Kitobni o'qish: «Костяная свеча»

Shrift:

КОСТЯНАЯ СВЕЧА

Роман о Санта Компанье

АНХЕЛЬ РЕЙ САНТАНА

Костяная свеча

© 2026 Анхель Рей Сантана. Все права защищены.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

Это художественное произведение. Персонажи, приход Корвейра и описанные события вымышлены. Галисийские поверья и обычаи, на которых основан роман, описаны в примечании в конце книги.

Я в мейг не верю, но они есть.

Галисийская поговорка

В Сан-Андрес-де-Тейшидо мёртвым пойдёт, кто живым не ходил.

Галисийская поговорка

Часть первая

Свеча

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Та, что слушает

Утопленники никогда не помнят, как умерли. Это первое, что узнаёшь, когда начинаешь их слушать, и первое, что приходится объяснять вдовам, потому что все они, без единого исключения, хотят знать одно и то же.

— Спроси, мучился ли он, — сказала мне в то утро Карме да Понте, стиснув под подбородком чёрную шаль и стоя босыми ногами на холодном песке.

— Он не помнит, Карме. Никто из них не помнит.

— Всё равно спроси.

Был последний день октября 1887 года, и светало поздно. Небо над Корвейрой было цвета мокрой золы, а отлив уходил с Фурнас, обнажая чёрные камни, блюдечки и лужи, в которых летом дети ловят креветок. Осенью дети туда не спускались. Осенью на Фурнас спускалась только я да тот, кто мне платил.

Карме заплатила мне ковригой ржаного хлеба, шестью яйцами в тряпице и двумя реалами. Для вдовы, овдовевшей три месяца назад, это было много. Я сложила всё на сухой камень, закатала рукава до локтей и встала на колени там, где разбивается маленькая волна, та, что доходит до берега уставшей и рассыпается пеной.

Октябрьская вода кусается. Это знает любой, кто родился на Коста-да-Морте. Я опустила руки в воду по запястья и стала ждать, когда укус превратится в покалывание, а покалывание в шум.

Сначала всегда шум. Далёкая волынка, ярмарка, если смотреть на неё с горы, гул в церкви, пока не вышел священник. Потом, если хватит терпения и море в духе, шум распадается на голоса. Есть голоса старые, как гранит, они говорят на таком галисийском, на каком уже никто не говорит, и есть новые, которые всё ещё зовут своих матерей. Есть моряки из Мушии и Камариньяса, англичане с железных кораблей, разбившихся о мыс Вилан, португалец, который поёт, две монахини, о которых я так и не узнала, как они оказались в воде. Есть дети. Дети есть всегда.

— Мануэль Пасос, — сказала я вслух. — Из дома да Понте, из Корвейры. Море забрало его в июле, вместе с «Эсперансой».

Шум расступился, как расступается толпа в процессии, чтобы пропустить святого. И тогда совсем близко, у самых моих запястий, кто-то засмеялся.

— Глянь-ка, кто пришёл. Внучка Дорес, в такую рань и такая серьёзная.

— Доброе утро, Шурхо.

— Доброе оно у тебя, у тебя хлеб есть. — Голос Шурхо всегда звучал так, будто у него рот набит чем-то вкусным. — Кого ищешь? Того, с «Эсперансы»? Он сейчас на дне у Лобейрас с двумя другими, в карты режется с англичанином, который не умеет проигрывать.

— Приведи его, будь другом.

— А что дашь?

— Расскажу, кто женится на Сан-Мартиньо.

Шурхо утонул в 1846 году, в бурю на святого Андрея, и уже сорок один год ему нечем было заняться, кроме как слушать. Он был главным сплетником на всём побережье, считая и живых, и мёртвых. За одно имя и дату свадьбы он привёл бы мне кого угодно хоть из-под самой Финистерры.

— Идёт, — сказал он, и голос его убежал, если голос вообще может бегать.

Карме смотрела на меня со спины. Она, конечно, ничего не слышала. Она видела двадцатидвухлетнюю женщину, которая стоит на коленях в воде и разговаривает сама с собой, с наспех собранными чёрными волосами и в юбке, промокшей до колен. В деревне меня звали «та, что слушает», и некоторые, говоря так, крестились. Но когда море кого-нибудь у них отнимало, они приходили. Все приходили. Священник говорил, что так нельзя, а потом присылал мне записку, чтобы я спросила про его племянника, того, со шхуны из Коркубиона.

— Ирия? — Это был мужской голос, хриплый, робкий. — Ты дочка Сабелы?

— Я Ирия Мариньо, да. А вы Мануэль Пасос?

— Был.

Так поначалу отвечают все. Утопленники не чувствуют себя мёртвыми, они чувствуют себя переехавшими, будто сменили приход.

— Ваша жена здесь, Мануэль. Она хочет кое о чём вас спросить.

В воде стало тихо. За моей спиной Карме шагнула вперёд.

— Карме здорова?

— Здорова. Она здесь. — Я слегка обернулась. — Спрашивайте, Карме. По одному вопросу за раз, и ясно, они не понимают околичностей.

Карме сглотнула. У неё дёрнулось всё горло.

— Деньги. Деньги за проданную корову.

— Она спрашивает, где деньги за корову, — повторила я воде.

— В сапоге, — тут же ответил Мануэль. — В старом сапоге, в левом, под оррео, завёрнуты в клетчатую рубаху. Пусть рубаху не выбрасывает, это рубаха моего отца.

Я передала это Карме и увидела, как у неё опустились плечи. Два месяца она искала эти деньги. Поднимала доски пола, вытряхнула сундук с приданым, дошла до того, что решила, будто покойник прогулял их в таверне в Мушии с какой-нибудь бабёнкой. У неё было трое детей.

— А теперь спроси, — сказала она, и голос ей не повиновался. — Спроси, простил ли он меня.

Вот оно. Всегда есть вопрос, который задают не для того, чтобы что-то найти.

— Жена спрашивает, простили ли вы её.

— За что простить?

Я повторила. Карме закрыла глаза.

— За то, что накануне, как ему уходить в море. Что я сказала: хоть бы тебя море забрало.

Это я уже никому не переводила, потому что Мануэль услышал всё сквозь меня, как бывает иногда, когда горе очень большое, и молчал так долго, что я решила, будто он ушёл.

— Скажи ей, что это все так говорят, — ответил он наконец. — Что я один раз сказал так своей матери, а мать прожила восемьдесят лет. Что море такого не слушает, у него своих забот хватает.

Я передала. Карме закрыла лицо шалью и заплакала так, как я хорошо знала: так плачут, когда отпускают то, что три месяца держали стиснутым в груди. Я дала ей поплакать. Руки у меня в воде побелели и уже начинали становиться чужими.

Прежде чем вынуть их, я сделала то, что делала каждое утро. Понизила голос, чтобы Карме не услышала.

— Сабела Мариньо с вами?

Море ответило, как отвечало с самого лета, сотней голосов разом, вежливых, печальных, одинаковых:

— Нет.

А потом, под этим «нет», пустота.

Иначе объяснить не могу. Когда я слушаю, море похоже на ткань из множества нитей, и каждая нить кто-то. С июня в этой ткани была дыра. Место, где должен быть голос, а его нет. Я чувствовала её, как язык чувствует лунку от вырванного зуба: нечаянно и всё время. Моя мать утонула в ночь Сан-Шоана, на пляже Ареа-Бранка, в двухстах шагах от нашего дома, и её голоса в море не было.

Сначала я думала, что она просто запаздывает. Бывают мёртвые, которые долго не начинают говорить, как бывают дети, которые долго не начинают ходить. Прошёл июль. Прошёл август, с праздниками, сардинами и людьми, твердившими, что мне надо есть. В сентябре я спросила Шурхо, который знает всё, и Шурхо сказал, что нет, Сабела не приходила, он бы её узнал, потому что в девушках Сабела купалась голышом на Фурнас, а память у него хорошая. В октябре я перестала ждать, что она придёт, и начала думать, куда она делась.

— Иди домой, Сабелинья, — сказал Шурхо, который вернулся, а я и не заметила. — Простудишься.

— Ирия.

— Чего?

— Я Ирия, Шурхо. Сабела была моя мать.

— Ирия, Ирия. — В воде что-то щёлкнуло, будто язык. — Вечно я вас, Мариньо, путаю. У вас у всех один голос. Ну, так кто женится на Сан-Мартиньо?

— Пилар до Крусейро, за младшего сына того, у которого лодки в Лиресе.

— Да ну! За косого?

— За косого.

Шурхо радостно умчался рассказывать это всему морскому дну, а я вынула руки из воды.

* * *

С Фурнас я поднималась с ковригой под мышкой и яйцами в переднике. Карме ушла раньше, почти бегом, выкапывать сапог. Дорога от пляжа к нашему дому идёт по корредойре, глубокой тропе между двумя каменными стенами, такой узкой, что воловья повозка занимает её от края до края, и такой старой, что земля протёрта в две колеи, как книга, которую всегда открывают на одной и той же странице. Осенью она наполняется водой и каштановыми листьями. Мать говорила, что по корредойрам ходят мёртвые, потому что это единственные дороги, которые они узнают; все остальные живые проложили потом.

Наш дом в Корвейре последний со стороны моря. Он каменный, с крышей из сланца и единственной трубой, а перед ним стоит маленький оррео, амбар на каменных ножках, который построил мой дед, и смоковница, которая не даёт смокв. Дверь смотрит на юг, на дорогу. А на пороге, с ночи Сан-Шоана, лежал пёс.

Он был чёрный. По-настоящему чёрный, не так, как бывают чёрными собаки, у которых вблизи видны бурые и рыжеватые волоски. Этот был чёрный, как дно колодца, и большой, как годовалый телёнок, а на лбу, между ушами, у него были две твёрдые шишки, которые в темноте походили на рога. Он появился наутро после того, как утонула мать. Весь мокрый, с песком на морде, и с тех пор не сдвигался с места, разве что чтобы пропустить меня.

В деревне его звали Урко. Так в здешних сказаниях зовут чёрного пса, который выходит из моря и воет у дверей того, кому суждено умереть. Пилар до Крусейро, та, что выходила за косого, перестала приходить ко мне за травами, как только его увидела. Дети издали кидали в пса камнями, а пёс не двигался, и иногда камни сами летели обратно к детям, хотя никто их не бросал. Моей славе это тоже не помогало.

Я не знала, что это за пёс. Знала, что он никогда не воет. Что ест то, что я ему даю, больше всего рыбу, и пьёт морскую воду из луж на Фурнас, а не пресную. Что за четыре месяца он ни разу не вошёл в дом, хотя я оставляла дверь открытой. И что за четыре месяца я так и не умерла, что в деревне уже начинали считать своего рода невежливостью.

— Привет, Урко.

Он посмотрел на меня глазами цвета колодезной воды и отодвинулся на полпяди. Я оставила ему яйцо на камне и вошла.

Внутри пахло остывшим дымом, лавром и солью. Огонь я оставила присыпанным золой и теперь раздула его, поставила греть воду, сменила мокрую юбку. На столе лежали мамины вещи там, где она их оставила: каменная ступка, пучок сухой руты, жестяная коробка с иголками, чётки, по которым она никогда не молилась и которые всегда носила с собой. На стуле напротив, её стуле, никто не сидел. Иногда я с ним разговаривала. Такая привычка заводится у тех, кто живёт одна, и они о ней не рассказывают.

— Карме нашла деньги, — сказала я стулу. — Они были в сапоге. Мануэль говорит, что не прощает её, потому что прощать не за что.

Стул ничего не ответил, по своему обыкновению.

* * *

В полдень я спустилась в деревню с корзиной трав. По понедельникам на церковной паперти устраивали маленький рынок, и я продавала там пучки мальвы от простуды, зверобоя от ожогов и руты для того, для чего уж кому нужна рута, я не спрашиваю. В тот понедельник продавать было почти нечего, а говорить было о чём, потому что был канун Дня всех святых, а в Корвейре, как и на всём побережье, эта ночь не простая. Старики до сих пор зовут её Самайн. Это ночь, когда истончается ткань между этим миром и тем, и мёртвые возвращаются взглянуть на свои дома, а на столе оставляют жареные каштаны и стакан вина, на случай если кому захочется пить.

— Сегодня у меня жарим каштаны, — сказала Маруша, едва меня увидела. — И ты приходишь, а то от тебя одни кости остались.

Маруша торговала рыбой через два прилавка от меня и выкрикивала цену на ставриду таким голосом, что его было слышно в Мушии. Она была на три года старше меня, руки у неё были как два весла, а смех пугал чаек. Мы росли вместе, и она была единственной в деревне, кто не крестился, когда я проходила мимо. Говорила, что ей мейги ничего не сделают, потому что она вреднее их всех.

— Сегодня вечером не могу.

— Это как не можешь? Какие у тебя дела вечером, у тебя даже кошки нет?

— У меня есть пёс.

— Это не пёс, это предупреждение. — Маруша вытерла нож о передник и посмотрела на меня искоса. — Ирия. Что ты собралась делать сегодня ночью?

Лоис, её сын, шести лет, с её же глазами, высунул голову из-под прилавка. У него в каждой руке было по живому крабу, и держал он их так, что крабы не могли его ущипнуть. Мне это так и не далось.

— Ирия пойдёт говорить с мёртвыми, — объявил он.

— Ирия говорит с мёртвыми каждый день, малец, это не новость. — Маруша отобрала у него одного краба и бросила в ведро. — Сегодня что-то другое. По лицу видно.

Есть люди, которым нельзя соврать, потому что они знают тебя с тех пор, как тебе было четыре года и ты писала прямо на Фурнас, лишь бы не подниматься домой. Маруша была из таких. Я подошла к её прилавку, пахнущему чешуёй и солью, и понизила голос.

— Мамы нет в море.

— Ты мне уже говорила.

— Так вот, раз её нет в море, значит, она где-то ещё. А те, кто знает про другие места, выходят сегодня ночью.

Маруша перестала вытирать нож.

— Нет.

— Я только спрошу.

— Ирия Мариньо, нет. — Она схватила меня за запястье рукой в чешуе. — Твоя бабушка рассказывала нам это, когда мы были маленькие, помнишь? Чтобы напугать. Так вот, меня напугала. Если увидишь, как она идёт, ложишься лицом вниз и молишься или встаёшь в круг, и сидишь тихонечко, пока петух не пропоёт. С ней не разговаривают. Ничего у неё не берут. Этому твоя бабушка меня учила, и тебя тоже.

— Она учила меня, чтобы я знала, как делать правильно.

— Она учила тебя, чтобы ты этого не делала. Господи, ты упрямее мула из Вимьянсо.

Лоис смотрел на нас обеих, и оставшийся краб свисал у него из руки.

— А к кому вы пойдёте? — спросил он.

— Ни к кому, — сказали мы хором.

Маруша отпустила моё запястье. У неё сделалось то лицо, какое бывает, когда море неспокойно, а Шан, её муж, ещё не вернулся.

— Хоть поужинать приди сначала. Каштаны и суп. А потом делай что хочешь, ты и так всегда делаешь что хочешь.

— До одиннадцати уйду.

— До одиннадцати уйдёшь. — Она вздохнула. — И спой что-нибудь, пока будем чистить каштаны, ты с лета поёшь точь-в-точь как твоя мать, а Лоису нравится. Раньше-то ты пела как чайка с насморком, не обижайся.

— Я не обижаюсь.

— И правильно, потому что это правда.

* * *

По дороге домой, ближе к вечеру, я встретила две вещи, о которых стоит рассказать.

Первой была повозка дона Рамиро Лестона, спускавшаяся к порту, с двумя хорошими мулами и слугой впереди. Дону Рамиро принадлежали четыре из шести больших лодок Корвейры, засолочный склад, половина деревенских долгов, а уже два года и закладная на наш дом. Это был мужчина за шестьдесят, высокий, с аккуратно причёсанными белыми волосами и серебряным перстнем с выгравированным якорем на мизинце. Начинал он юнгой на лодках своего отца, и старики в порту рассказывали, что в молодости у него ни один конец не пропадал: их бросали с лодок на причал, а он ловил их на лету одной рукой, не глядя, будто яблоко. Каждое воскресенье он ходил к мессе и раздавал милостыню на глазах у всех. Когда три года назад умерла его жена, он заказал отпевание с тремя священниками и духовым оркестром из Сее.

Он поздоровался со мной с повозки, сняв шляпу.

— Ирия. Говорят, ты сегодня сделала доброе дело. Бедняжка Карме.

— Она мне заплатила.

— Всякий труд стоит платы. — Он улыбнулся. — Мы с тобой ещё поговорим про дом, когда ты успокоишься. Спешить некуда.

Это значило, что спешить есть куда. Пёс, который, как иногда бывало, шёл за мной до развилки, встал передо мной и показал мулам зубы, не имевшие ничего общего с собачьими. Мулы попятились. Слуге пришлось слезть и придержать их. Дон Рамиро перестал улыбаться, надел шляпу и поехал дальше, не сказав больше ни слова.

Второй вещью была усадьба.

С развилки корредойры, по ту сторону долины, среди каштанов и недавно кем-то посаженных эвкалиптов, которые никому не нравятся, видна крыша усадьбы Лоуридо. Это большой каменный дом с квадратной башней, разбитым гербом над дверью, часовней и садом камелий, который славился на всю округу, когда меня ещё на свете не было. Валькарсели были хозяевами половины прихода, пока последний из них не пропил вторую половину. Старый дон Бернардо умер весной, разорённым, и сын вернулся из Сантьяго, где учился на врача, продавать то, что осталось. Так говорили в деревне. Ещё говорили, что сын болен грудью, что его видели на паперти кашляющим кровью, что днём он не выходит, а по ночам слышно, как он ходит. Маруша, видевшая его однажды на ярмарке в Мушии, говорила, что он красив так, что жалко смотреть, как святые на образках.

В тот вечер в башне усадьбы горело одно окно. Я постояла, глядя на него, сама не знаю почему. Потом пошла домой, потому что становилось поздно, а мне надо было кое-что приготовить.

* * *

Моя бабушка Дорес, мать моей матери, научила меня правилам, когда мне было семь лет, той зимой, когда ушёл отец. Мать не хотела, и они спорили на кухне при закрытой двери, а потом бабушка посадила меня на колени у огня и всё равно меня научила. Она говорила, что в таком доме, как наш, не знать их хуже, чем знать.

Она научила меня, что Санта Компанья ходит по ночам, от полуночи до первого крика петуха. Что в ней идут неприкаянные души, закутанные в белые саваны, со свечой в руке, и что по земле они ступают не так, как мы. Что впереди всех, без савана, идёт живой. Живой несёт крест и котелок со святой водой и не может ни остановиться, ни оглянуться, ни перестать идти, пока длится ночь. Что её приближение узнают по запаху воска, по собакам, которые воют без причины, и по ветру, который шевелит листья, не шевеля деревьев. Что если она тебе встретится, надо начертить на земле круг тем, что есть под рукой, палкой, ногой, ногтем, встать внутрь и не шевелиться. И что никогда, ни за что на свете, нельзя брать свечу, если её тебе протягивают.

— Почему, бабушка?

— Потому что к утру свеча станет костью. А с костью в руке ты уже их.

— А живой? Почему там идёт живой?

Бабушка засмотрелась на огонь.

— Потому что кто-то передал ему крест. А он ещё не нашёл, кому передать его дальше.

Вот что пугало меня в детстве сильнее, чем сами мёртвые. Что впереди мёртвых идёт кто-то из нас.

В ту ночь, ночь Самайна 1887 года, я надела две шерстяные юбки и мамину шаль, которая ещё пахла ею, если уткнуться в неё поглубже. Привязала к поясу мешочек с солью, кусок хлеба, нож и огарок церковной свечи. Срезала с живой изгороди за домом ореховый прут длиной с мою руку. Заплела волосы в очень тугую косу, как делала мать, когда уходила ночью к больному.

У Маруши я ела каштаны и не пела. В одиннадцать я встала, и Маруша ничего не сказала, а Шан, который ничего не знал, сказал «спокойной ночи», а Лоис уже спал с дохлым крабом в руке. Маруша проводила меня до двери и обняла так, что у меня хрустнули рёбра.

— Если завтра не увижу тебя у своей двери, приду за тобой с ружьём свёкра.

— Это ружьё не стреляет с самой Африканской войны.

— Тогда я тебя им отлуплю.

Я вышла. Луна убывала и пряталась за длинными облаками, похожими на чёсаную шерсть. Когда я проходила мимо дома, пёс поднялся с порога и впервые за четыре месяца пошёл за мной дальше развилки. Мы шли вдвоём по верхней корредойре, той, что поднимается в гору, до места, где сходятся четыре дороги и стоит каменный крусейро, крест с Христом с одной стороны и Богоматерью с другой, так истёртыми дождями, что у них уже нет лиц. У подножия крусейро стоит пето, гранитный ящичек с решёткой, куда люди кладут монетки для душ в чистилище, а иногда и свечку.

Этот перекрёсток зовут Крус-Велья, Старый Крест. Бабушка говорила, что Компанья проходит здесь всегда, потому что это старая дорога между морем и горой, а мёртвые очень привязаны к своим привычкам.

Я начертила круг ореховым прутом. Начертила три раза, медленно, как она меня учила, и насыпала по краю соль. Встала внутрь. Пёс сел снаружи, слева от меня, глядя на горную дорогу.

И я стала ждать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Самайн

Первым был пёс.

Он не завыл. Он медленно поднялся, вздыбив шерсть на загривке, и замер, глядя на горную дорогу и навострив уши. Потом внизу, в Корвейре, начали лаять настоящие собаки, одна за другой, будто кто-то обошёл их и каждой коснулся головы. Полаяли немного и смолкли все разом. В тишине, которую они оставили, я услышала море, очень далеко, и что-то ещё, ближе, и не понимала, что это, пока не узнала: колокольчик. Маленький колокольчик, вроде того, что несёт служка, когда выносят Святые Дары к умирающему.

Потом запах. Воск. Тёплый церковный воск, а под ним что-то сладковатое и холодное, как цветы, которые слишком долго простояли в вазе.

Листья на каштанах зашевелились. Деревья нет.

Я опустилась на колени в середине круга. Руки у меня замёрзли, я сунула их под мышки и поняла, что дрожу. Не от страха. То есть и от страха тоже. Но больше всего я дрожала так, как дрожат собаки перед охотой.

На горной дороге, между стенами, показался огонёк.

За ним другой. Потом много, попарно, поднимаясь и опускаясь в такт шагу, которого не было слышно. Огоньки были свечами, а свечи несли белые фигуры, высокие, закутанные в простыни, которые закрывали им головы и спадали до земли, и под простынями не было видно ног. Они не шли. Они плыли, а это не одно и то же. Так плывёт туман по долине. Свет каждой свечи освещал ткань на груди и больше ничего, так что лиц у них не было: на месте лица была белая пустота.

Впереди них шёл человек.

Высокий, очень худой, в тёмном плаще с наброшенным капюшоном. В правой руке он держал деревянный крест высотой с себя, положив его на плечо. С левой свисал медный котелок, из которого шёл пар, хотя горячим он быть не мог. Он шёл так, как идёт человек, который давно в пути и знает, что впереди ещё больше: чуть опустив голову, без спешки и без остановок, ровным шагом, который не замедлялся ни у луж, ни у камней.

Бабушка говорила мне, чтобы, когда она пройдёт, я не шевелилась. Чтобы не смотрела живому в глаза, потому что живой не может тебе помочь, а ты не можешь помочь ему. Чтобы дождалась, пока пройдёт последняя свеча, сосчитала до ста и только тогда вышла из круга.

Я встала.

— Эй! — сказала я. — Вы! С крестом!

Человек не остановился, потому что не мог. Но голова под капюшоном чуть повернулась ко мне. Совсем немного. Профиль из тени со слишком острым подбородком.

— Встаньте в круг, — сказал он.

У него был голос человека, который не спал много месяцев. Хриплый, учтивый, городской.

— Я уже в круге.

— Тогда пригнитесь.

— Я хочу заключить сделку.

На этот раз он повернул голову целиком, и я увидела под капюшоном молодое лицо, бледное, как сало, с запавшими глазами и тенью щетины. Он посмотрел на меня так, как смотрят на сумасшедшего, который заговорил с тобой на ярмарке. И продолжал идти. Процессия шла за ним, а дорога проходила как раз мимо Крус-Велья, у самого края моего круга. Ещё несколько шагов, и он поравняется со мной, а ещё через несколько будет далеко.

— Никаких сделок нет, — сказал он. — Возвращайтесь домой.

— Я ищу одну мёртвую. Вы ведёте мёртвых.

— Я никого не веду. Они идут за мной. — Он был уже напротив меня. В трёх пядях от соляной черты. От него пахло воском, застарелым потом и чем-то горьким; позже я узнала, что это настойка опия. — И никто из них не ваша мёртвая, кто бы она ни была. Пригнитесь, пожалуйста. Я не знаю, что бывает, когда стоишь и смотришь на них, и проверять мне не хочется.

Меня удивило это «пожалуйста». Я замешкалась, и пока я мешкала, он прошёл мимо, а за ним начали проходить первые белые фигуры.

Они проходили так близко, что я могла бы потрогать саваны. Они не издавали ни звука. Воздух, когда они проходили, разом остывал, как бывает, когда в августе открываешь дверь погреба. И я услышала то, чего не ожидала: бормотание. Похожее на шум моря, когда я слушаю, но суше, больше землёй, чем водой. Обрывки слов на старом галисийском. Женское имя. Недочитанная молитва. Кто-то считал до семи и начинал сначала.

Пёс за кругом не шевелился. Фигуры, проходя мимо него, чуть отстранялись.

— Вы меня слышите? — сказала я саванам. — Кто-нибудь из вас знает Сабелу Мариньо? Из Корвейры? Она утонула в ночь Сан-Шоана.

Бормотание не изменилось. Свечи продолжали проходить, а человек с крестом уже удалялся по нижней дороге, к долине, не оборачиваясь. Меня не замечали. Мёртвые меня не замечали, а при моём ремесле это всё равно что пекаря не замечала бы мука.

И тут, в самом конце вереницы, показалась фигура выше остальных.

Она шла одна, без пары, чуть поодаль, как тот, кто опоздал к мессе и не хочет, чтобы его заметили. Саван у неё был скорее серый, чем белый. И поравнявшись с Крус-Велья, она остановилась.

Ни одна другая не останавливалась. А эта остановилась. Встала передо мной по ту сторону соляной черты, и свеча в её руке чуть дрогнула, будто державшая её рука была нетвёрдой. Она ничего не говорила. Не бормотала, как остальные. Она одна молчала совсем.

И протянула мне свечу.

Внизу на дороге человек с крестом, видно, как-то это почувствовал, потому что крикнул, не оборачиваясь:

— Не берите!

Голос у него был совсем другой, чем раньше, такой испуганный, что я чуть было не послушалась.

Но свеча была вот она, в пяди от моего лица, и пламя было жёлтое, неподвижное и не давало тепла, а я четыре месяца каждое утро опускала руки в море, чтобы услышать «нет». Я подумала о матери. Подумала о сапоге Мануэля Пасоса под оррео, о том, что некоторые вещи находишь, только если тебе скажут, где они лежат. Подумала, я это хорошо помню, что бабушка научила меня правилам для того, чтобы я знала, какие можно нарушить.

Я протянула руку из круга и взяла свечу.

* * *

Ничего не случилось.

Вот что было странно. Я ждала молнии, крика, холода, чего угодно. Свеча весила столько, сколько весит свеча. Высокая фигура молча повернулась и пошла вниз за остальными. Процессия удалялась. А я осталась стоять посреди своего круга со свечой Санта Компаньи в руке и чувствовала себя немного глупо.

Потом я поняла, что бормотание стало словами.

— …эта, из Корвейры, дочка Сабелы…

— …взяла свечу, дурёха…

— …семь, восемь, девять, десять…

— …теперь назад дороги нет…

Я слышала их все. Каждый голос каждой свечи, разный, со своим выговором и своим возрастом. Так бывает, когда я слушаю море, только не надо было опускать руки в воду: голоса сидели прямо у меня в ушах, прилипли к затылку.

И ещё одно. Ноги.

Мои ноги хотели идти. Это не оборот речи: они хотели, как хотят встать ноги, когда долго сидишь. Я вышла из круга, не решив этого, и пошла вниз за процессией со свечой в руке, а пёс поднялся и пошёл рядом.

Человека с крестом я догнала на спуске у мельницы. Это было нетрудно: он шёл одним и тем же шагом, всегда одним и тем же. Я пристроилась слева от него, у котелка. Он смотрел на дорогу. На меня не взглянул.

— Я же сказал вам не брать её.

— Я знаю.

— Вы сделали это нарочно.

— И это знаю.

Он глубоко вдохнул, и вдох вышел со свистом, как у больного.

— Вы хоть понимаете, что сейчас сделали?

— Теперь я могу говорить с ними. Раньше не могла.

— Теперь вы принадлежите им. Это разные вещи.

— Тогда вам придётся заключить сделку со мной, потому что уходить я уже не собираюсь.

