежал, туго запелененный, как в коконе; из пеленок торчало только лицо, маленькое и круглое, почти светящееся. На лбу малыша из-за духоты выступили капельки пота. Колыбель едва заметно покачивалась сама по себе.Ей было тошно от беспомощности, у нее ныло в груди.
— Махонький мій, чим же я буду тебе взимку кормить, ежели не продам их...
У Палажки по привычке поднялась рука к пуговицам сорочки, и она выдавила на палец своего грудного молока, но оно было почти прозрачным, синеватым, как колодезная вода.
— Ну ось, на тех чертей накричалася, тепереча и молоко поганью стало. Розгами свиней лупить треба...
«Ось есть корова, яку треба доить, — думала она, — есть поросята, яких тоже треба чем-то потчевать, и дурную дівку тоже. А хлопчик мій с голоду помрет!» Она встала с табурета, подошла к красному углу и принялась молиться иконе Божией Матери со Спасителем:
— Господи, ну на кого они мне все здалися! Господи, Богородице, ну зробите что-нибудь, иначе я свою дівку на съедение свиньям отдам, толку от нее никакого! Зерно рассыпала, просо проворонила! Ой!
Весь хутор на Палажкиной беде не строился — все жили по своим порядкам. Вот одна преклонных лет баба с яростью гонит соседских кур со своего огорода и кричит хозяйке кур: