Kitobni o'qish: «Убийство в издательстве»

Name: Убийство в издательстве
Author: Анна Дельвиг
ISBN: 978-5-04-253967-1

Анна Дельвиг

Shrift:

Каждая буква может быть уликой.

Реальная история, основанная на выдуманных событиях.

Любые совпадения имен, характеров, образов и принципов работы издательства носят сугубо случайный характер. Если вдруг вы найдете какое-то соответствие – уверяем вас, что оно возникло уже после выхода этой книги из печати и стало прямым воплощением написанного в ней, но не наоборот.

Глава 1
Идея

– В смысле – «приезжайте»? Мне на прошлой неделе пришло письмо с отказом. Вы точно ничего не перепутали? – осторожно уточнил Константин Крылов, молодой прозаик и по нелепому совпадению стажер в бухгалтерии судостроительной компании, когда ему наконец-то впервые позвонили из издательства.

Разум Кости, отягощенный бокалом красного полусухого и лишенный полноценного сна, напрочь отказывался принимать очевидную реальность. Широко распахнутые голубые глаза лихорадочно искали предмет в комнате, за который можно зацепиться.

– Как это – «сегодня»? Какой еще отдел особых проектов? Почему в три? В три часа дня, верно? – бубнил он, нервно почесывая нос. – Да, я… О, конечно! Конечно-конечно!

Белый, как чистый лист бумаги, и очень пушистый кот Параграф терся рядом, призывно мурча и не помогая понять происходящее. Часы-ходики в форме кошки с хвостом-маятником ехидно водили взглядом туда-сюда. Костя споткнулся о реального кота, попятился, задел пустую винную бутылку, которая со звоном закатилась под побитый жизнью небольшой журнальный столик на колесиках. На столике рядом с недоеденной сырной нарезкой, между двух чайных чашек явно из одного сервиза – с ландышами и серебристой каймой – валялись извещение о задолженности по коммунальным платежам и мятая газета. Надпись на первой полосе гласила: «УБИЙСТВО В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ: УМЕР ИЗВЕСТНЫЙ АВТОР».

– Кость, кто это был? – донеслось со стороны дивана, когда прозаик положил трубку и его шумный вздох явно ознаменовал конец разговора.

– Представляешь, мне позвонили из издательства, – почему-то хрипло ответил Костя.

– Столько надрыва. Как будто на тебя свалились миллионы.

– Лиза, это не про деньги! – воскликнул прозаик и начал мерить шагами маленькую комнату.

– Разумеется, – фыркнула Лиза, любуясь бликами на краю бокала. – Отправь рукопись моему папе, он заплатит – и ее издадут. Делов-то!

– А я говорил, говорю и буду говорить! – Костя тряхнул светлой кудрявой шевелюрой. – Я так не хочу. В этом нет истины. Это как… ну…

Он замолк, пытаясь подобрать сравнение, которое не обидело бы Лизу, но та просто пожала плечами. Тогда прозаик сел на кровать рядом с ней и, закрыв лицо руками, простонал:

– Я не доживу до трех часов дня…

В этот момент телефон Лизы зажужжал, и она тут же жадно схватила его.

– Ну… тогда мне пора? – уточнила она, набирая ответ и не глядя на Костю.

– Нет, я не… Ох… Почему все решило случиться именно сегодня?! Я не…

– Не бери в голову. – Лиза качнула головой из прихожей. – Спасибо, что согласился меня выслушать. Ты хороший друг.

– Обращайся. – Костя сорвал с вешалки плащ и накинул ей на плечи. – Всегда… рад помочь.

Лиза улыбнулась, показав ямочку на щеке, натянула перчатки, подхватила сумочку и ушла, оставив запах духов.

* * *

Костя все-таки дожил до трех часов дня. Полвторого как штык стоял возле памятника некоему партизану, шпиону, революционеру, или кем бы там ни был этот чудесный чугунный гражданин в плаще с поднятым воротником, будто бы сходящий с пьедестала. Надо будет потом узнать.

Простояв, как ему показалось, целую бессмысленную вечность и так и не сумев от волнения разобрать надписи на постаменте, Костя обогнул скверик и направился к издательству.

По неясной причине писатель ожидал увидеть что-то грандиозное, с колоннами, ну или хотя бы в меру сталинское. На деле перед ним оказался вертикальный блок довольно обыденной терракотовой высотки, который выглядывал из-за горизонтального кирпича восьмиэтажного панельного здания. Ни мраморных ступеней, ни греческих капителей, ни монументальности. Скошенный угол и огромные буквы, закрепленные над крышей: «Издательский дом ЭГЕОН» – вот и все отличия от стандартной новостройки.

Но Костя не терял надежды, уверенный в том, что эта застройка из двух зданий окажется его ступенями в эмпирей.

– Прощай, мир экселевских таблиц и еженедельных отчетов, – сказал Костя сам себе, мысленно вознесясь до облаков. – Что бы там ни было, сейчас я иду туда, где мечтал оказаться с самого детства!

Шаг в фойе – и тебя обступили огромные картонные макеты книг. Некоторые из них выше человеческого роста, некоторые достают до уровня груди, а некоторые сделаны форматом поменьше и умещаются на полку, но уже смотрятся великанами среди обычных изданий.

С обложки гигантского дамского романа улыбался смазливый паренек; чуть поодаль возвышался статный кудрявый мужчина из плотной фанеры, в ногах у него восседал рыжий пес; а из-за угла, сразу за белым стеллажом, целиком заставленным книгами, выглядывала кричащая кислотная обложка нового бестселлера.

По обе стороны от входа расположились столики и кресла. За одним из них бойкая девчонка что-то вещала хмурому старику, подписывающему какие-то бумаги.

Озираясь, Костя двинулся к стойке администратора, которая тоже была оформлена как низенький стеллаж и вмещала в себя сотню-другую образцов.

Мужчина за стойкой поднял глаза на посетителя.

– Я… мне… в отдел… особых проектов… – проблеял прозаик и сглотнул, протягивая паспорт. – Меня зовут Казимир Козлов.

Костю каждый раз охватывала неловкость, когда требовалось назвать настоящее, а не выдуманное имя. Хотя выдуманное нравилось ему настолько, что скорее ощущалось настоящим. «Казимиром Козловым» он был в паспорте и в свидетельстве о рождении, а это всего лишь бумажки, которые «предъявляешь», вот как сейчас, для галочки. Или в ужасном случае, когда нужно вспомнить забытый пароль от «Госуслуг». То ли дело «Константин Крылов»! Это имя стоит на титульном листе его книги. Это псевдоним, над которым он ломал себе голову еще в школе, пока его одноклассник, Митя Архангельский, выцарапывал на парте сокровенное «КАЗЯ КОЗЕЛ» и глупо хихикал. Митю потом, кстати, отчитали, и мать Кости прочла сыну долгую лекцию о том, что «Козлов» – древняя фамилия с богатой историей, и вовсе не от козлов она произошла, а от слова «ко́злы», и что прадед был извозчиком у Романовых (но, судя по всему, мать все это тоже придумала).

Однако, пока прозаик переживал все самые постыдные моменты отрочества, рассматривая притворяющийся мрамором пол, охранник, не обращая никакого внимания на заалевшие щеки посетителя, снял трубку стационарного телефона и набрал номер.

– София, – сказал он. – К Петропавловскому пришли. Встретишь?

Ему что-то ответили, и мужчина положил трубку.

– Ожидайте, за вами сейчас спустятся. – Он кивнул на свободное кресло.

«За мной сейчас спустятся, за мной сейчас спустятся», – мысленно танцевал Костя.

Его охватило тревожное волнение, смешанное с любопытством. Причем любопытства в этом коктейле явно было больше.

«Ну вот, ощущаю себя почти звездой», – подумал писатель и рухнул в кресло, оказавшись прямо напротив гигантской обложки со смазливым пареньком.

«Это ненадолго» – гласила надпись на ней.

– Надеюсь, что нет, – обиженно пробормотал Костя и достал из рюкзака потрепанный, перетянутый резинкой скетчбук и заточенный карандаш.

На первой страничке была размещена видавшая виды наклейка со звездным небом и логотипом «ЛНН» – «Лагеря новых надежд» – спонсируемого государством слета юных талантов (можете заполнить анкету, если вам нет сорока лет), и рядом с ней обозначались главные жизненные цели прозаика, призванные мотивировать (но на деле наоборот). Звучали они следующим образом:

1. написать роман

2. переписать роман

3. подписать контракт с издательством (отправил рукопись)

4. выбрать и купить новую настольную лампу

Скетчбук Костя всегда носил с собой, и у этого предмета было предназначение: отрывочные заметки и зарисовки. На первый взгляд, каракули, дополненные кривыми иллюстрациями, казались делом бессмысленным, но в дальнейшем именно они становились источниками идей для персонажей, отдельных сцен и даже целых сюжетных завязок.

Вот и сейчас Костя штриховал схему издательства, склонившись над белой бумагой и слушая, какие идеи ему может преподнести мир на этот раз. Мимо проходили люди, выныривая от турникетов ко входу и наоборот. Ухо прозаика ловило обрывки их разговоров:

– …опять картон подорожал, что теперь…

– …встретила его у метро, такой красивый…

– …они все там сволочи, увели проект и считают…

– …опять не хотят отдавать аудиоправа…

– …нет, ты понимаешь, номинировали опять какую-то ерунду, а мой Петя Пингвинов снова остался в пролете!

«Как и я. Вечно в пролете…» – подумалось Косте.

– …в этом мире странная система порталов…

– …говорят, у нас в подвале, под парковкой, держат титанов, ты прикинь!

– В смысле, титан – как в поезде?

– Да нет же, нет! Как в Греции! До начала времен…

– …а главный герой тут говорит…

– День добрый! – раздался голос прямо над Костиным ухом, отчего он подпрыгнул и чуть не выронил карандаш.

Над ним склонилась девушка в круглых очках в деревянной оправе. Светлые почти до белизны волосы собраны в небрежный пучок, в ушах – длинные темно-красные китайские сережки-кисточки. Из-под вязаной кофты выглядывает воротник идеально белой выглаженной рубашки с бантиком вместо верхней пуговицы.

– Меня зовут Соня, это я вам звонила. Я ассистент отдела особых проектов, приятно познакомиться!

Она протянула руку, и Костя неловко пожал ее.

– Что рисуете? – Курносый нос навис над скетчбуком, который писатель резко закрыл.

– Да так… ерунду… – смутился Костя, засовывая блокнот в рюкзак.

– Там есть слон, проглотивший удава? – Соня наклонила голову.

– Увы, там только правдивые истории, – улыбнулся прозаик в ответ. – И ящик с козлом… то есть барашком.

– Отлично. – Ассистентка удовлетворенно кивнула, как будто он прошел первое испытание. – Следуйте за мной, я отведу вас к Виктору Васильевичу.

Соня подошла к турникету, вытащила из кармана юбки пропуск и приложила к красному огоньку.

– Прошу.

Турникет, похожий на гигантского трехлапого паучка, провернулся, и Костя оказался в просторном коридоре. Перед лифтами в конце коридора висел экран.

«„Безмерно высокие горы“ Сильвера Рокса на этой неделе побили рекорд продаж, – сообщал он, показывая картинку с книгой. – „Невероятно“. – Д. Добролюбов, литературный критик, автор колонки „Дневник Д“».

Слайд сменился.

«ЭГЕОН-квиз: к какому жанру относится „Преступление и наказание“ Достоевского? Выберите правильный вариант: а) детективный роман; б) повесть…»

Соня нажала на кнопку вызова лифта и повернулась к своему спутнику.

– Волнуетесь?

– Немного, – признался Костя, потупившись. – Заметно?

– Самую малость! Вам ведь сказали, что рукопись передали в особый отдел и что вы здесь не по тому поводу, о котором вы могли подумать в ложной надежде?

– Да, – отозвался Костя, ссутулив плечи.

– Но все будет хорошо! – заверила ассистентка.

Вспомнив про Достоевского, прозаик развернулся к экрану, но квиз уже погас. «„Лара и Лорнет“, – рекламировалось теперь там. – Лучший кибер-нео-детектив-ромэнтези-броманс. Номинирован на премию „Абзац“». Но не успел Костя осознать значение этого жанра, как короткий звонок оповестил о прибытии лифта.

Лифт поднимался недолго. Когда створки разъехались, за ними оказался длинный коридор с фиолетовым ковролином, который обрамляли… книги, книги, книги. У Кости, как от дурмана, закружилась голова. По обе стороны от коридора стояли шкафы с книгами, скрывая стеклянные коробки опенспейса, кое-где прерванные стенами. На столах возвышались горы книг и распечаток, загораживая сидящих там людей. Многие столы были отделены рядами стеллажей поменьше, тоже заставленных книгами, и лишь кое-где в этом царстве бумажной продукции вырастали фанерные фигуры героев, словно бы попытавшиеся воплотиться в реальность, но не сумевшие вырваться из плоскости.

Костя ссутулился сильнее, стараясь не вертеть головой, но жадно вбирая в себя увиденное: он хотел охватить все, запомнить, поглотить и излить потом на бумагу.

– Ужасно! – Им навстречу уверенной походкой шла молодая женщина с невероятно тонкой талией, аккуратно заколотыми нежными локонами и, по всей видимости, железным внутренним стержнем. – Просто ужасно. Он не раскрывается!

Она взмахнула книгой в мягкой обложке перед носом своего спутника, невысокого темноволосого мужчины.

– Что мы будем делать с князем, Рома? Это ужасно! – повторила она, ускоряя шаг.

– Продавать, – ответил ее спутник, ухмыльнувшись и поправив очки.

– Добрый день. – Соня кивнула им.

– Добрый, – отозвалась женщина, прижав к себе книгу.

– Витя у себя? – встрепенулся мужчина.

– Угу, но пока занят.

Они пролетели мимо (Костя повернулся, глядя парочке вслед, и чуть не упал, споткнувшись), прошли коридор насквозь и остановились возле второго лифта.

– Теперь нам вниз. На этот этаж нельзя попасть через вестибюль, – пояснила Соня. – И это… – она понизила голос. – Виктор Васильевич… он хороший. Просто строгий иногда. Имейте в виду. Правда-правда хороший.

Лифт опустился и как будто завис, раздумывая, а стоит ли ему вообще открывать двери на этом этаже. Потом нехотя выпустил Соню и молодое светило российской прозы в длинный коридор. Костя невольно сглотнул, поняв, что шум и суета, которые обрушились на него с самого первого мгновения в издательстве, здесь сменились тишиной.

Весь этаж выглядел как пустынный книжный развал: книги словно стали кирпичами, формирующими пространство. Вдоль стен выстроились бастионы из томов разных форм и размеров, освещаемые тусклыми настенными лампами. Кое-где книжные стопки доходили до такой высоты, что загораживали лампы, а кое-где разноязыкие фолианты складывались друг на друга почти до потолка и, как вавилонские башни, грозили вот-вот рухнуть.

Соня и Костя прошли мимо уютного кресла, притаившегося среди горы твердых и мягких обложек, шагнули сквозь книжную полку в форме деревянной арки, тоже заполненной печатной продукцией, а затем ассистентка совершенно неожиданно свернула направо, к пугающе обычной двери из светлого дерева.

– Сюда!

Обернувшись в последний раз на красочные книжные батареи, писатель перешагнул порог и вздрогнул: в этом кабинете не было книг. Только стол, столик, стеллаж с папками и шкаф со сплошными закрытыми дверцами.

– Здравствуйте. Меня зовут Виктор Васильевич Петропавловский, я главный редактор отдела особых проектов, – раздался низкий голос, и Костя вздрогнул еще раз.

Главный редактор смотрел на вошедшего сквозь стекла очков в тонкой прямоугольной оправе. Костя задался вопросом, сколько ему лет: по этим строгим чертам лица практически невозможно предположить возраст, но в темных волосах, чуть прикрывающих сведенные брови, как будто бы отсутствовала седина. Больше всего прозаика поразили ширина плеч и рост Виктора Васильевича: невысокому и довольно тщедушному прозаику вмиг показалось, что если Петропавловский встанет, то превратится в массивную тень до потолка, нависшую над несчастным. Стараясь унять дрожь и вернуть образу Виктора Васильевича человечности, Костя решил оглядеться. Рядом со стеллажом висела пробковая доска с уймой заметок нечитаемым почерком, под ней стоял полумертвый фикус. Слева в углу на странного вида столике царственно возвышалась кофемашина, возглавляющая целый бастион кружек разной степени чистоты.

– Кофе и чай предлагать не буду, – отрезал главный редактор. – Перейдем сразу к делу.

Костя покорно опустил глаза и только сейчас понял, что перед Петропавловским лежит распечатка его рукописи. Прозаик нервно сглотнул.

– «Морфология преступления». – Прочтенное низким голосом главного редактора, это гениальное, по мнению Кости, название прозвучало как набат. – Когда вы закончили рукопись?

– Пару недель назад, – еле слышно проблеял Костя, не сводя глаз с распечатки.

– Название непродающее. Не всякий дурак вспомнит слово «морфология». Это я вам не от себя говорю – меня оно бы заинтересовало.

– Ах… – Костя не нашелся что ответить, но перестал считать название гениальным.

– Меня тут отпугнуло другое. Знаете, сколько в вашем тексте многоточий?

– Ну…

– Две тысячи пятьсот восемьдесят семь. Я пробил поиском, – констатировал факт главный редактор.

– Ах… – повторил Костя.

– И вот зачем, скажите, кому-то смотреть ваш текст, если вам самому нечего сказать?

Костя замолчал и поник окончательно.

– А знаете, сколько в вашем романе скобочек? Три тысячи семьсот девяносто девять! И это только левых. Кажется, вы постарались половину романа вынести за скобки. Откуда такая неуверенность?

Костя стыдливо рассматривал носки своих кед. Заметил, что один из шнурков почти развязался.

– Но вот в чем загвоздка, – продолжил Виктор Васильевич и положил перед Костей фотографию. – Посмотрите, пожалуйста.

Костя дрожащими руками взял фото.

На фото седовласый мужчина полулежал, всем телом опираясь о стол, голова была повернута набок. Кончики губ приподнимались, будто бы он улыбался, глаза потускнели и смотрели в пустоту. От правого запястья тянулся кровавый след. На столе кровью было написано сrux interpretum¹.

– Это нейросеть? – недоверчиво спросил Костя, сразу узнав открывающую сцену из своей книги.

– Нет, это Станислав Лисицын, писатель, более известный как Сильвер Рокс, – хмыкнул Виктор Васильевич и встал.

Костя поднял глаза и понял, что был прав: главред возвышался под два метра и заполонил своей чернотой все пространство. Петропавловский прошагал к кофемашине и нажал кнопку «Вкл.». Аппарат издал звук, подобный вою и скрежету, доносящемуся из глубин ада, где мучили самых отпетых грешников, и, чтобы хоть как-то вернуться в реальность, Костя вновь посмотрел на фото с места преступления. Как и ожидалось, это не помогло.

– Удивительно, правда? – сообщил главный редактор, и его голос странным образом не терялся за кофемашинным оркестром. Даже, наоборот, как будто солировал. – Повезло, что я вовремя изъял рукопись.

– В смысле? – произнес Костя, не узнавая своего голоса.

До него постепенно начало доходить, и страх перед неизведанным, но радостным сменился страхом перед неизведанным, но ужасным.

Тем более что кофемашина наконец заткнулась.

– Есть узнавание? – Виктор Васильевич ловким движением вытащил кружку с готовым кофе и отпил из нее.

– Как будто бы да. – Костя наклонил голову и с надеждой всмотрелся в фото. – Но он же жив?

– Нет.

На минуту воцарилась тишина. Потом Костя истерически засмеялся. Петропавловский смотрел молча, скрестив руки на груди: видимо, не первый раз лицезрел истерику.

– Я хочу тебе помочь, – сказал Виктор Васильевич, когда Костя то ли охрип, то ли потерял силы. – Если и ты поможешь мне.

– Что? – Прозаик резко выпрямился на стуле.

– У нас тут открыта вакансия стажера. Правда, не в моем – в соседнем отделе. Ну как соседнем – ты будешь на верхних этажах. Бесплатный кофе, ДМС и скидка на книги. График по документам пять через два, восемь с половиной часов ты работаешь штатным редактором, но по факту двадцать четыре на семь ты помогаешь мне раскрывать это дело.

– Но… почему я? Я же…

– Бездарь? – немного отрешенно и как бы между делом подсказал Виктор Васильевич. Костя шумно втянул в себя воздух да так и застыл с приоткрытым ртом, словно золотая рыбка, которую вытянули неводом из моря и выбросили на берег, лишив и воды, и возможности исполнить хотя бы одно желание.

– Ну, – продолжал главред. – Поставь себя на место следователя в детективе. Он же должен отработать все зацепки, верно? Так вот, твоя рукопись и есть такая зацепка. А ты вполне можешь стать одним из подозреваемых. Или же – выбрать роль детектива! Считай, что я предлагаю тебе убежище и защиту. Или предпочтешь пересказывать всю свою «Морфологию» следователю?

Повисла зловещая тишина.

– Виктор Васильевич, – раздраженно прервала тишину Соня. Костя вздрогнул: он успел начисто забыть не только о присутствии ассистентки, но и о ее существовании в мире. – Вы опять перегибаете.

– Что я перегибаю – палку, которую протянул утопающему? – фыркнул главред. – Допустим.

– Казимир, – необычайно серьезно начала Соня. Костю опять бросило в дрожь, но не от ее тона, а от звуков собственного настоящего имени. – Все в полном порядке, вы можете пойти домой и ждать звонка от полиции, дать показания, подтвердить свою невиновность…

– Или виновность! – хитро вставил Петропавловский.

– И вернуться к своей обычной жизни…

– Или получить возможность начать новую, поближе к тому, что вы так любите…

– НО Я НЕ УБИВАЛ! – взвизгнул Костя. – Это…

Он окончательно понял и соотнес детали и тут же закрыл рот.

– Мы верим и поможем, – терпеливо объяснила Соня. – Но и ваша помощь, Казимир, тоже будет нелишней. Подумайте до завтра и перезвоните, вот. – Она стащила у главреда со стола блок квадратных отрывных бумажек (на каждой красовалось блеклое фото Петропавловской крепости – видимо, сувенир из Петербурга) и написала там номер. – Светлана, отдел кадров. Она уже готовит вам оффер.

Она заглянула Косте в глаза и, увидев там полную неспособность принять решение, засунула бумажку в нагрудный карман его клетчатой рубашки. Потом посмотрела еще раз и со вздохом поправила ему воротник.

– Надеюсь на сотрудничество.

– Надеюсь, до новых, приятных встреч, – кивнул Виктор Васильевич, отпивая кофе.

* * *

Что вы будете делать, когда ткань вашей реальности, ваших нерушимых устоев, по которым вы жили и работали уже долгое время, внезапно разойдется, подчиняясь неведомой, невообразимой силе? Справитесь ли вы со странностью, поверите в нее или захотите отрицать всеми возможными способами?

Сотни лет математических формулировок, официально принятых светской и духовной властью, догмой, – «и все-таки она вертится».

А теперь представьте, каково было уважаемому редактору Льву Валерьяновичу Утомскому, когда он открыл компьютер и обнаружил, что у него не только автор канул в Лету, но и последний его текст исчез самым невероятным образом: стерся со всех носителей целиком и полностью.

От: Л. В. Утомского
Кому: А. Ткаченко
тема: рукопись С. Рокса ЧЕРТОВСКИ ЧЕРНЫЙ ЛЕС
Ари, привет! Лови нового Сильву на литредактуру:
[файл удален]
С уважением,
Лев Валерьянович Утомский,
шеф-редактор российской остросюжетной прозы
Издательство «Эгеон»

– Что за черт! – взревел Лев Валерьянович, редактор остросюжетной прозы и книг покойного Сильвера Рокса, буравя взглядом свое же письмо, отправленное месяц назад.

Он лихорадочно открывал все письма, все папки и все цифровые хранители, содержавшие последнюю рукопись Лисицына, последовательно обнаруживая, что больше они ее не содержат.

От: А. Ткаченко
Кому: Л. В. Утомскому
на: рукопись С. Рокса ЧЕРТОВСКИ ЧЕРНЫЙ ЛЕС
День добрый,
Название подходящее. Готово! Сможете спросить, что с предыдущим договором?
[файл удален]
Искренне Ваша,
А

Продолжая чертыхаться, Лев Валерьянович снял трубку и набрал номер техподдержки.

– Мне нужно восстановить файл. Нет, это срочно! Срочно!

– Что случилось? – сочувственно спросила Эльвира. Ее стол в офисе стоял рядом с местом Утомского, и его громкое соседство мешало бедняге читать текст. – Это та ужасная рукопись, в которую ты вносил тысячу правок?

– Да! Это ерунда какая-то все, – ревел Утомский. В своей боли он походил на раненого медведя. – Я согласовал со Славкой литредактуру и сдал текст на первую читку. На прошлой неделе он позвонил мне и попросил остановить этот процесс, так как он хочет внести последние правки.

– И они ужасны?

– Нет, он их так и не внес. Если без предисловий… Он просто взял и умер!

– Какой ужас! Это похоже на воплощенный кошмар. – Эльвира, всегда изъяснявшаяся книжными клише, сочувственно погладила шеф-реда по спине. – Крепись и выставляй доптиражи. Но что с последним текстом?

Утомский в десятый раз открыл папку «ЧЧЛ Сильва апрель».

[Нет файлов]

– Коллеги! – воззвал редактор. – Кто работал с рукописью «Леса»? Женя! Кто еще мог сохранить копию, кроме меня? Может быть, случайно? Посмотрите! У вас осталась хотя бы нефинальная версия?

* * *

Вечером того же дня Костя включил чайник, сел на подоконник и достал телефон.

Кот Параграф тут же вспрыгнул на батарею и, забравшись оттуда на колени хозяину, сложился в пушистый автомобильчик и замурчал, лениво щурясь и постукивая хвостом.

Прозаик открыл канал со смешными картинками и привычно залез в профиль Лизы: LiKaBooks&flowers.

Лиза была его одногруппницей. После выпуска из университета она унаследовала мамин цветочный магазин и вела блог о книгах про любовь, записывая разборы новинок на фоне полок с цветами. Судя по количеству подписчиков, лайков и рекламы на канале, блог приносил ей больше дохода, чем цветочный магазин.

На превью к последнему видео она улыбалась белоснежной улыбкой, держа в каждой руке по книге так, чтобы зритель видел обложки обеих.

«Гордый герцог или хмельной хоккеист: выбираем, что почитать на выходных!»

– гласил пост.

Костя уныло вздохнул и перешел к следующему посту.

– Что было бы, если бы то, что написано в книгах, претворялось в жизнь? – на видео Лиза идет по улице где-то в центре, размахивает правой рукой, а левой придерживает аккуратный микрофон. На обеих руках ее фирменные кружевные перчатки по локоть.

В кадр шагает высокий плечистый парень с букетом роз.

– Девушка, можно с вами познакомиться?

Лиза отмахивается от него и улыбается в камеру, произнося:

– Да нет, ерунда какая-то! В моем случае воплощались бы только хорроры…

Костя со вздохом отложил телефон. Задумчиво отпил чай и посмотрел, как в сером туманном сумраке улицы начинают загораться огни соседних пятиэтажек.

«Что бы я загадал, будь такая возможность? – подумал он. – Издать свою книгу. По-настоящему! Вот прям взять и… издать. Чтобы в обложке и на полку. Чтобы самому нравилась и других радовала».

Прислонившись лбом к окну, представил: он, Костя, в своей клетчатой рубашке, в свете софитов. Держит книжку и улыбается. И люди в комнате тоже держат его книжку, улыбаются и говорят, как им понравилось. Искренняя радость.

Читают. Чувствуют радость, восторг, страх, заинтересованность – от того, что он, Костя, написал.

Его, Кости, чувства и история оказываются растянуты на тысячу незнакомых людей. Его, Кости, радость оказывается помноженной многократно.

Прозаик зажмурился, потер глаза. Достал телефон, открыл список последних вызовов и нажал строчку «Матушка». Пока шли гудки, закрыл глаза и попытался еще раз вспомнить сегодняшний сюжет.

– Как объяснить маме все произошедшее, если я сам его не до конца понимаю? – обратился прозаик к коту. – Типа… «Привет, мам! Ко мне в гости пришла Лиза. Мам, помнишь Лизу? Да-да, эта пигалица. Влюбленная в известного литературного критика, которого пригласили провести у нас лекцию по академическому письму. Да. Не называй ее так. И мне позвонили из издательства… Но не чтобы издать… Нет, там взяли не рукопись, взяли меня… То есть, я должен ответить, но пока не ответил…» Ох.

Он почесал кота за ушком. Гудки прекратились, в трубке раздалось суетливое: «Алло, сыночка?»

– Привет, мам, – сказал Костя в трубку. – У меня все стабильно, спокойно. Все хорошо. Да, я сегодня кушал… И кот тоже… кушал. Нет, не болею. Хрипотца? Тебе кажется. Да не, ничего не изменилось.

Два дня назад

Следователь Дмитрий Борисов, хмурясь, стоял в своем кабинете и, задумчиво оглаживая короткую бородку, разглядывал распечатки, заполонившие всю поверхность стола. На вешалке позади него висел китель полицейского мундира и кепка-четырехклинка, которую он частенько надевал вместо форменной.

В дверь раздался стук.

– Входите, – разрешил следователь и пробубнил под нос: – Черт бы побрал этих издательских леших. Никак не соберешь со всех показания, пока все явятся – труп уже успеет остыть, и воскреснуть, и снова остыть…

– Виктор Васильевич Петропавловский. Главный редактор отдела особых проектов издательства «Эгеон», – представился вошедший и сел на стул напротив стола следователя, закинув ногу на ногу. – Кстати, если вам нужны показания кого-то из издательства, я могу похлопотать, чтобы вас пустили к нам и вы за один день опросили сразу всех свидетелей. Как говорится, не зарастет народная толпа… Вам даже переговорку выделят. Да-да, обращайтесь.

Дмитрий поднял глаза на вошедшего: темные волосы, интеллигентная, но запоминающаяся внешность, бездна самоуверенности, черта с два определишь возраст и черта с два прочитаешь мысли.

– Чудесно. Но расскажите-ка сперва, что вы делали тринадцатого марта в десять часов вечера…

– Тринадцатого марта в десять часов вечера, – подхватил главред, не дожидаясь конца вопроса, – я и мой друг, верстальщик Андрей Гусинский, сидели на двенадцатом этаже издательского дома «Эгеон», пили десятую чашку кофе за день и обсуждали правки к обложке книги. Там требовалось «небесно-голубой» заменить на «пастельно-голубой со снежным оттенком». Такую ерунду лучше смотреть сразу с монитора художника – у них цветопередача лучше, чем на моем ноутбуке. Кстати, у вас тут кофе не найдется? – Он внимательно огляделся, рассматривая каждую деталь кабинета. – Кажется, разговор будет долгим…

Дмитрий поджал губы, почему-то смущенно надеясь, что посетитель не заметил аниме-фигурку с адвокатом из игры «Первоклассный адвокат», которая выглядывала между папок с делами.

– Давайте без кофе, – отрезал следователь. – Вы знали, что в конференц-зале издательства в это время заканчивалась встреча с известным автором?

– Знал, но не соотносил. Я видел информацию о ней, но не помнил, когда именно она проходит. – Петропавловский сменил ногу, перекинув правую поверх левой, и придвинулся к следователю. – Скорее всего, вы получили заключение судмедэксперта о мгновенной остановке сердца, и вас это сильно смутило. Что-то не вяжется. Я прав?

– Я не могу вам ответить и попрошу… – начал Дмитрий Борисович.

– Издателем Сильвы был Лев Валерьянович Утомский. На мероприятие мог зайти любой сотрудник издательства. Сцена преступления описана на страницах неизданной книги, причем это не книга самого Сильвера Рокса. Поверьте – я их все читал.

Дмитрий вытянул лист с показаниями Утомского: все совпадало.

– Сцена этого убийства взята из совершенно другой книги.

Следователь поднял бровь.

– У меня перед вами на допросе сидел ваш Роман из отдела маркетинга и пытался продать серию книг про попаданцев, и клянусь вам, если и вы попытаетесь заставить меня читать…

– Я совершенно не к этому. Но согласитесь: чтобы в точности повторить сцену убийства, ее сперва надо прочесть, не так ли?

– Продолжайте.

Глава 2
Договор

– Вы шутите! – воскликнул Костя, сидя на следующий день в отделе кадров.

– Послушайте, это средняя зарплата по издательству. Зато она вся белая и у нас крайне прозрачный карьерный рост… – спокойно отозвалась кадровичка Светлана.

Даже несмотря на остроту носа, который она любила совать в чужие дела, Светлана представляла собой идеал дружелюбия и понимания. Она знала, что, кого бы ни нанимали и при каких бы условиях ни пришлось потом увольнять кандидата, главное – держать улыбку. Она уже прошла огонь, воду и медные трубы. Она расторгала договоры с магами, экстрасенсами, редакторами военной прозы и даже заключала дополнительные соглашения в связи с переездом сотрудника во Вьетнам. Она могла задавать на собеседовании тысячи вопросов по теме и без темы, но саму ее в жизни интересовали всего три пункта: когда в этом месяце зарплата, почему ее любимые духи не по скидке и какие книги можно выпросить бесплатно, чтобы не покупать матери подарок на 8 Марта и день рождения.

– Да я не про это. – Прозаик отмахнулся, тыча ручкой в другое место договора. – «Отдел сентиментальной литературы»?

– Ну да. Аллочка ушла в декрет, должность освободилась, но, спасибо господину Петропавловскому, ненадолго… Подписывать будете?

Костя в ступоре уставился на документ.

«Сентиментальная? Где я и где – сентиментальная литература! Хотя постойте-ка…»

– Доброе утро, Светик, – раздался знакомый низкий голос.

– Виктор Васильевич! – Кадровичка встрепенулась и заерзала, точно птичка, поправляющая перья.

– Сможете побыстрее разобраться с оформлением? Он мне нужен!

– Ну разумеется!

Еще десять минут бумажной волокиты, ожидание лифта на подземную парковку, и Костя уже выходил из издательства вслед за Петропавловским, еще не успев получить туда пропуск.

Вернее, выезжал. На стареньком черном «москвиче», у которого между круглых фар была присобачена довольно заметная виниловая наклейка «18+», а из аудиосистемы играл классический рок.

– Пристегнись. То, что тебе твоя жизнь не дорога, не должно прилететь мне штрафом на Госуслугах, – меланхолично заметил Петропавловский.

– Знаете, – раздраженно произнес Костя, щелкнув замком ремня безопасности. – Раз я теперь у вас работаю, я попросил бы относиться ко мне с…

– Формально твой начальник Алиса Ибрагимовна, – отметил Петропавловский. – Я вас познакомлю, как только разберемся с вызовом. Звонила жена умершего писателя, говорила, он к ней стал приходить.

Главред затормозил перед съездом, включил поворотник и пощелкал музыку в плейлисте до саундтрека из «Охотников за привидениями».

Пока Костя зачарованно смотрел на мигающий в ритм огонек поворотника, до него наконец дошел смысл сказанного Петропавловским.

– В смысле – приходить?

– Наконец-то вопросы по делу. – Главред крутанул руль, сверяясь с зеркалом заднего вида. – Похорон еще не было, но в любом случае бояться нужно живых, а не мертвых. – Петропавловский легким жестом переключил передачу. – В бардачке лежит книга, ознакомься, пожалуйста.

Костя послушно вытащил из бардачка увесистый фолиант. «Сильвер Рокс. Невообразимо высокие горы», – гласила обложка. Костя провел рукой по тиснению и открыл на последней странице.

Оттуда с черно-белой фотографии улыбался автор – мужчина средних лет, судя по всему, седой. Нос крючком, белозубая улыбка, козлиная бородка, большие глаза. Аккуратная шляпа, интеллигентный воротник.

– Что за глупый псевдоним…

– Рассказывай тут басни, – хмыкнул Петропавловский. – По паспорту он Славка Лисицын. Ну, читателям, главное, нравилось. Тридцать тысяч тиража! И у тебя в руках второе переиздание.

– Я у него другую книгу читал, – смутно вспомнил Костя. – Что-то не про горы… про море…

– «Безумно глубокое море». – Главред кивнул. – Очень долго бились над этим названием. Необходимо было по серии назвать той же конструкцией, но никак не могли придумать прилагательное. Автор тогда психанул и стал предлагать только матерные варианты. Его редактор лично ездил к нему успокаивать.

– Лично?

– Ну да, тут ведь как: либо у тебя хватает денег на мозгоправа, либо ты находишь себе редактора. А редактор – он всегда немножко психолог.

Костя еще раз взглянул на Славу Лисицына. «Такой улыбчивый», – подумалось ему. Он перевернул страницу и пробежался по тексту.

В этот момент «москвич» внезапно подрезал юркий «китаец», едва не врезавшись в бампер шедевру российского автопрома. Водитель опустил стекло и отпустил пару ласковых трехэтажных слов в адрес машинного завода имени Ленинского комсомола.

– И вашему ронину хорошего дня и удачного харакири, – отозвался Петропавловский, не удосужившись выглянуть в окно. Затем крутанул руль и спокойно обогнал «ронина».

– Вы… даже не сматерились… – удивленно выдохнул Костя.

– Ты наклейку на капоте видел? – ехидно спросил Петропавловский, поглядывая в зеркало заднего вида.

– «Восемнадцать плюс»?

– Ага. А надпись «содержит нецензурную брань» на ней заметил?

– Нет…

– То-то и оно. А без такой пометки нецензурная брань в книге запрещена. Запоминай, это тебе пригодится, когда проверять обложки будешь.

Костя восхищенно захлопал глазами. Его вновь захватило любопытство, и он гадал, как продолжить разговор, но безумно стеснялся.

Взгляд стажера упал на левую руку главного редактора: там поблескивали темно-серебристой оправой часы с огромным темным циферблатом. Когда Петропавловский крутанул руль, темный экран зажегся, и на нем отобразилась миниатюрная карта Солнечной системы.

– Ваши часы не показывают время? – удивился Костя. – Или это заставка…

– Зачем мне знать время? – хмыкнул Виктор Васильевич. – Есть вещи поважнее. А время – пусть и важный, но довольно относительный ресурс. Это я тебе как проектник отвечаю.

Костя пожевал нижнюю губу, обдумывая услышанное и не сводя глаз со странного циферблата. На картинке, между Сатурном и Юпитером, сияла маленькая красная звездочка. Оттолкнувшись от колец Сатурна, она плавно перемеcтилась к Венере.

– А… чем вообще еще занимается редактор?

– Зависит от издательства и от отдела, но в принципе… если вкратце… всем.

– Всем? – переспросил Костя, глядя на главреда во все глаза.

– Да, от выбора рукописи до контроля сдачи текста в печать. – Виктор Васильевич не сводил взгляда с дороги. – А еще подбором референсов, придумыванием странного контента, написанием продающих текстов… – Он включил поворотник и крутанул руль, оглядывая перекресток. – Ну и кто-то вроде меня иногда с полицией активно сотрудничает. Но это уже специфика моего отдела. Почти приехали, кстати.

* * *

– А еще сегодня мне позвонили из антикварной лавки. – Высокая темнобровая женщина взмахнула ресницами и сильнее укуталась в бордовый палантин. – Пытались угрожать.

Она облокотилась на кухонную тумбу, закрыв спиной часть панели с изображением гор, раскинувшихся между верхними шкафчиками и столешницей. Серьги с крупными бусинами явно из драгоценного камня и тонкий нос с горбинкой почему-то наводили Костю на мысль о том, что угрозы не подействовали.

Помимо вдовы и Кости на кухне расположились еще двое: следователь Дмитрий Борисов и главред Петропавловский. Последний осматривал комнату с наивно-скучающим видом.

– И что хотели? – Следователь достал планшет.

– Книги. – Женщина пожала плечами. – Якобы Слава не вернул им какую-то драгоценную книгу в черном переплете. Но я ничего не знаю. У Славы полно «драгоценных» книг. Они у него все особенные и бесценные! В отличие от людей.

– Что вы ответили?

– Учтиво предложила им прийти осмотреть библиотеку. Они бросили трубку.

Костя, стоявший чуть поодаль и не выпускавший из руки лямку рюкзака, еще раз окинул взглядом просторную кухню со стильным гарнитуром.

– Бэла Леонидовна, – подал голос Петропавловский, глядя не на вдову, а на портрет Вирджинии Вульф, украшавший стену в коридоре; под портретом на стене виднелась царапина. – А нам вы позволите осмотреть библиотеку? Может быть, я и правда найду эту загадочную книгу.

– Пожалуйста. – Жена покойного писателя кивнула. – Вторая дверь налево по коридору.

– Вы «найдете»? – Следователь поморщился. – Я бы вас попросил…

– Вы попросили меня оценить библиотеку. – Главред пожал плечами, выходя в коридор. – Я намереваюсь это сделать. Не волнуйтесь, я не буду кричать «Протестую!» или мешать следствию – у нас с вами одна цель.

Следователь застыл на секунду, потом, покачав головой, пошел в ту же сторону.

Костя с любопытством и почти на цыпочках нырнул за ними в широкий коридор с несколькими дверьми (в этих хоромах явно можно заблудиться) и перешагнул порог довольно тесной прямоугольной комнаты (зато какой аристократический стиль!). Тесной – потому что вся она была заставлена стеллажами из темного дерева, съедающими пространство. Вся, кроме стены напротив входа: там у окна располагался стол с узорными ножками, головами льва и тремя ящиками. За столом имелся стул из такого же темного дерева, а рядом со столом размещалось широкое барочное кресло, выглядевшее самым роскошным предметом мебели. У кресла возвышалась подставка для ног в тон обивке. Над креслом в такой же безвкусной, но очень подходящей по стилю раме располагался натюрморт с совершенно стеклянным на вид виноградом и зелеными недозрелыми яблоками.

Костя стянул с плеча рюкзак, выудил блокнот и, оглядевшись, принялся зарисовывать интерьер. Следователь Дмитрий же, заметив кресло и прикинув его мягкое удобство, прищелкнул языком и, словно ребенок, поспешил устроиться, продавив спиной широкую спинку и отодвинув подушку с кисточками. На секунду уложил руки на подлокотники, ноги – на подставку, но потом с тяжким вздохом достал планшет.

Петропавловский встал рядом и огляделся. Прищурился, разглядывая картину.

– Позволите?

И, не дожидаясь ответа, потянул на себя раму, едва не задев голову следователя; рама открылась, оказавшись дверцей, за которой нашлась ниша в стене.

Всю нишу занимал небольшой железный сейф с кодовым замком.

Дмитрий замер, как суслик, то ли от наглости, то ли от радости находки. Петропавловский выпрямился и медленно перевел взгляд на Бэлу. Та в ответ вскинула бровь.

– Трещина на стене, – пояснил Виктор Васильевич.

Бэла вздохнула, и весь ее образ невозмутимой хозяйки квартиры, как эта стена с сейфом, в одночасье дал трещину. Губы вдовы дрогнули.

– Кажется, Слава его открывал вчера.

– Бэла Леонидовна, – подал голос следователь. – Ваш муж умер в пятницу, тринадцатого. Он никак не мог открыть сейф.

– Я знаю, знаю! – Она коснулась рукой лица. – И все же. Я отлучилась в салон красоты. Когда вернулась и заглянула в кабинет, сейф был открыт. И пуст.

– То есть вас ограбили? – уточнил Дмитрий Борисов, пытаясь заглянуть в сейф, не вставая с кресла.

– Да нет же, нет. – Бэла раздраженно повела плечами. – Ничего не пропало! Я поэтому и предполагаю призрака. Сейф у нас так и стоит пустым. Остался от предыдущих владельцев квартиры. Мы когда только въехали, Слава в нем хранил черновики и рукописи. Как будто это самое ценное! Говорил, чувствовал себя немного да Винчи. А потом устал каждый раз нажимать на кнопки и бросил. Но изначально он торжественно, будто самую сокровенную тайну, доверил мне код. Говорил, мол, вот, только ты, моя Бэла-донна, знаешь код от моего сердца. Один-два-три-четыре, если вам угодно.

«1234», – написал Костя на груди у нарисованной Бэлы.

– Благодарю. – Петропавловский ввел код, и замок приветливо щелкнул; в сейфе действительно оказалось пусто. – И где он хранил рукописи?

– Нигде. С тех пор как он вышел на тиражи свыше двадцати тысяч экземпляров, он чертит схему на бумаге и сразу переносит все в текст на компьютер.

– А взглянуть позволите?

– Увы. За день до смерти он отформатировал диск.

Петропавловский развернулся к книжному шкафу.

– И как вы думаете, зачем ему это делать?

– Кто знает! – Вдова пожала плечами. – Он эксцентричен. Это его третий ноутбук. Я просто радуюсь, что он отформатировал диск, а не сломал экран. Терпеть не могу внезапные траты.

– А расскажите-ка мне вот еще что, Бэла Леонидовна: в какое время вы уходили в салон? – спросил Дмитрий Борисов, доставая инструменты для снятия отпечатков и аккуратно оттесняя Петропавловского плечом, чтобы тот пропустил его ближе к сейфу. – Меня интересует приблизительное время ограбления. Сколько времени было у злоумышленника, чтобы обчистить дом? И когда конкретно вы записались?

– Я всегда записываюсь к одному и тому же мастеру. Сразу после сеанса назначаю следующий, и так раз в месяц. Я отсутствовала два с половиной часа… Должна была. С часу и до половины четвертого. Я была записана на маникюр с дизайном, но в итоге выбрала однотонный лак, и моя мастер управилась за час… – она критически посмотрела на ногти. – Не помню точно, во сколько я вернулась… Наверное, в два с небольшим.

Следователь многозначительно хмыкнул, снимая отпечатки. Затем бегло осмотрел окно и вышел.

– Станислав сам собирал библиотеку или имелось наследство? – спросил Петропавловский, оглядевшись и проведя пальцем по корешкам.

– Сам. Ну, какую-то часть книг он перетащил из родительского дома, но не все, и тщательно относился к спискам. В первом ящике стола у него каталог, – отозвалась из коридора Бэла.

– Казимир, проверь стол, – велел главред. – Так-с, что тут у нас… Нетронутый Довлатов, Большая советская энциклопедия, словарь Фасмера, – бубнил он, идя вдоль стеллажей. – Пока все по классике. А! Вот вам, собственно, и сама классика – собрание сочинений Пушкина и неполная коллекция «всемирки». – Петропавловский остановился. – На удивление не особо потрепанная. А где?.. А, вот!

Заметив в углу небольшую деревянную стремянку, главред подтащил ее к шкафу и поднялся повыше, чтобы получше рассмотреть верхние полки. Костя пересек комнату и выдвинул первый ящик.

– Тут всякая канцелярка. Ручки, карандаши… Степлер? И да, тут есть тетрадь с каталогом.

Он протянул на раскрытой ладони увесистую клеенчатую тетрадь явно еще советского производства.

– Ставлю, что она бесполезна. – Петропавловский с прищуром оглядел второй шкаф и пододвинул стремянку. – Книги стоят в совершенно произвольном порядке, и, судя по слою пыли, их давно не переставляли. За исключением… верхних рядов. Но на всякий случай проверь, все ли из списка на месте. Вернее, даже так: выпиши то, что Лисицын не успел внести в свою тетрадь.

Костя с грустью окинул взглядом довольно длинный список и тяжко вздохнул. Но, перелистнув пару страниц, убедился, что дальше тетрадь девственно чистая, и слегка воспрял духом.

– Занятно. – В комнату шагнул следователь. – Консьержка не видела ничего, и в подъезд действительно никто не входил.

– Апчхи! – чихнул главред так, что очки чуть не слетели с носа. – Простите. Правду говорите, видимо… Ну и пылища! Нередко вы достаете книги, да? Так, посмотрим… М-м… О, кгхм, самоучитель латыни? Небольшой томик Цицерона…

– Я вообще сюда не захожу, – недовольно произнесла Бэла, подперев косяк плечом и взирая снизу вверх на Петропавловского. – Практически никогда.

Костя нахмурился и покрутил в руках карандаш. Что это за эмоция? Обида?

Он еще раз посмотрел на глаза вдовы: темные зрачки из-под густых ресниц не сводили взгляда с Петропавловского, но, казалось, ее нисколько не задевало то, что главред копается в вещах ее мужа. В них сквозила… зависть?

– Но призрака вы увидели именно здесь? – ехидно спросил Дмитрий Борисов.

Бэла сложила руки на груди и закатила глаза.

– Вы мне не верите.

– Немецко-русский словарь… русско-немецкий словарь… таблицы латинских склонений… – бубнил тем временем Петропавловский. – А вот я вам верю. Не в смысле призрака, а в смысле, что тут кто-то был. Везде, где книги стоят в два ряда, их двигали. Особенно это заметно наверху, где слой пыли особенно густ… был. У вас что-то искали… Вероятно, книгу? Или что-то, что можно было бы поставить в шкаф вместо книги… Но я всегда за печатную продукцию, знаете ли.

– Сейф открыт, книги сдвинуты, чертополох в горшке не сдвигали, и никто ничего не видел, я правильно понимаю? – уточнил следователь, кивая на венерину мухоловку в горшке, венчающую стопку книг на подоконнике.

– Да. Только это не чертополох, а венерина мухоловка, – уточнила Бэла.

– Да хоть мухобойка. Суть в чем? В том, что ее не двигали и нет следов того, что залезли через окно… – Следователь осмотрел комнату еще раз, потом подошел к оконной раме и выглянул на улицу. – Третий этаж… пожарная лестница левее… хм. Пойду проверю балкон.

– Пчхи! – опять чихнул Петропавловский. – Простите еще раз… Билингвальное издание Гейне… французско-русский словарь… Les coultes des Goules? Аха-ха-ха-х, занятно. О, «Граф Монте-Кристо» в оригинале! – Петропавловский повернулся к Бэле и, заметив ее внимательный взгляд, широко улыбнулся. – Еще и с экслибрисом?² Кстати, потрепанный и в черном переплете… Скажите, дорогуша: на самом деле он не знал никаких иностранных языков, верно?

– Слава всегда умел изящно цитировать… – темные глаза сузились. – Но… как вы поняли?

– Это верхняя полка, – многозначительно ухмыльнулся Виктор Васильевич. – Казимир, возьми… Апчхи! Тут нетронутые, очевидно ни разу не раскрытые переплеты.

Костя забрал из рук главреда томик «Графа Монте-Кристо» и заботливо придержал стремянку, чтобы Петропавловский не свалился в случае слишком громкого чиха.

– Я принесу вам салфеток. – Бэла развернулась в сторону кухни.

– Не стоит, Бэла Леонидовна. Я почти закончил. Скажите мне лучше, уточнил ли вам звонивший что-нибудь про книгу? Хоть что-нибудь еще.

– «Очень древняя, потрепанная книга». Я спросила, не имеет ли он в виду Розенталя³, потому что Слава не так давно притаскивал том Розенталя и по нему было видно, что он вот-вот развалится.

– Хотя у самого Сильвы есть нетронутый, – хмыкнул Петропавловский, указывая на третью снизу полку. – Пчхи! Девственно чистый.

– Действительно. – Бэла вскинула бровь. – Я все же принесу салфеток.

– Он через балкон залез, – задумчиво констатировал Дмитрий, возвращаясь. – На балконе есть следы взлома. Ручку очень аккуратно двигали. Балкон был открыт, когда вы пришли?

– Не открыт, выставлен на проветривание… Я подумала, это я открыла и забыла…

Костя прочертил на рисунке Бэлы изгиб палантина. «Растерянность? Ступор? Уязвимость?»

– Будем составлять акт, – вздохнул следователь. Задумчиво потянул бородку. – Слушайте, а вы сможете перезвонить на тот номер и сказать, что нашли книгу? И предложить передать ее?

– Да, но книгу я так и не нашла. И вы, видимо, тоже. Как быть?

– Скажите, что прибирались у Станислава в комнате и нашли спрятанный фолиант в черном переплете. Скажите, что совершенно точно уверены, что не видели у мужа эту книгу ранее. Согласитесь на любые условия и назначьте встречу. Безопасность мы вам гарантируем. Вы кому-то говорили, что сегодня обратились в полицию?

– Нет…

– Предлагаю использовать для нашей маленькой хитрости томик Александра Дюма. – Петропавловский слез со стремянки и кивнул придержавшему ее Косте в знак благодарности.

– Можно неловкий вопрос? – подняв глаза, спросил Костя.

– Валяй, – разрешил Виктор Васильевич.

– Не к вам. К Бэле Леонидовне.

– Я вас слушаю.

Костя отвел взгляд и со вздохом спросил:

– Он вам изменял?

– Что?

– Ваш муж. Он вам изменял? В ваших словах чувствуется ревность.

Бэла широко распахнула глаза. Воцарилась тишина, прерываемая только скрежетом: Петропавловский перетаскивал стремянку к узкому стеллажу, который стоял ближе к рабочему столу.

– Наши отношения… были далеки от идеала. – Вдова отвела взгляд. – Я знаю, что после каждой автограф-сессии он уходил в компании молодой девушки. Но я не знаю и никогда не спрашивала, что было после. – Она тяжело вздохнула. – Возможно, невинный флирт. Славе нравилось внимание и восхищение его трудом. Я же считала его праздным бездельником.

Указательный палец главреда замер на кожаном переплете без надписи. Виктор Васильевич взял книгу за корешок и подтянул к себе. Раскрыл, пробежался глазами.

– Ого, юбилейный ежедневник с вырванными страницами! Занятно. – Он протянул книгу Косте. – Просмотри тоже.

– Вырванные страницы? Но он же… нетронут… – удивился тот, коснувшись тканевого переплета неопознанного цвета, вызывающего в голове ассоциации с серо-буро-малиновым, и витиеватой надписью: «Слет писателей „Переделка в Переделкино⁴ 2025“».

– Смотри. – Главред развернул ежедневник в руках Кости корешком вниз и закрыл его. – Это, по сути, твердый переплет, внутри которого собраны и перешиты между собой несколько бумажных тетрадей. В каждой тетради должно быть равное количество листов. Но вот эта тетрадь, приглядись: она тоньше остальных. – Он раскрыл ежедневник, проведя пальцем по печати «Переделка в Переделкино 2025», видимо, проставленной на каждом листе. – А это последняя из заполненных, и в ней как раз не хватает порядочного количества страниц.

Петропавловский захлопнул ежедневник и повернулся к вдове.

– Бэла, а вы читали последнюю рукопись Сильвера? О чем она?

– Она про меня, – коротко ответила вдова.

– Он вам показывал текст?

– Нет, я ее не читала. Он сам так сказал. Простите, я… – Она мотнула головой, словно отказываясь дальше говорить.

Виктор Васильевич окинул ее взглядом и внезапно спросил:

– Бэла Леонидовна, а где вы работаете?

– В туристической фирме. – Тонкая бровь взлетела вверх.

– Хотел вас отвлечь от грустного разговора. Переключить на приятное. Куда посоветуете отправиться в отпуск?

– На Кавказ. – Бэла выглядела совершенно растерянной. – У нас сейчас хорошие скидки. Там очень красиво, и воздух необычайный. Отдохнете от… книжной пыли, проветрите легкие.

– Чудесно! – Петропавловский хлопнул в ладоши. – И как туда ехать, на перекладных из Тифлиса? Можете мне показать?

– Пройдемте тогда… – Бэла удивленно кивнула, но перешагнула порог и обернулась, глядя на гостей и приглашая следовать за ней.

Дмитрий открыл было рот, пытаясь сообразить: это у главреда такое коварство или безумие, – но решил поддаться ситуации.

Петропавловский повернулся к Косте.

– А вообще, очень ждем, к чему приведут твои архивные исследования. Не будем мешать! – И, подмигнув стажеру, вышел из комнаты.

Следователь подхватил планшет и двинулся за вдовой и главредом.

– Прошу меня извинить, мне нужно подготовиться… Можете пока выпить чаю, – смущенно произнесла Бэла и упорхнула в одну из дверей. Петропавловский же в задумчивости остановился на кухне перед панно с изображением гор.

– Орудие убийства так и не нашли, – тихо начал Дмитрий, остановившись позади главреда и убедившись, что Бэла их не слышит. – Что вы об этом обо всем думаете? Вернее, так: что вам еще известно?

– У него действительно была любовница? – меланхолично спросил Петропавловский, подхватывая со стола чашку чая и поднося к губам.

– Ну, любовница или нет, но он переписывался с одной женщиной из Саратова… – машинально ответил следователь, поддавшись обаянию наглости, но тут же спохватился: – Виктор! Здесь я задаю вопросы!

– Разумеется. – Петропавловский покивал. – Но как же глупо звонить Бэле, не находите?

Он отставил мизинец в сторону и громко отхлебнул.

– Нахожу, – процедил Дмитрий. – Глупо и нагло. А знаете, что еще глупо и нагло?

– Входите, – позвала Бэла, открывая перед гостями дверь в просторную комнату, обустроенную в минималистичном стиле.

Ничего вычурного: у белой ровной стены небольшой мягкий диван с раздвижным подлокотником, на кофейном столике пара журналов. На небольшой полке под телевизором выстроились путеводители и ряд фотографий в рамках. На той, что посередине, молодожены: мужчина в синем костюме держит на руках девушку в элегантном белом платье с кружевным декольте, оба смеются. В девушке с трудом, но все же узнается Бэла, только сейчас на ней нет улыбки, на лице пролегли морщины, а в осанке вместо легкости чувствуется статность.

– Итак, куда хотите поехать? Тут есть прямой рейс до Казбека с туристической программой и катанием на лошадях… – начала Бэла, щелкая мышкой. – Вы для себя смотрите?

– Нет, для моего друга Дмитрия. – Очки Виктора Васильевича ехидно блеснули, хотя взгляд его был направлен на путеводители. – Дело сложное, полагаю, ему потребуется хороший отпуск.

– Эй, когда вы… – запротестовал следователь.

– Послушайте, Бэла. – Петропавловский поднял руку, делая ему жест не мешать. – Позволите еще один глупый вопрос?

– Как будто у меня есть выбор, – вдова пожала плечами.

– А вот если бы вы… могли написать книгу. О чем бы она была? – Главред посмотрел на нее оценивающим взглядом.

– Не знаю, если честно. – Женщина задумчиво постучала пальцем по нижней губе. – Наверное, что-то банальное о любви.

– И какой бы была ваша книга? Исторический сеттинг, современность? Семейная сага или история о двоих? Чувственная и нежная или восемнадцать плюс? – продолжал допытываться главный редактор. – Добавьте конкретики, моя дорогая.

– Не знаю. – Бэла пожала плечами и отвела взгляд. – Пожалуй, это был бы… философский любовный роман… метафорический. С уймой портретных набросков и очерков из путешествий.

– Восхитительно! – Петропавловский кивнул, насмешливо глядя на ее пустую книжную полку поверх очков. – А Станислав там был бы?

– Н-нет… – Бэла отвела взгляд. – Наверное, я предпочла бы писать только о невозможном. Но скажите, вы правда думаете, что Славу убили из-за книги?

На последних словах она развернулась к следователю. Дмитрий нахмурился.

– Мне сложно представить, что там за книга, что из-за нее можно убить. Извод Библии издания седьмого века до нашей эры в драгоценном окладе?

– Мой дорогой друг, Библия не может быть издана в седьмом веке до нашей эры, – усмехнулся Петропавловский. – Но в одном слове вы, к сожалению, можете быть правы.

– К черту этот ваш филологический перфекционизм!

– Исторический. – Петропавловский поднял вверх указательный палец.

– Неважно! Раз вы такой всезнайка, то лучше уточните, что такое срух интурпретум…

– Crux interpretum, – поправила Бэла.

– Ну вот эта вот абракадабра, да! – Дмитрий отмахнулся.

– Крест толкователей, – тут же ответила вдова. – Кстати, у нас есть паломнический тур по библейским местам. Вам интересно?

Следователь и главный редактор переглянулись.

– Упаси боже, – произнес Петропавловский. – В смысле, паломничать лучше в одиночку.

– Так вы же для меня смотрите, – подыграл Дмитрий Борисов. – Я одинок. Готов рассмотреть варианты.

Пока Бэла погрузилась в поиск, следователь пихнул Петропавловского локтем и прошептал:

– Вопросы про «о чем была бы ваша книга» – они к чему?

– Как это? – изумился главный редактор. – Спроси человека, о чем он хочет написать, и узнаешь, что у него на душе. Все бессознательное – как открытая книга сразу! Особенно если человек писать не умеет. Вы же следователь, вам ли не понимать.

Борисов снял кепку и удивленно почесал в затылке, не найдя, что ответить.

* * *

– Г. Ибсен… Г. Иванов… А. Иванов… В. Ирвинг… – бормотал Костя, сверяясь с содержимым полок и ставя карандашом напротив соответствующего наименования то галочку, то точку, то цветочек.

Дело казалось бессмысленным и неблагодарным. Половины книг в наличии не было: у Большой советской энциклопедии отсутствовал третий том, у «всемирки» на удивление присутствовали все обложки, но «Тихий Дон» оказался бесследно утерян, а второй том «Войны и мира» обнаружился под ножкой кресла.

Костя обернулся к столу. Зато там царил идеальный порядок: карандашница в форме русалки и том «Морфологии сказки» В. Я. Проппа, лежащий точно перпендикулярно краю стола.

Костя на всякий случай сверился с тетрадью: Проппа в ней не оказалось.

Добравшись до конца первой страницы, он отложил тетрадь, хорошенько потянулся и опустился на стул подле столешницы.

«Сижу на месте великого писателя, – подумал стажер. – Покойного. Но здесь он когда-то творил…»

Он чуть крутанулся на стуле вправо-влево, вытащил из странной карандашницы явно дорогую ручку, взвесил ее на ладони: тяжелая. Затем взял «Графа Монте-Кристо» и стал рассматривать экслибрис: полустертый печатный бык смотрел сурово, под ним красовались буквы: G. K.

«Что я здесь делаю? – спросил себя прозаик. – Это все, конечно, замечательно, но… какая у меня сейчас роль в сюжете? Виктор Васильевич справится и без меня».

Он невидящим взглядом посмотрел на корешки, на пыль на полках и ощутил, как к горлу подступает легкая тошнота.

«Он не хотел, чтобы кто-то находился в его кабинете… Я была уверена, что ко мне приходил его призрак».

Костя скосил глаза на окно: там сгущались сумерки.

Что я здесь делаю?

Растерянность.

Я хотел писать. Хотел сам стать писателем… И вот я…

Бесполезен.

Бездарь.

Невыразимо глубокое море… тоски.

Костя вновь повернулся к шкафам, покачав головой, и увидел перед собой Лисицына.

Известный писатель оказался невысоким и совершенно несчастным. Тот же нос крючком, но нет улыбки и в глазах нет озорной хитрецы. И на голове нет шляпы: он сжимал ее в руке, прикрывая сердце.

– Ты думаешь, писать легко? Думаешь, кому-то нужны твои жалкие строчки? – процедил писатель.

– Что? – Костя моргнул.

Сильвер Рокс погрозил пальцем и растаял в воздухе.

– Ну, как идут дела? – В комнату вошел Петропавловский.

– ВИКТОРВАСИЛЬЧ! – Костя вскочил со стула. – ВЫВИДЕЛИ?

– Что? – Главред непонимающе уставился на него.

– ЛИ-СИ-ЦЫН!

– Ты сейчас песню «Чижа» цитируешь или что?

– Нет! Лисицын только что стоял здесь! – Костя в отчаянии ткнул пальцем. – Вы видели? Сказал, что моя писанина никому не нужна, а потом дезинтегрировал!

– Так и сказал? – невозмутимо уточнил главный редактор.

Тут до прозаика дошло, какой бред он городит, и руки сами схватились за голову.

– Виктор Васильевич, я схожу с ума! – простонал Костя и осел на стул.

– Тш-ш! – выдал Петропавловский и положил руку ему на плечо. – Я же говорил: ненавижу, когда люди делают поспешные выводы. Можешь попридержать свою истерику до того момента, когда мы окажемся в баре?

– Что? – Костя заморгал.

– Все просто прекрасно! Я в тебе не ошибся. Но и подумать не мог, что ты проявишь себя так рано.

– Что случилось? – В библиотеку заглянула обеспокоенная Бэла.

– Ничего, моя дорогая. К сожалению, нас срочно требуют назад в издательство. Но, кажется, мы успели собрать всю информацию. А, и вот что. – Он вытащил из нагрудного кармана рубашки визитку и протянул вдове. – Если вдруг надумаете напечатать какую-нибудь свою рукопись, можете позвонить мне лично. Философский там роман или не такой уж и философский… Считайте, что у меня нюх на таланты, и мой внутренний компас только что указал на вас.

* * *

– Чашечку эспрессо и стакан «Олд Фэшена», будьте любезны, – обратился Петропавловский к официанту.

– Во-воды… – промямлил ошарашенный Костя. – Нет, пива… нет, виски… нет…

– И рюмку коньяка для моего приятеля, – подытожил главный редактор.

Официант понимающе кивнул и удалился.

– Так вот, Баранов, – Виктор Васильевич повернулся к Косте.

– Я Козлов, – обиженно прервал его тот. – Ой, то есть Крылов…

– Видишь ли, господин Жуковский, все мы немного демиурги. Каждый из нас. Со своими мечтами, иллюзиями и целями в жизни. У каждого человека своя страна фантазий, даже если это не страна вовсе, а выжженная пустыня с редким перекати-полем. И порой наши желания, мечты и страхи становятся жутким клубком эмоций. Очень острым и болезненным. Настолько острым, что, воплотившись в текст, могут прорезать и без того непрочную ткань реальности… Особенно если их еще и правильно записать.

– Хотите сказать, Рокса убила Бэла? – ужаснулся Костя.

– Нет. Дослушай, пожалуйста. Осколки несбыточного действительно могут прорываться в мир, однако единственный человек, на которого они могут влиять непосредственно, – это их создатель. Своим несбыточным мы можем мучить только себя.

– Что… – Костя схватился за голову. – Но это же бред…

– Оглянись вокруг, вся наша жизнь – тот еще бред, – усмехнулся Петропавловский, глазами выискивая, не идет ли их официант с заказом. – Именно поэтому так необходим «Олд Фэшен».

– Погодите. То, что я видел, – это был призрак или нет?

– Не призрак. Несбыточное. И принадлежало оно Бэле. – Главред откинулся на стуле, и его очки поймали отблеск приглушенного света. – Знаешь, что я делаю в первую очередь, когда жизнь сводит меня с какой-то новинкой? Проверяю наличие личного аккаунта в любой сети. И ссылки на «Се-литру».

– «Се-литра»?⁵ Сайт самиздата? – недоверчиво переспросил Костя.

– Конечно. Я хочу знать, как человек пишет и пишет ли. И кто он в своем тексте – нытик, глупец, демиург или просящий о помощи? Но… кгхм. Возвращаясь к Бэле.

– Она точно есть на «Се-литре». Какая-нибудь дамская проза, – предположил Костя.

– Разумеется. И не самая плохая. Но и не самая хорошая! Жить в тени гения сложно, особенно когда сам хочешь встать на этот пьедестал. Бэла, судя по всему, ненавидела успех своего мужа. Она давно пишет в стол, и есть у меня предположение, что она помогала Роксу в написании всех книг, кроме последней, но сама она боится издаваться, считая, что ее будут воспринимать только как жену Сильвера Рокса, а не как самодостаточного творца. Либо есть что-то, что мешает ей писать. Например, тотальное неумение выстраивать текст. Поэтому она не ходит на все его мероприятия – из зависти. И, как ты верно подметил, ревности. Вот только ревнует она не его, а его творчество.

– Так, получается, дело раскрыто?

– Ты где-то видишь улики? И готов повязать женщину, основываясь лишь на том, что сам сперва принял за призрак?

– Н-нет…

– Тогда послушай дальше. После смерти мужа Бэлу, скорее всего, захлестнул опасный коктейль вины и отчаяния. Слова, которые так ранили ее при жизни Лисицына, остались в кабинете после смерти писателя, наверняка запечатлелись в одном из ее текстов и, разумеется, всплыли у нее перед глазами во время расспросов. Это ее несбыточное. То, что ее мучает, и то, о чем она неоднократно будет писать. Призраков, мой дорогой господин Жуковский, не существует. Бояться нужно не мертвых, а живых с их амбициями, надеждами, страхами и переживаниями. Именно поэтому издательства и психбольницы в нашем деле опаснее кладбищ.

– В нашем деле?

– Как я уже сказал, каждый из нас – демиург. Вообще каждый. А грань между создаваемыми мирами и нашим чересчур тонка. И есть три места, где вся эта сюрреалистическая каша становится настолько густой, что кому-то приходится следить за порядком. Это больницы, вокзалы и издательства. Ну и мой KPI напрямую зависит не от цифры продаж, как у всего остального холдинга, а от уровня спокойствия. И в этом квартале, как ты понимаешь, премию я не получу.

Они помянули премию Петропавловского минутой напряженного молчания, прерванного официантом, принесшим напитки.

– А… – выдохнул Костя, подбирая слова. – Я вам зачем? Я…

– Вернемся чуточку назад. Помнишь, я говорил, что несбыточное влияет только на того, кому принадлежит?

– Да…

– Так вот, есть исключения. Очень-очень редкие исключения, буквально один на миллион. Есть люди, способные читать между строк. Видеть осколки несбыточного других людей – в том случае, если сами начинают писать, если в моменте испытывают схожую эмоцию и задают правильный вопрос. Ты ведь следил за Бэлой? Пытался понять, что она чувствует? Поэтому предположил в ней обиду за измену?

– Да, но…

– Ну и вот. Ты смог увидеть то, что ее беспокоит. Ты смог увидеть то, что она написала в своем тексте.

– Чт…

– Иными словами, – спокойно добавил Петропавловский, отпивая коктейль, – ты теперь волшебник, Гарри.

Костя, не сводя глаз с Петропавловского, залпом выпил свой коньяк. До этого ему не приходилось пить крепкие напитки залпом и употреблять в больших количествах что-то алкогольное помимо вина, так что у него закружилась голова, придавая озвученной новости особый чародейский оттенок.

– Допустим. Но почему… именно я и именно сейчас? – Стажер немигающе смотрел на главреда. Но Петропавловский лениво повернул голову и позвал:

– Официант! Повторите моему другу.

– Виктор Васильевич, я… – тихо начал Костя, глядя, как официант учтиво подливает ему в бокал темную жидкость.

– Тебя интересует, почему не было сов с письмами, длиннобородых старцев в широкополой шляпе – или старцев с бородой покороче, но на звездолете? – хмыкнул главред. – Скажи-ка, когда у тебя был готов первый черновик твоей книги?

– Два года назад…

– А когда ты ее впервые перечитал целиком?

– Две недели назад… перед отправкой в издательство…

– Отлично. И именно в этот момент, отредактировав свой текст и увидев в нем все изъяны, ты и обрел заложенную в тебе способность. С чем я тебя поздравляю! – Петропавловский поднял свой напиток, приглашая чокнуться. – Это ты, Костя, сам открыл свой талант. Пусть и не совсем тот, на который рассчитывал. Прочесть свой роман как сторонний читатель – вот что сделало тебя магом. Дальше тебе оставалось только попасть в ситуацию – стрессовую и необычную, – где он смог должным образом проявиться.

Бокалы радостно звякнули, алкоголь обжег язык.

– То есть, – совершенно спокойно, но уже не очень твердо произнося согласные, начал прозаик, – текст может воплощаться в жизнь. Частично. Значит, это я убил Сильвера Рокса?

– Притормози. – Главный редактор поморщился. – Не люблю, когда люди спешат с выводами. Если бы конкретно твой текст убивал, я бы сейчас с тобой не разговаривал. Но вот что я тебе скажу: всегда держи в уме список действующих лиц. Если хоть одно пересечется с твоим кругом общения, тут же говори, понял?

Костя послушно закивал.

– Когда мне в руки попала твоя «Морфология», я понял, что тебя нет на «Се-литре» и ты не выкладывался ни через какой самиздат. Ты прислал рукопись сразу в издательство. Скажи мне, детектив, что из этого следует?

– То, что я старомодный мечтатель? – уныло предположил Костя.

– И это тоже, конечно, но я скорее про то, что прочесть его и использовать ради убийства мог ограниченный круг. Ты давал кому-то почитать?

– Ну разве что маме… – сказал Костя и покраснел. Потом почесал нос.

Это была ложь.

Петропавловский рассмотрел его жест и кивнул.

– Так и подумал. Идем дальше. Рукописи, которые присылают в издательство, направляются на отдельную почту. Их проверяет куратор и направляет в нужный отдел. Твою «Морфологию» переслали, поставив в копию весь отдел сентиментальной и остросюжетной прозы.

– То есть она все-таки попала к редакторам? – оживился Костя. – Подождите… отдел сентиментальной и остросюжетной прозы… где издавался Сильвер Рокс… Вы не зря меня направили туда, верно?

– Верно.

– То есть кто-то из моих… будущих коллег… убийца? – ахнул Костя.

– Есть такая вероятность, да. И ты поможешь мне выяснить, кто именно.

– Ах… – Костя сложил руки в замок и начал крутить большие пальцы вокруг друг друга. Петропавловский невозмутимо поднес свой стакан к губам.

– Человек, который использовал твою рукопись… Он вряд ли мог догадаться, что я читаю все. И что же, считал ли он твою «Морфологию» второсортным детективом, который забудется среди других и потому не вызовет подозрений, или, наоборот, хотел подловить? Подставить? И что он планирует теперь? Ищет ли новую жертву и новый текст?

– Что вы такое говорите! – возмутился Костя. – Это же… Нужно же надеяться на лучшее!

Темные глаза Петропавловского впились в прозаика, и Костя не смог выдержать этого взгляда.

– Знаешь, чего на самом деле не хватает твоей рукописи, Козлов? При всех вводных? Смелости. Ты словно надеешься, что ее прочтут. Расшаркиваешься перед выдуманным читателем, боишься его, выпендриваешься. А нужно не надеяться. Нужно знать. И понимать, как работать в предложенных тебе обстоятельствах.

– Виктор Васильевич, – еле слышно протянул Костя, не поднимая глаз. – Я не бездарь.

Петропавловский откинулся на стуле, словно художник, желающий издалека взглянуть на полотно.

Плотно сжатые губы Козлова подрагивали.

– Я назвал тебя сегодня волшебником и демиургом, – напомнил ему главный редактор. – Но пока ты слышишь среди всего только слово «бездарь», ты ничего не сможешь изменить.

* * *

Часы в форме котенка хитро смотрели зелеными пластмассовыми глазами то направо, то налево – в такт хвосту-маятнику, наполняя квартиру равномерным тиканьем. Живой пушистый кот Параграф терся о ноги хозяина; боясь наступить ему на хвост, Костя аккуратно шагнул в сторону, но кот стоял на своем и боднул его ногу, начиная мурлыкать.

«Ты волшебник», – сказал голос Петропавловского в голове.

– Да, я умею оживлять миры, – сказал коту Костя и почесал того за ушком.

Вздохнув, прозаик встал на цыпочки и дотянулся до верхней полки шкафа, достал томик Жюля Верна, смахнул пыль. Не раскрывая, провел рукой по выцветшему переплету и закрыл глаза.

Библиотека «Огонек». Зарубежная классика. Безымянный палец левой руки касался выдавленной надписи «1 р. 35 к.». Нос защекотал запах старой бумаги.

А перед внутренним взором на всех парах вдоль Северного пролива мчалась великолепная яхта. Волны, достойные кисти Айвазовского, облизывали борта, северо-восточный ветер надувал паруса. Запах книги сменился запахом свежести, горизонт растянулся далекой линией, выбиваясь за границы строк, и вот уже акула забилась в сетях, пойманная охотниками.

«Как! – воскликнул лорд Гленарван. – Бутылка – в желудке акулы?»

– Мяу! – требовательно сказал Параграф.

Костя распахнул глаза. Отложил «Детей капитана Гранта», прошаркал на кухню, подсыпал коту корма и снова вернулся к шкафу.

«О чем бы ты написал? Если бы точно знал, что все тип-топ? Что твою книгу точно примут и она точно-точно взлетит?» – пронесся в голове голос Лизы.

Ее образ сам собой возник перед глазами: пару лет назад она не красила губы так ярко и носила платье в мелкую ромашку. Смотрела снизу вверх, заглядывая в лицо внимательно, и улыбалась так, что ямочка на щеке проступала отчетливой точкой.

«Ты будешь смеяться».

«Не буду».

«Обещаешь?»

«Обещаю».

«Я бы писал про любовь».

Пальцы замерли возле томика Пушкина.

«Знаешь, чего на самом деле не хватает твоей рукописи, Козлов? Смелости». Опять Петропавловский. Да что ж такое!

– Я боюсь писать про любовь, – сообщил Костя Параграфу, который пришел из кухни и облизывался. – Поэтому я написал про убийство. Но… – он посмотрел на руки. – Неужели мое несбыточное настолько… болит, что криво-косо, но все же нашло способ воплотиться?

Глава 3
Текст

– Две недели. – Софья покачала головой, прижимая к груди распечатку рукописи. – Один посреди сентиментального коллектива? Две недели максимум. Он у нас даже испытательный не пройдет. И вообще, вы его видели сегодня утром? В эти синяки под глазами может поместиться все полное собрание сочинений Блока с комментариями!

– Ты зря недооцениваешь парнишку, – хмыкнул Петропавловский.

Диспетчерский этаж устилала черная ковровая дорожка. Стены были красными, перегородки – прозрачнее обычных, а ощущение пустоты – чуть сильнее, чем на остальных этажах. Путь главреда и ассистентки пролегал до конца коридора, и Виктор Васильевич шел широким шагом, засунув в карманы руки и чуть наклонив голову набок, к девушке, которая семенила за ним, вздернув курносый нос.

– Исходя из его текстов, он интроверт и творческая, ранимая личность. – Соня поправила очки на ходу свободной от распечатки рукой. – Я вижу Казимира таким: он мыслит образами, и эти образы его только пугают. Он чувствует людей, но не станет в них разбираться. И действует, полагаясь на авось. Такие пишут только затем, чтобы иметь способ высказаться в мир. И для них это единственный способ. Заводить друзей и говорить с ними они не умеют.

– Ну хорошо. А зачем, по-твоему, писал Сильвер Рокс?

– Ради денег. Ну как! Ради работы. Это было его дело, у него хорошо получалось отвечать запросам публики, соблюдать сроки и, прости господи, находить общий язык с Утомским.

– То есть бездушная проза? – главред прищурился.

– Да нет, обычная. С хорошим слогом и хорошими находками. Но… без изюминки. Шаблонная. Ровно то, что окупится. А у Казимира оно все… нелепое, но совершенно живое.

Двое сотрудников отдела особых проектов заговорщически переглянулись.

– Хочешь поспорить? – хитро спросил Петропавловский. – Ставлю на то, что парнишка приживется здесь. И станет хорошим редактором.

– Редактором? Или писателем? – Соня вздернула бровь. – Если он станет тут редактором, он убьет свой живой язык, зачитываясь тоннами второсортной литературы. Оставьте его в своем мире, пусть дальше строит свои воздушные корабли.

Петропавловский остановился.

– Ты читала Рэя Брэдбери?

– Конечно! – Соня затормозила, едва не выронив первый лист рукописи, но вовремя подхватила выскользнувшую бумажку. – «451 градус по Фаренгейту». Перечитывала в новом оформлении недавно. Горящая новинка.

– Да я не про нее! – Главред отмахнулся и процитировал: «Когда люди спрашивают, где же я беру свои идеи, я смеюсь. Странно, что мы так заняты поиском путей и способов вовне, что забываем заглянуть внутрь себя». Это «Дзен в искусстве написания книг», его книга о том, как писать книги.

– Так вы мои мысли цитатой подкрепили, получается?

– Брэдбери не то чтобы сидел на месте, медитируя на «воздушные корабли», как ты говоришь. Он с восемнадцати лет перебивался то тут, то там за гроши. Вертелся среди других писателей, издавал свой журнал… В общем, когда он закончил твой любимый «451 градус по Фаренгейту», его неплохо так потаскало. Это я к чему? Чтобы заглядывать внутрь себя, нужно сначала это самое «внутрь себя» обустроить. Прибраться там, расставить диван, собрать книжный шкаф, расположить вселенский ужас и хаос мысли на определенных полочках, подпереть все томиком Хайдеггера или еще какой философией, рядом поставить пару-тройку любимых книг, найти точки соприкосновения с миром, бытом и собой. И натаскать извне уйму всяких полезных штук, не всегда, впрочем, приятных: магнитик из Греции, штраф о пересечении полосы не в том месте, шнурок, порвавшийся, когда как дурак лез на гору в кедах, диплом третьей степени, разбитое сердце и открытку от друзей из Питера. Понимаешь?

– Чтобы было о чем писать?

– Чтобы чувствовать, что ты пишешь. Талант может быть данностью, но профессионализм не приходит по щелчку пальцев. И, разумеется, чтобы все работало должным образом, человеку нужен человек – или хотя бы его мемуары. Воздушные корабли тоже нужно уметь строить.

– Но можно ли его научить? – не сдавалась Софья. – Он же глупенький.

– Я в этом издательстве работаю почти целую вечность. – Петропавловский улыбался одними глазами. – И – скажу тебе по секрету – я фанат его «Морфологии». Не знаю, куда смотрели его коллеги: это чудо, а не книга.

Двое из отдела особых проектов повернулись друг к другу, словно фехтовальщики, приготовившиеся к схватке.

– Так что, будешь спорить? – не уступал Петропавловский.

– Кофе из «Дилижанса» с черничным сиропом? – Софья прищурилась.

– Со взбитыми сливками. – Виктор Васильевич кивнул. – Помню.

– А в вашем случае?..

– Хм… – главред почесал подбородок. – Неделю все сверки на тебе.

– Нечестно! – Соня надула щеки.

– Хорошо. Заказное переиздание Библии с комментариями на тебе.

– Эй! Кофе на Святое Писание?

– Такая у меня религия. – Петропавловский пожал плечами.

– Виктор Васильевич, хватит. Давайте это будет капучино с ореховым сиропом?

– Ладно-ладно, но насчет сиропа придумаю ближе к делу. Возможно, карамель… или вообще без сиропа! Я просто почти уверен, что ты проиграешь, – Виктор Васильевич улыбался уголками рта. – Я в него верю.

– По рукам, – вздохнула Соня. – Вы опять меня обведете вокруг пальца.

Ассистентка развернулась на каблуках, крепче прижала к груди рукопись и свободной рукой толкнула дверь, ведущую к лифтам. Петропавловский поспешил за ней.

– Кстати, Софья, того товарища, что посоветовал Брэдбери прекратить По-этизацию своих рассказов, звали Генри Каттнер, и он входил в «кружок Лавкрафта». Угадаешь с одного раза, что писал?

– Ужасы?

– Именно. Впрочем, по словам Роджера Желязны, именно «Темный мир» Каттнера вдохновил его на написание «Хроник Амбера»…

* * *

– Здравствуйте! – Кажется, даже морщинки в уголках губ у суетливой старушки улыбались.

– Здравствуйте. – Следователь Дмитрий Борисов кивнул собеседнице и положил кепку-четырехклинку на стол в переговорной комнате, куда они только что зашли. – Ваш коллега Петропавловский сказал, что я могу допросить ваших подчиненных…

– Все верно. Можете расположиться здесь, а я попрошу девочек подходить к вам по очереди. Вам тут комфортно? – Добрые глаза за толстыми стеклами стрекозиных очков заботливо округлились на полицейского.

– Вполне. – Борисов изучающе посмотрел на нее.

«Похожа на хиппи, только с короткими волосами. Судя по всему, очень отзывчивая. Мне бы такого начальника».

– Что-то потребуется? Чай, кофе?

– Благодарю вас, ничего не нужно. – Следователь устроился за столом и кивнул на стул напротив. – Прошу, садитесь. Я постараюсь не занять много времени. Алиса Ибрагимовна Золотцева, начальник отдела любовной и остросюжетной прозы, все верно? Это у вас издавался Сильвер Рокс?

– Верно, только вы забыли одно слово. Любовная и остросюжетная СОВРЕМЕННАЯ проза. – Алиса Ибрагимовна кивнула, подобрав полы терракотовой длинной юбки с оборочкой и садясь на стул напротив следователя. – Мы классику не издаем.

– Волшебно, – с полным равнодушием произнес Борисов. – Раз вы так щепетильны к деталям, добавьте мне их, пожалуйста, про вашего автора и редакторов.

– Ну… – Алиса Ибрагимовна сложила руки и потерла пальцы. – Сильва не всегда издавался с Утомским. Его привел в издательство нынешний директор редакции номер тринадцать, господин Фаустов, когда еще сам был редактором. Сильва тогда еще не был женат, и первые книги у него не особо взлетели, однако суммарный тираж вышел неплохим, и Фаустов и Лева почуяли в нем потенциал. Ему придумали псевдоним и серию. Первой в серии вышло «Невыразимо глубокое море», его запускали как топовый проект – и он выстрелил.

– Ха, а я думал, книжки пишутся чисто одним человеком, – хмыкнул следователь.

– Пишутся – да. А потом редактируются и представляются публике целой командой.

– Ну Пушкин же как-то писал и издавался, нет?

– Точно так же. Его, между прочим, сам царь редактировал! А уж каких усилий ему стоило издать свой первый альманах! Сперва пришлось немало похлопотать, чтобы вернуть проигранную в карты тетрадь с черновиками⁶. – В глазах за стеклами очков зажглась ехидная искорка.

– Последнее вполне понимаю, – хмыкнул следователь. – Но тогда скажите, был ли в команде кто-то, кто мог остаться… недовольным?

– Единственный, кто мог быть недоволен, это господин Фаустов. Он привел автора, а автора передали другому редактору… Ну, впрочем, сейчас это вряд ли имеет какое-то значение, ведь Фаустова назначили директором и фактически вся власть здесь принадлежит ему.

– То есть он теперь в вашей иерархии самый главный демон? – усмехнулся Борисов.

– Не совсем. Главный по издательству уже очень давно не менялся. Он сидит на последнем этаже, и его мало кто видел. А Григорий Фавзиевич заправляет всей художественной прозой.

* * *

11 марта

За два дня до убийства Сильвера Рокса

От окна через весь кабинет пролегла розово-красная закатная полоска, деля заваленный стол надвое и дотягиваясь почти до входной двери, словно бы указывая на вход для высших или низших сил.

Новоиспеченный директор редакции № 13 Григорий Фавзиевич Фаустов стоял у стола и рылся в бумагах. Черные с проседью волосы собраны в хвост, ворот небрежно расстегнут, пиджак сидит так, словно подобран на два размера больше.

– Черт бы тебя побрал, Виктория, – бормотал Григорий Фавзиевич имя предыдущей директрисы. – Как же все это надоело! О господи, а это что? – Выдвинув ящик, обнаружил черную папку. – Это от отдела особых проектов? – воскликнул он, пролистывая находку.

– «К чему шуметь? Я здесь к услугам вашим», – отозвался Петропавловский, прикрывая за собой дверь. Оценив бардак, главред отдела особых проектов шагнул в сторону, но к столу подходить не спешил, оставаясь в тени, где стекла его очков зловеще поблескивали, а темная рубашка почти не выделялась в наступающих сумерках.

– А, Виктор, здравствуй. – Фаустов кивнул, подтаскивая поближе к входу коробку, забитую вещами его предшественницы; сверху красовались розовая подушка, розовая клавиатура, розовый степлер и статуэтка с красавцем-вампиром из популярной любовной саги. Директор поставил коробку так, что она заблокировала выход, и в изнеможении рухнул на желтый диванчик, утирая пот со лба. Петропавловский сопроводил этот жест любопытствующим взглядом, но лишь сцепил руки в замок за спиной.

– Тут такое дело… – простонал Фаустов. – Я чертовски, чертовски устал. Я разобрался во всех этих жутких программах, я уже не раз подменял Вику на презентации лидеров рынка, я прошел несколько курсов… Наверное, я считаю, что достоин этой должности. Но я не то чтобы хочу ее занимать. И не то чтобы о ней мечтал… а еще чувствую подвох. Ты ведь знаешь, в чем подвох, верно?

– Понятия не имею, – вежливо улыбнулся Петропавловский, накрывая правой рукой часы, экран которых пришел в движение.

На самом деле он прекрасно знал, что директор редакции № 13 должен обладать одной сакральной обязанностью – хранить «Извод невыразимого языка» и никому никогда о нем не говорить. Ну, это помимо всех остальных, менее сакральных компетенций, вроде выполнения плана продаж и одобрения обложек. Вот только…

– Да брось, Виктор. Уж ты-то знаешь. Ведь все мои знания не так уж и нужны. – Фаустов поднял руку, указывая на сейф, встроенный в книжный шкаф. – Что это? Виктория так и не рассказала. Вредничает, полагаю. Я нашел пароль в блокноте и смог вскрыть сейф, но он оказался пуст.

Фаустов закрыл глаза и откинул голову на желтый диванчик.

– Ты вездесущ. Уж позабавь меня своим искусством. Зачем тут сейф? Что должно было быть внутри? И должно ли? Или это я по договору с корпорацией должен положить туда что-то вроде всех свободных выходных, личной жизни или… сердца?

– Боюсь, это вне моих полномочий, – уклончиво отозвался Петропавловский. – Я пусть и главный, но всего лишь редактор. А ты директор.

– Хех, – фыркнул Фаустов. – «И ад законом связан»? Ладно, Виктор, ступай.

– «Тут кое-что мешает мне немного: волшебный знак у вашего порога», – отозвался Петропавловский, указывая на коробку с розовыми вещами, преградившую путь отступления, а сам в этот же момент оглядывая пространство в поисках улик..

Фаустов открыл один глаз и равнодушно взглянул на торчащую из коробки голову смазливого вампира.

– Да отодвинь это все. – Директор отмахнулся. – И сообщи мне, если что-то удастся выяснить.

* * *

– Лерочка, как ваши дела? Элечка, прекрасная кофта. Женечка, как вы себя чувствуете? Вам больше не нужен больничный? Девочки, а это Казимир Козлов, наш новый стажер! – радостно тараторила на следующий день Алиса Ибрагимовна, маленькая женщина в черных брюках и строгой кофте на пуговицах.

Чем более жизнерадостным становился ее тон, тем больше плечи Кости поднимались к ушам. Еще и от настоящего имени он отвык. Бедолага почти не спал, осмысливая все с ним произошедшее. Стоя за спиной Алисы Ибрагимовны, словно маленький мальчик, которого мама привела в новый класс, он обеими руками держался за свой рюкзак, неловко улыбаясь и всем «девочкам» по очереди отвечая:

– Драсьте… драсьте… драсьте…

– Вот здесь у нас кофемашинка и конфеты! Авторы, гости или кто-то из нас часто приносят, так что у нас всегда есть что-нибудь к чаю. Вот ваш стол… – Алиса Ибрагимовна замялась.

Маленький стол, маленький древний ноутбук. У остальных редакторов столы были широкие – чтобы можно было завалить книгами и документами, – а на этом словно бы детском столике и карандашница, казалось, занимала слишком много места.

– Это все временно! – нашлась Алиса Ибрагимовна. – Мы просто пока не можем вам освободить стол Аллочки, потому что…

Костин взгляд зацепился за длинный стол, заваленный книгами и чашками, вероятно, пару месяцев назад принадлежавший декретнице.

– Потому что примета плохая, – подсказал голос с соседнего стола. – До родов место рабочее передавать.

– Вот! – Алиса Ибрагимовна взмахнула руками. – Эльвира права! Мы же не можем идти на такие производственные риски! Кстати, Эльвира и Лев Валерьянович, который опять безбожно опаздывает, отвечают за остросюжетную литературу.

– Привет! – Эльвира заправила за ухо рубиновую прядь и протянула Косте руку.

Эльвире на вид было лет сорок. Тонкие морщинки в уголках слегка раскосых глаз, острые скулы и опрятная нежно-фиолетовая кофточка, выглядевшая безумно мягкой. Взгляд Кости зацепился за значок в виде ласточки, прикрепленный почти над сердцем.

– А это Женя, твой младший редактор.

– Самая незавидная должность, – отметила низенькая полненькая девушка с короткими рыжими кудрями и поправила на курносом носу огромные очки, делавшие ее похожей на стрекозу.

– Ну что вы так сразу… – смутилась Алиса Ибрагимовна. – Одна из самых ответственных и важных должностей! Женя будет помогать вам проводить все по системе и общаться с производством. А это Арина и Алина. Они тоже отвечают за сентиментальные романы. Алина – за молодежную прозу, Арина – за сегмент тридцать плюс.

– Хай! – Девушка с распущенными светлыми волосами и доброжелательной улыбкой махнула ему со своего места.

– Добрый день. – Женщина, сидевшая в углу за столом, заставленным фикусами, кивнула.

Костя помахал в ответ и оставил рюкзак возле своего стула. Затем поднял глаза на висевшую над принтером магнитную доску, где синим маркером было выведено: «Дней без косяков: 0». Чуть ниже красовалась приписка: «Коллеги, за что??? (с) А. Гусинский, верстальщик», а справа висела открытка с цитатой Джерома К. Джерома: «Работа мне нравится. Она меня зачаровывает. Я способен сидеть и смотреть на нее часами».

Моргнув, прозаик опустил глаза на свою соседку.

Девушка с короткими полночно-черными волосами, пирсингом в носу, ушах и над бровью (шипы, это все были шипы) сняла большие наушники (с шипами), из которых вырвался тяжелый рок, и хмуро посмотрела из-под длинных ресниц.

– Это Лерочка! – затараторила Алиса Ибрагимовна. – Лерочка тоже специализируется на книгах про любовь. Надеюсь, вы поладите, правда?

– П-приятно п-познакомиться! – поздоровался Костя, мысленно представляя, как она все шипы по очереди вонзает в сердце несчастного Лисицына и потом с нескрываемым удовольствием выводит crux interpretum так, словно это цитата из ее любимой песни. Потом перевел взгляд на Эльвиру, женщину в мягкой фиолетовой кофточке, которая отвечала за книги про убийства, и задался вопросом, не перепутала ли чего начальница.

– Нужно будет получить пропуск, но, скорее всего, вам напишут из кадров после обеда, – вздохнула Алиса Ибрагимовна. Потом поднялась на цыпочки, чтобы сравняться с Костиной головой (у нее не получилось), и на ухо (скорее, в шею, но она правда очень пыталась дотянуться) нашептала: – И будьте с Витей осторожны.

Потом опустилась на пятки и улыбнулась:

– Планерка в полдень в переговорке в конце коридора. Чувствуйте себя как дома! А мне, к сожалению, пора. Меня уже ждут.

Костя одним движением, словно марионетка, опустился на свой стул и принялся разматывать шарф с шеи.

– Уютно тут у тебя, – промурлыкал Петропавловский, внезапно появившись позади, отчего стажер вздрогнул, и скинул на стол Кости здоровенную розовую папку с бумагами. – Вот, держи. Материалы дела.

Костя внимательно оглядел полученную папку с узором из радужных единорогов и звездочек и поднял на главреда несчастные глаза.

– Почему единороги?..

– Что было в шкафу с бесплатной канцелярией, то и взял. – Тот пожал плечами. – Следующий вопрос давайте уже по делу, редактор Козлов.

– Я про людей пишу, – оскорбился Костя, не услышав в речи главреда прописную букву.

– Позволь я проигнорирую твою жажду искать обидное там, где я этого не задумывал, и перейдем к рабочим вопросам. Зову тебя в сакральное место тайных встреч и обсуждений этого этажа: закуток у кулера. Чашку прихвати только и пакетик.

Костя грустно посмотрел на свое новое рабочее место, за которым он не успел провести и минуты, и, послушно поднявшись, завертелся в поисках чашки.

– Ты без кружки? Возьми гостевую в шкафчике! – подсказала Эльвира, кивнув в сторону шкафа. – Там за стеклянными дверцами рабочие образцы, а внизу, за непрозрачными, – посуда и… прочие необходимости.

– Спасибо! – Костя присел перед шкафом, распахнул дверцы и обнаружил пару тарелок, четыре чашки (одну со сколом) и нестройный ряд бутылок.

– «Прочие необходимости»! – хмыкнул стажер, выбрав самую простую чашку и направился к кулеру, где его уже ждал Петропавловский.

– Помнишь, о чем мы вчера говорили? – негромко спросил главред.

Костя поставил чашку на кулер, кивнул и попытался открыть упаковку чайного пакетика.

– Что ж, тогда поздравляю с вашим первым делом, детектив! В этой работе тебе даже не придется ничего выдумывать. Твоя задача – найти «Чертовски черный лес». Попутно можно изучить происходящее в отделе и понять, кто может быть замешан в этом громком убийстве. Нам, кстати, повезло, что ты отправил свою рукопись под псевдонимом и никто не в курсе, что Константин Крылов – это ты. Попытайся для начала выяснить, как твои коллеги реагируют на упоминание роксовского «Леса» и твоей «Морфологии преступления», но не выдавай себя. Можешь, кстати, дать им понять, что ты нашел ее на почте и хочешь издать.

1.Лат. «крест интерпретатора». Обозначает место, не поддающееся трактовке. – Здесь и далее, если не указано иное, – примечания автора.

2.Печать, обозначающая принадлежность книги к конкретному владельцу или библиотеке. Чаще всего ставится на форзац. У сэра Артура Конан Дойля экслибрис представляет собой фамильный герб, а у Юрия Гагарина, вы не поверите, – изображение космонавта.

3.Розенталь – лингвист, автор всяких словарей и справочников, посвященных разбору трудностей русского языка. Для меня его фамилия всегда была назывным по отношению к классическому «Справочнику русского языка», но, работая над этой книгой, я с удивлением обнаружила, что у него красивое имя Дитмар Эльяшевич.

4.В Переделкино с 30-х годов прошлого века существует писательский дачный кооператив. Идея была в том, чтобы писатели, в которых так нуждался Союз, не зацикливались на материальном, а занимались творчеством. Создан благодаря председателю Союза писателей Максиму Горькому. Дачи принадлежали Литфонду, но давались писателям пожизненно – тем, кого считали достойными. Именно здесь Борис Пастернак написал своего «Доктора Живаго». В 1950-е в Переделкино появился Дом творчества, который стал своего рода творческой резиденцией: по путевке от Литфонда можно было на три недели получить комнату и работать над романом или сценарием вдали от города и лишних забот.
Название слета писателей взято из головы, однако смутно подозреваю, что наверняка что-то еще называлось «Переделка в Переделкино».

5.Этот сайт, как и все наименования фирм и марок здесь, выдуман мной и пока существует только в этой истории.

6.Не могу отказать себе в удовольствии процитировать «Биографию писателя» М. Ю. Лотмана: «В период Михайловского Пушкин энергично занимается своими издательскими делами. Задуманный сборник „Стихотворения Александра Пушкина“, которому автор придавал очень большое литературное (а также и коммерческое) значение, потребовал немалых хлопот. Прежде всего надо было получить от Никиты Всеволожского рукописную тетрадь стихотворений, которою Пушкин еще в 1820 г. расплатился с приятелем в покрытие карточного долга в 1000 рублей».

Bepul matn qismi tugad.