Какое-то время мы шли молча. Спустились по корредойре к мельнице, перешли каменный мост, поднялись по тележной дороге к деревушке Вилар. Свечи позади бормотали, как стадо. Я шла не уставая, не спотыкаясь, со свечой в руке, которая не капала и не сгорала. Человек рядом со мной время от времени кашлял, коротко, из глубины, и кашель слегка сгибал его, но шаг он не сбивал.

— Как вас зовут? — спросил он наконец.

— Ирия. Ирия Мариньо, из Корвейры.

— Та, с Фурнас? Которая разговаривает с утопленниками?

— Она самая.

— Господи. — Он невесело засмеялся. — Я думал, это всё сказки служанки.

— У вас крест и сотня мертвецов за спиной, а моё вам кажется сказками.

— Сто двадцать семь. И нет, уже не кажется. С июня мне всё кажется возможным, кроме сна.

Я посмотрела на него искоса. Свет свечей сзади очерчивал капюшон и не давал толком разглядеть лицо, но руку на кресте я разглядела. Длинная, с тонкими пальцами и покрасневшими от холода костяшками, рука, которая никогда не работала ни на земле, ни в море. Рука барчука.

— С июня, — повторила я.

— Чего вы хотите?

— Я ищу мать. Она утонула в ночь Сан-Шоана в Ареа-Бранке, и в море её нет. Я спрашивала каждый день четыре месяца. У утопленников её нет.

— И вы думаете, она здесь, позади?

— Я думаю, что вы можете их спросить.

— Не могу. — Он сказал это без злости, устало. — Я их не слышу. То есть слышу шум, гул, будто в соседней комнате молятся. Четыре месяца слышу и не понял ни слова. А вы их понимаете, так? Теперь.

— Теперь да.

— Вот и спросите сами.

Я обернулась к процессии. Не останавливаясь; я поняла, что не могу остановиться, так же как и он. И спросила вслух, как спрашиваю море:

— Сабела Мариньо с вами?

Сто двадцать семь голосов ответили разом, и ответ был тот же, что у моря:

— Нет.

Но на этот раз пустоты не было. На этот раз это было чистое «нет», так отвечают люди, которые не знают, о ком ты спрашиваешь. Я поняла, что не дышала, и медленно выдохнула.

— Её нет, — сказала я.

— Мне жаль.

— Погодите жалеть. — Я сняла с юбки каштановый лист. — То, что её здесь нет, не значит, что никто не знает, где она. Мёртвые разговаривают между собой больше, чем живые. Если кто-то из них видел, как она проходила, если кто-то знает другое место, куда уходят те, кто не уходит в море…

— А есть другие места?

— Другие места есть всегда.

Он ничего не сказал. Мы дошли до Вилара, и процессия проходила между спящими домами, мимо закрытых дверей, и у одной из них, у двери старухи, которая, как я знала, болела с лета, процессия на миг остановилась. Он остановился вместе с ней, против воли. Я видела, как он стиснул зубы и всем телом потянул крест вперёд, как тянут вола, который не хочет идти, и процессия медленно двинулась снова. Не знаю, чего ему это стоило. Лоб у него заблестел от пота, а холод стоял такой, что было не до пота.

— Что это было? — спросила я.

— Ничего. — Он часто дышал. — Они останавливаются у домов. Иногда.

— Они останавливаются там, где кто-то должен умереть.

— Так говорят. Вы знали?

— Это все знают. — Я оглянулась на закрытую дверь. — Сеньора Роса. Ей за восемьдесят, и у неё в животе что-то, что не лечится.

— Значит, правы они, а не я. — Он шёл дальше, и я рядом. — Послушайте, Ирия Мариньо. Вы взяли свечу. Я не могу этого отменить, и, насколько я знаю, никто не может. Пока она у вас в руке, вам придётся ходить с нами каждую ночь, от полуночи до петуха, как и мне. Не знаю, будет ли с вами то же, что со мной, истаете ли вы до костей, отпустит ли вас это когда-нибудь. Не знаю. Я четыре месяца пытаюсь понять, как это устроено, и почти ничего не понял. Знаю одно: такого я никому не пожелаю.

— Ну, так уже случилось.

— Уже случилось. — Он провёл свободной рукой по лицу. — Что вы предлагаете?

Об этом я много думала, хотя и не ожидала, что всё будет вот так, на ходу, рядом с ним, на тележной дороге посреди ночи, со свечой, которая не моя. Выпалила я всё одним духом.

— Я разговариваю с ними. Спрашиваю их о том, что вы захотите узнать. Вы четыре месяца не понимаете ни слова из того, что они говорят, а я их слышу с этой ночи. А взамен, разговаривая с ними, я спрашиваю и про мать. Всех, каждого, пока кто-нибудь что-нибудь не скажет. А вы позволяете мне ходить с процессией сколько понадобится, и не прогоняете меня, и не говорите мне идти домой.

— Прогнать я вас не могу. Вы мне это только что ясно показали.

— Но можете не разговаривать со мной. Можете превратить мне жизнь в мучение. Можете водить процессию там, где я дороги не знаю.

Он быстро взглянул на меня сбоку. Впервые я увидела, что он смотрит на меня по-настоящему.

— Вы из тех, кто всё обдумывает заранее, да?

— Я из тех, кто живёт одна.

Мы прошли ещё немного. Процессия покинула Вилар и спускалась к реке по другую сторону горы, а небо на востоке начало сереть, хотя это ещё не был свет. Я слышала, как он дышит, много раз, всё медленнее, как человек, который что-то обдумывает.

— Есть кое-что, что я хочу знать, — сказал он. — Что хочу у них спросить. Если они вообще могут ответить.

— Говорите.

— Почему они никогда не кончаются. Почему они всё ещё здесь. Чего они хотят. Есть ли способ сделать так, чтобы они перестали за мной ходить.

— Это четыре вопроса.

— Если подумать, это один.

Он был прав, и меня немного задело, что он прав.

— Договорились, — сказала я.

— Договорились, — сказал он.

Руки мы друг другу не пожали, потому что одна рука у него была занята крестом, другая котелком, а у меня одна свечой. Но мне показалось, что сделку мы заключили всё равно. Позже, когда я узнала, как всё это устроено на самом деле, я поняла, что сделка была заключена в ту минуту, когда я взяла свечу, а всё остальное было лишь уговором об условиях.

— А вас как зовут? — спросила я.

Где-то далеко, по ту сторону долины, пропел петух.

Процессия распалась. Иначе не скажешь: свечи погасли все разом, будто кто-то задул одну, и белые фигуры перестали быть, а запах воска повисел ещё миг в воздухе, и его тоже не стало. Человек с крестом пошатнулся. Крест и котелок исчезли у него из рук, и без них он, казалось, не знал, куда девать руки. Он сделал два шага к обочине, сел прямо в мокрую траву, уронив голову между колен, и закашлялся, и на этот раз у кашля не было дна.

Я тоже замерла. Ноги вдруг задрожали, вся усталость ночи свалилась на меня в одно мгновение, и мне пришлось ухватиться за стену. Я посмотрела на свою руку.

Свеча не погасла. Она больше не была свечой.

Она была костью.

Маленькой, желтоватой, скорее длинной, чем толстой, гладкой с одной стороны и с выступом с другой, похожим на лесной орех. Я видела такие в церковной костнице, когда была девочкой и взрослые поднимали плиты, чтобы похоронить кого-нибудь поверх кого-нибудь. Это была кость человеческого пальца.

Я её не выпустила. Говорю это с некоторой гордостью, потому что любой бы выпустил. Я сжала её в кулаке, а она была холодная, и я без всяких подсказок поняла, что, даже если брошу её в реку, сегодня в полночь она снова окажется у меня в руке и будет гореть.

— Брейшо, — сказал человек с обочины надломленным голосом. — Меня зовут Брейшо.

И потом, будто это что-то объясняло:

— Сам я наверх уже не дойду.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Барчук из Лоуридо

В конце концов наверх его довела я. Или почти я. Он шёл сам, но опираясь на моё плечо, а я обхватила рукой талию, на которой ничего не было, ни мяса, ни тёплой одежды, только рёбра под хорошей рубашкой. Весил он меньше мешка картошки. От него всё ещё пахло воском и жаром.

Солнце взошло, пока мы поднимались по той стороне долины, где уже нет домов, среди молодых эвкалиптов, пахнущих лекарством. Когда мы дошли до ограды усадьбы Лоуридо, с её разбитым гербом и двумя гранитными шпилями, изъеденными лишайником, совсем рассвело, наступил белый безветренный ноябрьский день, и я прекрасно знала, кто висит у меня на плече.

— Вы сын дона Бернардо.

— За грехи мои. — Он оперся об ограду. — И не говорите мне «вы», прошу. Мы всю ночь прошагали вместе.

— Вы господин.

— Я студент-медик пятого курса, у которого дом разваливается, а долги не разваливаются никогда. И этой ночью я выгуливал сто двадцать семь покойников по трём приходам. По-моему, это нас вполне уравнивает.

Калитка была открыта. Она давно не закрывалась. Внутри сад был зарослями огромных камелий, выше дома, с листьями, блестящими, будто их покрыли лаком, и полными ещё не раскрывшихся бутонов. Там был пересохший фонтан с каменным мальчиком, потерявшим нос, и пальма, которую кто-то привёз из Америки и которая в этих краях походила на гостя, не знающего, когда уйти. Усадьба была больше, чем казалась издали, и в худшем состоянии. В окнах не хватало стёкол. Плющ влез в одно окно верхнего этажа и вылез из другого.

У кухонной двери нас ждала очень старая, очень маленькая и очень сердитая женщина.

— Дитятко моё! — закричала она. — Опять! Опять в таком виде! Я же говорила не выходить! Я же говорила запереться!

— Я и заперся, Кандида. Клянусь.

— А я ключ повернула! И ключ был здесь, у меня в переднике! — Она обернулась ко мне и впервые меня увидела. Оглядела снизу доверху: мокрые юбки, шаль, косу, и лицо у неё вдруг просияло, чего я никак не ожидала. — Ой! Ты мейга?

— Есть немного.

— Слава Богу и Пресвятой Деве Кармельской! — Она схватила мою свободную руку и поцеловала её, потом перекрестилась, потом снова поцеловала. — Тебя святой Антоний послал! Я четыре месяца прошу у святого Антония мейгу, потому что врачи ничего не знают, а этот мальчик сам врач и тоже ничего не знает!

— Почти врач, — сказал Брейшо.

— Молчите вы! Заходи, доченька, заходи. Есть суп.

Так я познакомилась с Кандидой, которая служила у Валькарселей ещё до рождения дона Бернардо и была в усадьбе единственной живой душой, кроме Брейшо. Она была почти глухая, читала четыре розария в день и не верила врачам, зато верила в мейг, в неприкаянные души, в знахарей-заговорщиков, в громовые камни и в ослиное молоко от грудной болезни. Она поставила передо мной миску капустного супа с плавающим куском сала и не отходила, пока я его не доела, а потом налила вторую.

Брейшо не ел. Он сел у кухонного огня, укрыв плечи одеялом, и пил что-то из тёмного пузырька, который достал из кармана, отсчитывая капли в ложку.

— Лауданум, — сказал он, заметив мой взгляд. — От кашля. Помогает мало.

— Вы спите?

— Три часа. Четыре, если повезёт. Днём. Как я провожу ночи, вы уже знаете.

— Сколько вы весили в июне?

Он посмотрел на меня с чем-то вроде удивления.

— Семьдесят два килограмма. Сегодня утром, если не ошибаюсь, пятьдесят семь. Могу сказать точно, если поднимешься со мной.

* * *

В башню мы поднялись, когда Кандида ушла в часовню. Лестница была каменная, винтовая, и Брейшо дважды пришлось остановиться отдышаться, прислонившись к стене с закрытыми глазами. Наверху была квадратная комната с четырьмя окнами, по одному на каждую сторону, и из западного было видно всё море, серое, гладкое, с полосой Фистерры вдали, похожей на спящего зверя. Это окно я и видела горящим с развилки корредойры.

Комната была завалена книгами. По стенам, на полу, на незастеленной кровати. В углу на крюке висел скелет с соломенной шляпой на черепе. Стояли весы, какие бывают на засолочных складах, железные, с чашей и гирями, и стол с бумагами, склянками и латунным микроскопом.

— Скелета зовут Фермин, — сказал Брейшо. — Подарок однокурсников, когда я сдал анатомию. Кандида за него молится.

— Молится?

— Говорит, он был христианином и кто-то же должен. — Он снял сюртук, разулся и встал на весы в рубашке и брюках. — Смотри. Пятьдесят шесть семьсот. Со вчерашнего дня минус триста граммов.

Он слез и записал цифру в тетрадь в чёрной обложке, раскрытую на столе. Я подошла посмотреть. Страницы были исписаны мелким аккуратным почерком в столбцы: дата, вес, пульс, температура, часы сна. Рядом заметки. «Пульс при выходе на марш: 112. Пульс по возвращении: 140, нитевидный. Боль в левом межрёберье. Лёгкое кровохарканье». А ниже, другими чернилами: «Попытка остановиться на перекрёстке у Лиреса. Невозможно. Ощущение, что ноги принадлежат другому».

Я перелистнула назад. На первой странице стояла дата: «25 июня 1887 года». И заголовок, дважды подчёркнутый:

«Наблюдения над случаем прогрессирующего истощения неизвестной этиологии».

— Это вы?

— Это я. — Он сел на кровать, прямо на книги. — Когда чего-то не понимаешь, это записываешь. Так учил профессор патологии. Говорил, что наука — это записывать вещи, пока они не перестанут пугать.

— И они перестали вас пугать?

— Нет. Но теперь я знаю точно, насколько они меня пугают.

Я засмеялась и сама удивилась, потому что не смеялась с июня. Он тоже чуть улыбнулся. У него было лицо, которое становилось очень молодым, когда он улыбался, и очень старым, когда нет. Глаза серые, цвета ноябрьского моря, и так глубоко запавшие, что казалось, они смотрят на меня со дна двух колодцев. Тёмные волосы, слишком длинные, нестриженые много месяцев. Маруша была права. Он был красив так, что жалко смотреть.

— Давайте заключим сделку как следует, — сказала я и села на единственный стул. — При свете дня и не торопясь. Расскажите мне всё. Расскажи, — поправилась я. — С самого начала.

Он рассказал.

В ночь Сан-Шоана он возвращался из Мушии, от нотариуса, по делу о продаже земли. Ехал верхом по прибрежной, нижней дороге, потому что она короче, хотя его отговаривали. На всех пляжах горели костры. Около полуночи лошадь чего-то испугалась, он так и не понял чего, сбросила его и галопом унеслась в сторону Корвейры. Он пошёл пешком, прихрамывая. На каком-то перекрёстке, у моря, ему заступил дорогу человек с закрытым лицом.

— У него был большой деревянный крест и котелок. Я подумал, это кто-то из процессии на Сан-Шоана, из тех, что ходят по деревням, и отстал. Он сказал: «Подержите-ка минутку, будьте добры». Очень вежливо. Как просят подержать зонтик, пока завязываешь шнурок.

— И вы подержали.

— Подержал. — Он посмотрел на свои руки. — А человек бросился бежать. Бежал, как бежит тот, кто только что вышел из тюрьмы. А я остался с крестом в одной руке и котелком в другой, а позади меня… — Он замолчал. — Позади меня были они.

— Вы видели его лицо?

— Нет. Высокий. Немолодой, судя по тому, как двигался. Голос человека, привыкшего, что ему подчиняются.

— Где это было? На каком перекрёстке?

— У моря. Я же сказал.

— Возле Ареа-Бранки?

— Я не был на пляже, если ты об этом.

Он сказал это очень быстро. Быстрее, чем всё остальное. Я смотрела на него, а он секунду выдержал мой взгляд, потом опустил глаза в тетрадь и перевернул страницу, которую незачем было переворачивать.

Тогда я решила, что ему стыдно. Стыдно, что он был рядом с пляжем, где тонула моя мать, где горели костры и кричали люди, и ничего не заметил. Стыд показался мне понятным, и я оставила это.

— Дальше.

— Той ночью я шёл до рассвета, не понимая, что со мной. Наутро решил, что это была галлюцинация. Горячка. Заперся у себя в комнате, ключ отдал Кандиде. Ровно в полночь я был на дороге к Лиресу с крестом в руке. — Он сказал это без всякого драматизма, как описывают симптом. — Я перепробовал всё. Привязывал себя к кровати. Оставался молиться в часовне. Уехал ночевать в Сантьяго, к однокурснику; в полночь я был на дороге на Падрон с крестом, шёл до петуха, и петух застал меня в незнакомом месте, и я два дня добирался назад. Крест появляется, когда хочет. Котелок тоже. Исчезают на рассвете и возвращаются в полночь, мне в руки, где бы я ни был.

— И остановиться нельзя?

— Нельзя. И обернуться нельзя. Я пробовал оглянуться. Мне не то чтобы не дают: шея просто каменеет. Вбок смотреть могу, как смотрел на тебя. Назад никогда. А ноги идут сами. Если очень сопротивляться, тянуть в другую сторону, немного можно. Как сегодня у дома старухи. Но потом… — Он тронул грудь. — Потом за это расплачиваюсь.

— Сколько?

— Что сколько?

— Сколько, вам сказали, это длится?

Лицо у него чуть ожесточилось.

— Кандида говорит, год и день. Что тот, кто несёт крест, чахнет, а через год и день умирает, и тогда уходит с ними. С теми, что со свечами. — Он пожал плечами. — Говорит она это с той же уверенностью, с какой говорит, что ослиное молоко лечит чахотку, так что не знаю, что и думать.

— Бабушка говорила то же самое.

— Твоя бабушка тоже была из тех, что за ослиное молоко?

— Моя бабушка была мейгой. Настоящей. И она говорила, что тот, кто несёт крест, освобождается, только если другой живой возьмёт его в руки. Не обязательно, чтобы ты отдавал. Достаточно, чтобы другой взял.

— Кандида тоже так говорит.

— Значит, это правда.

Брейшо не ответил. Он засмотрелся в западное окно, на море.

— Поэтому я и запирался, — сказал он наконец. — Сначала не знал, потом Кандида рассказала. И с тех пор стараюсь ходить дорогами, где никого нет. По горе. По глухим местам. Если вдруг попадается кто-нибудь, контрабандист, пьяница, парень, который возвращается от невесты, я кричу ему, чтобы отошёл, лёг в канаву, не трогал меня. — Он чуть усмехнулся. — Слава у меня, должно быть, ужасная.

— Слава у вас чахоточного, который ходит по ночам.

— Ну что ж. Это точно.

— Вы могли бы отдать его любому из них.

— Мог бы.

— Пьяному, который в два часа ночи возвращается из таверны. Говорите ему: «Подержите-ка, будьте добры», как сказали вам. И всё.

Он обернулся ко мне. Глаза у него были очень усталые, а под усталостью было что-то, чего я тогда не сумела прочесть и поняла не сразу.

— А ты бы так сделала?

Я не ответила. Я не знала. Он медленно кивнул, будто моё молчание было достаточным ответом, и снова посмотрел на море.

— Я ни одной ночи не проспал целиком с июня, — сказал он. — Кашляю кровью. У меня слезают ногти. Мне двадцать семь лет, а вешу я как четырнадцатилетний мальчишка, и каждое утро, вставая на весы, точно знаю, сколько мне осталось. И я знаю, что тот, кто дал мне крест, знал всё это, когда давал. Знал и всё равно дал, вежливо, с «будьте добры». — Он запнулся. — Таким я не стану. Не знаю, мужество это или гордость. Скорее всего, гордость. Но таким я не стану.

* * *

Я посидела ещё. Задавала ему те вопросы, которые бабушка заставила бы задать меня, и он отвечал на все с той же тетрадной точностью: сколько свечей, меняются ли они, гаснут ли когда-нибудь, замечал ли он, что крест одни ночи тяжелее, чем другие. Сто двадцать семь, сказал он; он пересчитывал их много раз; иногда ночью казалось, что одной больше, но наутро снова выходило сто двадцать семь. Они никогда не гаснут. Крест всегда весит одинаково, то есть очень много.

— А ты? — вдруг сказал он. — С каких пор ты слышишь утопленников?

— Всегда. С детства. Но раньше мало. Шум, как у вас с этими. Отдельные слова. Мама слышала их лучше меня.

— А теперь?

— Теперь хорошо слышу. Как вас.

— С каких пор?

Я пожала плечами.

— С лета. С тех пор как она утонула. Наверное, горе… Не знаю. Открывает что-то.

Брейшо что-то записал в тетрадь. Мне посмотреть не дал.

— Ты болела летом?

— При чём тут это?

— Ни при чём. Врачебная привычка. — Он не поднял глаз. — Грудь болела? Кашляла?

— Неделю. Была горячка. Маруша нашла меня наутро на пляже, укрытую маминой шалью, и говорит, я кашляла водой. — Я сама не заметила, как стянула шаль покрепче. — Меня сбила волна. Мама меня вытащила, так говорят. А потом… её никто не вытащил.

— Мне жаль.

— Вы мне это уже говорили ночью.

— Мне всё ещё жаль.

Он закрыл тетрадь.

Прежде чем я ушла, он взял с меня обещание никому не говорить, кто он. Ни имени, ни про крест. Я взяла с него обещание больше не говорить мне идти домой. Он сказал, что этого обещать не может, потому что бывают дождливые ночи, когда он сказал бы это кому угодно, даже мёртвым. Я сказала, что это справедливо.

По винтовой лестнице я спустилась одна. На кухне Кандида сунула мне в руки свёрток с кукурузным хлебом и куском сыра и прошептала, прижавшись губами к моему уху, потому что шептать иначе не умела:

— Он поправится?

Я не знала, что ей сказать. Она перекрестила мне лоб большим пальцем и отпустила.

* * *

Дома я привязала кость к кожаному шнурку, из тех, на которых мать развешивала травы, и надела на шею под рубашку. Кожу она холодила и не нагревалась. Пёс смотрел на это с порога.

— Не смотри на меня так.

Он лёг, положив морду между лап.

Я легла в полдень, не раздеваясь, и спала до темноты, без снов. Проснулась голодная и с ломотой во всём теле, как после дня работы в поле, но не хуже. Посмотрела на себя в мамино маленькое зеркало: я, с синяками под глазами. Не похудела. Не кашляла.

Тогда я и поняла то, что потом подтвердили нам сами мёртвые. Крест давит на того, кто его несёт. Свечи давят только на тех, кто их держит, а свеча весит немного. Мне предстояло ходить с ними каждую ночь, уставать, спать днём, как сова. А ему предстояло умереть.

Без пяти двенадцать я сидела на мамином стуле у огня, в сапогах и с шалью на плече. Ждать, пока эта сила стащит меня с кровати, я не собиралась.

Ровно в полночь кость обожгла мне грудь, и когда я опустила руку, чтобы её коснуться, у меня между пальцами была горящая свеча.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Волчок

Вторая ночь была ночью поминовения усопших, и я думала, что это хоть в чём-то будет заметно. Ничего не было заметно. Свечи спустились по горной дороге в тот же час и тем же шагом, Брейшо шёл впереди с крестом и котелком, а увидев, что я жду его у Крус-Велья, сказал:

— Ты пришла пешком.

— Лучше прийти, чем быть притащенной.

— Я тоже так поначалу думал. — Он прошёл мимо меня не останавливаясь, и я пристроилась слева. — Потом у меня пропали предпочтения.

В ту ночь я узнала, что с Компаньей можно идти так, чтобы не уставать так сильно. Надо было не бороться с ногами, а дать им вести себя, как дают течению нести лодку, когда знаешь, что течение идёт туда же, куда тебе нужно. Ещё я узнала, что Брейшо никогда не видел тех, кто шёл за ним.

— Никогда?

— Как я их увижу? Я не могу обернуться. Иногда, на повороте, краем глаза вижу огоньки. А когда идём вдоль реки, если вода спокойная, иногда вижу отражение. Но вода почти никогда не бывает спокойной. — Он глянул на меня сбоку, с этой своей манерой смотреть почти извиняясь. — Какие они?

Я обернулась на них. Мне-то было можно. Они шли попарно, со свечами у груди, и свет оставлял им лица белыми, как неисписанный лист.

— Белые, — сказала я. — Высокие. Одни выше других. Ног у них нет, или их не видно. Свечу держат вот так. — Я показала своей. — Лица у них нет, у них как бы место для лица, пустое. Есть один, который идёт в конце, один, выше остальных. Это он дал мне свечу. И есть маленькие. Дети. Четверо или пятеро.

— Дети.

— Дети есть всегда.

Брейшо сжал руку на кресте.

— Расскажи ещё.

Так мы и начали. Он шёл впереди и не мог обернуться, а я была его глазами назад. Я рассказывала ему, какой саван у третьего слева, с пятном, похожим на винное, по краю, или что две свечи в середине всегда идут рядом, совсем близко, как жених с невестой на ярмарке. Он слушал так, как, наверное, слушал в университете, внимательно, не перебивая, и время от времени задавал вопрос, такой точный, что мне приходилось присматриваться внимательнее.

А потом я начала спрашивать их.

* * *

Нельзя спрашивать сто двадцать семь мертвецов разом. Я попробовала в первую ночь, ответили все, и я не поняла никого. Поэтому в ту ночь поминовения я понемногу отставала, давая Брейшо уйти вперёд, и шла между рядами, рядом с каждой свечой, спрашивая по одному вопросу за раз, медленно, ясно, как утопленников.

— Почему вы ходите?

Большинство не отвечало. Мёртвые из Компаньи стеснительнее морских, или больше устали. Некоторые бормотали своё, не слушая меня. Тот, что считал до семи, так и считал до семи. Но некоторые отвечали, и все, так или иначе, отвечали одно и то же.

— Обещал.

Обещал. Обещала дойти до Сан-Андрес-де-Тейшидо и не дошла. Обещал вернуть шурину два ферраде ржи. Обещала мессу Деве де-ла-Барка за сына, который вернулся с Кубы, а потом умерла, не успев заплатить. Обещала сказать сестре, что дом её. Обещал вернуться. Обещал. Обещала. Одна женщина, шедшая ближе к середине, с очень старым и очень ясным голосом, пошла рядом со мной и объяснила то, чего не умели объяснить другие.

— Те, кто умирает с неисполненным обещанием, не могут уйти туда, куда уходят остальные, дочка. Мы остаёмся в долгу. А кто должен, тот ходит.

— А как перестать ходить?

— Расплатиться. Если живой исполнит обещание за нас, мы обретём покой. — Свеча дрогнула. — Только живые уже не помнят наших обещаний. Многие из нас ходят дольше, чем прожили.

— А он? — Я кивнула вперёд, на тёмный капюшон, который вёл нас. — Почему он должен нести крест?

— Потому что мы не знаем дороги. Мёртвые не видят дорог живых. Нам нужен живой, чтобы вёл. — Она издала звук, который мог быть вздохом. — А крест весит столько, сколько весим мы. Все. Каждый своё.

Я застыла, и ноги снова подтолкнули меня вперёд.

— Сеньора, как вас зовут?

— Шоана. Из Неминьи. Умерла в год лихорадок.

— А что обещали вы, Шоана?

Свеча чуть притухла и снова разгорелась.

— Это моё дело.

Я побежала вперёд, пока снова не поравнялась с Брейшо. Он услышал, как я подошла.

— Ну?

— Принесла ответ на ваши четыре вопроса.

И рассказала ему всё, слово в слово, как говорила Шоана из Неминьи. Что они ходят, потому что должны обещание. Что если живой расплатится за них, они обретут покой. Что им нужен живой, потому что мёртвые не видят дорог. И что крест весит столько, сколько весят они.

Брейшо ответил не сразу. Мы спускались к реке у Вилара, и вода шумно бежала по камням, вздувшаяся от дождей.

— Сколько весят они, — повторил он наконец.

— Каждый своё.

— Значит, если один из них уйдёт…

— Станет немного легче. Наверное.

Я видела, как он думает. Видела, как считает, почти слышала, как считает, вроде того как школьный учитель делил столбиком себе под нос.

— Сто двадцать семь, — сказал он. — Сто двадцать семь обещаний.

— Некоторые уже не исполнить. Кто-то обещал что-то людям, которые сто лет как умерли.

— Но другие можно.

— Другие можно.

Он пошёл дальше. Впервые с тех пор, как я его знала, мне показалось, что он идёт чуть прямее.

* * *

Маленькую свечу я нашла почти на рассвете, когда мы уже возвращались к горе по дороге на Корвейру. Она шла ближе к концу, между двумя большими свечами, которые не разговаривали, и была такой низенькой, что пламя доходило мне до бедра. Я пошла рядом и спросила то же, что у всех.

— Почему ты ходишь?

— Потому что взяла волчок у брата.

Это был голос девочки, очень тонкий, и печали в нём не было никакой. Была скорее обида, как у того, кто рассказывает о несправедливости, которую ещё не переварил.

— Волчок? Юлу?

— Волчок. Который сделал дедушка. Самый красивый в деревне, а брат мне его не давал, а я его взяла и спрятала. А потом у меня началась лихорадка, и я не смогла его отдать, и я обещала ему, что отдам, обещала в постели, а потом умерла. — Свеча дрогнула, и голос у неё впервые сломался. — А он так плакал. Я слышала, как он плачет.

— Как тебя зовут?

— Росинья. Роса до Кордойро. Из Корвейры.

Я встала как вкопанная, ноги дёрнули, и я снова дала им себя вести.

До Кордойро. Канатчик. В Корвейре был один-единственный канатчик, старый, как римский мост, и слепой, как крот, и я каждую весну покупала у него верёвку развешивать травы. Его звали Тельмо. Он жил на нижней улице, той, что спускается к порту, и целыми днями сидел на табурете у своей двери, скручивая эспарто пальцами быстрее, чем я когда-нибудь видела, хотя сам не видел ничего из того, что делал.

— Росинья, — сказала я. — Твоего брата зовут Тельмо?

— Тельмо, да. Вы его знаете? Он здоров? Он уже большой?

Я не знала, что ответить. Мне казалось, что вопрос заслуживает точного ответа, а у меня его не было, и я сказала ей правду.

— Да. Он уже большой.

— Тогда скажите ему, что я отдаю.

— Где волчок, Росинья?

— В оррео. В дыре. За камнем с крестом.

Пропел петух.

* * *

В то утро я не спала. Брейшо я оставила на развилке у Лоуридо, сидящим на стене, уронив голову между колен, как в прошлый раз, сказала ему не двигаться, что схожу за Кандидой, и Кандида спустилась со старой упрямой мулицей по имени Пепа и увезла его в гору, отчитывая всю дорогу. А я пошла вниз, в Корвейру.

Был День поминовения, и вся деревня шла на кладбище с цветами и свечами, женщины в чёрном, мужчины со шляпами в руках. Я встречала всех. Никто меня не остановил. Пилар до Крусейро перешла на другую сторону улицы.

Тельмо сидел на своём табурете, как всегда. На кладбище он не ходил с тех пор, как ослеп, говорил, что мёртвые и так знают, где он живёт. Когда я подошла, он поднял лицо.

— Девчонка Сабелы.

— Откуда вы знаете?

— По шагу. Твоя мать ступала так же, будто земля ей что-то должна. — Он продолжал крутить эспарто. — Чего тебе? Не время для верёвки.

— Сеньор Тельмо. Дом вашей семьи, где вы жили мальчиком, ещё стоит?

Пальцы у него остановились.

— Этот дом уже не наш. Его продали, когда умерла мать. Теперь он дона Рамиро. У него там соляной склад.

— А оррео?

— Оррео стоит. Оррео никто не сносит. — Он склонил голову, как делают слепые, чтобы лучше слышать. — А что?

— У вас была сестра.

Он так долго не отвечал, что я подумала, он не расслышал.

— Роса, — сказал он. — Росинья. Умерла в год лихорадок. Мне было девять, ей семь. — Пальцы снова задвигались, медленнее. — Воровка. Знатная была воровка. Всё у меня таскала. А чего ты спрашиваешь про Росинью, девонька?

Я не ответила. Сказала, чтобы подождал, что я сейчас вернусь, и не знаю, поверил ли он мне.

Соляной склад дона Рамиро стоял в конце порта, в старом двухэтажном доме с починенной крышей и заложенными окнами. Рассолом пахло ещё с улицы. Оррео стоял за домом, на огороде, заросшем крапивой: маленький, гранитный, на каменных ножках с круглыми плитами сверху, чтобы не забирались мыши, а на нижнем камне, на том, что служит фундаментом, был высечен крест, как на всех оррео побережья. Увидеть его мог любой. Шестьдесят шесть лет на него никто не смотрел.

Камень шатался. За ним была маленькая дыра с землёй, корнями и пустым мышиным гнездом. А внутри гнезда, завёрнутый в тряпку, которая рассыпалась от прикосновения, лежал деревянный волчок из самшита, почерневший от времени, с железным гвоздём вместо острия и истлевшей бечёвкой, намотанной вокруг.

Руки у меня дрожали, когда я вернулась на нижнюю улицу.

— Сеньор Тельмо.

Я вложила волчок ему в руку. Он его ощупал. Ощупал так, как ощупывают слепые, всеми пальцами сразу: остриё, гвоздь, бечёвку, зарубку сбоку. И лицо у него рухнуло целиком.

— Матушка, — сказал он. — Матушка небесная.

Он сидел так какое-то время, прижав волчок к груди. По улице шли люди с кладбища, останавливались поглазеть, и я смотрела на них, пока они не уходили.

— Его мне сделал дед, — сказал наконец Тельмо. — Из самшита с паперти, когда его подрезали. Лучший волчок в деревне. Самый быстрый. А Росинья стащила его у меня как-то утром, и больше я его не видел, а в тот же день у неё началась лихорадка. Я ей говорил: отдай, отдай, а она говорила, что отдаст, когда поправится. Обещала. Я на неё кричал, когда она умирала. — У него шевелились губы, беззубые. — Шестьдесят шесть лет, девонька. Шестьдесят шесть лет я думал, что последнее, что я сказал сестре, это что она воровка.

— Она говорит, что отдаёт.

Тельмо поднял лицо ко мне, туда, где я стояла, и не спросил, откуда я знаю. Старики побережья умеют не задавать некоторых вопросов.

Он размотал истлевшую бечёвку, которая рассыпалась в пальцах. Вытащил из кучи кусок эспарто, отмерил большим пальцем и намотал на волчок с ловкостью, которую не забыл. Нагнулся с табурета, хрустнув коленями. И запустил его.

Волчок заплясал на каменных плитах улицы. Сначала криво, хромая на старом гвозде, а потом выпрямился и встал, совсем встал, вертясь так быстро, что казался неподвижным, и тихое жужжание заполнило всю улицу. Тельмо слушал, склонив голову набок. Он смеялся. По щекам у него текли слёзы, а он смеялся, как девятилетний мальчишка, во всё горло, и люди, возвращавшиеся с кладбища, останавливались и ничего не понимали.

* * *

В ту ночь в процессии я поначалу не нашла маленькой свечи. Потом увидела её в стороне от вереницы, отдельно от других, совсем неподвижную. Мы проходили по нижней улице Корвейры, мимо дома Тельмо, и свеча остановилась у его закрытой двери.

Остальные свечи шли дальше. Брейшо шёл дальше. Я остановилась рядом с ней, сколько позволили ноги.

— Росинья?

— Смеётся, — сказала девочка. — Я слышу, как он смеётся. Он спит и смеётся.

— Я его отдала. Волчок. Он запустил его на улице, и тот плясал.

— Я знаю. — Короткая тишина. — Спасибо, сеньора мейга.

И свеча погасла.

Не так, как гаснет то, чему не хватает воздуха. Она погасла так, как задувают свечи дети, когда им разрешают сделать это самим: одним сильным выдохом, нарочно, и вверх тянется дымок. Дымок поднялся у двери Тельмо, а потом не стало ни дыма, ни свечи, ни девочки.

Я побежала вперёд. Брейшо дошёл до конца улицы, где начинается подъём, и шёл чуть медленнее обычного. Я поравнялась с ним и ничего не сказала. Он и так почувствовал.

— Что-то случилось, — сказал он.

— Одна ушла.

— Какая?

— Девочка. С волчком.

Он глубоко вдохнул, и вдох просвистел не так сильно, как в другие разы.

— Сто двадцать шесть, — сказал он.

* * *

Наутро я поднялась в усадьбу после петуха, как и накануне, и Брейшо при мне встал на свои складские весы, в рубашке и брюках.

— Пятьдесят шесть шестьсот, — сказал он. — На сто граммов меньше, чем вчера.

— Вчера вы потеряли триста.

— Вчера я потерял триста. — Он записал цифру в тетрадь, а ниже записал ещё что-то, что на этот раз дал мне прочесть: «Пульс по возвращении: 128. Субъективное уменьшение веса креста. Небольшое, но несомненное». Он засмотрелся на страницу. — По одной за ночь, за сто двадцать шесть ночей…

— Не спешите так.

— Март. Начало марта.

— Брейшо.

— Я знаю. — Он закрыл тетрадь. — Знаю, что не всё будет волчком в оррео. Но дай мне немного посчитать, Ирия. Четыре месяца у меня все подсчёты выходили на июнь.

Я промолчала. В западное окно входил жёлтый свет ясного ноябрьского дня и падал ему на лицо, и впервые я увидела у него на щеках немного румянца. Немного. Чуть-чуть.

— Какая она была? — спросил он. — Девочка.

Я рассказала ему про Тельмо, про волчок, пляшущий на улице, про смеющегося старика. Рассказала всё, и он слушал не перебивая, а когда я закончила, замолчал.

— Шестьдесят шесть лет, — сказал он. — Из-за волчка.

— Из-за обещания.

— Из-за волчка, — упрямо повторил он и засмеялся, и смех перешёл в кашель, а в кашле в то утро не было крови.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Дон Рамиро

Дон Рамиро пришёл ко мне на святого Мартина, в тот день, когда на побережье режут свиней и платят долги.

Пришёл он ближе к полудню, когда я только встала после дождливой ночи, в которую мы обошли кругом всю гору Фачо, не встретив ни души, а Брейшо так кашлял на подъёме, что мне пришлось часть пути нести его котелок. Мы не знали, что так можно. Оказалось, можно. Весил он как мельничный жёрнов. Руки у меня ещё болели.

Я услышала его раньше, чем увидела. Мулы, повозка, слуга. И пёс, который поднялся с порога с рычанием, какого я у него никогда не слышала, низким и долгим, похожим на шум моря в пещерах.

— Тихо, Урко.

Он не утих. Встал перед дверью, расставив лапы, и дон Рамиро остановился в десяти шагах.

— Доброе утро, Ирия. — Он снял шляпу. — Ты не могла бы придержать зверя?

— Он не мой. Я ему не указ.

— Тогда выйди ты, если не трудно. Я на минутку.

Я вышла. Пёс посторонился, пропуская меня, и встал рядом, прижавшись к ноге. На доне Рамиро было хорошее суконное пальто, под мышкой кожаный портфель, а лицо раскраснелось от холода и хорошей еды. Он всё ещё был красивым мужчиной, из тех, кто в молодости был очень красив и об этом знает. Мать говорила, что он разбил в Корвейре больше сердец, чем буря сорок шестого года.

— Холодновато стоять на улице, — сказал он. — Но я не задержу. Я насчёт дома.

— Я так и думала.

— Твоя мать, упокой Господи её душу, два с половиной года назад заняла у меня тысячу двести реалов. На крышу, сказала, и на другое. — Он открыл портфель и достал вчетверо сложенную бумагу с печатью. — Я одолжил ей с большим удовольствием, потому что уважал её. Залогом мы поставили дом, это обычное дело. Срок истекает на Сан-Шоан будущего года.

— Я знаю.

— Я это не для того, чтобы тебя торопить.

— Ну да.

— Я это к тому, что женщина одна, без ремесла… — Он повёл рукой с перстнем, обводя дом, смоковницу, оррео, пса. — Я беспокоюсь, Ирия. Правда. Предлагаю купить у тебя дом сейчас, по честной цене, дороже, чем он стоит. Сниму с тебя долг, и останутся деньги, уедешь в Корунью или в Сантьяго, куда захочешь, начнёшь на новом месте. Молодая девушка вроде тебя, совсем одна…

— Ремесло у меня есть.

— Разговаривать с утопленниками. — Он улыбнулся. — Я не смеюсь, нет. Есть люди, которые говорят, у тебя дар. Только дар крышу не оплатит.

— Оплатит яйца и хлеб. А что не хватит, заплачу на Сан-Шоан.

— Тысячу двести реалов.

— Я знаю, сколько это.

Дон Рамиро медленно убрал бумагу в портфель и посмотрел на меня по-другому, как смотрят на лодку, которую собираются купить.

— Ты очень на неё похожа, — сказал он. — На мать. Она тоже на всё говорила «нет».

— Она и вам сказала «нет»?

Это была дерзость, и я сказала её нарочно. Мать никогда мне не рассказывала про дона Рамиро, но в Корвейре все знали, что парнем он обхаживал дом Мариньо, приводил к дверям волынщиков, а бабушка вылила на него из окна ведро воды. И что мать вышла за корабельного плотника, у которого не было ничего, кроме рук и ножа.

Дон Рамиро не рассердился. Это было хуже всего. Он засмеялся, хорошим смехом человека, который многое в жизни выиграл и может себе позволить что-то проиграть.

— Она много раз говорила мне «нет», — ответил он. — И вот видишь. Она в море, а я всё здесь, предлагаю что-то её дочери.

Я нагнулась за камнем. Не для того, чтобы бросить в него, хотя такая мысль и мелькнула. У меня выпала шпилька из волос, и камнем я хотела отодвинуть её из грязи. Когда я нагнулась, кожаный шнурок выскользнул из выреза рубашки, и кость повисла у меня на груди, жёлтая и маленькая.

Дон Рамиро побелел.

Не побледнел: побелел. Как известь на стенах. Краска схлынула со щёк разом, рот приоткрылся, и он, сам того не заметив, отступил на полшага, а пёс, почуяв это, впервые на него залаял, сухо и отрывисто, так что эхо отдалось от оррео.

— Что это? — сказал дон Рамиро.

Я спрятала кость под рубашку.

— Реликвия. Мощи святого. Соседка привезла из Сантьяго.

— Какого святого?

— Не сказала.

Он посмотрел на меня ещё миг. Потом на пса. Потом надел шляпу.

— Подумай насчёт дома, — сказал он, и голос был прежний, учтивый, спокойный. — Спешить некуда. До Сан-Шоана.

Он забрался в повозку без помощи слуги. Когда он взялся за вожжи, я увидела, что рука у него дрожит, та, что с перстнем с якорем, и что ему пришлось взяться дважды, потому что в первый раз вожжи выскользнули.

* * *

В тот же день я спустилась к настоятельскому дому.

Дон Селсо был настоятелем в Корвейре ещё до моего рождения, крестил половину прихода и похоронил другую половину. Ему было за семьдесят, лицо в пятнах, брови белые, как два пучка перьев, и живот каноника, не положенный ему по жалованью. Он учился в семинарии в Сантьяго с тем, кто потом стал епископом Луго, а остался в рыбацком приходе потому, говорил он, что в Сантьяго слишком много священников и слишком мало историй. Истории он собирал. Записывал в тетради, которые хранил в каштановом шкафу, и раз в год отправлял пакет в какое-то мадридское общество, где их изучали господа в очках. Ещё он собирал громовые камни, те чёрные каменные топоры, что находят в полях после гроз, и в витрине у него их было больше сорока, каждый с ярлычком.

Дверь он открыл сам, в берете и с книгой в руке.

— Ирия Мариньо! Та, что крадёт у меня прихожан. Заходи, заходи, дождь собирается.

Настоятельский дом был большим и холодным и пах воском, старой бумагой и мокрой собакой, хотя собаки у дона Селсо не было. Он усадил меня на кухне, у очага, и налил стакан вина из Рибейро, не спросив, хочу ли я.

— Пей, ты очень бледная. Спишь?

— Днём.

— Плохое время для сна, день. — Он сел напротив, кряхтя. — Ну. Что привело? Опять про отпевание матери? Я же тебе сказал, дочка, без тела я похоронить не могу, а вот мессу на годовщину можно, и если хочешь, проведём пораньше…

— Не за этим.

— А за чем?

Я обдумала это, спускаясь по корредойре. Дон Селсо был священником, а священникам не полагается говорить о некоторых вещах, но он же был человеком, который больше всех на Коста-да-Морте знал о некоторых вещах, и единственным, кого я могла спросить, не увидев у него на лице страха передо мной.

— Я хочу знать про Санта Компанью.

Дон Селсо поставил стакан на стол.

— Вот как, — сказал он.

— Вы верите, что она есть?

Он посидел, глядя в огонь и почёсывая подбородок.

— Скажу тебе одну вещь, которую никому не говорю, потому что, узнай архиепископ, он отправит меня проповедовать маврам. — Он понизил голос. — Я её видел. Один раз. Мне было девятнадцать, я шёл пешком из семинарии на Рождество, по дороге на Санта-Комбу, и меня застала ночь в горах. Не спрашивай, какая она, я плохо помню. Помню запах. Помню, что бросился лицом в землю, дважды прочёл весь розарий и обмочился. И помню, что тот, кто шёл впереди, с крестом, был сын кузнеца из Бембибре, мы с ним вместе ходили в школу. Весной его похоронили. Сказали, от чахотки.

Огонь затрещал.

— Почему ты спрашиваешь?

Я не ответила. Он не стал настаивать. Поднялся, снова кряхтя, ушёл к себе в кабинет и вернулся с большой книгой в потёртом кожаном переплёте, которую положил на кухонный стол, отодвинув хлеб.

— Книга умерших прихода, — сказал он. — С 1790 года. Её начал предшественник предшественника моего предшественника. Здесь все, и кто умер в постели, и кого забрало море. — Он открыл её посередине и стал листать, послюнив палец. — А я, человек любопытный, записывал на полях кое-что, что бросалось мне в глаза. Смотри.

Он показал мне страницу. Рядом с записью о смерти 1858 года его мелким кривым почерком было приписано: «Найден на перекрёстке у Гурес, сильно истощённый. Соседи говорят, ходил по ночам». Он перелистнул. 1863: «Чужой, без имени. Перекрёсток Крус-Велья. Истощение». 1869: «Сын вдовы из Осона. Ходил по ночам со Сретения. Умер через год и день, говорит мне его мать. Не записываю как достоверное».

— Время от времени по одному, — сказал дон Селсо. — Немного. Люди, которые сохнут без причины и умирают на перекрёстке. Я не знаю, что это такое, Ирия. Не знаю, есть ли Компанья или это способ, которым люди объясняют себе то, чего не понимают. Но я знаю, что люди от неё умирают.

Он полистал ещё. Остановился на 1874-м.

— Вот этот тебе понравится. Этого я хоронил сам.

«13 января 1874 года. Паломник-иностранец, фламандской нации по бумагам, имя неразборчиво. Найден мёртвым на рассвете на перекрёстке у Лиреса, на дороге в Фистерру. Крайнее истощение; казался стариком, а было ему не больше тридцати. Похоронен из милосердия. Его вещи остаются в ризнице, если кто-нибудь их востребует: посох, пелерина, шляпа, тыква-фляга и раковина».

— Никто не востребовал?

— Кто станет требовать вещи мёртвого фламандца, умершего в Лиресе? Так и лежат в шкафу в ризнице, за великопостными облачениями. — Он закрыл книгу. — Паломники, которые идут в Фистерру, знаешь, что делают, когда доходят? Сжигают одежду на мысу, на скалах, глядя на море. Чтобы оставить там ветхого человека и вернуться новым. Этот бедняга не дошёл. Не хватило трёх лиг.

Я промолчала. Дон Селсо подлил мне вина.

— Есть ещё одно, что я хочу тебе рассказать, раз уж мы об этом, — сказал он. — Хоть и не знаю, к месту ли. Про твоего отца.

Я подняла голову.

— Что про моего отца?

— Он приходил ко мне. Перед отъездом на Кубу. Январской ночью, лет… пятнадцать назад? Примерно. Ты была маленькая. Постучал в дверь настоятельского дома поздно-поздно, и я подумал, что кто-то умер. И попросил меня молиться за него.

— Он уезжал далеко.

— Так он мне и сказал. — Дон Селсо почесал бровь. — Только видишь ли, дочка, я проводил сотни парней, которые уезжали на Кубу и в Буэнос-Айрес. Они приходят просить рекомендательное письмо, или выписку о крещении для паспорта, или денег взаймы. Ни разу ни один не приходил просить, чтобы я за него молился. