Kitobni o'qish: «Второй шанс. Начало новой жизни»

Часть I

Глава I. Ошибка

«Нельзя вернуть прошлое? Ну, конечно, можно! » – Фрэнсис Скотт Фицджеральд

– Ир, я тебе потом перезвоню, Кирьян пришёл! – стоило мне зайти в квартиру, как из гостиной послышался быстрый шёпот и вошканье.

Годы идут, а картина не меняется. Каждый раз, приходя с работы домой, я застаю свою любимую девушку, говорящую по телефону с подружкой и параллельно пилящую ногти на нашем бежевом диване.

– Поздновато ты сегодня… – произнесла Катя, даже не посмотрев на меня.

– И тебе привет.

Сняв с себя промокший плащ и разувшись, я молча последовал на кухню.

Дождь за окном лил как из ведра, удивительно, что мне удалось забежать домой раньше, чем он усилился. Сезон осадков в Москве за апрель бил все рекорды года. Погода явно решила сыграть злую шутку с людьми, а особенно с моими студентами, которые потихоньку готовились к летней сессии. Я невольно ухмыльнулся, радуясь тому, что годы учёбы пройдены, а на работу я езжу на собственной машине.

В реальность меня вернула любимая, которая вновь пыталась подмазаться, чтобы что-то выпросить.

– Кир, там Ирка с Жекой устраивают вечеринку в загородном доме и зовут нас. Мы же поедем?

Заварив себе зелёный чай, я последовал в свой кабинет, по пути роняя фразу, которая рушит все планы Кати:

– Нет. У меня много работы, да и ты сама прекрасно знаешь, что дискотеки с твоими дружками меня просто-напросто не интересуют.

Закрыть дверь и зарыться в стопку бумаг с историческим содержанием было самым лучшим решением. Но, видимо, у Орловой другие планы.

Катя ворвалась в комнату не церемонясь, без стука и сразу с предъявой, что было вполне в её стиле.

– Кирьян, неужели ты не понимаешь, что мне хочется веселиться не только поодиночке, но и со своим молодым человеком! Ты вечно пропадаешь в своём университете, – она сделала паузу, но, отдышавшись, продолжила: – Такое ощущение, что ты пятидесятилетний мужик, а не двадцатисемилетний парень!

Я развернулся на стуле и внимательно взглянул на неё. Блондинистые волосы были взъерошены, карие глаза, которые можно сравнить с молочным шоколадом, сейчас были тёмные, как мрак. Веснушки, которые раньше очень ярко играли на солнце, сейчас были бледны и почти не видны.

Она явно была не в духе и решила показать свой характер, совершенно позабыв, что всё это рано или поздно перерастёт в большой скандал.

Моё терпение за три года совместной жизни прямо сейчас лопнуло, как воздушный шарик, и потихоньку начало сдуваться.

– Кать, а неужели ты не понимаешь, что я тоже хочу проводить время с любимой девушкой. Но не на танцах и пьянках, а дома. Ты жалуешься, что я работаю, хотя сама в свои двадцать четыре года, учась на третьем курсе театрального, даже не устроилась на подработку и то и дело просишь у меня деньги! – стараясь решить всё мирно, я продолжил, не повышая голоса: – Знаешь ведь, что больше всего на свете я хочу детей, дружную семью и большой дом, в котором каждый раз, возвращаясь, домой меня, будут ждать с улыбками.

Она недовольно фыркнула и закатила глаза. Было ясно одно: сейчас всё решится.

– Родной, я не хочу ни замуж выходить, ни детей! О чём вообще речь?! – блондинка по привычке поправила свои локоны и продолжила: – Я действительно хочу гулять и наслаждаться жизнью, а не убирать подгузники. Когда мы с тобой только начали встречаться, ты был совершенно другой, – видимо, на тебя так повлияла история и твои университетские девчонки.

Закусив губу и взяв кружку уже остывшего чая, я задумался, а затем грустно улыбнулся. Действительно, за эти несколько лет всё поменялось в наших отношениях. Но в этом не была виновата история, а уж тем более «девчонки». В этом были виноваты мы сами, ведь мы запустили всё до такого состояния, из которого выхода больше не последует.

– Собирай вещи и уходи, – хладнокровно вылетела фраза из моих уст.

Лицо Кати очень сильно напряглось в этот момент.

– Ты сейчас серьёзно?!

Я молча продолжил смотреть на неё спокойным взглядом светло-голубых радужек.

Орлова выхватила из моих рук кружку и разбила её вдребезги. Осколки полетели во все стороны с характерным треском. А дальше всё как в замедленном фильме… вот она достаёт чемодан и начинает закидывать туда платья, джинсы и прочие элементы гардероба, параллельно бубня себе под нос всевозможные оскорбления в мой адрес.

Буквально через двадцать минут Катя уже стояла на пороге прихожей, обуваясь и накидывая на плечи кожаную куртку, а я устало смотрел на неё, облокотившись на дверной косяк.

Карие глаза в последний раз оценивающе пробежались по квартире, но в итоге задержались на мне.

На её лице блеснула хитрая, наигранная ухмылка.

– Пока, любимый!

Входная дверь захлопнулась со звоном, а аромат духов с персиком выветрился вместе с самой девушкой.

Ещё с минуту я стоял в той же позе, вслушиваясь в тишину, у моих ног внезапно появился Марсель. Чёрный кот явно не понимал, в чём дело, и аккуратно присел рядышком, издав тихое «мя-а-ау».

Я наклонился и слегка почесал его за ухом, а затем вернулся в свой кабинет, убирая осколки «прошлого».

***

– Серьёзно? Просто ушла и всё? – Витя удивлённо смотрел на меня.

Я позвонил ему буквально через два часа после случившегося и предложил посидеть у меня дома, на что друг дал отрицательный ответ, ссылаясь на смену. Поэтому, недолго думая, я запрыгнул в машину и поехал до НМХЦ имени Николая Ивановича Пирогова.

Дождь к этому времени уже постепенно стихал, а свежесть и чистота воздуха после него приятно радовала и придавала бодрость духа в столь поздний час.

Когда я подъехал к хирургическому центру, время на часах показывало почти полночь. Отправив короткое смс, что стою на крыльце, остался ждать его.

Витя выбежал в медицинском халате, укутываясь в белый воротник.

– Привет, Кир! – отбил кулачок Покровский. – Разговор не мог подождать другого дня?

Я хитро сощурился, негодуя, как такой престижный хирург Москвы не понимает очевидного ответа на этот вопрос.

– Виктор Константинович, если вы ещё не совсем потеряли голову на своих кровавых операциях, то должны понимать, что у таких людей, как мы, врачей и преподавателей, времени просто нет.

Друг тихо посмеялся и потянулся в карман за пачкой сигарет.

– Никак не бросишь?

Покровский грустно улыбнулся, а затем вдохнул никотин в свои лёгкие. Зависимость от курения у него пошла ещё с универа, когда я впервые увидел его на перемене в проходе между медицинским и историческим факультетом, тогда и завязалась наша крепкая дружба. Конечно, для врача данное занятие было не самой лучшей привычкой, но Витя объяснял, что это единственный способ расслабиться после тяжёлого дня.

– Кирьян Сергеевич, впредь постараюсь быть более внимательным к нашим профессиям, – друг выпустил дым. – Пока на моём операционном столе не будет ни одного летального исхода, я не брошу. А там посмотрим.

После ещё пары минут споров насчёт вреда сигарет мы вернулись к теме внезапной холостяцкой жизни Фелисова Кирьяна, то есть меня!

Я кратко, особо не вдаваясь в подробности, рассказал Вите о нашей ссоре с Катериной, а он, как внимательный психолог (хотя хирург), всё выслушал.

Дождь уже окончательно прекратился, остался только небольшой ветерок и запах мокрого асфальта. Ну и, конечно же, лужи – глубокие и мелкие. Друг, видимо, окончательно замёрз, потому что его нос и щёки покраснели, а на руках стали заметны светлые мурашки.

– Ну, Кир, ты сильно не обижайся, но когда вы только начали встречаться с Катькой, уже всё было написано у неё на лбу, – сощурил взгляд Витя.

Я лишь устало кивнул, понимая, что это действительно так.

– Дружище, – он положил свою крепкую руку на моё плечо, – тебе надо расслабиться и отдохнуть. Ты сильно замотался с работой, да и в целом с жизнью. Возьми отпуск на недельку и слетай к родителям!

Всегда удивляло то, как он просто относится к жизни, при этом даря её людям, находящимся на грани смерти. Я так не умею, мне нужно до точности, расписать каждую деталь и быть готовым к неудаче. Надо как-нибудь у него взять пару уроков.

– Это вряд ли, – тяжко вздохнул я, но через пару секунд улыбнулся. – Меня дети не отпустят! Им ещё сессию сдавать. Мы коллективно на нервяках.

Вдруг двери открылись с той стороны и на порог вышла девушка-шатенка в таком же белом халате, что и Витя.

– Покровский! – крикнула она. – К нам везут трёх серьёзно раненных после аварии, давай бегом внутрь.

– Бегу! – так же громко ответил он коллеге, а затем, отбив кулачок на прощание, прошептал: – Мне пора, удачи, дружище!

Витя подошёл к двери и, о чём-то перешептавшись с девушкой, вошёл внутрь. Его коллега же немного задержалась и обернулась в мою сторону. Почему-то её лицо показалось мне очень знакомым, но в ночи основных черт было не разглядеть. Девушка всё-таки зашла в больницу, а я задумчиво развернулся и пошёл к машине.

Ехать домой было одним удовольствием. Дороги пустые, ни души. Полночь давала о себе знать. Пик пробок приходится на утро, когда все едут на работу, и на вечер, когда все уезжают с неё. Сейчас же была тишь да гладь и лишь фары нескольких машин мелькали перед глазами.

В квартире я оказался примерно через пятнадцать минут, где на меня смотрела пара зелёных глаз Марса. Вот странные коты, конечно, создания: днём спят, а ночью бегают, прыгают, орут.

Переодевшись в домашнее и сев за стол, я принялся вникать в бумаги, которые видел уже раз десять в школьные и университетские годы.

Со студентами мы повторяли эпоху правления Ивана Грозного, который за время своей власти очень значительно расширил территорию России.

«Чтобы стать дворянином, крестьянин должен был продемонстрировать свои достоинства и заслуги перед царём или высшим дворянством.

Процесс превращения крестьянина в дворянина мог включать выполнение различных заданий или службу в военных кампаниях, а также оказание финансовой поддержки королю или высшему дворянству. Возможно, крестьянин мог использовать свои накопленные богатства и влияние, чтобы приобрести почётное звание или рыцарство».

– Хм. Интересно, однако, – я невольно закусил кончик карандаша. – Какие такие задания должны были быть, чтобы из одного статуса перейти в другой…

«Первым шагом на пути к дворянству для крестьянина было образование. Образование играло ключевую роль в процессе облагораживания и участия в дворянском обществе. Но так как крестьянство было лишено возможности получить качественное образование, такой путь был затруднительным и малодоступным».

– Ну, как обычно, то, что недоступно, то проще и важнее, что доступно, то труднее и стандартнее, – я недовольно цокнул языком и убрал бумаги. – А остальные заслуги, будьте добры, получайте за участие в войне с достижениями.

Марсель удивлённо смотрел на мой негодующий монолог и странно поджимал уши.

На часах отобразилось уже два часа ночи, и я лёг на диван, а сверху накрылся тонким одеялом.

Четыре часа сна, конечно, вряд ли хватит для отсутствия синяков под глазами, но что поделать.

***

Утро. Будильник. Очень звонкий и вредный сигнал в дуэте с криком моего кота. Мне никогда не дадут выспаться, чёрт возьми!

Я вяло потянулся и перевернулся на живот. В разум уже начал закрадываться новый сказочный сон, но в ногу вонзился коготь.

– МАРСЕЛЬ!

Кот как ни в чём не бывало мяукнул и последовал на кухню.

– Не квартира, а пыточная камера.

Позавтракав под довольный хруст мясного корма, доносившийся снизу, я переоделся в брюки и рубашку с бежевой жилеткой, а затем, накинув плащ, направился в МГУ.

Да, мне посчастливилось устроиться в один из престижных университетов России, чему я несказанно был и до сих пор рад.

От вчерашнего ливня не осталось ни следа, лишь пара мелких луж, которые под палящим солнцем намеревались засохнуть.

Дорога с учётом пробок заняла полчаса, и в универ я заходил с разбегу.

– Доброе утро, Кирьян Сергеевич! – поприветствовала меня вахтёрша. Милая женщина Галина Николаевна уже несколько лет работает здесь и дарит свою улыбку и позитив на рабочий день.

– Здравствуйте! – одарив её лёгкой ухмылкой и взяв ключ от кабинета, я побежал на третий этаж.

Ребята уже стояли там. Некоторые повторяли конспекты, а некоторые смотрели в телефон, но как только на горизонте показался я, все сразу отозвались бурной реакцией.

– Кирьян Сергеевич!

Я прислонил руку к губам в знак «тише», потому что в большинстве соседних кабинетов уже началась пара.

Мы дружным составом вошли в помещение, и каждый расположился за партой.

– Откройте окошко, пожалуйста! – крикнул я, параллельно снимая плащ и выкладывая содержимое папки на стол.

Наконец-то усевшись и оглянув учеников, я мягко улыбнулся им.

– Готовьтесь к ма-а-аленькому опросу, а я пока отмечу отсутствующих.

Глава II. Иллюзия

– Очнулся, родименький! – раздалось где-то над ухом. – Давай просыпайся, окаянный!

В барабанных перепонках сначала было чувство ваты, когда ты вообще ничего не слышишь, а потом резко раздался невыносимый звон, после которого послышался странный гул разговоров людей, фырканье лошадей, кудахтанье кур…

Зрение постепенно начало проявляться, но картинка была расплывчата.

Внезапно меня окатили ведром холодной воды, и, подскочив с места, как шуганный, я окончательно очнулся.

– Кристиан, а ну быстро на поля, овёс сам себя не выкопает, – женщина, стоящая передо мной и одетая как-то по-другому, уже около пяти минут возмущалась. – Совсем уже противный стал!

«Кристиан»…

Но я ведь Кирьян…

И эта женщина в крестьянской одежде…

Что происходит? Может, я сплю? Ай! Нет, не сплю…

Ущипнуть себя, увы, удалось, было больно, но от этого легче не стало. Смотря различные фантастические фильмы про попадание в прошлое, не понимал, как главным героям удаётся не сойти с ума от всего происходящего с ними. Но я ведь не в прошлом?.. Нет конечно. Бред!

– Кристиан, ты совсем дурной? А ну быстро за работу! – в меня прилетело второе ведро ледяной воды, и я в два счёта подскочил на ноги.

– Да иду я! – недовольно огрызнулся, но очень пожалел, потому что по щеке прилетела звонкая пощёчина.

– Ещё оговариваться он со мной станет, пошёл к Ивашке быстро, и чтоб вдвоём до сумерек управились, – в конце эта пышная мадам эмоционально сплюнула на сено, собственно на котором я очутился.

Еле шевеля ногами, пришлось выйти из какого-то сарая и последовать туда, не знаю куда.

– Ивашка. Где я его тебе найду? У меня из знакомых был только Иван Александрович, который учил второй курс в параллели, но сомневаюсь, что ещё один учитель истории каким-то чудесным образом окажется здесь, – бубнил себе под нос, даже не смотря вокруг. – Что вообще происходит? Меня вся эта ситуация ну чересчур напрягает! Надо восстановить хронологию событий…

Но, к сожалению, хронологии не суждено было сбыться.

– Тиан! – послышалось где-то рядом. – Крис! Кристиан!

Глаза зацепились за низенького парня, активно жестикулирующего руками в мою сторону.

– Видимо, Ивашка нашёлся… – скептический вывод, из которого следовало направиться к парню. – Здравствуй, Ваня.

Я на мгновенье замер и оглядел его с ног до головы. Свободная рубаха, завязанная ниткой ниже бёдер, белый расшитый воротник, безразмерные штаны и ботинки. Копна рыжих волос и россыпь веснушек по всему лицу. Проклятье! Он же вылитый черносошный крестьянин…

Лихорадочно оглянувшись вокруг себя, увидев деревянные, иногда ветхие дома, различный скот и людей, одетых как под копирку, я нервно закусил губу.

– Тиан? – на плечо упала тяжёлая рука Ивана, которая еле доставала до меня. – На солнце перегрелся? Оно вроде ещё не активно…

Я резко развернулся, и, видимо, мои испуганные стеклянные глаза напугали беднягу.

– Вань, а какой сейчас год?..

Крестьянин (но это не точно) удивлённо посмотрел, а потом звонко рассмеялся.

– Тьфу, точно перегрелся! Шестнадцатый век, тысяча пятьсот пятьдесят пятый год от рождения Христа, – хитро сощурившись, пояснил он. – При батюшке Иоанне IV служим черносошными крестьянами. Ну? Теперь-то очнулся?

– Чёрт! Ой, – я прикусил язык, – то есть матерь божья!

Выдвинутая мною фраза была лишь маскировкой, потому что душевное состояние явно было на грани срыва. Если бы не рядом стоящий Ваня, я бы уже ушёл в себя или что хуже – отключился.

– Тиан, овёс уже скоро размером с меня будет, если мы вспахивать не начнём! – он посерьёзнел, видеть его в полугневе было чем-то необычным.

– Да-да, прости, я, видимо, правда перегрелся…

Ивашка немного улыбнулся, а после передал мне, судя по всему, инструмент для пахоты. Из истории я помнил, что крестьяне чаще всего использовали плуг на тяжёлых, бледных землях. Но наша почва была противоположностью этой, поэтому и инструмент другой.

Это была толстая длинная деревянная доска с раздвоением внизу – ногами, на которые были надеты металлические наконечники. Название вроде на «с»… С… се… со…

– Ну что встал! Соху в руки – и поехали!

Точно! Соха!

Ванька начал вспахивать, а я внимательно изучил его действия и приступил к работе сам. Сидеть без дела я не собирался точно, раз уж оказался в прошлом, на чужом месте, будь добр – трудись.

Первые пять минут было легко, я умело подрезал сошниками землю, что важно – горизонтально!

Но потом, когда по второму разу я рассекал пласты земли, начался ужас… Спина спустя время решила включить самую высокую болевую напряжённость, что почему-то сказалось на лёгких, и я стал тяжелее дышать, или это была очередная психосоматика.

Пахать сохой (овёс её б подрал!) было непросто: она то и дело выскакивала из земли. К тому же соху необходимо всё время держать на весу.

А Ивашке было, видимо, абсолютно всё равно, потому что, в отличие от меня, товарищ стал жаловаться на спину только спустя два часа на открытом солнце.

Время пролетело незаметно, я пытался поговорить с рыжиком, но сил не хватало даже на произнесение слога, не то что предложения. Василиса Егоровна (женщина, ранее накричавшая и облившая меня водой) принесла один раз кувшин с питьём, чтобы от жары не только внешней, но и внутренней нас не охватило обезвоживанием, а потом и более серьёзными последствиями.

Как только солнце зашло за горизонт, я упал на землю с тяжёлым вздохом и прикрыл веки.

Рядом послышался звонкий смех, который очень старательно пытались подавить.

– Да, дружище, не знал я, что ты такой хиляк, – в голосе чувствовались нотки иронии. – Раньше в два раза больше меня вспахивал, а сейчас даже половину поля не закончили. Ну ничего, завтра с новыми силами закончим вспашку, а на следующий день начнём бороздить.

Я резко открыл глаза, проморгался, посмотрел на Ваню и одними только мыслями выругался на всю почву и овёс, а крестьянину показал палец вверх, хотя я сомневаюсь, что он знает его значение.

***

В ветхий домик я вернулся почти без сил и сразу же завалился спать, не думая о том, что вообще со мной произошло за эти часы. А произошло ну очень много странного. Но из упомянутого ранее следует сделать вывод, что этим вопросом я занялся следующим утром.

Точнее, как занялся… попытался… потому что Василиса Егоровна и Ивашка ровно в шесть утра по петушиному будильнику отправили меня на поля, о которых, наверное, своим ученикам я буду рассказывать с особой, «безмерной» любовью.

– Итак! Всю эту оставшуюся половину овса мы должны вспахать до заката и даже постараться начать бороздить, – вовсю улыбался рыжик. – За работу, Тиан!

– Такое ощущение, что я один тут самый вялый… – произнёс зевая. – Хотя странно, уже привык за годы университета просыпаться в такую рань.

– Чего? Униве… Ты о чём сейчас? – удивлённо поинтересовался Ваня с сохой в руке.

Замерев на месте, а затем через силу натянув улыбку, я опустил глаза в землю.

– Да так… приснилось, видимо.

– А, ну да, ну да! Мне вот, знаешь, снилось, что я купил себе коня! Чёрного такого… – дальше его речь была как в воде, ведь мой разум полностью сконцентрировался на других вещах.

Инструмент в руках активно срезал овёс, но мысли были совершенно о другом. О доме. Почему я вообще оказался здесь? Как мне вернуться назад? Что я должен для этого сделать? Почему у меня другое имя? Почему именно эпоха правления Грозного? Столько вопросов, на которые абсолютно нет ответов. Тупик. Лабиринт, который непременно надо начинать распутывать…

Прошло примерно около часа-двух, и Ивашка запел своим сиплым голосом песню:

«Спасибо те, зятюшко.

Царь Иван Васильевич,

На твоей каменной Москве!

Не дай Бог мне больше бывать

Во твоей каменной Москве,

А не то бы мне, да и детям моим!» ¹

Птички вокруг звонко подпевали товарищу, деревья приветственно шумели листиками, утренняя прохлада приятно щекотала нос. Солнце, которое только-только встало, заботливо грело землю и дарило улыбку миру. Вся эта атмосфера во время исполнения завораживала и помогала отпустить ненужный мусор в голове, заполняя его чистым приливом сил. Такая работа была, наверное, одной из самых лучших, что мне когда-либо удалось повидать…

В тот момент действительно было спокойно. Душа танцевала вместе с тёплыми лучиками солнца и вселяла надежду, что всё будет хорошо.

Соха отрезала овёс как по маслу, боль в спине уже не так ярко выражалась. То ли я привык к этому, то ли лечебный голос Вани постарался. В какой-то момент слова сами начали вылетать из моих уст, хотя я толком не знал эти произведения.

– Крис, мы вспахали уже почти всё поле, а ещё даже не полдень! – воодушевлённо произнёс товарищ и огляделся вокруг. – Такими темпами мы и побороздить успеем.

Я тоже остановился и внимательно осмотрел поле. Действительно, на большей части земли на нас смотрели корни овса.

– И правда, так это ж здорово! – похлопал я Ваню по плечу.

Вдруг где-то рядом донёсся лай, и мы одновременно посмотрели назад. К нам бежала бродячая собака, которая, в силу своего отшельничества, была красивой, гладкошёрстной, с висящими ушами. Она была вылитой русской гончей.

Животное радостно, с разбегу и со всей силой прыгнуло на меня и уронило на землю. После этого моё лицо накрыла волна слюней.

– Тихо! Тихо! – смеясь и отпихиваясь от собаки, бурчал я. – Ванька, хватит смеяться! Помоги!

Товарищ сквозь слёзы бережно отодвинул животное, а я в это время быстро поднялся на ноги и серьёзно посмотрел на собаку.

– Ну, рассказывай, чья будешь?

Рыжий хвостик весело завилял.

– Ты, кстати, пёс или сука?

Ивашку тоже это озадачило, и он посмотрел на животное сзади.

– Мужик это! Самый настоящий охотничий пёс, – сделал вывод товарищ и почесал собаку за ушком.

– И что нам делать с этим чудом? – аккуратно присев на корточки, я склонил голову набок и немного ухмыльнулся.

Пёсик сразу же поднялся с места и вновь кинулся ко мне (повалить себя в этот раз я не дал).

– Я кошатник! – Да, Кирьян, браво. Самый лучший аргумент для собаки. – Какой ты резвый, ужас просто!

Ваня окинул нас с ног до головы, а затем просиял, словно солнышко.

– Давай оставим его себе! Тем более ты кличку ему уже придумал – Резвый. Мне нравится, – открыто улыбался парень. – Смотри, как ты ему нравишься, Крис! Он на охоту с нами будет ходить. Это же гончая, знаешь, какие из них замечательные охотники на зайца выходят?

Я посмотрел на собаку, а рыже-белая морда посмотрела на меня, высунув язык и аккуратно сложив лапки.

– Резвый, значит…

Пёс наклонил голову, пробуя кличку, а затем звонко гавкнул.

– Добро пожаловать в семью, дружище, – хитро сощурив взгляд и подскочив с места, я побежал по полю. – Резвый, Резвый! За мной! За мной мальчик!

Собака в ту же секунду понеслась за мной, старательно пытаясь нагнать.

Ваня бежал сзади и насвистывал нам вдогонку.

Видел бы кто-нибудь сейчас двух неработающих черносошных крестьян, ведущих себя как не совсем здоровые ребята, бегающих по рабочему полю с собакой, наверняка бы отругали и увеличили налог. Но в тот момент нас троих, а особенно пса, совершенно не волновали сложившиеся обстоятельства.

Мы вновь упали на землю, и Резвый устроился между нами.

– У нас теперь есть собака… – шёпотом и с такой любовью произнёс я.

– Это лучшая награда за труд, – согласился Ивашка и почесал пса за ухом.

Глава III. Достижение

Ночь была тихой. Казалось, что снаружи деревянного домика нет ни души. На соседней койке слышалось мирное посапывание Ивана. Резвый иногда скулил под окнами в своей новенькой построенной из берёзовых досок будке. Василиса Егоровна находилась в соседней комнате и, судя по тихому сонному бормотанию, видела далеко не первый сон.

– Видимо, этой ночью не спится только мне… – еле слышно прошептал я в никуда.

Рыжеволосый парень, лежащий справа, перевернулся на бок в подтверждение моих слов.

Недолго повалявшись на кровати и сильно потянувшись, я встал с постели. Осмотрелся вокруг и понял, что лучший способ убить время до утра или, наоборот, успокоить разум и наконец лечь спать – прогулка на свежем воздухе.

Я накинул на себя сиреневую хлопчатобумажную рубаху, не затягивая её поясом, натянул порты чёрного цвета и обул лапти, а затем вышел навстречу тьме.

Пёс, ранее спящий в будке, быстро оживился, когда заприметил движения, а стоило ему увидеть меня, как он тут же выбежал из убежища, радостно виляя хвостиком. Резвый хотел было подать голос, но я его остановил.

– Тише, мальчик, тише, – почесал я его за ухом. – Ванька рассказывал, что собаки твоей породы очень громкие, но мы же не хотим разбудить людей?

Пёс тут же замер и виновато опустил мордочку. Какие же они всё-таки умные, не зря говорят: собака – друг человека. Когда вернусь в свой мир, заведу себе такого дружка. Правда, Марс, наверное, будет не в восторге, что его кошачий рай оккупировало слюнявое нечто.

– Я скучаю по тебе, пушистик, – подумал я о чёрной мордочке. – Ладно, мальчик, пошли со мной. Только с условием, что будешь вести себя тихо. И не гонять белок!

Резвый чуть гавкнул в знак согласия.

И вот мы нашей чудесной двоицей двинулись в путь на поиски ночных приключений. Вообще, поверье, что гулять в такое время опасно, – ложно. Тёмное время суток невероятно красивое. В нём столько загадок, столько умиротворения… Именно в ночь начинается движение многих живых организмов. Это их время, за которым очень интересно наблюдать. Слышать пение сверчков в полной темноте и тишине, смотреть на яркие звёзды, наблюдать за мурашками, так активно бегающими по твоей коже, – всё это незабываемо.

Засмотревшись на природу, мы не заметили, как подошли к лесу. Высокие дремучие деревья сурово смотрели на нас с псом.

– Ну, раз уж мы здесь, пошли глубже. Терять нам нечего, – прикинул что-то в голове. – Может, случайно зайца поймаем.

На предпоследнее слово хвост собаки радостно задёргался.

Зайдя в лесную чащу, нас накрыла волна специфических ощущений. Не знаю, конечно, насчёт Резвого, но меня точно. Стояла мёртвая тишина, даже в нашем населённом районе было живее. Вдруг пёс начал рычать, а совсем рядом послышалось шевеление в кустах.

– Резвый, ты чего, – я настороженно посмотрел на него, а потом на растение, – там обычная животинка какая-нибудь сидит.

Но рычала собака в совершенно противоположную сторону от куста, куда-то в даль, закрытую тьмой. И только сейчас я увидел людей, которые с факелами и ружьями в руках тихо крались туда, откуда мы пришли.

Сзади послышалось лёгкое насвистывание, и пёс послушно направился в его сторону.

– Резвый, эй! Ты куда?! – видимо, я сказал это слишком громко, потому что подозрительная толпа замолчала и посмотрела в нашу сторону.

В ту же секунду меня дёрнули за шиворот рубахи назад и зажали рот рукой.

– Будешь брыкаться – оба умрём, – раздался тихий голос над ухом. – Собака тоже.

Этой фразы было достаточно, чтобы заткнуться.

Толпа вновь оживилась, когда поняла, что никого нет, но всё же стала вести себя тише. Незнакомец убрал руку от моих уст, и я глубоко вдохнул воздух в лёгкие.

Резвый, на удивление, вёл себя послушно в напряжённый момент. И к мужчине отнёсся с лаской.

– Фамилия, имя, – раздался раскатисто-бархатный голос.

Незнакомца было плохо видно из-за темноты и обмундирования, но на свету луны очень ярко блестели зелёные радужки глаз.

– Кир… – Здесь моё имя не актуально. – Кристиан. Фамилии нет.

Мужчина окинул меня взглядом и недовольно пожевал губами.

– Неужто обычный крестьянин? – его густые брови нахмурились.

– Верно. Черносошный крестьян при Иоанне IV.

Резвый лёг возле моих ног и навострил уши.

Зелёные глаза блеснули азартным огоньком.

– Забавно, Кристиан, я принял вас за дворянина, – хоть мы и говорили шёпотом, его голос слышался очень чётко и строго. – Ночью гуляете в лесу, да ещё и с собакой. Я редко встречал таких храбрых низкосословных парней…

– Я не из робких, – отчеканил по слогам.

Рядом послышался довольный смешок.

– Позвольте представиться: Андрей Васильевич Трубецкой², – протянул крепкую руку мужчина. – По поручению царя останавливаем набеги Крымского и Ногайского ханства. Кстати, пару минут назад они могли вас убить. Поэтому за вами должок!

Я внимательно всмотрелся в его силуэт, а затем в протянутую руку. Высокий, широкоплечий, спортивного телосложения. Трубецкой… очень знакомо, но не могу вспомнить, какую именно роль он играл при Грозном…

Ладно, поразмышляем об этом позже. Сейчас ситуация намного интереснее.

– Рад знакомству, – пожал его холодную, как сталь, ладонь.

Резвый подскочил с места и активно зашевелил хвостом, зло скалясь в сторону нарушителей русской границы.

– Тише, дружок, – аккуратно присел на корточки Трубецкой. – Мы же не хотим попасться им на глаза раньше времени?

Пёс тут же успокоился, но остался сидеть на месте и так же пристально смотреть за врагами.

Андрей Васильевич обернулся на меня.

– Кристиан, помогите нам поймать ногайцев, – искренне попросил он, а затем сощурился. – А я, так уж и быть, замолвлю за вас словечко перед нашим батюшкой Иоанном Васильевичем!

От неожиданного предложения я отступил назад, и ветка подо мной хрустнула. Слава Богу, в ту минуту никто не слышал все мысли, проносящиеся в моей голове, а они были не из приятных точно.

Нарушители тут же бросились на звук. Трубецкой схватил меня за локоть, а Резвого подхватил под живот и быстрым шагом потащил нас к небольшой, но достаточно глубокой канавке, засыпанной листьями.

– Орёл в гнезде! – воскликнул боярин, и маскировка приоткрылась, запуская нас внутрь.

Там мои глаза расширились вдвойне, потому что, помимо нас троих, в канаве находилось ещё около десяти мужчин, судя по одежде разного сословия.

– Кристиан, знакомьтесь: боярин Горбатый-Шуйский, боярин Воротынский, боярин Шереметев, дворянин Нагой, дворянин Пушкин, боярин Морозов.

Мужчины поочерёдно склоняли головы, здороваясь.

– Друзья мои, прошу любить и жаловать, Кристиан, черносошный крестьянин.

Так называемые «друзья» скептически осмотрели меня с ног до головы, кто-то даже издал смешок. Но их можно понять, не каждый день защищаешь Русь бок о бок с низкосословным парнем.

– Андрей Васильевич, простите за вопрос, но разве крестьяне вправе участвовать в военных делах без назначения царя? – сурово спросил Шереметев.

Трубецкой загадочно улыбнулся и похлопал по плечу товарища.

– Под мою ответственность! – он сделал паузу, а затем многозначительно посмотрел на меня и Резвого. – Тем более, он скоро пойдёт по головам и станет роскошным дворянином. Так что советую придержать языки за зубами!

Шереметев замолк, но в диалог вступил Пушкин.

– У него даже фамилии нет!

Андрей Васильевич пошёл в сторону пса, почесал его за ухом, а затем встал за моей спиной и самоуверенно ухмыльнулся.

– Как же нету? Есть! И очень даже звучная! Рыков, – восторженно сказал он. – Кристиан Рыков!

Я нахмурился, озадаченно оглядываясь назад на своего знакомого. Интересно, как быстро и с чего вдруг ему пришла в голову именно эта фамилия?

Словно прочитав мысли, Трубецкой подмигнул мне, мол, потом, а затем вернул свой взгляд на товарищей.

– Предлагаю убрать на время все обсуждения и вернуться к главному. Ногайцы прямо над нами, и надо немедленно их увезти отсюда. Желательно нанести урон, взять кого-то в плен, постарайтесь убить не всех. Но серьёзно ранить никто не запрещал!

– Но у нас и плана нет! – возразил Морозов.

Глаза Андрея Васильевича сверкнули опасным огоньком, всё больше и больше я стал всматриваться в его черты и удивляться характеру.

– План есть всегда, мой друг! – он достал карту из внутреннего кармана одежды. – Мы разобьёмся на двойки и окружим этих ворюг со всех сторон. Итак, дуэты: Воротынский и Шереметев, Нагой и Пушкин, Горбатый-Шуйский и Морозов. Ну и, собственно, Трубецкой и Рыков.

Мою новоиспечённую фамилию он отчеканил с особым удовольствием.

– Возражения?

Все отрицательно покачали головой.

Пёс громко зевнул.

– Ах да, Резвый участвует во всех двойках одновременно, – ухмыльнулся Трубецкой. – Но большую часть времени находится с нашей двойкой или же в одиночку.

Боярин разложил карту на небольшой пенёк и начал водить по ней пальцем, параллельно объясняя, кто где стоит. План был прост: каждый из кучек расходится на позиции и по команде выхватывает из толпы по одному ногайцу. Вновь команда, и вновь то же действие. Далее все выходят из укрытия и разбираются с остальными врагами.

– Итак, атаки будут выполнены на слово «шах», а затем – «мат». Это ровно два похищения, – объявил Трубецкой. – Вперёд, орлы!

– Вперёд! – воскликнули все в унисон.

Далее мы по двойкам вылезли из убежища. Открывали строй Пушкин и Нагой, замыкали мы с Трубецким и Резвым.

Верный пёс ни на секунду не отходил от меня, и я, в очередной раз убедившись в правильности решения оставить его, которое мы приняли с Ивашкой, нежно улыбнулся дружку.

Как только мы вышли наружу, шум усилился. Лесная чаща больше не была такой тихой и спокойной, сейчас жизнь в ней, наоборот, бушевала самыми яркими красками: от тёмно-зелёного до сияющего белого, цвета звёзд.

Со стороны мы смотрелись как маленькие мыши, которые шустро, но тихо передвигают лапки. Цитируя одного суриката, наша походка выглядела так: шнырь, шмыг, дёрг!³

И вот Ногайцы находятся буквально в паре метров от нашей так называемой секты. Действуя по плану Трубецкого, мы разошлись по кустам и деревьям. Враги нас не видели, зато наш орлиный взор пристально бдел за ними.

Кто-то из ногайцев стоял, кто-то сидел и точил оружие, но все они находились в лесном кругу.

Андрей Васильевич посмотрел на меня боковым зрением, а затем одними губами спросил:

– Готов?

Я кратко кивнул и посмотрел на Резвого. Лапы уверенно впиваются в землю, хвост задран к верху, уши навострены. Настоящий охотничий пёс!

– Шах! – воскликнул Трубецкой, и я вместе с тремя товарищами выхватил из поля по одному врагу. – Мат! – вновь закричал он, не давая опомниться ногайцам. Теперь уже их четвёрка воровала новую партию, пока мы разбирались со старой.

Мне достался достаточно агрессивный ногаец. У него в руках был острозаточенный осиновый кол, которым он норовил попасть в мою грудь. Но я сразу же выбил его из кулака и прижал руку врага к земле, сильно стискивая запястье. Тот, в свою очередь, зашипел и харкнул мне в лицо. Признаться честно, это было пиком…

Я в ту же секунду втащил ему по морде, оставляя пятно на весь глаз и задевая губу, из которой теперь сочилась алая кровь.

Резвый в это время, заметив атаку на своего хозяина, принёс в зубах тот самый кол, положил возле меня, а потом рванул на поляну к оставшимся ногайцам, чтобы навести шороху.

– Спасибо, дружок, – присвистнул я убегающему псу.

Затем вернул взгляд на врага подо мной, мои глаза опасно сверкнули при лунном свете, и я, ни капельки не задумываясь, заношу кол над мужчиной.

Остаются миллиметры до его плеча, но он меня окрикивает, заставляя остановиться.

– СТОЙ! – прохрипел ногаец, из его глаз стекла одинокая слеза. – Не убивай меня, прошу! У меня дома жена и две доченьки…

– Что ж ты, сука, на Русь тогда напал, сидел бы себе квас пил с детьми!

– Я не хотел! Меня заставили, отправили, – тараторил он. – Прошу тебя, я вижу, какая у тебя чистая и глубокая душа. С такой нельзя убивать. Никогда.

Я плотно сжал губы и повернул голову вбок, столкнувшись взглядом с Трубецким, который серьёзно ранил, но не убил свою жертву и привязал её к дереву, я прикрыл глаза и выдохнул.

– Не могу…

Зрачки ногайца расширились, он чаще задышал. Крепко зажмурив глаза, я вновь занёс кол над врагом.

– Рыков! – послышался хрипло-бархатный голос Андрея Васильевича прямо над ухом. – Дай сюда деревяшку, не марай руки ненужной краской. Иди, помоги Резвому. Там ещё трое ногайцев, оставляю всех на тебя и твоего пса!

Я кивнул и передал оружие Трубецкому, а сам в два счёта встал и кинулся на поле боя.

Сзади остались крики и последние вдохи врага. Он его убил… убил, чёрт возьми.

Пальцы задрожали, ко рту подступила рвота, но пришлось подавить её и собраться. Пора смириться с суровостью этого мира. Трубецкой хладнокровен и упёрт, когда дело касается Родины, – стоило догадаться, что он убьёт каждого на своём пути.

А я тряпка… Даже Витя видит смерть почти каждый день на операционном столе и спокойно реагирует. Но, возможно, это опыт, потому что Покровский – полная противоположность Андрея Васильевича, импульсивен и эмоционален, но рассудительность вовремя вступает в это сочетание, не давая возможности натворить глупостей.

Да и видеть смерть – это одно, а собственноручно её совершать – это другое.

Как только послышался скулёж собаки, я появился в центре поля.

Ногайцы окружили Резвого со всех сторон, плотно сжимая в человеческий круг.

В ту минуту моё сердце ушло в пятки, а затем сжалось и начало изливаться кровью. Потерять верного пса, своего друга, к которому привязался всей душой, было худшим решением. Сделав глубокий вдох, я подобрал мелкий острый камушек с земли и швырнул его чётко в висок врага с оружием. Он тут же рухнул, а Резвый, ни минуты не медля, побежал ко мне.

Теперь шансы стали равны. Их двое, нас двое.

Ногайцы переглянулись друг с другом, удивлённо смотря на тело когда-то живого товарища.

Я сорвал сук с шипами с рядом стоящего куста и медленными, но уверенными шагами двинулся на них. Острые треугольники тяжело впивались в ладонь, желая поцарапать до тёмно-алой капли.

Пёс шёл рядом и сурово рычал, наверняка в его голове в ту минуту промелькнули все возможные картинки того, что собирались с ним сделать эти люди.

– Бежать бесполезно, я не дам вам уйти после всего проделанного вашими грязными руками!

Один из ногайцев шагнул вперёд и нахмурил брови, буравя меня взглядом карих глаз.

– Ты же обычный крестьянин! – последнее слово он будто выплюнул. – Темиржан, да мы с ним и с его скотиной в два счёта разберёмся.

– Это мы ещё посмотрим!.. – тихо произнёс я.

– Что ты вякнул?

Под громкое лаянье Резвого мы пошли в атаку. Я перебежал за его спину и попытался сцепить руки, но мужчина оказался не так прост. Он резко развернулся и ударил лбом мне в нос. Я отшатнулся и присел на землю, стараясь как можно скорее прийти в себя. Враг нагнулся прямо к лицу, победно скалясь, но бой был не закончен.

Пёс запрыгнул на ногайца и впился зубами в его спину. Воспользовавшись этой секундой, я выкинул ноги вперёд, ударяя его по лицу, при этом делая кувырок. Завершив свой трюк и почувствовав опору, я тут же кинулся на другого врага.

– Ну что, Темиржан, сдашься добровольно или будешь биться до смерти?!

Видимо, носитель имени, которое переводилось как «железная душа», выбрал второй вариант и бросился к ногам, пытаясь уронить меня.

– Не сегодня, дружище! – с этими словами я положил руку на его шею, приставив к ней ветвь с шипами, и принялся ей душить. Шипы тут же впились в кожу, а ногаец закряхтел.

Доводить до смерти никто не собирался, поэтому, когда попытки отбиваться ослабли, а он обмяк в моих руках, я убрал сук. Враг упал и часто, но тяжело задышал.

Мой взгляд вернулся к первой жертве, с которой до сих пор боролся Резвый. Мальчик знатно его потрепал, а мне оставалось только добить. Подозвав пса к себе на безопасное расстояние, я сделал шаг навстречу врагу.

– Вроде предупредил, а ты не послушал, – я схватил его за плечи и повалил на землю, но он резко ударил меня в живот. – Как тебя звать?!

– Аскербий! – зло воскликнул он, пытаясь душить меня.

– Воин, значит…

Его глаза округлились, и он растерянно взглянул на меня, ослабив хватку.

– Откуда ты знаешь?..

Я вернул его в начальное положение, на спину, и ударил кулаком чётко в горбинку носа, а затем в ярко-выраженную скулу.

– Историю хорошо знаю, – ухмыльнулся я, делая ещё один удар в губу. – А тебе советую подучить, а то позабыл, что русские никогда не сдаются!

Глава IV. Успех

В деревянный домик мы с Резвым вернулся около четырёх утра. Ложиться спать уже не имело смысла, ведь через два часа надо идти на поля. Но я всё же лёг на кровать и прикемарил на полчасика…

Петушиный будильник с каждым днём становился роднее и не так раздражал.

– Доброе утро! – прохрипел Ваня.

– Доброе!..

– Ночь была тихая, чарующая, самое то для сна, – сказочно говорил товарищ. – Только Резвый что-то вошкался на улице: видимо, новая будка пришлась ему не очень по вкусу.

Я лишь вымученно улыбнулся, спать хотелось дико, но что поделать.

– Юнцы, быстро кашу есть – и за работу! – воскликнула Василиса Егоровна из кухни.

– Бежим, матушка!

***

Ване за свои ночные походы и Трубецкого я рассказывать не стал. Не потому, что я плохой и чёрствый человек, который не делится секретами и не хочет, чтоб ему завидовали, а потому, что, если бы я ему рассказал все подробности, а особенно о моей новой фамилии и возможности в восхождение дворянина, он бы не поверил. Или, что ещё хуже, начал бы трындеть это на весь хутор, а лишние уши нам точно не нужны.

До середины дня мы добородили почти всё поле и поэтому решили двинуться на долгожданную охоту вместе с Резвым. Заяц, жди нас!

Путь был не столь длинный, и минут через пятнадцать мы оказались на лесной опушке, где ещё сегодня ночью я вместе с псом ловил ногайцев.

Только в этот раз мы зашли намного глубже. Ивашка спрятался за дерево, Резвый засел в кустах, а я прилёг между ними за пень.

Охота – достаточно изнурительный и долгий процесс, но он того стоит, ведь после муторного ожидания наступает долгожданный приз в виде мяса или – реже – шкуры.

Птички насвистывали лёгкую весеннюю песенку, листики шумели им в такт, и только мы втроём сидели в позе ожидания.

– Давай, что ли, в города сыграем?.. – спросил я устало.

– Во что? – удивлённо моргнул товарищ.

– А… Ну да… Не актуально, – прошептал я. – В слова говорю, сыграем: я называю слово, допустим «дерево». Ты должен назвать слово на последнюю букву моего слова.

– О!.. Овёс! – радостно улыбнулся Ивашка.

– Молодец, втянулся. Так… мне на «с», хм…

Резвый подал голос.

– Собака!

– Ха-ха! Нечестно, тебе подсказали! Тогда… Априлий.

– Чего?! – мои глаза явно округлились.

– Ну Крис, ты чего? Месяц сейчас какой? Априлий.

Так… надо думать логически. Сейчас весна. Первая буква его слова – «а». Следовательно, это апрель. Странное название, конечно, – априлий.

Пока мы болтали, наш пёс навострил уши и бросился в центр, – видимо, появилась жертва. И действительно, спустя пару минут в зубах у Резвого находился полуживой заяц.

– Ты ж моя радость! – воскликнул Ваня.

– Собак сильно хвалить нельзя, надо делать небольшой, но важный для них комплимент, к примеру: настоящий охотник, – мой взгляд скользнул на их дуэт, который валялся на земле и дурачился, в то время как бедная зверюшка проклинала весь мир, что поймал её именно наш пёс. – Ну, естественно, всем всё равно на моё мнение.

Я взял зайца за уши и осмотрел с ног до головы. Серенький, пушистый и достаточно упитанный. Жалко, конечно, готовить его, но за годы жизни в деревне, на охоте с дедом, я к такому стал относиться спокойно.

– Я так понимаю, мы одним зверем не ограничимся?

– Конечно! Нам ещё два точно надо.

Ясно. Мы в этом лесу надолго.

***

Обратно к избе с тремя зайцами мы шли, уже когда солнце садилось за горизонт и создавало живописный закат.

Все были уставшими, но до жути радостными, Резвый аж причмокивал от вкуса зайчатины, пока она находилась у него во рту.

Вдруг навстречу вышел высокий мужчина и оглядел нас в полный рост, затем, хитро сощурившись, сфокусировал свой взгляд на мне.

И только сейчас я узнал в нём Трубецкого.

А далее началась пантомима, потому что я всевозможными гримасами и жестами умолял Андрея Васильевича сделать вид, что он меня не знает.

– Это же боярин Трубецкой! Быстро склонись! – протараторил Ваня, уже скрючившись в спине.

– Здравствуй, Кристиан Рыков! – лучезарно улыбнулся он.

Видимо, попытки были тщетны, и я ударил себя по лбу после его приветствия.

Глаза моего товарища вылетели из орбит, и он почти поперхнулся слюной. Зато Резвый как ни в чём не бывало побежал к Трубецкому и начал игриво прыгать на него.

Я уже искренне молился Богу, чтобы весь этот цирк закончился и в памяти Вани этого момента вообще не осталось.

– И тебе привет, Резвый! – Андрей Васильевич почесал собаку за ухом. – Кристиан, а я к тебе с новостями.

Боярин шагнул ближе, Ивашка выпрямился, как тросточка, а я, наоборот, почему-то напрягся.

– Я же обещал замолвить за тебя словечко?

Пришлось неуверенно кивнуть.

– Так вот, Иван Васильевич по моему рассказу очень заинтересовался тобой и сказал, что если ты и дальше будешь служить Руси-матушке и царю, то станешь знатным дворянином.

У товарища, стоящего рядом, открылся рот. Я поспешил его закрыть: всё-таки невежливо так стоять, да и муха залетит.

– Спасибо, Андрей Васильевич, до конца жизни буду вам признателен, – склонился в знак уважения к земле.

– Спасибо, Рыков, в карман не положишь, – он похлопал меня по плечу. – Работать надо.

Он развернулся на пятках и, насвистывая мелодию, пошёл в закат. Как вдруг остановился на полпути и проронил через плечо:

– Ах да, товарищ твой пусть тоже не расслабляется, и его дворянином сделаем, – подмигнул Трубецкой. – Если постарается, конечно.

Ваня сделал глубокий вдох и выдох, а потом часто задышал, что-то яростно тараторя.

– Тихо, тихо! Всё нормально, не надо так эмоционально воспринимать каждое слово.

Товарищ ещё немного посопротивлялся, но в итоге кивнул и стал прожигать меня взглядом, требующим объяснений.

– Пошли давай, а то стемнеет.

Ваня остался стоять на месте.

– Да расскажу я! Расскажу! По пути, – устало закатил глаза. – Вон Резвому уже неймётся.

И действительно, собака вовсю била хвостом по земле и показывала мордочкой в сторону дома.

Оставшаяся дорога домой была направлена на более диалого-гипотезовый лад. Я рассказал Ване всё как есть, мол, мучился от бессонницы, решил прогуляться, Резвый тоже не спал, поэтому со мной пошёл. В лесу встретили Трубецкого, вдруг – ногайцы, потом новые лица в виде бояр и дворян, а дальше всё как в банальном боевике. Ну и под конец, конечно же, благодарность и должок в роли словечка перед Иоанном IV.

– Я всё, конечно, понимаю, но не понимаю одного, – товарищ сделал паузу. – Как за годы нашего общения ты из не очень-то уверенного и свободолюбивого крестьянина готов взойти в дворяне?

– Не знаю, просто решил, что жизнь часто даёт шанс на что-либо, но редко кому достаётся второй, поэтому первым надо обязательно воспользоваться! – формулировка, конечно, хромает, но вроде суть хорошо передал.

Почему-то, когда говорил эту фразу, в моей голове что-то щёлкнуло.

«Шанс-с-с», – эхом донеслось в разуме.

Точно. А что, если эта возможность, которую мне подарил Трубецкой, и есть мой шанс на возращение домой?

Тогда ей надо непременно воспользоваться! Я уже засиделся в этой эпохе. Хочу вернуться в современную Москву, к любимому коту, к лучшей профессии, к уютной квартире и, надеюсь, уже бросившему курить Вите. Осталось за малым – стать дворянином. Но это ж пустяк, да?

Тем временем мы уже подошли к нашему домику, где хозяюшка ждала охотников с добычей.

***

После сытного ужина, поздней ночью, мы договорились с Ваней обсудить, какие военные дела можно сделать в пользу Родине для восхождения на дворянство.

– Хм, как насчёт того, чтобы просто вступить в армию при царь-батюшке? Сейчас как раз происходят военные походы и битвы, я думаю, нас могли бы взять! – рассуждал товарищ. – И плюсом, у нас есть охотничья собака, которая пришлась бы там очень кстати.

Словно почуяв, что речь идёт о нём, Резвый зашуршал хвостом по земле.

– М-м-м, Вань, мысль хорошая, но матерь божья! Ты сам недавно говорил о моей любви к свободе, и она сейчас полностью оправдана. Я готов служить Родине и царю, но не готов ради этого вступать в военный строй.

– И что же ты тогда предлагаешь? – как-то обиженно спросил он. – Твой Трубецкой вновь за тебя не вступится, какой бы он ни был чистый и открытый перед тобой, это всё ложь! Тиан, пойми, он боярин! А бояре всё время играют свою хитрую и коварную игру. То, что он обратил своё внимание на тебя, простого парнишку, черносошного крестьянина, просто так, – быть такого не может!

Я замолчал на пару минут и с тяжёлым вдохом набрал воздуха в лёгкие. Может, Ивашка действительно прав, я зря доверился Андрею Васильевичу. Но ведь он действительно предстал передо мной искренним человеком, я знаю о боярах намного больше, чем Ваня, за всё изучение истории я выучил их повадки и манеры до малейшей закорючки. И я готов поклясться, что Трубецкой был намного благороднее остальных знатных высокосословных людей. Но почему-то осколок его биографии во время правления Иоанна Васильевича просто исчез из моей головы и, когда я пытаюсь что-то вспомнить, у меня начинает кружиться голова.

– Я предлагаю охранять границу. Несколько дней в неделю, начиная с заката и до самого рассвета. Будем с тобой и Резвым сидеть в засаде в том самом лесу и не пускать ногайцев и крымцев на наши территории!

Товарищ присел на месте и в удивлении развернулся ко мне.

– Тиан, ты совсем с петухами поехал? А сон? А поля? – тараторил он всё так же шёпотом. – Кто нам даст право на это построение?

Я посмотрел в его глаза и довольно улыбнулся своему плану.

– Трубецкой.

Фамилия вылетела из моих уст, как чистый звук, а после этого, не желая вести дальнейшие споры с Ивашкой, я перевернулся на другой бок и уснул.

***

Утром я позавтракал и первым делом отправился к Андрею Васильевичу. Конечно, Ваня был возмущён, ведь сегодня мы должны были закончить с полем, чтобы остальные пару дней посвятить другим крестьянским делам, пока почва и оставшиеся ростки питаются энергией солнца и нашими поливами. Но, с другой стороны, я отправился на разговор, который сыграет очень важную роль в нашей с ним жизни.

Я знал, где примерно находится вотчина Трубецкого, поэтому, тихонько насвистывая, пошёл в его сторону. Резвый в этот раз решил остаться с другим хозяином.

Буквально через пятнадцать минут я оказался в роскошном месте. Деревянная башня с большим окошком, вокруг – пара не менее красивых домиков, а в центре – самое роскошное, главное здание, в котором наверняка жил сам Андрей Васильевич.

За достаточно высоким забором из дубовых досок виднелись люди, которые занимались утренним бытом. На крыльце же стоял Трубецкой, он был одет в белое платье, расписанное золотыми и чёрными узорами, которое завязывалось ниже талии таким же золотым поясом. Сверху была накинута красная епанча⁴, а на ногах красовались такого же цвета ботинки, не доходившие до колен.

Красавец, что ещё скажешь.

Вдруг со спины ко мне подошёл статный мужчина, он был одет наподобие боярина, но всё же отличия присутствовали. Платье вместо благородных белых, золотых и прочих оттенков было полностью красное с оттенком темнее узорами. На ногах красовались такие же сапожки. Еланча была синей. Ну и, конечно же, густая, но не столь длинная борода.

Судя по внешнему виду это был окольничий⁵.

– Что ты здесь делаешь, щенок? – с оскалом смотрел он на меня. – Иди на свои земли, отлынивать от работы, а тем более на полях, – гиблое дело.

Я окинул его с ног до головы и посмотрел в сторону Трубецкого: судя по взгляду, он заприметил наш диалог.

– А я не отлыниваю, мы с моим товарищем уже добородили свой участок.

Окольничий смотрел на меня в замешательстве, он явно не ожидал, что обычный крестьянин осмелится ему ответить.

– Да и с боярином Андреем Васильевичем мы в хороших отношениях.

Мужчина собирался было ответить, но калитка забора отворилась. Перед нами возник сам Трубецкой с хитрым прищуром и лёгкой ухмылкой.

– Алексей Фёдорович, моё почтение! – он переместил свой взгляд на меня. – Ох, друг мой, Кристиан, рад тебя видеть!

Мы все трое поочерёдно посмотрели друг на друга.

– Андрей Васильевич, этот юноша сообщил мне, что вы с ним в хороших отношениях. Это так? Со стороны выглядит как сплошная ложь, ведь нет дружбы между крестьянином и боярином, – скептически произнёс окольничий.

– Да, Алексей Фёдорович, это так, – широко улыбнулся Трубецкой. – Познакомьтесь, это Кристиан Рыков, черносошный крестьянин при царе-батюшке Иоанне IV, но совсем скоро он станет знатным дворянином. Кристиан, это Алексей Фёдорович Адашев, окольничий при царе-батюшке Иоанне IV.

Я первый протянул руку, пока Адашев стоял в недоумении.

Он похлопал глазами, пожевал губами, но всё же пожал руку.

– Вот и чудно, теперь, когда все познакомились, прошу в мой дом!

И мы зашли.

Глава V. Новый мир

– Что вы собираетесь сделать?! – ошарашенно уточнил Адашев.

Наша довольно своеобразная троица сидела за столом и пила хлебный квас. К моему глубочайшему сожалению, я попал в эпоху того времени, когда чай собирались привезти атаманы-казаки от китайского императора в подарок русскому царю лет через двенадцать.

Я отпил пенку и продолжил рассказывать своё, в принципе, приемлемое предложение, чтобы мы с Ивашкой охраняли русские границы по вечерам.

Алексей Фёдорович, естественно, был не в восторге. Вообще, изначально я рассчитывал на тет-а-тет с Трубецким, а каким образом в нашем дуэте возник окольничий, я так и не понял.

– Бессмыслица, царь-батюшка никогда в жизни…

Андрей Васильевич поднял ладонь, тем самым безмолвно затыкая Адашева.

– Кристиан, это действительно замечательное предложение. Мне кажется, такими уверенными шагами ты и твой дружок быстро добьётесь своего места в дворянстве! – Трубецкой постучал пальцами по столу. – С царём-батюшкой я договорюсь, точнее не я, а товарищ окольничий. Он как раз таки туда направляется, я прав?

– Но… Я пока не…

– Вот и решили! – победно ухмыльнулся боярин.

Я посмотрел на него как на Господа Бога. Моё воображение мысленно дорисовало ему нимб и ангельские крылья. Только что этот золотой человек спас меня, хотя, думаю, нас обоих, от часовой нудятины на тему «Почему крестьянам нельзя охранять границу».

Адашев с поджатыми губами встал из-за стола, пожал руку Трубецкому, меня, видимо, касаться не захотел и просто кивнул, а затем покинул вотчину под сопровождением слуги боярина.

– Ну-с, теперь поговорим без свидетелей, – резко изменился в лице Андрей Васильевич. – Кристиан, ты уверен, что вы действительно сможете охранять наши границы? Это не так просто, да и Адашев прав, вы с Иваном черносошные крестьяне, которые должны постоянно работать по хозяйству! Ну и Иоанн IV навряд ли согласится. Он мудрый царь, и наши с ним отношения в крепком доверии, но в долгу не очень хочется у него оставаться, сам понимаешь – не выгодно.

Я задумался и задержал взгляд на одной точке. Трубецкой прав, нельзя быть всегда уверенным на сто процентов, надо быть готовым к подвоху в любой момент. Но я ему безумно благодарен.

– Я понимаю, спасибо вам, Андрей Васильевич, за помощь, сообщите мне, пожалуйста, вердикт царя-батюшки, когда он будет известен.

– Обязательно.

Мы синхронно встали из-за стола и пожали друг другу руки, после я покинул помещение и направился к товарищу, который наверняка с нетерпением меня ждал.

***

– А я смотрю, ты прям везунчик на людей со старшим сословием, – скептически произнёс Ваня, параллельно удобряя поле.

– На мне просто магнит появился, как только возник шанс стать дворянином, – подмигнул я. – Кстати, ты придумал себе фамилию?

Товарищ замер на месте, Резвый, который бегал по всей земле, тоже присел.

– Э-э-э, ну, Васильев? – предположил Ивашка.

Я осмотрел его с ног до головы, потом склонил голову набок.

– Хм, ну неплохо, Иван Васильев и Кристиан Рыков. Но я бы предложил что-то более уникальное!

– Лукин?

– О, мне нравится! Иван Лукин, – я улыбнулся. Резвому тоже понравилась фамилия ещё одного хозяина, и он повилял хвостом.

– Так, хватит мечтать, пора быть реалистами и продолжить работу! Нам ещё четверть поля надо удобрить, – сделал важное заявление Ивашка, и мы вернулись к рабочему ладу.

Погода сегодня была пасмурной, солнце глубоко спряталось за тёмными облаками и выходить не собиралось, но вот дождя не было, хотя очень хотелось бы.

Вообще, в крестьянском деле положительно влияют два вида погоды:

1. Яркое солнце.

2. Грибной дождь.

И то, и то прекрасно сказывается на почве и влияет на её плодородие.

Но так как погода не подпадала под ожидания, удобрение было в наших, мужских руках.

***

С момента нашей встречи в вотчине у Трубецкого прошло около трёх дней. Всё это время мы с Ивашкой не сидели зря и наконец-то полностью закончили работу с полем, пару раз поохотились и починили сарай Василисе Егоровне, чему она была несказанно рада.

Но все эти дни я не находил себе места и окончательно понял, что чувство ожидания меня очень сильно душит.

Я не мог не думать о Москве, о своём доме, ведь совсем скоро я наконец-то вернусь туда. Но с каждым разом мои мысли рассеивались, и в голове была сплошная солома.

Ближе к вечеру я вышел прогуляться на цветочную лужайку в другой стороне от леса. Никто не возражал, хозяйка, правда, настояла, чтобы я сначала поел, а потом только шёл, ну и Ивашка, как истинный товарищ, побеспокоился о моем состоянии, всё-таки на Руси не было понятия одиночество.

Резвого решили оставить в будке, но как только я вышел из домика, его мокрый чёрный нос выглянул оттуда и послышался жалобный скулёж.

– Так, дружище, это запрещённый метод, нельзя таким шантажировать, – я легонько почесал его за ухом. – Да и я на такое не ведусь, разве что пару раз попадался на уловки Марселя.

Пёс озадаченно взглянул на меня, услышав другую, причём довольно странную для этой эпохи кличку.

– Что за Марсель? – послышался бархатный голос у меня за спиной.

Я аж подпрыгнул: неожиданно услышать кого-то так близко, стоя в сумерках наедине с собакой.

Повернувшись на пятках, я посмотрел в лицо человеку, который, видимо, любит подкрадываться и пугать людей.

Это был Трубецкой собственной персоной.

– Андрей Васильевич, это вы! – искренне обрадовался я и подошёл к калитке.

– Ну, вроде не Адашев, – засмеялся он. – Ты куда-то собираешься?

Я немного замялся на месте.

– Да-а-а, на цветочную полянку хотел сходить.

Он лукаво посмотрел на меня.

– Не против моей компании?

– Конечно нет! – сразу же ответил я.

– Тогда бери Резвого – и пошли, а то, если его тут оставим, обидится, они собаки чуткие, их надо всё время любить и уделять внимание, – спокойным голосом произнёс Трубецкой.

И мы двинулись в сторону назначенного места, – видимо, моему одиночеству не суждено было сбыться.

– Так что за Марсель? – неожиданно Андрей Васильевич прервал стрекотание сверчков своим вопросом.

– А, да так, один очень хороший пушистый кот. Чёрненький, – на моём лице наверняка заиграла улыбка при воспоминании о любимце.

– Я смотрю, ты больше кошек любишь? – улыбнулся Трубецкой, смотря на пса впереди.

– Ну да, можно и так сказать. Какими бы они привередливыми ни были, в глубине души они нам безумно благодарны. Ведь они для нас – мгновение в огромном пути, а мы для них – вся жизнь.

За разговорами мы и не заметили, как уже оказались на лужайке. Я не задумываясь упал на траву и сорвал полевой цветочек, который спрятался в зелёном бутоне.

Резвый прошёл чуть вперёд и принялся охотиться на букашек. Андрей Васильевич, недолго думая, присел рядом со мной, но всё же подстелил под низ епанчу, которая сегодня была тёмная.

С минуты две мы молчали и вслушивались в малейшие звуки природы, потом, когда на небе загорелась первая звезда, Трубецкой начал разговор.

– Кристиан, Иван Васильевич одобрил твою идею, но просил меня иногда приглядывать за точностью её реализации, – пояснил он.

Внутри меня началась дискотека, но лицо я старался сохранять серьёзное, нельзя визжать на всю лужайку при таких людях, ещё и поздно вечером.

– Думаю, неделька-две такого поста – и ты лично лицом к лицу встретишься с царём-батюшкой и станешь истинным дворянином.

Я повернулся в его сторону и глубоко вздохнул.

– Спасибо вам, Андрей Васильевич, я в большом долгу перед вами!

Трубецкой положил руку на моё плечо и пару раз похлопал.

– Не за что, дружище, в тебе есть что-то такое, из-за чего мне хочется помогать без всякого одолжения.

– Даже не знаю, что вас могло так зацепить! – искренне негодуя, улыбнулся я.

– Наверное, улыбка, даже сейчас она очень ярко сияет на твоём лице. – Андрей Васильевич пожевал губами и тоже улыбнулся. – А улыбка, улыбка – она ж как…

Он задумался, а я, не успев подумать, выпалил это слово, которое тысячу раз слышал от Вити:

– Как диагноз.

– Диа… диаг… что? – Трубецкой задумался, но при этом он засмеялся, как беззаботный ребёнок.

Матерь Божья! Надо срочно выкрутиться.

– Диагноз – это краткое заключение лекаря о состоянии здоровья человека, об имеющихся у него заболеваниях или о причине смерти, – объясняя, молился Богу, чтобы в шестнадцатом веке существовало слово лекарь.

Андрей Васильевич удивлённо наклонил голову, и его взгляд приобрёл странный прищур.

– Та-а-а-ак, и откуда ж мы такие заумные словечки знаем? И ставим боярина в неловкое положение?

Ясно, хотел как лучше, получилось как всегда.

– Книг много читаю, Андрей Васильевич! – я встал на ноги и свистнул Резвому. – Мы пойдём, а то Ивашка заждался.

– Беги, давай, а лекарям твоё словечко передам, пусть в голове своей держат, коль сами не придумали.

Я лишь немного ухмыльнулся и поспешил покинуть лужайку, пока не возникли вопросы, откуда я беру книги, ведь у черносошных крестьян они вряд ли были.

***

Прошло около двух недель с тех пор, как мы с Ваней караулим русскую границу по вечерам, через день. Каждый вторник, четверг и субботу я вдвоём с товарищем стоял на линии государств, по длине которой лежали в виде стены камни, тесно располагались друг к другу острые колья и остальная стража, мешающая врагу проникнуть внутрь.

При всей этой обороне каким-то чудесным образом в день нашего знакомства с Трубецким ногайцы всё же смогли проникнуть на нашу территорию, но, надо признать, в ту ночь стражи не было, да и каменная стена была иных размеров и более редкая.

Люди, которые так же, как и мы, охраняли границу, но делали это каждый день, целые сутки, поначалу скептически смотрели на наш дуэт, но вскоре у нас получилось наладить контакт и мы сменяли друг друга на посту с приятельскими улыбками.

Сейчас было пять утра, вот-вот на уровне наших глаз появятся алые лучи солнца. Природа на рассвете была невероятно сказочной, и если ночью всё стихало, то утром, наоборот, играло яркими красками.

Птички приятно щебетали весеннюю безмятежную песенку, маленькие дикие звери вокруг рылись в кустах и еле слышно перебегали по земле.

Меня ужасно ломило в сон под столь расслабленные звуки леса, но я держался из последних сил, пытаясь себя хоть как-то взбодрить.

Ивашка зевал в трёх широких шагах от меня, тем самым вызывая ответную реакцию, отчего я засмеялся.

– Так вот как вы границу русскую охраняете, хиханьки да хаханьки только и слышно! – послышался голос сзади.

Мы с товарищем резко развернулись, и если он виновато улыбнулся и поклонился с извинениями, то я закатил глаза и мысленно отправил гостя к царю, чтоб мозги делать ему, а не нам.

– И я тоже очень рад видеть вас, Кристиан Рыков, – чуть ли не выплюнув произнёс мои инициалы окольничий, мерзко улыбаясь.

– Взаимно, Алексей Фёдорович, ох как взаимно! – пришлось натянуть улыбку, хотя перед Адашевым я хотел это делать в последнюю очередь.

Ивашка наконец-то выпрямил спину и опять подозрительно посмотрел на мой диалог с очередным знатным человеком, но в этот раз он всё знал, ведь диалог в вотчине Трубецкого я пересказал ему от и до.

– Что же, ежели с любезностями покончено, то перейдём к делу, – он прочистил горло и посмотрел на небо. – Царь Иоанн IV Грозный требует явиться в его палату черносошного крестьянина Кристиана и черносошного крестьянина Ивана.

– У меня фамилия есть, – поправил я Адашева.

Товарищ, стоящий рядом, поперхнулся слюной от моей наглости перебивать окольничего при таком важном заявлении.

– Пока не станешь дворянином – нет, – резко отрезал он. – Явиться сию минуту, иначе ваш шанс уйдёт более вежливым людям. И да, у вас на сборы десять минут, постарайтесь надеть что-то приличное. Всё-таки не на поля идёте. Я зайду за вами ровно после назначенного времени.

Мы с Ваней посмотрели друг на друга, затем на остальную стражу и, кивнув в знак прощания, кинулись в сторону домика.

– Тиан, ты хоть иногда язык за зубами придерживай! – тараторил он во время бега. – Скажи спасибо, что Алексею Фёдоровичу хватило терпения и он вместо заявления о дворянстве не предоставил нам письмо о понижении до крепостных крестьян! У царя тоже так голосить будешь?

Я бежал, стараясь смотреть под ноги, но одна ветка была более коварна, и мои нижние конечности по воле случая запнулись об неё. Спасибо, что не полетел лицом к земле. На самом деле Ивашку я вообще не слышал, все мои мысли усердно цеплялись за одно слово: «шанс».

Вот он! Уже фактически в моей руке, осталось просто зацепиться за него и удержать. Возможно, совсем скоро я окажусь в Москве, моей Москве!

Мы ворвались в дверь достаточно нагло и неожиданно для Василисы Егоровны. Она застыла с кувшином воды прямо по центру прихожей.

– Тьфу на вас! Малахольные! – женщина схватилась за сердце. – Чего вы такие запыхавшиеся, куда торопитесь?

– Матушка! Нас сам царь-батюшка Иоанн Грозный в дворяне посвящать собрался, – радостно кричал Ваня, тесно обнимая Василису Егоровну.

Я в это время уже рылся в сундучке в поисках нарядной рубахи, которая обязательно должна быть красного, синего или белого цвета с узорными полосами на рукавах и подоле.

– Да что ты! Родненькие мои! Ванюша, Кристюша, – восторженно, на эмоциях говорила она. – Так надо ж скорей искать наряд-то подходящий, чтобы перед царём не позориться.

Теперь уже и они подключились к поиску одежды.

Спустя пару минут мы с товарищем были как женихи. Василиса Егоровна даже всплакнула, поцеловала нас в макушку и помолилась Богу.

– Ну, ребятушки, ни пуха ни пера!

Стоило перешагнуть порог дома, как перед носом возник Адашев.

– Вспомнишь солнце – вот и лучик! – съязвил я, имея в виду абсолютно другое выражение.

Окольничий закатил глаза, осмотрел нас с ног до головы, положительно кивнул и пропустил нас за калитку. Теперь перед моим взором представилась новая картина. На нас смотрели три лошади.

Первая была белой, с длинной ухоженной гривой, на которой было роскошное седло. Да и удила с поводьями выглядели недёшево, – очевидно, это конь Адашева. Вторая была меньше, коричневой с оттенком темнее гривы. На ней было обычное седло, слегка стёртое по бокам, и порванные в некоторых местах поводья. А в третью я влюбился сразу же. Она была полностью чёрная, как ночь. С мудрыми, глубокими глазами. Седло и повод были в более хорошем состоянии, нежели у второй, но до первой не дотягивали. Хотя этому невероятному коню и седло-то наверняка не нужно.

– Ну и что мы замерли? По коням – и вперёд! Царь долго ждать не будет, – окольничий, как и ожидалось, прыгнул на белоснежного красавца.

Я подошёл к чёрному коню и положил ладонь на его нос, а второй рукой приобнял за гриву. Животное было явно не против и расслабленно фыркнуло, лизнув пальцы.

Повернувшись на Ивашку и виновато склонив голову, я спросил:

– Ты не будешь возражать… если я… ну…

– Тиан, конечно нет! Тем более конь сам выбрал тебя, – товарищ понял меня с полуслова.

Благодарно улыбнувшись, я залез на своего красавца, а Ваня – на другую лошадь, и мы двинулись навстречу счастью.

Дорога была быстрая, лёгкая, но при этом с неким отстранением и тремором рук, что мешало контролировать коня.

Пришлось набрать в грудь больше воздуха, а также сконцентрироваться, ведь путь составлял около получаса. Ну и в таком великолепном обществе показывать свои эмоции было ни к чему.

***

Вскоре показались крыши Московского Кремля. При виде них захватывало дух, а сердце просто-напросто останавливалось.

В голове сразу возникли картинки нашего Кремля… Красной площади. Я вспомнил, как часто с Витькой выходил гулять по вечерам в студенческие годы по той местности.

В какой-то момент я словил себя на мысли, что могу пустить слезу, а этого делать было нельзя. Ивашка, скачущий слева, увидел моё странное состояние и хотел было положить свою руку на плечо, но во время езды это было тяжело сделать.

Спустя несколько минут Адашев остановил лошадь у главного входа, но спрыгивать с неё не стал, просто замедлил ход. Мы последовали его примеру.

По пути к палатам мы осматривали двор, на котором находились вотчины многих знатных бояр. Жизнь тут по-настоящему кишела людьми, хотя это и так было очевидно.

И вот мы спрыгнули с лошадей прямо перед царской палатой. Животных увели в ближайшую конюшню, а мы зашли внутрь.

– Доброго утра, царь ты наш батюшка! – склонился я перед самим Грозным.

Свои ощущения в тот момент описать не смогу. Одно дело – видеть его портрет на страницах учебника истории, книгах, интернете, другое – лицезреть вживую.

Он был сухощавого телосложения, достаточно высокого роста, что было видно даже в сидячем положении. У него был невероятно проницательный взгляд голубых глаз, а также ярко выраженные пышные усы и борода.

– Доброе, доброе, – Иоанн IV с небольшим интересом склонил голову вбок. – Алексей Фёдорович, что ж ты стоишь как не родной, али тебе места в моей палате мало?

– Никак нет, царь-батюшка! – Адашев поспешно отошёл и встал сбоку от Грозного.

Стража скептически осмотрела нас, но не повела ни единым мускулом.

– Кого из вас Кристианом чают? – сурово спросил он.

Я сделал шаг навстречу и вновь поклонился.

– Хм, хорошее у тебя имя, созвучное с сословием. Но тебя, видимо, не сильно устраивает положение, коли же ты военных успехов стал добиваться?

– Отец родной, не вели казнить, вели слово молвить! – поспешил я объясниться. – Устраивает всё в крестьянских буднях, да и ты, царь-батюшка, условия предоставил, на которые грех жаловаться, но хочу я свой путь по-другому построить, больших успехов добиться, Родину защищать, тебе верным другом стать.

Иоанн IV пожевал губами, посмотрел на своих придворных, а затем сощурил глаза на Ивашке.

– Что ж, и дружок твой такого же мнения?

– Всё так, царь-батюшка, никак иначе. А коли я совру, отрежьте мне язык! – пошёл на крайние меры товарищ.

Адашев закатил глаза от эмоционального порыва Вани, а на лице Грозного, что удивительно, приподнялся уголок губ, который перерос в незаметную улыбку, но тут же поспешил скрыться.

Царь встал с трона и, поправив шапку на голове, заявил:

– Я, царь всея Руси Иоанн IV Грозный, на правах, данных мне властью, перевожу Кристиана и Ивана из черносошных крестьян в дворяне, – он сделал паузу. – И коль уже сословие становится выше, то и фамилии должны зазвучать ярче. Присваиваю Кристиану фамилию Рыков, а тёзке моему, Ивану, – фамилию Лукин. Да будет так!

В завершение Грозный ударил посохом о ковёр, и возникла приятная тишина официальности. Вот он – вкус успеха!

Почему-то мой разум стал мутнеть, а краски царских палат – тускнеть, я начал постепенно терять равновесие, в какой-то момент и вовсе отключился, с надеждой очнуться вернувшимся в свою эпоху…

Часть II

Глава VI. Англия?

– Commissioned Officer? What's the matter?⁶ – послышалось в паре шагов от меня.

Я открыл глаза и тут же потерял равновесие, потому что не ожидал, что вместо мягкой кровати буду стоять на асфальте.

Парнишка, который, видимо, и вернул меня в реальность, успел подстраховать моё тело от падения.

Он был юн и одет явно не для нашего мира. Значит, я не в Москве, не со своим котом и не в своей квартире…

На парнишке сидел синий китель, пошитый по офицерскому образцу, и на ногах красовались серые бриджи. Форма явно не русская.

То есть я мало того, что не попал в свою эпоху, так ещё и не в Россию?!

– Commissioned Officer, are you feeling ill?⁷ – уточнил он, отряхивая мои брюки от пыли.

Кстати о брюках, да и не только о них, об одежде в целом. Я прошёлся взглядом по всей своей фигуре, докуда позволяло зрение, и удивился. На мне была традиционная красная форма, состоящая из отличительного полкового мундира, белой рубашки, серых брюк, которые поддерживались подтяжками, и обуви. Потянув руки к своей голове и нащупав шляпу, я понял, что это треуголка⁸.

Затем осмотрелся вокруг и обнаружил, что стою вместе с этим парнишкой возле морского порта, а необычные дома и нестандартные корабли, а также акцент и речь, судя по всему, мичмана⁹ натолкнули меня на мысль, что прямо сейчас я нахожусь в Англии.

– Yes, thanks! – всё-таки знания английского пришлись очень кстати. – Please remind me what's going on?¹⁰

– Господин офицер, вы объясняли мне дальнейший план подготовки перед пребыванием в Россию, показывая всё на наших флотах, а потом потеряли сознание…¹¹ – бегло протараторил мичман.

– Пребывания в Россию?! – мои глаза наверняка округлились, после услышанного заявления.

– Так точно. Российскому императору Петру I требуется подмога английских офицеров для Персидского похода. Вас и ещё пару флотных и артиллерийских офицеров отправляют добровольцами. Да и вы, господин Форд, сами изъявили огромное желание присоединиться к армии Петра Алексеевича, – пояснил парнишка. – А меня направили к вам, потому что без мичмана управление корабельным судном – не самый лучший вариант!

Отлично! Что мы имеем?

1. Я снова (чёрт возьми) не в своей эпохе.

2. Вроде как у меня высокое звание.

3. У меня новая фамилия, осталось вычислить имя.

4. Мы едем в Россию!

5. Я попал в эпоху Петра I, которую знаю от и до, поэтому находиться здесь будет проще.

6. Если это Персидский поход, то сейчас либо тысяча семьсот двадцать второй, либо тысяча семьсот двадцать третий год.

– Спасибо, я понял. И когда же мы отправляемся в Россию?

Мичман посмотрел на воду, почесал руку и задумчиво произнёс:

– Примерно через недельку, если все будут готовы.

– Прекрасно! – искренне улыбнулся я. – А тебя-то как звать?

– Винсент Энфилд к вашим услугам, господин офицер! – он сделал лёгкий наклон головы, показывая уважение перед старшим по званию.

Вообще, вся эта схема чинов что в России, что в Англии интересна, я не раз заострял внимание именно на этой теме, поскольку надо знать много тонкостей и особенностей каждого положения, чтобы не оплошать перед уважаемым человеком и из-за этого не лишиться своего звания.

– Энфилд, тогда продолжим наши дела? – с большим энтузиазмом поинтересовался я.

– Продолжим, господин Форд! – улыбнулся мичман, и мы зашагали вдоль порта.

На берегу были расположены корабли и флоты, завораживающие своей красотой, но в России, конечно, лучше, особенно при Петре Алексеевиче, с нашими суднами никто не сравнится.

Матросы, которые приводили флоты в рабочий вид, замедлялись, чтобы посмотреть в нашу сторону и поклониться. Это удивляло, ведь я не до конца понял, какой у меня чин. Офицер, но какой, раз такое уважение?

Видимо, эту загадку я разгадаю не скоро, хотя желательно это сделать в ближайшие дни. Ведь чем раньше, тем лучше.

Когда мы прибудем в Россию, первым делом нас начнут распределять, кто в какой отряд идёт. Кто на флот, а кто в пехотную артиллерию. И для этого русским генералам потребуются наши полные данные, а именно имя, звание, старшинство (по званию, возрасту, отличиям и выслуге), статус (активная служба / резерв / отставка) и текущий пост каждого формально утверждённого офицера флота, от лейтенантов до адмиралов и лордов Адмиралтейства. Из всего этого списка я не знал ничего, кроме своей фамилии и того, что я офицер. А вот какой и чем руководящий – морем или сушей, – оставалось для меня большой тайной.

Вся эта загадочность убивала. А вместе с этим – терзало мою душу. Хотя и в моей жизни я многое о себе не знаю. Складывается впечатление, что я ни разу не показывал себя настоящего за время карьеры и моих отношений.

С Катей с самого начала всё было совсем по-другому. Мне даже сейчас трудно представить того искреннего, открытого, но глупого паренька, у которого была не любовь, а зависимость от человека. Отвратительное и очень тяжёлое чувство. Ни в коем случае нельзя привязываться к людям, а в особенности к любимым людям. Спустя время наши отношения кардинально изменились и зашли в тупик этого длинного жгучего лабиринта. В очередной раз, когда вместо того, чтобы спокойно сесть, обсудить и выяснить причину ссоры, я получил в свой адрес повышенный тон и отвёрнутую спину, во мне щёлкнула новая личность: Фелисов Кирьян Сергеевич – серьёзный молодой человек, который преподаёт историю в лучшем университете России и не станет терпеть к себе такое отношение.

В тот день я повернулся к Кате тем же местом, что и она ко мне. Произнеся одну простую фразу: «Я тебя понял», сам того не подозревая, я вонзил в её сердце тысячи острых игл, которые больно укололи по самолюбию. Наша контрастность личностей – Катина импульсивность и моя расслабленность – впервые дали о себе знать во всех красках.

Это было первой трещиной нашего обрыва…

На работе также открывалась другая моя сторона. Справедливый и рассудительный преподаватель отлично вписывался в университетскую среду. Таким меня считали ребята и коллеги. Я всегда благосклонно относился к их опозданию и порой невыученным рефератам, но они знали, что, если понадобится, я могу прикрикнуть, поэтому старались сильно не пользоваться этим.

С Витей же, скорее всего, я был собой. Покровский знал много чего обо мне и мог поддержать без лишних слов, одним лишь взглядом. С ним цветёт моя беззаботная, простая жизнь. Не зря он стал хирургом: вскрывает не только людей, но и мою душу.

– Господин Форд, о чём задумались? – вывел из раздумий мичман.

– О жизни, Энфилд, о жизни.

– А что вам задумываться, господин офицер? Она у вас самая лучшая, я уверен в этом! – парнишка слегка похлопал меня по плечу, но тут же осёкся, понимая, что переступил границу этикета.

Но я в ответ положил ладонь на его спину, дав понять, что всё нормально.

Мичман улыбнулся.

– Если вас что-то терзает, поделитесь со мной, – тихо, но с очень красивым английским акцентом промолвил он. – Я понимаю, что у нас очень разный статус и я не имею права вести себя так с вами, господин Форд, но что-то меня цепляет в вас. Видимо, душа. Вы открываете её каждому, не подозревая об этом.

Я замедлил шаг и, прикусив губу, задумчиво взглянул на парнишку. А ведь такие слова почти точь-в-точь говорил мне Трубецкой.

– За статус не беспокойся, я не очень люблю всё это разделение между людьми, но закон государства уважаю, – попытался вежливо разъяснить ситуацию. – А насчёт поделиться терзаниями – я подумаю!

Мы продолжили идти, уже болтая на лёгкие, непринуждённые темы, что мне и вовсе показалось, якобы я всю жизнь был офицером Фордом, который жил в Англии.

Но это было далеко не так, ведь на деле я простой преподаватель истории. Хотя, кстати, эта профессия сейчас мне очень пригодилась. Ведь, когда попал в эпоху Ивана Грозного, я смог с лёгкостью сориентироваться в происходящем и даже вспомнил некоторых исторических персонажей того времени. Как только вернусь в свою эпоху, обязательно прочту более подробную жизнь Трубецкого, уж слишком сильно он меня зацепил. Вроде за всё изучение истории и шестнадцатого века он был у меня на слуху, но почему-то акцента на его персоне я не сделал, о чём очень жалею.

Сейчас же я несказанно счастлив, узнав, что попал в эпоху Петра Алексеевича. Ещё в школьные года меня зацепили его подвиги, отважность и уверенность в достижении цели. А его фраза, которая в последующее время стала цитатой, особенно откликнулась в душе каждого любителя эпохи начала восемнадцатого века:

«Умение превращать поражение в победу – главное качество лидера». – Пётр I Великий.

Но ведь, помимо военных походов и государственной политики, император славился своими человеческими качествами. Да, в школьных учебниках Пётр Алексеевич раскрывается нам сугубо как правитель, лишь незначительные моменты его жизни пробегают мимо наших глаз, по сравнению с тем потоком дат и информации, которые мы получаем.

Но, если подробно порыться в его биографии, например в том же интернете, или сходить в библиотеку, музей и найти нужные зацепки, этот человек откроется нам с ещё одной, увлекательной стороны.

К примеру, Пётр Алексеевич получил слабое образование, поэтому всю жизнь писал с ошибками. А ещё у императора была любимая лошадь Лизетта, с которой он не пожелал расставаться даже после смерти. Он отдал приказ сделать из неё чучело.

Пройдя почти до конца берега, мы остановились возле какого-то небольшого белого здания с пристанью, из которого вышел мужчина, и Винсент сразу же поклонился перед ним.

– Доброе утро, господин адмирал Морган!

Адмирал, значит… Адмирал – высокий чин, выше мичмана и выше некоторых офицеров. Но проблема в том, что я не знаю своё офицерское звание и ранг, значит, не знаю, кланяться мне перед ним или нет.

Недолго думая, я всё же сделал поклон: если вдруг окажется, что по чину я выше его, то это была банальная вежливость с моей стороны.

– Энфилд, рад видеть! – улыбнулся мужчина, чья одежда была чем-то схожа на нашу с Винсентом, но и отличалась некоторыми деталями. Затем он перевёл свой взгляд на меня и приветственно склонил голову. – Киллиан, давно я тебя не видел. Что ж ты клонишься перед своим другом? М? Да, я выше тебя в звании, но не умнее. И наши десять лет совместной службы явно закрепили крепкие отношения между нами.

Я лучезарно улыбнулся. Киллиан. Красивое имя, звучит благородно. Мне нравится. Получается, я офицер Киллиан Форд.

– Прости, а… э… дружище! – damn¹², я же не знаю его имени, а он-то обратился ко мне именно так. – Совсем запамятовал, видимо, солнце в последнее время сильно нагрело голову и я забылся. Ха-ха!

– Ха-ха! Эх, Киллиан, узнаю тебя, мой друг, – с искренней и беззаботной улыбкой обратился адмирал. – Энфилд, а как вы допустили солнечный удар моего многоуважаемого друга, если последнюю неделю вы постоянно ходите вместе в связи с подготовкой к переправе в Россию?

Мичман понял сарказм адмирала и сделал наигранно-виноватое лицо.

– Прошу прощения, господин адмирал, в следующий раз обязательно буду держать над господином Фордом зонт!

Наша троица дружно засмеялась.

– Катберт! Зайди! – послышался звонкий голос из здания, откуда выходил адмирал.

– One second please! – крикнул он в ответ с очень резким, командирским голосом.

Я ухватил возможность за хвост и обратился к другу уже по имени:

– Катберт, дружище, а ты сам-то в Россию собираешься?

Адмирал полубоком развернулся и застыл на пару секунд в забавной пантомиме. Сначала он пожевал губу, потом притопнул ногой, склонил голову набок и многозначительно цокнул. Когда он вновь посмотрел на меня, его зелёные, как тайга, глаза блеснули огоньком.

– Киллиан, ты же знаешь, что распределение зависит не от моего желания. Начальство смотрит на стремление и успехи во время всего нашего обучения, ну и непосредственно службы, – Морган накрутил на палец свои светлые усы и продолжил: – А ты наверняка помнишь, что в обучении была только одна яркая, голубоглазая звёздочка – ты. Ты мой друг, и никто больше. Ты думаешь, я просто так настоял на том, чтобы тебя повысили в должности до старшего офицера?

Меня только что окатили холодной водой и вернули трезвость ума. А ведь Катберт адмирал, он старше меня в звании и имеет право мной командовать, но он этого не делает и не просит вести себя по этикету в связи с нашей дружбой. И при всём при этом он не тянет меня за уши, раз, прежде чем стать старшим офицером благодаря ему, я был капитаном, которым стал явно по своим заслугам.

– Да, после выпуска я намного быстрее пошёл вверх по званиям, но это того стоило, я ничуть не жалею, что так быстро пропрыгал с одной должности на другую. В твоём случае всё иначе. Ты рассудительный и запоминающийся человек, который в каждом звании должен оставить свой весомый след. И когда я обсудил со всем адмиральством твоё повышение из капитана третьего ранга до старшего офицера и капитана первого ранга, никто не возражал. И знаешь, я не вижу смысла плыть мне в Россию, ведь флот под названием Liberty будет под командованием старшего офицера флагманского ранга, капитана первого ранга, Киллиана Форда! И я уверен, русский император Пётр I Великий при первой же возможности заберёт такую личность, как ты, себе в лидерское войско во время Персидского похода.

В какой-то момент его речи у меня перехватило дыхание. Воздух полностью перестал поступать в лёгкие. Таких слов в свой адрес я не слышал никогда. Неужели у нас с адмиралом Морганом настолько крепкая дружба, ведь он с таким уважением и искрой в глазах говорит обо мне. До этого момента я встречал только одну личность, которая с точно такими же эмоциями, подпитанными влюблённостью, вела со мной каждый диалог и, когда мне было плохо, всячески мотивировала. Это была Рита. Она, и никто больше. До этого момента. Теперь ещё одним человеком стал Катберт.

– Я понял, спасибо, Катберт, мне очень приятно слышать это от тебя! – после трогательных слов я непринуждённо рассмеялся. – Аж прослезился…

Винсент положил руку на моё плечо и улыбнулся во все тридцать два зуба, а адмирал Морган рассмеялся вслед за мной.

– Ладно, парни, мне пора. Спасибо, что навестили! – он подмигнул нам и развернулся. – Пока, Киллиан! До встречи, Энфилд!

– До встречи, господин адмирал Морган!

– Пока, Катберт!

Итак, мы с мичманом нашей замечательной двоицей двинулись дальше в сторону моего флота с говорящим названием Liberty, что в переводе означает «свобода». Наименование и вправду замечательное, а если верить Моргану, то его придумал я. Свобода. Мне кажется, корабль с таким названием сразу всё говорит за себя, за свой экипаж и, конечно же, за своего начальника. Думаю, у Петра Алексеевича дух захватит во время нашего причаливания к берегу.

– В очередной раз восхищаюсь вами, господин Форд, господином адмиралом Морганом и вашей дружбой в целом! – протараторил Винсент.

– Благодарю, Энфилд, но восхищаться тут нечем. Мы все люди, все прекрасны и поэтому можем построить к себе такое отношение, какое захотим сами. Но для этого надо будет с уважением относиться к своим собеседникам. Эта основа, или же саженец, любой дружбы с людьми. Как хочешь, чтоб вели себя по отношению к тебе, так и веди себя сам.

Усердное изучение истории явно сказалось и на моей внутренней философской личности. Слишком часто в последние несколько лет я стал размышлять о жизни и о каких-то глубоких вопросах. Порой даже принимал на себя роль психолога, выслушивая людей и давая им советы.

Пройдя пару метров, мы достигли цели, и я восторженно присвистнул, увидев свою ласточку.

Флот был целиком деревянным, имел огромный парус и был вооружён примитивными, заряжавшимися с дула пушками. К сожалению, строительство судов стоило очень дорого и, что самое важное, требовало большого количества высококачественной древесины. А в Англии к данной эпохе уже давно было снесено огромное количество дубовых лесов. Дерево для судов часто доставляли из Северной Америки, Прибалтики и, конечно же, России.

Наш флот был небольшим, вмещал примерно до двадцати пяти членов экипажа и поэтому был построен за довольно приемлемый срок. Но вот крупные суда строились более пяти лет, в их постройке участвовали сотни плотников и других рабочих, а также ни одно дело не обходилось без специалистов высокой квалификации. Свыше трёх тысяч рабочих трудились на постройке флотов, ими руководили сотни офицеров и инженеров, как их называли в то время – «морских архитекторов».

Если мне не изменяет память, то в английском флоте существовала огромная разница в условиях жизни на кораблях матросов и офицеров. Один из самых низких офицерских чинов – лейтенант – часто жил в отдельной каюте. А что самое удивительное, каждый вечер офицеры обедали в комфортабельной кают-компании. Коки никогда не смели подать одно и то же блюдо в разные дни. Всегда на столе было большое разнообразие. Отличалось и первое, и второе, и компот. Столы накрывались нарядными скатертями, сервировались фарфоровой и серебряной посудой. У каждого офицера был слуга, стоявший во время обеда у него за спиной. Наверняка мне тоже предоставят такого человека, поскольку Винсент – член экипажа, мичман, он не является слугой, он один из главных по командованию флота.

На корабле буквами с золотым отливом было выведено Liberty, и, видимо, это была самая эффектная деталь всего судна.

Один из морских архитекторов склонился в приветственном поклоне и предложил осмотреть флот. Мы с Энфилдом не упустили такую возможность.

На палубе было ещё пару строителей и архитекторов, которые заканчивали работу. Также здесь активно жестикулировал слуга одного из офицеров, выдвигающихся с нами в Россию, требуя переноса всех вещей и припасов для переправы, когда он увидел нас, сразу же замолк, задержал взгляд на мне и медленно, словно виновато, поклонился. А после сам пошёл за вещами, отстав от обычных матросов.

Будет забавно, если этого человека приставят ко мне. Ох я его тогда дискуссией о воспитании замучаю и нормы морали почитаю, как это делала нам моя учительница на уроках обществознания.

Глава VII. Старший офицер – Киллиан Форд

– Чугунный балласт и бочки с водой?

– Есть, господин мичман!

– Помпы и льяло?

– Имеются!

Атмосфера на корабле Liberty в столь ранний час была весьма задорной и довольно ответственной. Я зашёл на палубу в парадном одеянии отнюдь не самым первым. Здесь уже вовсю командовал матросами мой дорогой Винсент. Совсем скоро наше судно отчалит в Россию, где нас уже дожидается сам Пётр Алексеевич. Именно поэтому мичман проверял поголовно снаряжение корабля, пока другие члены экипажа, в том числе такие офицеры, как я, грузили багаж. Но за меня этим делом занялся мой слуга – Гораций.

Понапридумывают эти имена, а потом ходи, мучайся, заплетай язык. Нет бы по-русски: Петька, Васька, Колька, Митька. Нет, вы что! Гораций – и только Гораций. Для себя я решил называть его Гошей.

Всё-таки этот корабль находится под моим командованием, и я хочу полностью ему соответствовать, а не засиживаться по каютам, как офицеры званием ниже моего.

Когда мы появились на палубе, Винсент, как и остальные матросы, сделали поклон.

– Доброе утро, господин Форд! – воскликнул мичман и направился в нашу сторону.

– Доброе утро, Энфилд! – приветственно улыбнулся ему. – Как успехи в проверке составляющего на флоте?

– Идёт полным ходом, – ответил Винсент, но когда посмотрел за спину, недовольно цокнул при виде того, как матросы роняют припасы.

Я посмеялся, в то время как Гоша со скептическим взглядом пошёл относить вещи в каюту. Ах да, Гораций оказался тем самым слугой с отвратительными нормами этикета.

– Тебе помочь? – уточнил я у мичмана.

– Что вы, господин Форд, наслаждайтесь пока спокойствием, вам ещё весь путь командовать! – он вежливо положил ладонь на моё плечо.

Улыбнувшись и осмотрев весь корабль, я всё же решил поучаствовать в процессе проверки.

– Так на чём это там мы остановились… – почесал голову Винсент. – Ах да! Помпы и льяло!¹³

– Есть, господин мичман! – воскликнул матрос, который находился прямо возле них.

– А что же в наших крюйт-камерах, порох имеется? – с любопытством поинтересовался у другого матроса.

– Так точно, господин старший офицер Форд! – тараторя ответил он.

Я с прищуром взглянул на него.

– И в большой, и в малой имеется?

– Именно, господин старший офицер Форд.

Вдруг со спины очень тихо подкрался слуга.

– О господи, Гоша! – передёрнулся я, а Винсент, стоящий совсем неподалёку, засмеялся от такой картины.

Он тоже был шокирован, узнав, что этот Гораций будет ходить за мной по пятам, а когда я начал называть его иной формой имени за плохое знание этикета, мичмана и вовсе выносило.

– Господин Форд, я просил вас так ко мне не обращаться. Гораций моё имя. Гораций, – своим нудным голосом произнёс слуга.

– Помню, Гоша, помню, – я постарался сделать максимально серьёзное лицо, но не смог и невольно хрюкнул от смеха. – Кхм, кхм! Продолжим проверку.

Спустя четверть часа корабль был полностью осмотрен.

В капитанском и офицерском погребах хранилась провизия. Дно было засыпано песком, а в самих погребах имелись специальные отделения для бомб и гранат. А вот возле выхода из крюйт-камеры, где была каюта шкипера, хранилась парусина, парусные нитки, лини, свалки, молотки и другие судовые принадлежности. На шканцах также был установлен судовой компас – нактоуз. На палубе в том числе находились ростры – подставки для шлюпок и запасного рангоута.

Вокруг всего корабля по бортам были хорошо натянутые сети. В них хранились в свёрнутом состоянии койки и личные вещи команды в сундуках. Во время боя они защищали личный состав от пуль врага. Но в данный момент мы ни с кем драться не собирались, это нас ожидает во время Персидского похода. Конечно, достаточно необычные ощущения я испытываю сейчас, ведь корабль под моим предводительством будет сражаться бок о бок с его императорским величеством. А ведь раньше обычный ученик школы, студент университета, а затем преподаватель истории в МГУ просто читал страницы учебника и интересные факты из рефератов, вовсе не подозревая о своём участии в таком историческом путешествии.

– Господин старший офицер капитан первого ранга Киллиан Форд! – окликнул меня один из офицеров, зашедших на борт. – Моё имя Люцион Невилл, я старший лейтенант и спешу сообщить вам, что судно полностью проверено и готово отчаливать через пару минут.

С любопытством осмотрев парня с ног до головы и отметив на его погонах одну полосу и три звезды, подтверждающие звание, одобрительно кивнул.

– Господин старший лейтенант Невилл, благодарю вас. Убедительная просьба перед отправлением проверить наличие всех пассажиров по списку, составленному моим уважаемым мичманом Энфилдом, – я слегка постучал пальцами по одной из бочек, ожидая негодования Люциона, и оно случилось.

– Господин старший офицер капитан первого ранга Киллиан Форд, мне кажется, с вашей стороны неэтично просить меня заниматься этим. Если ваш мичман составил данный список, так пусть и проверяет по нему самостоятельно, – его тело заметно напряглось, и ладонь свободной руки сжалась в кулак. – Винсент Энфилд – мичман. Я – старший лейтенант. В нашем сравнении я выше. И если у вас проблемы в познаниях о различии званий, советую повторно пройти обучение, а не занимать главную должность!

Честно сказать, я знатно удивился. Да что там! Я подавился собственной слюной, когда неуверенно сглотнул от его напора. Но в таком состоянии пребывать долго никто не собирался. Поэтому, прочистив горло, в наш диалог вступила новая личность Киллиана Форда – начальник.

Моя загорелая рука потянулась к его воротнику, якобы поправляя складочки. Делал все эти махинации я с ослепительно наигранной улыбкой. Но концерт был закончен, когда на смену радости пришёл злой оскал белых зубов и старший лейтенант был вплотную придвинут ко мне за шиворот.

– Послушай сюда, щенок, – мой голос был стальной, как камень, и с чёткой дикцией даже на английском языке. – По-моему, ты попутал все рамки. Не имеешь права спорить с офицером, который старше тебя и является начальником корабля. Не имеешь права оспаривать мои решения. А если будет шторм и я прикажу выбрасывать лишнюю тяжесть за борт тебе, а не Винсенту тоже свалишь всё на него? Да? Тогда погибнем мы все. Из-за твоей упёртости волна снесёт каждую душу на этом корабле. И уж тем более не имеешь права общаться со мной в таком тоне, желая задеть капитана. Я такое отношение к себе не потерплю, Невилл, улетишь в море по первому неверному писку в мою сторону!

Некоторые члены экипажа, которые находились недалеко от нас, заметно напряглись. Наверное, каждый из них сделал для себя вывод о нашем конфликте. Вообще, я не люблю кричать на людей и стараюсь найти компромисс на спокойной ноте, не повышая голос на собеседника. Но Люцион Невилл имел явно провокаторский тип личности, с помощью которого всячески пытался вывести человека на эмоции. И, к сожалению, я дал себе эту слабину, показав своё негодование.

Я пренебрежительно оттолкнул от себя старшего лейтенанта и двинулся в сторону Винсента, который стоял с открытым от удивления ртом. Гораций, находившийся рядом с ним, нервно сглотнул и поправил свой чуб, а когда я подошёл, максимально выпрямил спину. Он прокашлялся, собираясь что-то сказать, я отрицательно мотнул головой.

– Гоша, не сейчас!

Слуга понял, что лучше не лезть, и склонил голову.

– Энфилд, все по местам! – отдал я чёткую команду, не глядя на мичмана.

– Да, господин Форд!

Матросы засуетились на палубе, а некоторые офицеры так и остались сидеть в своих каютах. Главный старшина и ещё пара лейтенантов решили всё же застать отправления корабля Liberty.

В это время я уверенно забежал на корму и взялся за штурвал. Поправив воротник на своём тёмно-синем кителе, я приготовился к управлению не только судном, но и командой.

– Отдать швартовы! – крикнул что есть силы. – Поднять якорь! Свистать всех наверх!

Белые паруса распустились навстречу ветру, и штурвал в моих руках уверенно повернул, держа курс на Россию.

Корабль под командованием Киллиана Форда отчалил от берега.

К сожалению, политические отношения никто не отменял и найти безопасный путь для передвижения по воде тяжело. Насколько я помню, а именно по курсу истории восемнадцатого века, из Англии в Россию можно было попасть через Балтийское море. Но при этом надо было проплыть Северное море, граничащее с дружественной для обеих стран Данией. Также важно было застать период, когда не было Северной войны, иначе этот путь был бы для нас закрыт. Период, к счастью, мы застали. А если учитывать, что мы отчалили от Дувра¹⁴, то наш маршрут приблизительно будет выглядеть так: Английский порт Дувр – мимо Королевства Дании в Северное море – Балтийское море – Финский залив – порт Санкт-Петербурга.

Путь сам по себе тяжёлый, ведь это не часовая поездка и даже не суточная. Переправа до Питерского порта у нас займёт больше недели.

Честно говоря, я не знаю, как дожить до этого дня, потому что дух захватывает уже сейчас. Такая невероятная ответственность перед встречей с императором. Всё-таки капитан этого судна – я сам, и за команду отвечать также буду я. Любой их косяк – мой косяк.

Мне кажется, при виде Петра Алексеевича дар речи полностью покинет мои уста. Ладно там Винсент, ему не так волнительно, он хороший мичман, которого направляют на помощь российскому правителю в походе, где он может отлично проявить себя и получить новые, важные для его будущего звания награды по прибытии домой. Энфилд даже запросто может получить повышение до младшего лейтенанта и через ещё пару повышений ставить таких выскочек, как Невилл, на место.

С моей же стороны всё запущеннее. Наверняка каждый сталкивался с таким явлением, как человек из сна. Ты мирно, непринуждённо спишь, отдыхаешь и всё сильнее погружаешься в царство Морфея, как вдруг тебе снится до боли реалистичный сюжет, где ты видишь настоящую, но незнакомую тебе личность, у которой очень чёткие черты лица, да и в целом конкретный образ. На протяжении всего сна вы взаимодействуете, общаетесь, проводите время в каком-то удивительном месте, и тут ты просыпаешься, а образ-то не исчез. Он живёт в твоей голове ещё очень долгий период. И какое же удивление возникает в нашем разуме, когда мы встречаем этого человека случайно, невзначай, где-то на улице среди обычной толпы прохожих. В те секунды мир замедляется или же вовсе останавливается, дыхание спирает, а по телу проходит волна мурашей…

Именно такую реакцию своего организма я представляю при виде Петра I. Ведь я видел его только на картинах и фотографиях, а здесь живой человек и действительно трудно отличить сон от реальности.

– Господин Форд, – меня окликнул Гораций.

– Внимательно.

– Что прикажете мне делать, пока вы управляете кораблём? – озадаченно поинтересовался слуга.

Я со скепсисом посмотрел на него через плечо.

– Отдыхать, Гоша, отдыхать!

По-моему, в тот момент его и вовсе переклинило от слова «отдых».

– Но, господин Форд, по нормам этикета на борту офицера всегда должен сопровождать его личный слуга и…

Я прокашлялся и даже незаметно улыбнулся, не дав закончить ему мысль.

– Гораций, а с каких пор тебя интересует этикет? Помнится мне, пару дней назад ты вёл себя совершенно иначе и какие-то нормы поведения тебя не касались.

Слуга опустил голову и замялся на месте.

– Виноват, господин Форд, был не прав, – в его интонации действительно чувствовалось раскаянье. – Мне сполна хватило вашего разбирательства с господином Невилл, чтобы увидеть своё поведение со стороны.

На минуту я задумался насчёт его слов. Это на самом деле огромное удивление, когда люди признают свои ошибки. Сейчас, а особенно в наше время тяжело встретить такого человека.

– Я рад, что ты это понял, – спокойным и доброжелательным голосом ответил ему. – Надеюсь, мы найдём общий язык… Гораций.

Сзади послышался довольный смешок на произнесённую полную форму имени.

Слуга не последовал команде «Отдых» и предпочёл стоять за моей спиной, наблюдая за умиротворённым морем. Но нашу морскую идиллию прервал штурман, который подоспел взять штурвал в свои руки, ведь в обязанность капитана крайне редко входит управление корабля, чаще всего он должен определять курс и скорость хода, отвечать за безопасность и, несомненно, оперативно реагировать на возникшие в ходе плавания проблемы. Именно от меня будут зависеть окончательные решения по всем вопросам, будь то внеплановый ремонт или нештатная ситуация на борту. А ещё не надо забывать о руководстве действиями команды, согласование времени прибытия в порты и обеспечение заправки судна горючим в случае его критического уровня.

– Господин старший офицер Форд, позвольте взять управление в свои руки!

– Прошу, господин Ройс, – я сделал шаг назад, уступив место штурману. – Держимся севера, поэтому курс на триста шестьдесят градусов.

– Так точно, господин старший офицер Форд!

Штурвал в отличных руках, поэтому пришло время проверить обстановку на палубе.

Глава VIII. «Ваше Императорское Величество»

– Киллиан! Киллиан! Киллиан, мы тонем! – очень испуганный и звонкий голос находился возле меня и орал прям на ухо.

Первые секунды пробуждения давались с огромной тяжестью, веки еле-еле открылись, зрение было рассеяно полностью и, видимо, фокусироваться собиралось не скоро.

С момента отправления прошла неделя, мы приближались к Дании, запасов еды хватает ещё надолго, в этом плане надо отдать должное всему экипажу.

Сон, к сожалению, давался тяжело. Многие, бесспорно, высыпались и с удовольствием проводили оставшееся время не в каюте, а на палубе. Но мне, как и многим другим активно участвующим в жизни корабля людям, например нашему штурману и Винсенту в том числе, увы, не удавалось полноценно восполнить потребность организма в отдыхе. От силы каждый из нас уделял время сну начиная с получаса и заканчивая двумя часами раз в трое суток.

В данный момент меня потревожили довольно-таки глубокой ночью.

– Господин Форд, ты проснулся?! – всё так же обеспокоенно тараторил голос. – Киллиан, я прошу, приди скорей в себя! Прости, что обращаюсь по имени и на «ты», у нас ЧС!

– Д-да… Да, сейчас, минутку…

– Нету минутки, Киллиан, тут любая секунда на счету!

Наконец зрение сфокусировалось на силуэте, и я узнал в нём Энфилда с очень большими и шокированными глазами.

– В чём дело? – хриплым, сонным голосом, но твёрдо спросил я.

– Господин Форд, прости, что беспокою твой сон, но…

– Энфилд! Довольно! Перестань извиняться и выдохни, – рявкнул я на мичмана. – Ещё раз спрашиваю, в чём дело?

Парнишка нервно сглотнул, но совета послушался и постарался максимально чётко и без заиканья ответить на вопрос:

– Господин Форд, мы почти у Дании, но нас настиг шторм, – его голос дрогнул на последнем слове. – Если мы сейчас не предпримем меры, то все потонем!

Я уже не помню, как нашёл в себе силы встать, убрать ненужные мысли и панику, чтобы выйти на палубу и взять командование в свои руки с трезвой головой.

В те минуты осознания прежде всего я был благодарен Винсенту за то, что он пришёл будить капитана. Это одна из важнейших деталей, поскольку всё управление, в том числе штурвал корабля, в экстренных ситуациях принадлежит полностью мне.

На палубу мы ворвались резко и были глотком чистого воздуха для всех присутствующих здесь в данный момент.

Я приказал мичману проверить две важные точки судна, а сам поспешил на корму, где с ног до головы мокрый и в стрессовом состоянии штурман вцепился в руль до белых косточек на руках.

– Господин Ройс, беру управление в свои руки! – крикнул я как можно громче, потому что сильный ветер и шум волн заглушали абсолютно всё.

– Благодарю, господин старший офицер Форд!

Он сделал шаг назад и плотно взялся руками за леер¹⁵.

– Что у нас по регистру?!

Штурман глянул на прибор и заорал в ответ:

– Скорость ветра и волнение меньше Регистра, но очень близко поступает к грани перевала! – он осмотрелся вокруг, а затем вновь обратился ко мне: – Что будем делать, господин старший офицер Форд?

Хороший вопрос, только вся суть в том, что я никогда не водил корабли и об их управлении знаю лишь по изученным страницам книг и тексту в других источниках. И если в штиль я сориентировался, то сейчас у меня полный ступор и паника похуже, чем у них всех вместе взятых.

– Продолжаем дальнейшее движение на Данию, корабль Liberty перед погодой сдаваться не станет, когда впереди ещё такие грандиозные события! – кричал уже осипшим голосом, ведь одежда, как и всё тело, промокла насквозь. – Идём носом на волну!

– Так точно, господин старший офицер Форд!

Главной целью сейчас было не сдрейфить, иначе от волнения все старания станут напрасны. Дальнейшие действия цеплялись за две основные цели, а именно: недопущение резонансной качки судна и заливания палубы водой.

Я стал комплексно оценивать факторы способа штормования, параллельно держа штурвал. Мне было важно изучить стихийные условия, навигационные возможности плавания, размеры и архитектурные особенности судна, а также степень и характер его загруженности.

После окончания полного анализа всех данных был вынесен вердикт, что способ штормования будет направлен кормой к волне и ветру.

Штурман Ройс всё это время находился рядом и внимательно наблюдал за погодными условиями, надеясь на благоприятный исход событий. Матросы тем временем бегали по всей палубе, проверяя крепления припасов и оружия. Лейтенант Невилл взял на себя задачу Винсента о контроле двух важнейших точек, в то время как сам мичман запрыгнул на парусник и руководил экипажем с хорошего обзора.

– Невилл, что там по точкам?! – крикнул я ему без формального обращения.

В таких ситуациях действительно сильно не зацикливаешься на титулах и званиях.

– Господин Форд, центр тяжести выше центра давления. Угол крена в норме. Мы стабильны! – слова из его уст вылетали чётко и громко, что было просто необходимо для каждого человека на этом борту.

– Вас понял, контролируйте состояние центров в том же духе!

– Есть, товарищ капитан!

Ситуация была не самой худшей, это радовало каждого, мы все прекрасны понимали, что сможем противостоять шторму, но если стихийное бедствие решит поиграть с нами и нашими нервами, усиливая порывы ветра и высоту волн, пощады и выхода на успех вряд ли можно ждать.

В голову неожиданно ударило осознание, что шторм так быстро не заканчивается. Он может начать бушевать от двенадцати часов и разрастаться в более серьёзные порывы, которые длятся несколько суток.

Это, несомненно, напрягало, я приблизительно прикидывал, сколько дней простою за рулём полностью мокрым и не отвлекающимся даже на перекус. К сожалению, многие во время путешествия погибают именно из-за таких обыденных обстоятельств, как нехватка тепла, питья и еды, даже не доплывая до берега.

Но погибнуть на этом корабле я не позволю никому из членов экипажа, в том числе и самому себе. Надо будет – будем меняться или стоять до последнего, лишь бы доплыть до России-матушки живыми!

***

Прошла неделя. И пока англичане боролись со стихийными бедствиями, русские готовились к их прибытию.

Порт Санкт-Петербурга, где, как обычно, кипела жизнь, сегодня достиг стадии пика. Ни один человек не стоял без дела. Каждый бегал, строил, переговаривался, заменял и чинил, драил и красил. Слово «отдых» напрочь перестало существовать.

Гребной порт сам по себе представлял огромную роль для обороны столицы и не зря был построен в устье Невы. Благодаря известному архитектору Трезини на берегу были возведены склады и мастерские.

Вдоль всего порта легко и беззаботно прогуливались лишь двое: его императорское величество и правая рука государя – Александр Данилович Меншиков.

Пётр Алексеевич сегодня был в хорошем расположении духа, что не могло не радовать его приближённых, ведь абсолютно все они были знакомы со вспыльчивым характером императора.

Идущий рядом с ним генерал-губернатор, наоборот, был в лёгком напряжении, что, кстати, ему было несвойственно.

Их тандем контрастировал и вызывал удивление абсолютно у каждого. Вспыльчивость и порывистость, впечатлительность и недоверчивость – именно эти черты были главными в сложном и противоречивом характере Петра. В то время как твёрдость и упорство вместе с менее приятными качествами, такими как тщеславие и меркантилизм, мешались в Меншикове. Алексашка, как никто другой, понимал императора и мог смягчить его импульсивную ярость в те или иные моменты.

Пётр Алексеевич шёл медленно, но шаги при его росте были огромными. Под рукой была трость. С каждым годом император всё реже расставался с ней. Из-за непропорциональности своего телосложения ходить и вправду было тяжело.

Генерал-губернатор тем временем следовал за ним по пятам, стараясь нагнать своего величественного друга.

Погода после долгого шторма, который в том числе настиг и Россию, наконец стала тёплой. Солнце приветственно тянуло свои лучи к людям, лаская их лица. Птички весело щебетали утренние серенады, а матросы умудрялись запевать задорные песни, хотя абсолютно каждый из них был на износе.

– Алексашка, когда, говоришь, англичане отчалили? – поинтересовался его величество.

Меншиков пожевал губами, прикидывая что-то у себя в голове, и вычислил приблизительное время.

– Mein Herz¹⁶, предположительно, прошло около двух недель с их отплытия.

– Неплохо, – ответил Пётр Алексеевич. – Выходит, совсем скоро они будут у нас. Может, день, два…

– Может, может!

Формальная дискуссия была окончена. Пройдя ещё пару метров, император предпочёл остановиться. Он замер. В те минуты Пётр Алексеевич и вовсе казался статуей. Лицо расслаблено, взгляд сконцентрирован на кристально-чистой воде, мысли рассеяны, в голове пустота и умиротворение. Для него эти моменты были ценны. Когда стоишь молча, в тишине, наблюдаешь за чем-то необычайно спокойным, завораживающим, после чего на душе уже не так тяжко, хочется полностью раствориться во всей красоте этого мгновенья. Именно в такие простые, но в то же время особенные минуты ты начинаешь по-настоящему ценить жизнь.

Генерал-губернатор встал рядом со своим другом, но всё же придержал дистанцию, предоставляя полную возможность погрузиться в своё одиночество. Он прекрасно понимал, что в такие моменты императора трогать нельзя, да и слишком хорошо он знал его повадки, конкуренцию могла составить лишь любимая жена Екатерина. Живой характер Меншикова прекрасно сочетался с необузданным нравом Петра, причём довольно часто именно он выступал сдерживающей силой, позволяющей императору избежать неприятностей.

– Что там вдалеке? Ближе к горизонту? – Пётр Алексеевич резко встрепенулся, когда заприметил непонятный объект, уверенно движущийся в их сторону. – Алексашка! Что это? Посмотри! Скорей посмотри!

Сподвижник засуетился и потянулся за подзорной трубой Петра, чтобы предоставить ему возможность чётче разглядеть нечто.

– Неужто корабль!

Император передал Меншикову предмет, чтобы тот подтвердил его догадки.

– Да, Mein Herz, корабль, – сделал вывод Алексашка, после тщательного минутного осмотра. – Англичане прибыли раньше времени!

Его величество оторопело, он не был готов к столь спонтанному появлению будущей армии на территории России. Сроки действительно не совпадали с картиной, которая предстала перед ним сейчас и застала врасплох, ведь Пётр был одет в повседневный образ для работ на корабле, а не для приёма иностранцев.

Вместо парадного мундира на нём красовалась любимая им голландская одежда. Куртка-бострог в белом оттенке надёжно скрывала его от ветра, а широкие и свободные из толстого сукна штаны, пропитанные специальным составом, со сборкой на поясе не стесняли движений. И, что самое главное, защищали поясницу.

Костюм был невероятно удобным и практичным, но встречать в таком гостей – и вправду вариант не самый лучший.

Пётр Алексеевич занервничал. Эпилептические судороги дали о себе знать, и мышцы на лице задёргались. Он стал постукивать тростью о пристань, что походило на нервный тик.

От Меншикова это, конечно же, не ускользнуло. Генерал-губернатор подошёл к нему ближе и положил руку на спину друга.

– Mein Herz, прошу вас, не волнуйтесь, – он попытался привести императора в чувства. – Англичане не станут так придирчиво оценивать нашу встречу, им не столь важно первое впечатление. Давайте лучше подойдём ближе и вы в хорошем расположении духа поприветствуете новых, но уже своих людей.

Пётр Алексеевич согласно кивнул, сделал вдох-выдох и, облокачиваясь на трость, пошёл ближе к берегу.

Корабль тем временем подплывал всё ближе. Хорошее зрение императора зацепилось за одну деталь, которая вызвала искреннюю улыбку и раззадорила его.

– Кто он? – Пётр всё с той же искрой в глазах показал пальцем на причину столь быстрой смены своего настроения в положительный лад, которая на самом деле была человеком.

Генерал-губернатор таким хорошим зрением не обладал и воспользовался трубой.

Он очень тщательно всматривался в фигуру юноши, который стоял на лине и вытворял всевозможные трюки, задорно отдавая команды и запевая песни всему экипажу. В отличие от Петра, у Меншикова появилась эмоция критичности. Молодой человек показался ему выскочкой.

– Старший офицер, капитан первого ранга, Киллиан Форд, – процедил он сквозь зубы. – Корабль Liberty в его подчинении.

– Капитан, значит, – улыбка на лице его величества стала ещё шире. – Алексашка, присмотрись к нему, такие нам будут нужны!

В глазах Меншикова блеснула ревность, расположение императора с первых секунд к незнакомцу кольнуло по его самолюбию.

***

К сожалению, шторм не утихал всю неделю. Каждый день море было неспокойно и большие волны периодически накрывали судно.

Управление кораблём я полностью взял в свои руки. Штурман Ройс был категорически против такой позиции, потому что считал, что отдых нужен каждому, и тут он, несомненно, был прав. Семь суток без сна я вряд ли бы простоял за штурвалом, так ещё при этом параллельно контролируя стихийную ситуацию и свой экипаж.

Мы менялись с ним по определённому графику. Двое суток подряд стоял я, одни сутки – он, потом опять двое – я. Также существовала договорённость, что в случае нештатной ситуации Ройс непременно будит меня и управление полностью в моих руках.

Тем временем шторм каким-то чудесным образом ускорил наше прибытие в Россию. В Финском заливе мы оказались на пару дней раньше поставленной даты. Сама погода в этот замечательный день решила порадовать каждого и подарить тепло солнечных лучей.

Ощущения, на самом деле, были очень странными. Почти каждый из нас был как мокрый пёс, кто-то сонный, а кто-то и вовсе простуженный.

Возможность эффектного появления за штурвалом корабля я предоставил штурману Ройсу, а сам поспешил поднять настроение команде и показать столице, что приехали отнюдь не простые парнишки!

Когда перед глазами возник Гребной порт, я, ни минуты не думая, запрыгнул на линь.

– Что носы повесили? – крикнул экипажу. – А ну, улыбку до ушей натянули! Быстро! Все до единого!

Матросы засмеялись, такая обстановка им явно пришлась по душе. Офицеры и лейтенанты также поддержали затею.

– Господин старший лейтенант Невилл, не вижу ваших белоснежных зубов!

Люцион скорчил недовольную гримасу, но всё же натянул на лицо подобие улыбки.

– Так-то лучше!

Я оценивающе прошёлся по палубе и задержал взгляд на мичмане.

– Энфилд, музыкальное сопровождение, пожалуйста!

Он растерялся, – видимо, сразу не понял о чём речь, но затем подошёл к бочке и начал ладонями настукивать биты.

– Е! Супер! Гораций! – теперь всё внимание было к слуге.

– Но господин Форд!

– И слышать не хочу!

Гоша тяжко выдохнул и осмотрелся в поиске подобия музыкального инструмента. Увы, судно столь большим ассортиментом не располагало, и он воспользовался подручным средством. Слуга подстроился под биты Винсента и между его паузами делал хлопок руками. Получилась барабанная акустика.

В тот момент я вдохнул в лёгкие больше воздуха и громко запел:

My song is a simple a water,

But the message in it is stronger than the flow

The sea waves lead nowhere

Sea waves lead to Russia.

What awaits me, tell me, the sky?

Will the sun overtake Russia?

Will I see Peter’s smile?

Or will I give mу heart for Russia?

Мы уже стали подплывать к причалу, и вот перед моим взором предстаёт его императорское величество. В те секунды абсолютно все слова вылетают из головы, возникает непередаваемое ощущение, которое сложно объяснить.

– Отдать паруса! – крикнул я, собравшись, а вслед летела уже новая команда. – Отдать якорь!

Корабль Liberty благодаря боцману останавливается перед ногами самого императора Российской империи.

Я стараюсь не столь прожигающе смотреть на Петра I, пока команда покидает судно, но это не очень-то выходит, взгляд постоянно цепляется за его высокий силуэт.

И вот очередь доходит до меня, как истинный капитан я спускаюсь на берег последним.

Пётр Алексеевич внимательно наблюдает за моими действиями и перешёптывается с рядом стоящим мужчиной. Судя по всему, это Меншиков.

Мои зрачки начинают медленно бегать по его телу, стараясь запомнить каждую деталь. Ведь мне, как историку, довольно-таки необычно видеть вживую того, чью биографию знаешь назубок.

Он был невероятно высокого роста, больше двух метров. По сравнению с моим метром восемьдесят пять император выглядел намного эффектнее. Правда, размер стопы составлял около тридцати девяти сантиметров, из-за чего Петру было дискомфортно ходить. Под рукой всегда была трость, и даже сейчас она была при нём. Говорят, что у его величества их количество достигало больше четырёхсот, и каждая имела своё значение. Одет он был не в парадный мундир, а в рабочую форму, но надо признать, что и та ему очень шла. На пальце красовался знаменитый перстень с надписью «Азъ бо есмь в чину учимыхъ и учащихъ мя требую»¹⁷.

Но взгляд зацепился за совершенно другое. За лицо. Его черты походили на мать Наталью Нарышкину, а усы, которые являлись визитной карточкой, были идеально расчёсаны. Хотя вряд ли что-то так же сильно цепляет, как глаза человека. У Петра они были невероятно чарующими. Тёмные, как ночь, радужки почти закрывали зрачок. Взгляд живой, умный и проницательный, а сам вид императора величественный и спокойный.

– Приветствую вас в России, – его величество говорит с нами на английском, владея им в совершенстве. – Особенно рад познакомиться с вами, капитан Киллиан Форд.

Он протягивает мне руку и улыбается с хитрым прищуром глаз.

– И я несказанно рад познакомиться с вами, ваше императорское величество!

Выражение лица Петра моментально меняется, когда вместо ожидаемой иностранной речи я отвечаю ему на чистом русском и пожимаю руку.

– Откуда вы знаете русский язык и говорите на нём так легко, без акцента?

– Годы практики и путешествий, ваше величество, – первое, что приходит мне в голову.

Меншиков, который всё это время стоял рядом и наблюдал за нашим диалогом, недовольно фыркает, когда видит полное расположение императора ко мне.

– Это же прекрасно, капитан Форд, ой как прекрасно! – с большим энтузиазмом отвечает Пётр Алексеевич. – Алексашка, поселить Киллиана как можно ближе к моему дому.

– Но, mein Herz!

– Поселить капитана Форда рядом со мной! – грозно повторяет он, продолжая смотреть в мои стеклянные глаза.

– Слушаюсь.

Глава IX. Война с Персией

– Значит, так, примерный план действий: сначала пойдём берегом Каспия, затем захватим Дербент и Баку, после чего дойдём до реки Куры и обоснуем там крепость. Потом пройдём до Тифлиса, поскольку надо оказать грузинам помощь в борьбе с Османской империей, и уже оттуда вернёмся на Родину, – Пётр Алексеевич, одетый в зелёный шлафрок¹⁸, мерил летний домик шагами.

С момента прибытия нашего корабля прошёл месяц. Всё это время мы готовились к Персидскому походу, сутками обсуждая всевозможные пути в данном деле. Командование морской армией Пётр I почти полностью предоставил мне, чему я был удивлён, но в то же время несказанно рад. Ведь это могло неплохо сказаться в нашу пользу, поскольку капитан Форд, то есть я, прекрасно знал каждую деталь похода благодаря глубоко изученному материалу за все учебные годы. В течение этого месяца я активно готовил команду, да и сам занимался вместе с ними. Рано вставал, разминался, тренировался, изучал карты и проверял ружья, ходил на причал и не раз работал на верфях. Но, наверное, самым положительным во всём этом было сближение с его величеством. На протяжении всех этих недель каждый день мы встречались с императором и беседовали не только на тему походов, но и на лёгкие, повседневные ситуации. Мы сблизились настолько сильно, насколько это было возможно. Видимо, интерес в английском офицере, который прекрасно говорил по-русски, сыграл важную роль в наших отношениях.

На данный момент мы находились в Астрахани, и именно отсюда Пётр Алексеевич выстраивал свои стратегии. За горизонт только недавно село солнце, а в домике на берегу Кутумы, в Заманском саду, кипели оживлённые споры.

– А я считаю несуразным все наши двести кораблей поручать капитану Форду! – высказал своё мнение Меншиков, смотря прямо в мои очи.

Я хотел было оспорить его мнение, но уважение к старшим по возрасту и званию не позволяло это сделать, а так хотелось. Тем не менее нашёлся заступник.

– Ну почему же вы, Александр Данилович, так негативно относитесь к капитану Форду, – отозвался князь Дмитрий Кантемир, который ведал походной канцелярий и отлично владел восточными языками. – Он молод, амбициозен, отважен и смекалист. Я уверен, каждое судно преобразуется в его руках, а матросам так тем более станут завидовать, что они подчинялись самому Киллиану Форду! Тем более, не он стоит во главе, а лишь является правой рукой Фёдора Матвеевича.

Князь, сидевший с другого края стола, высокомерно посмотрел на Меншикова, а затем слегка наклонил голову и подмигнул в сторону стены, на которую, собственно говоря, облокачивался я.

– Полностью поддерживаю мнение Дмитрия Константиновича, тем более сам Пётр Алексеевич выдвинул его кандидатуру, а я с удовольствием его поддержал, такой товарищ в море никогда не помешает, – оживился и сам адмирал Апраксин, чьё имя было упомянуто ранее, показывая рукой на императора.

Генерал-губернатор зло оскалился в их сторону, но подавил свои эмоции и с высоко вздёрнутым подбородком приготовился высказать тысячу и один аргумент против данной ситуации, а тем временем неожиданно для всех его перебил Пётр.

– Алексашка, довольно! – возразил он. – Я хочу, нет, я требую, чтобы Киллиан командовал флотилией вместе с Фёдором Матвеевичем. В течение всего этого месяца Казанское адмиралтейство строило суда, чтобы он своими руками и моими кораблями принёс нам победу! Одна голова хорошо, а две лучше! Всё. Это моё последнее императорское слово.

Сейчас я впервые застал негодующие эмоции Петра Алексеевича по отношению к Меншикову.

– Ваше право, Mein Herz, – он встал из-за стола и направился в сторону двери. – Я в этом участвовать не буду!

И дверь летнего домика звонко хлопнула.

Император приложил руки к лицу, а после устало провёл по нему.

– Простите, господа, нервы сдают у всех в последнее время, – с хрипотцой в голосе произнёс Пётр Алексеевич.

– Всё в порядке, ваше императорское величество, не стоит извиняться за этот инцидент, – первым поспешил ответить капитан Верден.

– Кхм, что ж, предлагаю решить ещё один вопрос и разойтись, всё-таки первая звезда уже зажглась на небе, – Пётр пожевал губами, поправил шлафрок и вновь начал ходить по комнате. – Кто из соседних государств с точностью будет следовать нашему плану похода на Персию?

Князь Кантемир достал подобие записной книги и огласил всех союзников:

– Картлийский царь Вахтанг VI, Армянский Католикс Аствацатур I и, конечно же, калмыцкий хан Аюки и кабардинские князья.

Пётр Алексеевич останавливается в центре стола, прикидывает что-то в голове и положительно кивает.

– Отлично, уверен, с такими силами ворота в Азию будут открыты для нашего торгового пути, – он делает паузу и с характерным причмокиванием завершает встречу: – Благодарю вас, господа, что пожаловали на это собрание, на сегодня всё. Думаю, нам всем не помешает хорошенько отоспаться.

Все присутствующие поочерёдно покинули летний домик Петра, и я направился за ними, но меня окликнули.

– Киллиан, останься, пожалуйста, – крепкая рука легла на плечо.

Я развернулся на пятах и подарил императору лёгкую ухмылку в знак согласия.

– Кофе? – с усталой, но добродушной улыбкой на лице поинтересовался он.

– Почему бы и нет!

О страсти его величества к этому напитку я, конечно же, знал, поэтому не мог не поддержать столь заманчивое предложение.

Спустя пару минут мы уселись за стол и, словно старые знакомые, чокнулись кружками, после чего весело рассмеялись.

За окном небо уже было полностью окутано ночной пеленой, а садик Петра с яблонями и только посаженными дубками легко раскачивался на слабом ветерке. Сверчки стрекотали, создавая природную акустику, и к их концерту присоединялись мыши, шуршащие в траве. Было непривычно спокойно и беззаботно. Именно такой атмосферы хотелось перед предстоящим походом, и она случилась.

– Киллиан, ты прости за Алексашку, не думаю, что он хотел нахамить тебе, – начал диалог император.

Я сделал небольшой глоток чёрного кофе, тщательно изучая вкусовые ощущения, и, недолго думая, ответил ему:

– Пётр Алексеевич, не стоит извиняться за господина Меншикова, – последовала горькая усмешка, – тем более Александр Данилович с самого первого дня нашего прибытия, мягко говоря, невзлюбил меня. Я не цепляюсь за это, не в моей привычке быть обожаемым всеми.

Он повернулся корпусом ко мне, и я обомлел. Глаза его величества были настолько темны и бездонны в те минуты, что на них невозможно было не засмотреться. Чёрный зрачок растворялся во всём этом коричневом, да даже в горько-шоколадном омуте.

Взгляд был пустой и смотрел куда-то мимо моего силуэта, мышцы лица были расслаблены, из-за чего слегка дёргались в области глаза, а сам император был спокойным, но в то же время чем-то озабоченным. Тёмные, как ночь, глаза, спрятались за прикрытыми веками. Головные боли мучили его чуть ли не каждый божий день. Мигрени убивали яркую личность Петра.

Моя рука мягко легла на его плечо в качестве немого послания: «Всё будет хорошо».

Взгляд сфокусировался на моём лице, и он легонько улыбнулся уголком губ, а затем и вовсе тихо засмеялся, словно вспомнил что-то.

– Почему-то в голову сейчас пришёл момент очередной нашей ссоры с Алексашкой, – начал рассказывать он. – Я страшно разозлился на него и пообещал отправить снова торговать пирогами. А он выскочил тотчас на улицу и демонстративно пришёл ко мне с кузовком пирожков в своих руках. Помню, смеялся тогда так звонко, что вся улица слышала меня.

Я улыбнулся и подхватил его смешок. Никогда не видел и не слышал эту историю, а сейчас впервые узнал её прямиком из уст самого Петра.

– Эх, Киллиан, уж заболтались мы с тобой, пора и честь знать!

Плавно встав с дивана, я посмотрел на императора и протянул ему руку.

– Спасибо за вечер, Пётр Алексеевич, мне приятно ваше доверие и желание нашего общения.

Он в удивлении склонил голову, явно не ожидая такой искренности в этот момент. Растерявшись, его величество протянул ладонь в ответ и одними губами произнёс: «Тебе спасибо…»

Мои глаза пробежались по всей обстановке летнего домика, стараясь запечатлеть каждую деталь, чтобы она ещё очень долгое время хранилась в памяти, как приятное, душевное воспоминание.

– Отоспись как следует, завтра отправляемся! – прохрипел Пётр.

– Обещаю, Пётр Алексеевич, утром буду как огурчик.

И, развернувшись к императору спиной, я вышел за дверь под чарующим флёром азарта в связи с завтрашним днём.

***

Рано утром по синему, хотя, наверное, правильнее сказать, нежно-бирюзовому морю флотилия Петра I двинулась в устье Сулака.

Впереди по тихим волнам плыл корабль «Ингерманланд», на борту которого находился сам император, но капитаном был Верден. Следом, не отставая, шло судно адмирала Апраксина. А замыкал эту тройку первых советников Петра наш корабль Liberty, за штурвалом которого по-прежнему стоял я. За нами следовали все остальные.

Впереди уже виднелся берег, и люди, стоящие там, засуетились. Всё дело в том, что возле суши было слишком мелко и судна такого размера вряд ли смогли бы дойти.

Сначала причалил корабль его величества, и Пётр Алексеевич первый сошёл на берег, а точнее, его вынесли четверо лодочников.

Когда пришла наша очередь, я краем уха услышал внизу возмущения и негодование императора, из-за чего моментально напрягся.

– Энфилд, ты не знаешь, в чём дело? – поинтересовался у Винсента, который стоял по правую руку от меня.

Мичман после вопроса убедился, что не ему одному послышались эмоциональные речи Петра, и, посмотрев на меня, отрицательно покачал головой.

Тогда я поспешил скорее покинуть корабль и спуститься на берег.

Там вовсю велись переговоры, в которых император нервно стучал тростью о камни, Меншиков пытался спокойно вычислить у посла подробности, князь Кантемир что-то чёркал в записной книге, а остальные приближённые старались не лезть.

Мы с Винсентом осторожно подошли со спины, Петр, не оборачиваясь, почувствовал наше присутствие и тихо произнёс:

– Без сюрпризов не обошлось!..

Я аккуратно положил руку на его плечо и попытался вникнуть в ситуацию:

– Пётр Алексеевич, проблемы?

Александр Данилович тут же отвлёкся от посла и переместил своё внимание на нас.

– Капитан Форд, думаю, вам не стоит…

– А я думаю, стоит! – перебил я Меншикова, ни на секунду не задумываясь, его скандал меня интересовал в данный момент меньше всего.

Император развернулся и, взяв меня под локоть, предложил отойти в сторонку.

– Что случилось?

Он поджал губы и зациклил взгляд своих тёмных глаз на линии горизонта.

– Часть кавалерии была разбита кумыками и чеченцами при Эндирее, – недовольно произнёс Пётр после небольшой паузы.

Приплыли…

Глава X. На грани

Пару недель спустя император и пехота двинулись в сторону Дербента, а флотилия тем временем оставалась в Порт-Петровске, который был сложен из камней в виде большого холма.

Также было принято решение, что корабль Петра «Ингерманланд» вернётся назад, на берег Астрахани, и не поплывёт с остальными судами за его величеством. Это была вынужденная мера, чтобы император в случае чего мог вернуться в Петербург.

Теперь во главе флотилии находился адмирал Апраксин, а я, несомненно, оставался его правой рукой.

Что касается новости о потери кавалерии, Пётр Алексеевич так просто не оставил сие событие. На Эндирей под командованием бригадира Ветерани двинулся корпус, в состав которого вошло более двух тысяч драгун и ещё около четырёхсот казаков. Их целью было занять Андреевскую деревню и обеспечить высадку десанта в Аграханском заливе. В том числе к корпусу присоединились владельцы Большой и Малой Кабарды, и шансы на успех заметно увеличились.

Но радость императора была недолгой, потому что через пару дней дошла весть о нападении на нашу армию прямо на подступах к Эндирею. Конница Ветерани понесла большие потери и приняла решение отступить.

Его величество был озадачен и в характерной ему манере нервно мерил шагами берег. Он посоветовался с Меншиковым и принял решение отправить полковника Наумова теперь уже с бо́льшим войском. Тот, в свою очередь, был решительно настроен и сжёг Эндирей.

Сейчас же наша флотилия оставалась в небольшом лагере и ждала команды Петра I о возможности отплытия. Почти каждый день мы обменивались письмами через посла, благодаря которым знали примерный ход событий армии.

Совсем недавно пришло известие, что на реке Инчхе состоялась битва между нашими русскими войсками и армией утамышского султана Магмуда, а также отрядом уцмия кайтагского Ахмет-хана.

Вся флотилия сидела в напряжении, а я сразу заявил, что победа будет за нами. Конечно, возникли вопросы, но было принято решение списать на случайность.

Честно говоря, я смутно помнил само сражение, в курсе истории оно рассматривается фоном, без основного смысла, но какие-то сюжетные линии у меня остались, и самой чёткой была победа армии Петра.

Ясно помнился тот факт, что войска противника расположились не в самой выгодной позиции для нашего строя, поскольку мы не могли использовать артиллерию. Тем не менее его императорское величество не растерялся и повёл восьмой драгунский полк в атаку. Бок о бок сражались и казаки. Вроде как сражение продолжилось в горных ущельях, но и то информация не точная, мнение историков здесь расходится по сей день. Зато известно, что Пётр в письме к Сенату докладывал об огненном шоу, то есть столица Утамыш сгорела в красном пламени победы.

Из раздумий меня вытянул крик адмирала Апраксина:

– Капитан Форд, у нас письмо!

Я сразу же подскочил на месте и поспешил к нему.

Фёдор Матвеевич протянул мне бумагу, чтобы самостоятельно ознакомится с текстом. В письме говорилась приятная весть: армия вошла в Дербент.

Если учитывать тот факт, что город был стратегически важен и необходим, то новость приятна вдвойне. Ведь Дербент прикрывал береговой путь вдоль Каспия, а он отлично сыграет нам на руку в дальнейшем.

Но на этом весть не заканчивалась, Пётр Алексеевич приказал отчаливать от берега и выдвигаться к ним. Также был указан чёткий порядок флотилии, ведь суда с продовольствием, всё должно было быть под контролем. Открывает строй – корабль адмирала Апраксина, замыкает строй – корабль Liberty.

– Ну что ж, капитан Форд, команда дана, пора действовать! – улыбнулся Фёдор Матвеевич. – Хей, матросы! Готовьте суда, мы отчаливаем!

Винсент, стоящий рядом, поспешил ко мне.

– А мы, господин Форд?

Но ни первого, ни второго я не слышал. Виски пронзила адская боль, которая заглушила абсолютно все происходящие звуки вокруг меня. Это было не что иное, как осознание.

Двадцать восьмого августа тысяча семьсот двадцать второго года вся флотилия потонула во время сильного шторма, из-за чего Пётр Алексеевич был вынужден прекратить первую кампанию Персидского похода.

В глазах мелькнул страх.

– Чёрт-чёрт-чёрт! – я схватился за голову и начал ошарашенно смотреть по сторонам.

– Киллиан, что такое? – забеспокоился Фёдор Матвеевич и положил руки на плечи.

– Мы не можем плыть, нет, не сейчас! Адмирал Апраксин, миленький, прошу, мне нужно написать его величеству! – я тараторил изо всех сил, и дикция наверняка сейчас хромала, но в стрессовой ситуации редко здраво мыслить получается.

Он взглянул на меня с тревогой в глазах, но попытался собраться и подозвал к себе посла со всем необходимым.

– Спасибо… – прошептал я уже более спокойно, но тремор рук всё наглядно показал.

Винсент всё это время находился в ступоре и не очень-то понимал, в чём дело, да, впрочем, никто не понимал. Моё поведение со стороны выглядело чем-то странным, учитывая абсолютно дружелюбную атмосферу на берегу.

В связи с этим Фёдор Матвеевич аккуратно поинтересовался:

– Капитан Форд, простите, но почему такая категоричность отправления?

Оторвавшись от бумаги и подняв взор своих стеклянных очей, я посмотрел прямо в его глаза.

Как объяснить ему то, что фактически невозможно.

Я бы мог сослаться на погодные условия, но, как назло, сегодня было ясно, солнце пекло с такой силой, что загореть можно было сквозь мундир. И он вряд ли бы поверил, что такая прекрасная погода сменится стихийным бедствием, которое потопит нас всех.

– Адмирал Апраксин, знаю, вы посчитаете меня невменяемым, но у меня не самое лучше предчувствие, и я считаю, что прежде будет необходимо обсудить его с императором.

Фёдор Матвеевич молча кивнул и сделал шаг назад. Спорить он не собирался точно.

Дорогой Пётр Алексеевич,

Мне кажется, будет несуразным отправляться к Дербенту в данные сроки, поскольку засушливая погода держится уже несколько дней. Зачастую после жары начинается гроза, и, если флотилия попадёт в шторм, есть вероятность потерять все припасы.

Лично я рисковать не готов.

Ваш капитан Киллиан Форд.

Вручив бумагу послу, я впал в достаточно напряжённый режим ожидания.

***

Киллиан, друг мой,

Я прекрасно понимаю твои терзания, но и ты услышь меня. Осталась пара шагов, и мы у цели, а без флотилии этого не видать. Сдвинуть сроки вашего отплытия станет большой ошибкой и задержит весь ход действий.

Как только получите письмо, сразу же отправляйтесь. Любая минута на счету.

Всё будет хорошо, даю императорское слово.

Твой Пётр Алексеевич.

***

Огромный строй кораблей упёрто шёл по волнам к Дербенту. Как и было приказано его величеством, открывал флотилию адмирал Апраксин.

На борту корабля Liberty, плывущего самым последним, царила убийственная тишина. Команда немного сменилась, кто-то ушёл, кто-то пришёл. Горация не было точно, он остался в Петербурге.

Я встал за штурвал с первых секунд пребывания на палубе и не отходил от него до сих пор. Ответ Петра меня заставил дрогнуть. Бесспорно, надеяться на положительное мнение было напрасно, но маленький огонёк теплился в моей душе, а сейчас он потух окончательно.

Я не спешил вновь разводить панику, все эмоции остались ещё в тот день осознания. И сейчас всё моё тело выглядело как одна большая хладнокровная статуя, не реагирующая ни на что. Одно я знал наверняка: не можешь изменить историю – измени её ход.

Именно эта фраза вертелась в моих мыслях весь морской путь.

– Господин Форд, у нас проблемы… – послышался голос мичмана за спиной.

– В чём дело, Энфилд?

Он тяжко вздохнул и тихо прошептал:

– Посмотрите вверх…

Я оторвал свой взор с корабля впереди и глянул прямиком на небо. Белые облака превратились в чёрные грозовые тучи, которые закрыли собой полностью все просветы. Небосвод, как и нас самих, охватил мрак.

В ту минуту уже море начало показывать свой характер. Волны в сочетании с резкими порывами ветра бились о судно и с каждым разом нарастали и увеличивались в силе удара.

Впереди показался берег Дербента, но никакой радости он не принёс в сложившейся ситуации.

Тогда паника действительно начала охватывать каждую клеточку тела, и подавить её было не так просто.

Глубокий вдох, глубокий выдох…

– Все по местам! Чёткая команда – чёткий ответ. Эта не та буря, что настигла нас в Дании, контролировать ситуацию не получится! – заорал я во всё горло, и экипаж в темпе занял позиции.

Новая волна на большой скорости прямиком влетела в наш корабль и залила палубу.

– Невилл, я надеюсь, водоотливные средства в норме?!

– Так точно, капитан Форд! – послышался громкий голос старшего лейтенанта, и в знак подтверждения моряки побежали к ручным поршневым помпам-качалкам.

– Журавлёв, что насчёт ветровых рефлекторов-раструбов?!

– Развёрнуты по ветру, капитан Форд!

– Энфилд, штормовые портики?!

– Исправны, господин Форд!

Корабль впереди начал заметно качаться на волнах и вот-вот норовил опрокинуться.

– Штурман Ройс, что по регистру?!

– Караул, капитан Форд, мы не доплывём!

– Отставить панику! – крикнул я в ответ. – Следуем через штормовую зону!

Впереди послышались крики и сильный удар о воду.

Одно из суден флотилии полностью опрокинулось.

Волны из-за удара возросли на несколько метров и смело покрывали всю палубу.

Послышалась новая волна криков и удар. Ещё один корабль ушёл под воду…

– Князев, что там впереди?

– Капитан Форд, дело плохо. Двоих судов нет, ещё несколько находятся на грани опрокидывания, – в панике крикнул лоцман. – Хотя… стойте! Корабль адмирала Апраксина пошёл стабильно, он почти доплыл до берега!

В тот момент я выдохнул. Фёдору Матвеевичу удалось выжить, ход истории уже меняется.

Секундная радость прошла так же быстро, как и возникла. Судно впереди уже вот-вот достигнет оверкиля¹⁹.

– Капитан Форд, у нас крен! – заорал Ройс.

Я вжался в штурвал с такой силой, что костяшки пальцев побелели и стали отдавать болевыми пороками.

Глаза начали бегать по всему, что видели впереди себя, мысли полностью покидали рассудок.

Вкус смерти оказался на губах, и я отдал финальную команду, когда корабль впереди опрокинулся со всей силы и повлёк за собой огромную волну, в три раза выше предыдущей.

– Готовьте шлюпки! Как только произойдёт столкновение, сразу спрыгивайте!

Сильный порыв ветра окончательно разрушил все надежды на спасение.

– Капитан Форд, мы почти достигли оверкиля! – снова закричал Ройс.

В этот момент волна вместе с обломками другого судна опрокинула корабль Liberty в воду…

Я оказался в холодном и бездонном Каспийском море, постарался задержать дыхание как можно дольше, но что-то мешало мне это сделать. Адская боль в груди сжала все лёгкие, а на языке оказался солёный привкус крови.

Сознание постепенно начало покидать рассудок, как вдруг меня вытянули из воды.

– Господин Форд! – послышался знакомый радостный голос Винсента, который сменился на панику: – Нет! Нет-нет-нет! Он ранен!

– В смысле?! – кто-то приблизился к моему телу. – Чёрт, прямое ранение лёгкого. Заострённая деревянная щепка пронзила его грудь!

Вот оно что, всё это время я находился в воде с пробитым лёгким.

– Капитан Форд, вы слышите меня?!

Мои веки слегка дрогнули в знак согласия.

– Не теряйте сознание! Прошу!

Но было поздно, последнее, что дошло до меня перед отключением, – это обрывок фразы штурмана Ройса:

– Адмирал Апраксин нас…

И тишина…

***

– Алексашка, прикрой окно, а то ветер усилился!

– Сию минуту, Mein Herz.

Пётр Алексеевич и Александр Даниилович сидели за столом в двухкомнатной земляной хижине, укрытой от летнего зноя, построенной специально для проживания его величества в Дербенте.

Неожиданно в землянку ворвался князь Кантемир с ошарашенными глазами и с сильной одышкой.

– Ваше императорское величество!

– В чём дело? – с напряжением в голосе спросил Пётр.

– Флотилия показалась на горизонте! – протараторил Дмитрий Константинович.

Император переглянулся с Меншиковым и с улыбкой на лице вновь обратился к князю:

– А в чём тогда причина твоей одышки?

Он замолчал и опустил взгляд в пол.

– Все корабли находятся под огромным штормовым облаком, которое длится почти до самого берега… – его твёрдый голос на последнем слове дрогнул.

Зрачки Петра расширились, и он тут же вскочил с места, случайно роняя на пол бумаги.

– Нет! Только не это!

Он двинулся в сторону двери, но Алексашка побежал следом и возник прямо перед императором.

– Mein Herz! Вы в одном халате, а у вас проблемы со здоровьем! Куда в таком виде выходить?!

Пётр Алексеевич взглянул на него со всей яростью, о которой говорили тёмные и бездонные, как ночь, глаза.

– У меня там люди гибнут, а ты мне за внешний вид! Уйди с дороги!

В одном шлафроке его величество покинуло собственные хоромы, а вслед за ним ринулся князь Кантемир и нервный Меншиков.

Через несколько минут все трое стояли на берегу, возле которого уже толпилось кучу народу. Погода из-за шторма в море бушевала и на суше, сильные порывы ветра фактически сбивали с ног. Но Петру было глубоко наплевать на внешние факторы, в его глазах стал читаться страх и паника, как только он увидел флотилию.

Прямо перед ним один за другим под воду уходили корабли.

– Mein Herz, смотрите! Корабль адмирала Апраксина приближается к нам! – стал восторгаться Меншиков.

Но всё внимание императора было приковано только к одному-единственному кораблю под гордым названием Liberty.

– Киллиан… он был прав! Киллиан! – в панике стал шептать Пётр Алексеевич.

Его глаза стали намокать, а мышцы лица всё сильнее дёргались.

Когда судно опрокинулось при оверкиле, его величество схватил припадок.

– НЕТ! НЕТ-НЕТ-НЕТ! КИЛЛИАН! НЕТ! – начал кричать он изо всех сил с огромной болью в глазах.

Князь и генерал-губернатор поспешили успокоить его, но состояние было слишком подавленным.

Тогда Дмитрий Константинович увидел впереди шлюпку, приближавшуюся к кораблю адмирала Апраксина. В ней он разглядел команду капитана Форда.

– Ваше величество! Смотрите!

Взгляд Петра тут же метнулся в указанную сторону, и его тело заметно расслабилось, когда глаза нашли уже родного человека.

– Киллиан!.. – прошептал император со слабой ухмылкой на губах, но застывшие слёзы на глазах выдавали всё состояние.

Матросы на судне адмирала Апраксина заприметили шлюпку и поспешили с помощью спасательных кругов поднять её на палубу. Действия выполнялись быстро и конкретно, поэтому через пару минут члены экипажа затонувшего корабля Liberty оказались на борту.

Ещё через мгновенье корабль причалил к берегу.

Пётр Алексеевич поспешил к нему одним из первых.

Люди постепенно покидали судно.

И вот перед его взором предстала не самая лучшая картина, из-за которой сердце пронзило острой иглой.

Киллиана аккуратно нёс на руках Винсент. Он остановился возле императора и осторожно присел на колени, укладывая голову капитана Форда сверху. И только сейчас император увидел, насколько глубоко вонзилась щепка корабля в грудь молодого парня с невероятно чистыми, как небо, глазами.

Его величество, всё ещё одетый в лёгкий шлафрок, не зацикливаясь на нормах этикета, сел рядом с ними.

Он потянулся рукой к щеке Киллиана и тихо произнёс:

– Прости…

***

Я пришёл в себя, когда почувствовал касание тёплой руки. Веки слабо дёрнулись, и получилось приоткрыть их.

– Пётр Алексеевич, – вяло промямлил я и тут же закашлял.

– Тише-тише, не говори, ты ещё слаб, – протараторил его величество, крепко взял мою ладонь.

Взгляд сфокусировался на его лице, и я увидел засохшие дорожки от слёз и намокшие тёмные глаза императора.

– Пётр Алексеевич… Почему вы плачете?..

Он грустно заулыбался и, прикрыв веки, отвернулся вбок, в тот момент очередная капля потекла по левой щеке.

– Прости меня, Киллиан, я не послушал тебя и…

Крепче сжав его ладонь, я тихо, но уверенно произнёс:

– Пётр Алексеевич, это не ваша вина, прошу, не извиняйтесь!

Шторм в море окончательно прекратился, оставив после себя небольшие волны и обломки кораблей. Вдоль берега дул лёгкий ветерок, на котором легко и непринуждённо развивались каштановые кудри его величества. Лицо Петра больше не дёргалось, оно было расслаблено как никогда раньше. Взгляд тёмных глаз был наполнен братской нежностью, с которой он смотрел на меня.

Винсент, держащий мою голову на своих коленях, всё это время аккуратно снял с меня мундир, оставив только рубашку. В области груди багровело пятно, из которого торчала деревянная щепка. Никто не собирался её изымать, ведь все прекрасно знали, что это приведёт не к самым лучшим последствиям.

Рана была глубока и, к сожалению, смертельна.

На счету была каждая секунда, поэтому я торопился запомнить самые мельчайшие детали этого мгновенья.

Пётр Алексеевич всё так же крепко сжимал мою ладонь и не спешил её отпускать, выражая свои эмоции через касание.

Я его понимал, трудно подобрать слова, когда близкий человек умирает на твоих глазах.

– Капитан Форд, – послышался голос Меншикова, который разбавил траурную тишину.

Я слегка наклонил голову в его сторону, а Алексашка, в свою очередь, присел рядом с императором и взглянул на меня, виновато поджав губы.

– Капитан Форд, простите, я был не прав. Моя упрямая личность заранее настроилась против вас, и это была большая ошибка, – он отвёл глаза в сторону. – За всё это время вы показали себя как настоящий лидер, ответственный капитан и, что самое главное, прекрасный товарищ. Простите, что всё так вышло.

Меня тронула его речь. Несмотря на все причуды с государственной казной, Меншиков действительно сделал немало хорошего для Петра и Российской империи.

– Александр Даниилович, – Меншиков повернулся ко мне. – Спасибо.

Мы улыбнулись друг другу, и я вновь вернул взгляд на его величество.

Силы стремительно покидали моё тело, из-за чего веки стали закрываться всё медленнее и тяжелее.

Пётр Алексеевич неожиданно отпустил мою ладонь и потянулся к своей руке. Краем глаза, очень расплывчато я заприметил перстень.

– Киллиан, – осторожно произнёс он, после чего надел кольцо на указательный палец моей левой руки.

Холодный металл приятно успокаивал горящую огнём кожу.

– Спасибо, что ты так ярко появился в моей жизни. Твой корабль Liberty и вправду подарил всем нам свободу, – его величество ласково улыбнулся и продолжил речь: – Этот перстень научил меня очень многому, и если верить фразе на нем, то самым важным учителем стал ты. Поэтому в сей ситуации для меня огромная честь передать родному человеку, который добавил в мои императорские будни яркие краски и показал, что жизнь надо любить и ценить каждые моменты, подаренные ею, это кольцо.

В тот момент эмоции накрыли меня окончательно.

Воздух в пробитые лёгкие перестал попадать, и я понял, что время пришло.

В речи Петра Алексеевича была сказана очень важная фраза: «Жизнь надо любить и ценить моменты, подаренные ею». Всем нам дан только один шанс пройти весь этот путь так, как мы захотим. И вряд ли будет предоставлена возможность, чтобы что-то исправить. Жить надо здесь и сейчас. Шанс один, а второй надо очень постараться заслужить.

– Спасибо вам за всё… – прохрипел я на оставшихся силах, после чего с моих уст сошло последнее издыхание…

Часть III

Глава XI. Дом

Мои веки слабо дёрнулись, когда до разума донёсся писк кардиомонитора. Почувствовав тепло чьей-то руки на своей ладони, я немного приоткрыл глаза и увидел перед собой её.

Девушка в медицинском халате безмятежно спала на стуле, каштановые волосы были завязаны в пучок, но пара волнистых прядей выбивалась и падала на аккуратное личико.

Я слабо сжал её тоненькие пальчики, и взгляд зелёных глаз тут же метнулся в мою сторону.

– Кирьян!.. – на выдохе прошептала девушка и ринулась к двери реанимации. – Покровский! Покровский где?! Светик, прошу тебя, скажи Виктору Константиновичу, что его друг пришёл в сознание! Он на улице, скорее всего.

– Хорошо, Рита Александровна, уже бегу! – откликнулась медсестра и побежала вниз.

Шатенка облегчённо выдохнула и обернулась ко мне, она прислонила ладонь к стеклу и устало улыбнулась.

– Спасибо, – одними губами произнесла девушка.

В этот момент к ней подбежал нервный Витя, и, обменявшись с коллегой парочкой слов, он зашёл в палату, а шатенка молча развернулась и ушла.

С его приходом в нос сразу ударил запах табака.

– Не бросил… – прохрипел я, смеясь.

Покровский отключил прибор с искусственной подачей кислорода, и я смог по-человечески дышать.

– С тобой-то бросишь! – заулыбался друг, а сам присел на тот же стул и закрыл глаза рукой. – Дурак, как же ты меня напугал.

Я впервые видел, чтобы Витя был таким растерянным, а уж тем более с расширенными зрачками. Для человека, который вечно на позитиве, это огромная редкость.

– Фелисов, ты… ты… ты… негодяй! Я не знаю, какие оскорбления ещё против тебя применить, – сурово произнёс Покровский, – я за эти три дня твоей комы чуть не повесился сам!

– Комы? – шокированно взглянул я на него.

– Представляешь! Кир, ты в аварию попал, у тебя остановка дыхания была! – тараторил Витя, как в страшном бреду, снова переживая этот день. – Ближе к полночи меня вызвали в приёмную с новостью о пострадавшем в ДТП, я пошёл вниз как ни в чём не бывало. Тут забегает бригада скорой и даёт медицинскую карту, а мне, знаешь ли, вообще не до неё стало, когда я увидел твоё бездыханное тело с искусственной подачей кислорода. Дальше всё как в тумане, сразу поехали в операционную, потому что у тебя была многооскольчатая травма груди, я уже начал было надевать перчатки, как ворвалась Рита и настояла на том, что операцию проведёт она. Первое правила хирурга: не резать родственников и близких тебе людей. Эмоции могут взять вверх.

– Но так она ведь… – я помедлил, не зная, как сформулировать мысль.

– Что? Была в тебя влюблена? – не задумываясь произнёс друг. – Да, была, и чувства не проходят, но если выбирать между нами двумя, то к тебе я привязан намного сильнее и любое неверное движение на стрессе – ты труп.

В палате повисла тяжёлая тишина, кардиомонитор всё так же пищал, а левая рука, на которой был зафиксирован катетер, неприятно изнывала при поступающей жидкости с капельницы.

– Операция прошла успешно, но в сознание ты так и не пришёл. Эти три дня комы были, наверное, самыми страшными за всю мою жизнь, Кир. Я боялся. Очень сильно боялся. Я, двадцатисемилетний мужчина, впервые по-настоящему испытал дикий страх за кого-то.

Зрачки Покровского были в два раза больше обычного. Закончив рассказ, он закусил губу и прикрыл глаза, часто дыша.

– Вить, прости, – тихо прошептал, с болью смотря на убийственное состояние друга. – Я не помню, правда, как и что случилось, но чувствую огромную вину за то, что заставил тебя нервничать.

Он убрал руку, и мне вновь предстал обзор на его покрасневшие от усталости глаза, а также глубокие синяки под ними. Покровский посмотрел в окно, вид из которого открывался на вечернюю Москву, затем вновь сконцентрировался на мне и крепко взял за ладонь.

– Ладно, проехали, жив – и на том спасибо! – улыбнулся Витька, после чего немного рассмеялся. – Расскажи хоть, как там? На свет в конце тоннеля, надеюсь, не пошёл?

– Не поверишь, вместо тоннеля со светом меня встретил Иван Грозный и Пётр Первый!

– Тебе даже в коме история чудится?! – удивился друг. – Ну и что, тебе Пётр Алексеевич титул императора не завещал?

В ту минуту меня окатило холодной водой осознания: перстень.

Я тут же замешкался и посмотрел на руку с катетером. Лучше не стало. Теперь уже табун мурашек прошёлся по моей коже.

Золотое кольцо всё так же находилось на указательном пальце. Оно не было императорским, но и не было моим.

Витя увидел моё смятение и непонимающе спросил:

– Кирьян, всё в порядке?

– Д-да, да, – неуверенно сглотнув, я вернул взгляд на друга, – просто вспомнил кое-что.

Покровский со скепсисом оценил моё поведение, но вникать, видимо, особо не хотел. Он в своём белом и чистом, как мартовский ландыш, халате встал со стула и подошёл к капельнице, перевернув тюбик с новой жидкостью, а потом вновь вернул своё внимания на меня.

– Значит, так, дорогой наш пациент Кирьян Сергеевич, понаблюдаем за твоей динамикой, если всё будет в норме, то через два дня переведём в палату, а там ещё пару денёчков – и домой.

Витя в свойственной ему манере кокетливо подмигнул и, развернувшись на пятах, направился к выходу из реанимации.

– Отдыхай, историк! – кинул он напоследок и скрылся за дверью.

– Очень смешно! – крикнул я ему вслед.

Врачебный юмор – та ещё тема, я бы даже сказал убийственная. Вряд ли вы от обычного человека услышите фразу об отдыхе после комы, ты и так какой-то период лежал и ничего не делал, так теперь тебе говорят делать то же самое, чтобы восстановиться после первого. Вот занятие, конечно.

Делать нечего, ослушаться медицинских рекомендаций я не мог, тем более ослушаться Покровского.

И только стоило мне отчаянно вздохнуть, как в палату вновь вошли.

– Спишь? – раздался женский голосок.

– Нет конечно, а сейчас при виде тебя и вовсе глаз не сомкну, – улыбнулся Рите и постарался максимально удобно сесть.

– Не-не, лежи, – она подошла ближе и внимательно посмотрела на кардиомонитор, – тебе сейчас лучше лишних движений не делать.

Недовольно фыркнув и закатив глаза, с обидой спросил у шатенки:

– Почему вы ко мне относитесь как к дедушке, который от каждой физической деятельности отключается?

Рита тихо рассмеялась и укоризненным взглядом зелёных глаз посмотрела на меня.

– Учитывая твою любовь к истории, ты настоящий пенсионер!

– Ха-ха-ха, браво, Третьякова, кубок по сарказму снова достался тебе! – наигранно изобразив свой восторженный смех, я осмотрел её с ног до головы.

– А с твоей актёрской игрой всё так же плохо, Фелисов.

Обменявшись колкостями в адрес друг друга, мы синхронно засмеялись. Рита посмотрела в сторону окна и целенаправленно направилась к нему.

– Не против?

Поняв, что она собирается сделать, я покачал головой.

Форточка открылась, и в реанимационную палату залетел приятный запах свежести. Лёгкий ветерок прошёлся по каждому сантиметру тела и, дойдя до кончика носа, начал его приятно щекотать. В тот момент я почувствовал вкус свободы. Странное ощущение, на самом деле, особенно когда все твердят, что ты только что вышел из комы, а ты этого даже не осознаёшь. Я читал много книг и смотрел огромное количество фильмов, где чуть ли не каждый второй попадал в такое состояние и чувствовал его совершенно иначе. Почему тогда со мной случился такой исторический перенос? Почему я прекрасно осознавал все свои действия и чувствовал всё в реальном времени? А может, я и вовсе попал в свои прошлые воплощения? Ведь существует такая тема, как реинкарнация, и, видимо, пока моё тело находилось в отключке, душа отправилась на поиски своих старых обличий. Вряд ли мне удастся добраться до правильного ответа, но последняя версия устраивает больше всего.

– Покровский! Брось сигарету! – из раздумий меня вывела угрожающе-шуточная интонация шатенки, взгляд которой смотрел вниз, где, судя по всему, находилось крыльцо больницы.

– ДА НУ РИТА! – послышалось с улицы. – Я ЧУТЬ-ЧУТЬ!

Девушка показала ему кулак. Вся эта картина со стороны выглядела так, словно мама отчитывает маленького мальчика за то, что он взял чью-то игрушку.

– Покровский, чуть-чуть было минут пятнадцать назад, – сурово прокричала она. – Какая это по счёту за час? Десятая? Двенадцатая?

– Я ДУМАЛ, ТЫ ЛУЧШЕГО МНЕНИЯ ОБО МНЕ!

С этой фразы я уже посыпался окончательно, и Рита с улыбкой, но с закатанными глазами взглянула на меня а-ля «Угомони своего дружка».

– Бросай давай! Мы вроде договаривались, что, когда есть потребность в никотине, ты завариваешь себе ромашковый чай и пьёшь его литрами, пока даже мысли о сигарете не останется.

– Серьёзно? – удивлённо взглянул я на шатенку.

Третьякова кивнула, но всё ещё прожигающее смотрела на коллегу.

– Я ОТ ТВОЕГО ЧАЯ КАЖДУЮ СЕКУНДУ НОСИК БЕГАЮ ПРИПУДРИТЬ!

Рита залилась звонким смехом и показала палец вверх.

– Так, граждане хирурги, я понимаю, у всех сложный день и нужно выплеснуть эмоции, но не при пациентах же! – послышался мужской голос примерно с окна второго этажа. – И да, Виктор Константинович, каждую лишнюю сигарету буду вычитать из вашей зарплаты!

Девушка ойкнула и поспешила закрыть форточку.

– Главврач вернулся! – она скорчила забавную гримасу и подошла к больничной койке. – Докурился Витёк.

– Ты правда внедрила ему привычку пить ромашковый чай? – с тем же шокированным выражением лица поинтересовался я.

Рита пожевала губами, что-то прикидывая в своей голове, и в качестве подытоживания кивнула.

– Кир, он очень сильно перебарщивает с ними, хотя клялся бросить ещё месяца два назад, – озадаченно проговорила девушка. – Стоило тебе попасть в кому, так он вообще от них не отлипал. Сутками сидел в твоей палате, но каждые минут двадцать выбегал покурить. Иногда даже не выходил. Мне пару раз удалось застать картину, как Покровский сидит на этом подоконнике и впускает в свои лёгкие очередную порцию никотина.

За друга стало по-настоящему страшно. Зависимость от курения – смертельная тема, в которую Витя нырнул с головой. Он, являясь медицинским работником и прекрасно зная о последствиях, перешёл эту грань дозволенного. Осуждать его никто не вправе, взрослый парень, со своей головой на плечах, и наверняка были веские причины начать.

– Чай – одно из лучших лекарств по борьбе с зависимостью, – уверенно произнесла Третьякова. – У каждого вида имеются свои лечебные свойства. Ромашка отлично справляется с чувством тревоги и заглушает желание закурить.

С минуту мы смотрели друг на друга, после чего шатенка аккуратно присела на край кушетки, стараясь не задеть меня.

Впервые за последние несколько лет я смог рассмотреть её черты лица. Маленький вздёрнутый носик, ярко-выраженные скулы, немного пухленькие алые губки, всё это было новой Ритой. От той юной девочки не осталось ни следа, на смену пришла взрослая и уверенная в себе девушка. И лишь одно оставалось неизменным. Глаза. Эти прекрасные, глубокие, как еловый лес, зелёные радужки, которые даже при мимолётном зрительном контакте заставляли сердце биться чаще.

– Я скучал… – фраза, одна единственная фраза, в которой был вложен весь смысл.

Третьякова посмотрела на меня и горько улыбнулась. Слабо покачав головой в отрицании, она молча встала, после чего направилась к выходу. Дверь за её силуэтом захлопнулась с характерным скрипом.

И вновь тишина. Болезненная тишина отказа.

Глава XII. Между нами

Начало сентября, как всегда, выдалось суматошным абсолютно для всех студентов. Всё-таки за летние двухмесячные каникулы каждый расслабился и наверняка был не очень настроен вступать в новый бой со знаниями.

И я, конечно же, не исключение. С головой нырять во второй курс истфака я был не особо готов. Летнюю сессию сдал на ура, что, кстати, стало удивлением для моей семьи и для меня самого. Никогда не выбивался в отличники, но и не халтурил. Конспект на каждой паре вёл под линеечку.

Не опоздать и вовремя зайти в кабинет, где Антонина Петровна уже вовсю вела лекции, было задачей не из лёгких, но каким-то образом она мне удавалась.

– Фелисов, удивлена! – улыбнулась женщина и по привычке поправила очки с чёрной оправой.

Я сделал шуточный поклон и присел за парту.

Итак, пара одна за другой пролетела незаметно. Настал небольшой обеденный перерыв, на который все рванули в столовую или побежали до местной кафешки. Я же взял себе стаканчик кофе и поднялся на второй этаж, где был переход между двумя факультетами. Историческим и медицинским. Там мой взгляд зацепился за высокого юношу, который, активно жестикулируя, что-то объяснял своему собеседнику.

Парень был настолько увлечён, что, не заметив перед собой человека, врезался в моё плечо.

– Вот так и думал! – протараторил блондин. – Прости, ради бога!

Его карие глаза очень быстро бегали по моему силуэту, проверяя на наличие пятен от напитка, который всё ещё был в моих руках.

– Всё в порядке, я видел, как ты заболтался, поэтому уже подсознательно готовился к столкновению.

– И не ушёл? – с хитрым прищуром, словно лис, спросил он.

Решив передразнить паренька, я точно так же сощурил глаза и коварно улыбнулся.

– Не ушёл, хотел узнать, о чём ты так воодушевлённо рассказываешь.

Его собеседник, видимо, посчитал нужным сбежать с места происшествия, поэтому стояли мы наедине, и только пара человек проходили мимо, вовсе не обращая внимания на забавные гляделки.

– Витя.

– Кирьян.

Мы пожали друг другу руки.

– Медик? – с ухмылкой спросил я.

– Хирург! – с энтузиазмом ответил новый знакомый. – Покровский Виктор Константинович, запомни, скоро это имя будет звучать во всех больницах Москвы.

Он изобразил жестами, что поправляет невидимую корону на своей светлой голове, из-за чего я заметно напрягся. Не совсем люблю людей с высоким мнением о себе.

Витя же спустя пару секунд властной позы не выдержал и звонко рассмеялся.

– Расслабься, Фелисов, я шучу, – улыбнулся он и вернул свой хитрый прищур карих глаз.

Я улыбнулся ему в ответ, но вновь замер на месте.

– Фелисов?.. Откуда ты…

Покровский поднёс указательный палец к губам и тихо произнёс:

– Птичка нашептала!

Лис. Точно лис.

***

– Вот и я ей говорю…

– Вить, тебя Русик искал, что-то срочное!

Мы с Покровским гуляли по университетскому скверу и обсуждали зимнюю сессию, из-за которой я нервничал, а Витёк, наоборот, чуть ли не шёл вприпрыжку. Довольно странная картина, потому что он первокурсник и у него ещё экзаменов не было до этого времени, а для меня – уже третий.

Будущий хирург оживлённо рассказывал про преподавательницу, которая очень хотела его завалить, но он этого сделать, конечно же, не позволил. Чем закончилась данная история, я так и не понял, потому что к нам подбежала девушка с очень приятным запахом духов, от которого поначалу чувствовались нотки иланг-иланга, а после – лёгкий кофейный шлейф.

– А он не может подождать? – спокойно спросил Покровский.

– Ты же знаешь Руслана, ему надо здесь и сейчас, – шатенка, видимо, процитировала этого молодого человека.

Витя повернулся в мою сторону и вновь сощурил карие глаза.

– Ну-с, Кирьян Сергеевич, вынужден вас покинуть, простите, если где был не прав, не поминайте лихом! – он драматично вздохнул и накинулся мне на шею, роняя в сугроб.

– Иди давай, актёришка! – смеясь и задыхаясь одновременно, я стал скидывать с себя не очень-то и худого друга, как могло показаться на первый взгляд.

После долгой борьбы с ногами и руками Покровский всё же лёг на спину и, закинув руки за голову, посмотрел на девушку, которая молча наблюдала всю эту картину минут десять.

– Вот так вот, Ритулик, даже друг меня не ценит!

Пока он там распинался, я швырнул ему в лицо снежок.

Глаза Покровского округлились, по его возмущённому виду стало ясно, что сейчас что-то взорвётся, тогда-то я понял, что мне пришёл конец.

– Витя! – моим спасением стала шатенка. – Руслан ждёт.

Он поднялся, отряхнулся от снега и начал тыкать в меня пальцем со злобной улыбкой.

– Тебе повезло!

– И я тебя тоже очень люблю!

Покровский передразнил меня и всё же пошёл в сторону универа.

С минуту я лежал в сугробе, пытаясь отдышаться, как в мою сторону протянули ладошку с тоненькими пальчиками.

Жест был довольно неожиданным, обычно парни подают руку девушкам, а тут вышло наоборот. Я протянул свою ладонь в ответ, но встал всё же самостоятельно. Мы стояли достаточно близко друг к другу, и сразу было понятно, что шатенка чуть ниже меня.

Красивые зелёные глаза с любопытством всматривались в мои черты лица, что вызвало лёгкую улыбку.

– Что? – немного смеясь, спросила незнакомка.

– Ничего, просто ты очень внимательно на меня смотришь, – проговорил я и заметил, что мы всё ещё держимся за руки. – Почему ладошки такие холодные?

Щёки на её лице заметно покраснели – то ли от внезапного порыва холодного ветра, то ли от столь близкого контакта.

– Они всегда такие, – вместе с улыбкой на лице показались маленькие ямочки.

– Значит, надо скорее их отогреть, Рита, – произнеся эту фразу, я взял и вторую её руку и поднёс к лицу, после чего принялся согревать ладони своим дыханием.

Наверняка у прохожих мы вызывали достаточно странные эмоции. На улице довольно-таки холодно, порывами дует сильный ветер, а мы стоим как вкопанные посреди сквера и смотрим друг на друга, словно попали в любовный роман.

– У тебя очень красивые глаза, Кирьян, – на тон тише проговорила шатенка.

– Да, но они не такие глубокие, в отличие от твоих, – прошептал на выдохе и натянул самую обворожительную улыбку.

Рита потихоньку выбралась из хватки и сделала шаг назад, её прекрасное личико было почти полностью красным от холода, поэтому девушка зарылась носом в оранжевый шарф.

– Мне пора, рада знакомству, Кирьян!

– Взаимно, Рита!

Она вновь посмотрела в мои глаза и напоследок подмигнула, после чего быстрым шагом направилась в сторону университета.

Под конец разговора возникло приятное и волнительное чувство эйфории, что стало абсолютно новым и необъяснимым ощущением для меня.

***

Последние числа июня выдались слишком нервозными. Сдача всех экзаменов и проектов прошла успешно и осталась позади. Точно так же, как и четыре года обучения бакалавриата вместе с двумя годами магистратуры.

Получив свой диплом, я открыл себе прямую дорогу в светлый карьерный путь. Также повстречал невероятную девушку Катю, в которую влюбился с первого взгляда. Эти карие глазки и милейшие веснушки врезались в мою голову и не выходят из неё по сей день.

Вчера мы отметили полгода отношений, а сегодня у меня была назначена встреча с не менее важным человеком в моей жизни.

Стрелки наручных часов показывали половину двенадцатого. Ночное небо, к сожалению, было закрыто тёмными дождевыми тучами, которые готовились обрушаться ливнем на Москву. Гром гремел после каждой вспышки молнии. Увы, но такое состояние было не только у погоды.

– Нам надо прекратить общение, – твёрдо произнесла девушка, но застывшие на глазах слёзы и небольшая дрожь в руках прекрасно отражали все чувства.

Я занервничал. Взгляд стал цепляться за каждое движение шатенки после окончания столь мучительного заявления.

Рита отвернулась и тихонько всхлипнула, вытирая скатившуюся слезу тыльной стороной ладони.

Вторую руку держал я, мягко поглаживая большими пальцами гладкую кожу.

– Но, ромашка, почему? – так же тихо поинтересовался у подруги, искренне не понимая причину.

Молния сверкнула в очередной раз, и после неё на кончик носа упала первая капля, за которой последовали все остальные, становясь полноценным ливнем.

Телефон разрывался от пропущенных СМС и звонков. Большинство из них были Катины. В столь поздний час и отвратительную погоду многие сидели дома и смотрели фильм, закутавшись в тёплый плед. Лишь двое, сидя на лавочке в центре парка, готовились потерять друг друга навсегда.

Каштановые, и без того волнистые волосы Риты стали ещё сильнее кудрявиться из-за влаги, её белый топ был уже насквозь мокрым, но домой она явно не торопилась.

За несколько лет нашего общения я очень привязался к этой девчонке. Она стала моим лучиком солнца во всём. Этой светлой души человек всегда находил решение из любой сложной ситуации и мог решить абсолютно все проблемы, но не свои. И сейчас видеть её слёзы было огромной мукой.

– Почему? – прошептала Третьякова и посмотрела прямо в мои глаза. – Потому что больно. Я люблю тебя, Кир. Очень сильно люблю. И понимая всю серьёзность своих чувств, прекрасно осознаю то, что мы друг друга погубим. Я хочу, чтобы ты был счастлив в отношениях с ней и не вспоминал обо мне.

Зелёные глаза смотрели прямо в душу, из-за чего становилось сложнее контролировать свои эмоции. Капельки дождя попадали прямиком на её красивое личико и мешались вместе со слезами, которые она так тщательно пыталась скрыть, и у неё это получалось. За весь разговор я увидел только одну одиноко скатившуюся слезу, остальные Рита просто не подпускала, каждый раз кусая потрескавшиеся губы и заглушая тем самым прилив слабости.

Конечно, я знал. Я прекрасно видел этот влюблённый взгляд и понимал её чувства. На одной из прогулок примерно спустя месяц моих отношений Ри вручила мне письмо с просьбой прочитать тогда, когда посчитаю нужным. До сих пор оно хранится на полке рядом с нашей фотографией в рамочке, где я, Витёк и Рита стоим на фоне того самого университетского сквера.

– Если тебе будет легче, то я готов отпустить всё то, что было между нами, – неуверенно произнёс я, сильнее сжав тонкие пальчики. – Спасибо, что ты так ярко появилась в моей жизни. Ты всегда будешь в моём сердце, Рит.

Шатенка сдержанно кивнула и, вытянув руку, медленно встала с полностью промокшей лавочки.

– Пока, родной, – улыбнувшись в последний раз, она обхватила себя руками и, опустив голову, побежала в сторону дома.

В полном опустошении и в разбитом состоянии Рита оставила меня навсегда…

***

– Другое окно, историк! – кричал Покровский, высунувшись из форточки третьего этажа, и после каждого моего промаха посмеивался.

– Я не виноват, что на втором этаже окна в пятую и шестую палату находятся рядом! – разочарованно отозвался я и снова кинул маленький камень.

Неделю назад я выписался из больницы и вернулся в свой стабильный ритм жизни. Первым делом, конечно же, поехал на квартиру, где меня ждал Марсель. По его эмоциям было не особо видно, что он рад, но я знал: пушистик скучал. На следующий день пошёл в МГУ к своим детям, их счастью не было предела, они даже тортик купили в честь возращения любимого преподавателя.

А прямо сейчас под конец рабочего дня я сел в машину и направился к НМХЦ имени Н. И. Пирогова. По пути была небольшая лужайка из полевых цветов, где я заприметил ромашки, поэтому немедленно остановился и сорвал пару штучек.

Предварительно созвонился с Витей и озвучил свой план, он воодушевился и обещал помочь.

В итоге я уже минут пять стою на крыльце больницы с букетом и пытаюсь с помощью подручных средств позвать одного милейшего человека. В то время как мой дружок вместо обещанной помощи наблюдает все эти попытки Ромео вызвать Джульетту и в открытую ржёт. Ну, осуждать его я не стал, потому что Покровский вычислил, в какой палате будет Рита.

– А вы не могли побольше маленьких камней разбросать?! – уже возмущённо кричал я.

– Прости, историк, у нас просто мало таких романтиков, которые стёкла хирургического центра пытаются разбить!

– Ну всё, Виктор Константинович, ты договорился, сейчас найду орудие в разы больше, и оно полетит в тебя!

Светлая голова тут же спряталась за стенку, а после вновь высунулась, но уже с лисьим взглядом.

– Не имеешь права, это статья! – крикнул Витя и хитро улыбнулся.

Я опустил руки и присел на ступеньки больницы, – видимо, Третьякова не собиралась выходить. На одну из ромашек присела божья коровка и очень быстро перебежала с белых лепестков на мои пальцы. Я улыбнулся. Приятное щекотание от малюсеньких лапок немного подняло настроение.

– И долго ты планируешь там сидеть? – неожиданно послышался женский голосок.

Я тут же подскочил на месте и повернулся лицом ко второму этажу, краем глаза замечая, как Покровский на третьем сложил руки в лодочку и положил на них голову, наблюдая дальнейшую развязку событий с самодовольной ухмылкой.

– Ритулик, привет, – помахал я ей букетиком.

– Привет, – улыбнулась девушка. – Принц есть, цветы есть, а где ж коня своего верного потерял?

– Так, а я не понял, – вот и он, собственно, господин Покровский. – С каких пор я конь? Не-не, меня такой расклад не устраивает!

Третьякова подняла голову вверх и послала Вите воздушный поцелуй, а он, поддержав пантомиму, принял его и, прислонив к сердцу, сделал вид, что падает.

– Вот же лис! – крикнул ему вместо комплимента актёрской игре.

Шатенка вновь переместила свой взгляд вниз. Хоть на улице и было темно, фонари на территории больницы давали хорошее освещение.

– Спустишься? – неуверенно спросил я.

Рита склонила голову вправо и лукаво улыбнулась. В её глазках стал читаться детский азарт.

– Заманчивое предложение, но у меня пациенты…

– Я подменю! – тут же донеслось сверху.

В сторону Покровского в ту секунду стрельнули сразу две пары глаз. И если первая была с благодарностью, то вторая – с убийственным посылом.

Девушка, немного поразмыслив о чём-то, отошла от окна и, судя по всему, направилась вниз.

– Спасибо, дружище! – показал кулачок Вите.

– Пожалуйста, герой-любовник! – в ответ последовал такой же жест.

Глава XIII. Шанс

Я «не позволял своей любви высказаться вслух»; однако, если взгляды могут говорить, и круглый дурак догадался бы, что я по уши влюблён. – Эмили Бронте

Именно эти строки были написаны чёрной пастой гелевой ручки несколько лет назад, и только сейчас я удосужился открыть конверт, в котором они хранились.

А сделал это ранним московским утром, когда мой взгляд зацепился за бумагу возле фотографии в рамочке.

Честно говоря, все эти годы мне казалось, что в письме будет огромный текст с любовным посланием или стих, а на самом деле это цитата с довольно-таки глубоким смыслом.

Марсель стал тереться о мои ноги, но замер на месте, после чего запрыгнул на рабочий стол с характерным для котов «мя-я-яу».

Он свернулся чёрным калачиком прямиком на документах и, довольно причавкнув, закрыл свои зелёные глаза.

Я слабо улыбнулся: в такие моменты всегда хотелось оказаться на его месте и так же беззаботно лежать, не думая ни о чём. Но я очень ценил и любил свою жизнь, никогда не жалел и не жалею о поступках, что я совершил, потому что знаю, что так надо было.

Родиться человеком – на самом деле огромное счастье. Да, каждый организм прекрасен, но ведь люди настолько удивительные создания. Порой сам с любопытством изучаешь своё тело, свои повадки и свои эмоции в тех или иных ситуациях и удивляешься, почему ты повёл себя именно так.

И, наверное, огромное количество интереса возникает во время того, когда человек испытывает такое чувство, как любовь. Хоть учёными и было недавно доказано, что у многих домашних питомцев уровень окситоцина²⁰ больше, чем у некоторых людей, животные вряд ли ощущают этот трепет перед объектом своего обожания.

В данные строки Рита вложила свою душу. До появления Кати между нами было очень много точек соприкосновения. Она всегда удивляла меня той серьёзностью и глубиной познаний в весьма юный возраст, когда жизненный опыт только-только начинает копиться. Эта невероятная девушка вызывала во мне ураган эмоций, от которого сносило голову, мне хотелось узнавать и изучать её каждую минуту совместного времяпрепровождения.

Но в наших взаимоотношениях настал момент взросления. Тогда я впервые увидел этот влюблённый взгляд зелёных, словно хвойный лес, глаз. Рита поначалу скрывала свои чувства, пытаясь тщательно спрятать, но потом перестала отрицать факт их существования и уже напрямую открыла мне своё сердце.

Это был очень серьёзный шаг с её стороны. Никогда раньше я не видел, чтобы девушка испытывала ко мне столь глубокие чувства. И сколько бы мнений ни ходило о том, что парням больше нравится добиваться тех, кто не проявляет никакого интереса к ним, с Ри всё было по-другому. Честность и искренность не делали её менее привлекательной многих других девушек – наоборот, я посмотрел на неё совершенно под другим ракурсом. Я понимал, что такой человек, каким была Рита, станет отличной женой и заботливой матерью. Уже в свои двадцать с чем-то лет она создала такой образ, который не могли из себя представить некоторые девушки за тридцать.

Но во всём этом была одна важная деталь. Я не повзрослел к тому моменту, когда повзрослела она. Прекрасно осознавая, что отношения с ней будут стабильные, спокойные и доверительные, я сделал шаг назад. Не готов. Мне хотелось дольше насладиться этим озорничеством, поэтому и отношения я представлял с совершенно другой девушкой.

– Дурак, ой дурак… – недовольно промычал я, прикрывая глаза рукой.

Марсель слабо шевельнул чёрным хвостом, почувствовав движения.

Солнце буквально пару минут назад взошло над горизонтом и окрасило небо в тёплые тона жёлто-розового оттенка. С выбором квартиры мне действительно повезло, ведь вид из окна открывался прекрасный.

– Ну что ж, дружок, пора на работу! – я почесал кота за ухом, а записку с цитатой положил назад к фотографии, только уже без конверта.

***

Рабочий день прошёл в стабильной атмосфере, до летней сессии оставалось чуть больше месяца, но ребята особо не переживали. Я частенько рассказывал им истории из личного опыта сдачи экзаменов, в том числе приводя в пример господина Покровского, которого они знали не понаслышке, поскольку Витька частенько забегал ко мне на пары, если у него было свободное время после ночной смены. А студенты спустя несколько минут рассказа тихонько посмеивались и становились расслабленнее.

Сразу после МГУ я поехал в сторону дома, забежал внутрь, закинул портфель, покормил Марселя и в той же офисной одежде поспешил вернуться в машину, чтобы отправиться на спонтанную ночную прогулку.

Такие выезды я делал крайне редко, но сегодня по-особенному сильно хотелось пройтись пешком вдоль набережной.

Припарковав транспорт на бесплатной стоянке, я вышел из машины и в приподнятом настроении медленно зашагал вдоль реки.

Ночное небо было полностью усыпано звёздами. Некоторые из них формировались в знакомые наверняка для каждого из нас созвездия, а остальные были разбросаны по необъятному пространству.

На улице почти не было людей, а из тех, кто встречался на пути: пара собачников и подростки. С питомцами гулять было, конечно, поздновато, но, видимо, из-за загруженного графика хозяева не могли сделать этого раньше. Что касается второй группы, то там всё намного проще и логичнее – беззаботная, яркая и весёлая жизнь, которой пытается насладиться каждый в данном возрасте.

Где-то в паре метров слева от Нагатинской набережной послышался стук баскетбольного мяча и лай собаки. Любопытство взяло верх, и я скорее поспешил в ту сторону.

Подойдя ближе, я увидел девушку, силуэт которой освещала пара уличных фонарей, в её руках действительно был ярко-оранжевый мяч с чёрными полосами, именно его она уверенно закидывала с трёхочковой позиции прямиком в кольцо.

Рядом с ней бегал пёс, окраской очень напоминающий Резвого. Он заметил новое лицо на площадке и сразу же побежал ко мне.

– Вистл! Хей! – крикнула хозяйка, не обнаружив питомца рядом.

Она повернулась лицом в нашу сторону, и тогда мои догадки подтвердились.

Рита с чёрными наушниками в ушах замерла на месте.

Я легонько улыбнулся ей левым уголком губ и, присев на корточки, погладил собаку по мягкой шёрстке. В голове возникло чувство дежавю. Вистл был полной копией Резвого.

Шатенка, чьи волнистые локоны были собраны в высокий хвост, спокойными шагами подошла к нам.

– Так вот к кому ты так рванул, дружок, – произнесла Третьякова, когда пёс подошёл к ногам хозяйки, виновато склонив мордочку. – Не ругаю я тебя, успокойся.

Встав с сидячего положения, я облокотился на фонарный столб, скрестив руки на груди и немного наклонив голову вправо. В таком положении было намного удобнее смотреть на собеседницу.

На Рите была спортивная майка без рукавов болотного цвета и серые свободные шорты. Кроссовки на ногах особо не выделялись. В целом её образ умилял. Мне не удавалось застать эту девушку в таком простом одеянии.

Третьякова подняла голову и посмотрела мне в глаза. Несколько маленьких кудрявых прядей прилипли ко лбу. А при блике света можно было заметить капельки пота в области шеи и на оголённых плечах.

– Не знал, что хирурги по ночам в баскетбол играют, – лукаво улыбнулся ей.

– А я не знала, что историки по ночам вдоль набережной гуляют, – подмигнула мне девушка.

Колкость на колкость. Как обычно. Шуточно и по-детски легко.

Пёсик уткнулся мокрым носом в ногу хозяйки, что не могло не вызвать ещё большую улыбку.

– Вистл, да?

– Угу.

– Почему именно такая кличка? Это же дудочка, – воображая у себя в голове данный инструмент, произнёс я.

Рита с хитрым прищуром посмотрела на любимца.

– Да, дудочка, – тихонько посмеялась она. – Просто этот мальчик очень покладистый и любвеобильный, словно под гипнозом музыкального инструмента. Поэтому Вистл.

Пёс звонко гавкнул и завилял хвостом: видимо, понравилось, что мы так часто упоминаем его кличку.

– Я думала, ты собак не любишь, – произнесла шатенка после минутного молчания. – У тебя же Марс.

От мысли, что Рита до сих пор помнит кличку пушистика, стало тепло на душе.

– Да, Марсель очаровательный кот, без этого чёрного пухляша моя квартира была бы не такой уютной, – искренне засмеялся я. – А собак я тоже очень люблю, особенно после того, как познакомился с прекрасным щенком по кличке Резвый. Он по окраске точь-в-точь как Вистл. Вот только характерами они явно отличаются. Резвый потому и Резвый, энергии хоть отбавляй!

Погода была невероятно тёплая, даже лёгкий ветерок не давал нужного освежающего эффекта, хотя очень хотелось.

– Сыграем? – неожиданно спросила девушка, и в её глазах зажёгся огонёк.

Я невольно прыснул от смеха и тут же поперхнулся.

– Издеваешься? Кха! Я же не играю в него, и ты это прекрасно помнишь.

– Никогда не поздно начать! – показала свои зубки Рита и в ту же секунду притянула меня за галстук. – Или боишься испортить пиджачок?

Мы вновь находились в нескольких миллиметрах друг от друга, как в самую первую встречу. В этот момент воздух казался настолько тяжёлым, что наотрез отказывался поступать в лёгкие.

После небольшой игры в гляделки шатенка отпустила меня и, подмигнув, побежала к кольцу. Вистл ринулся за ней. Деваться было уже некуда.

– Хей! Хоть правила напомни! – крикнул я, попутно снимая чёрный пиджак вместе с галстуком, оставаясь в рубашке и брюках. Я предпочёл избавиться от лоферов и бегать босыми ногами.

***

Мы все, мокрые и запыхавшиеся, сидели на асфальтовое покрытие, пытаясь перевести дух после усердного матча. Рита сказала, что я играл как настоящий профессионал, правда, несколько секунд спустя начала смеяться, но я поверил.

Звёзды всё так же ярко освещали небо, приковывая к себе взгляды. Порой так хотелось просто помолчать, задрать голову наверх и, ни о чём не думая, смотреть на ночной пейзаж.

Но в это мгновенье моя душа, наоборот, пела, а сердце стучало с такой бешеной скоростью, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди.

Я посмотрел на Риту с такой нежностью, с какой не смотрел ни на кого ранее. Всё в ней было прекрасно. Свет уличного фонаря выделял каждую деталь её лица, начиная от острых скул и заканчивая контуром алых немного покусанных губ.

Аккуратно взяв её ладонь в руку, я стал поглаживать тоненькие пальчики.

– Я не позволял своей любви высказаться вслух; однако, если взгляды могут говорить, и круглый дурак догадался бы, что я по уши влюблён, – прошептал на выдохе, не отводя глаз от профиля шатенки.

Она тут же развернулась корпусом и с широко распахнутыми глазами уставилась на меня. Знакомые строчки, о которых Рита уже почти позабыла, вызвали настолько яркий гормональный выброс, что всё тело немножко дёрнулось.

– Ты прочёл!.. – переведя дух, произнесла девушка.

Я кивнул головой в знак согласия и потянулся ко второй её руке. Теперь мы сидели напротив друг друга и могли видеть абсолютно все эмоции.

– Ромашка, послушай меня сейчас, пожалуйста, не перебивая, хорошо?

Третьякова немного занервничала, но виду не подала.

– Да, – одними губами произнесла она.

Вистл, лежащий неподалёку от нас, игрался с мячиком, но, заметив смену настроения хозяйки, стал беспокойно бить хвостом о покрытие.

– Рит, мне трудно подобрать нужные слова, чтобы выразить всё то, что я испытываю по отношению к тебе, но я постараюсь, – сделав глубокий вдох, я сконцентрировался на её зелёных глазах и начал говорить: – С первой нашей встречи я почувствовал между нами тот огонёчек, который обычно возникает у влюблённых. После каждой нашей встречи этот огонь увеличивался в масштабе и уже готовился перерасти в пожар, но когда ты призналась в любви, он стал медленно потухать и больно жечь душу. Я был не готов вступить с тобой в отношения на тот момент, боялся разбить твоё чистое и невинное сердце, потому что знал, что перегорю. И хоть я никогда не видел твоих слёз, я прекрасно чувствовал всю твою боль и обиду, ведь она точно так же терзала меня.

Я сильнее сжал её ладони с целью передать все свои ощущения, чтобы Рита поняла: мои слова – не пустой звук.

– Но при этом год спустя ты признался Кате в любви… – сухо ответила шатенка, отведя взгляд в сторону.

– Да, это был осознанный поступок. Она была яркой звёздочкой, от которой шёл бешеный поток энергии, именно его мне хотелось в отношениях, чтобы каждый день был наполнен красками. Но когда мы съехались и я стал преподавать, в моей голове возник вопрос: «А правильный ли ты сделал выбор, Кирьян?» – прикусив щёку изнутри на пару секунд, чтобы заглушить поток лишних мыслей, я продолжил объясняться: – Вы две противоположности. Солнце и Луна. Безумие и мудрость. Лёгкость и осознанность. Инфантильность и зрелость. В тот момент юный парень предпочёл первое, но сейчас, осознав все свои действия, взрослый молодой человек очень хочет вернуть второе.

После слов воцарилась гробовая тишина. Чёрное ночное небо начало потихоньку светлеть и приобретать новые краски, ведь близился рассвет. За игрой в баскетбол и разговорами мы провели с Ритой несколько часов, ни разу не зевнув. Усталость как рукой отбило. Видимо, когда мы находимся рядом с тем, кого очень сильно любим, организм отказывается реагировать на такие базовые потребности, как сон, вода и еда.

– Могу ли я…

– Что? – лукаво улыбнулась Третьякова, и я увидел те самые милые ямочки.

– Поцеловать тебя.

Рита с хитрым прищуром зелёных глаз освободила ладони из моей цепкой хватки и потянулась поправить мои волосы, что так назойливо липли ко лбу. Её рука плавно скользнула на шею, и в таком положении она невесомо коснулась уха, а затем слегка провела большим пальцем по моей щеке.

– Обычно когда хотят, то сразу делают, а не спрашивают разрешения, – легонько рассмеялась шатенка.

– Я так воспитан, простите.

Момент – и я накрываю давно желанные губы своими и, почти сразу отстраняясь, запоминаю первую лёгкость этого поцелуя. Не теряя времени, вновь обхватываю её лицо обеими руками, снова погружая в уже более пьянящие ощущения до потери воздуха в лёгких.

Отстранившись, всё ещё с закрытыми глазами, нежно касаясь друг друга лишь кончиком носа, тихо шепчу:

– Я люблю тебя.

– И я тебя люблю, очень сильно люблю, – с небольшой одышкой произносит Рита, оставляя ещё один мимолётный поцелуй в уголке губ.

Сколько бы жизнь ни давала нам шансов, надо уметь пользоваться только одним, ведь второй будет далеко не у каждого…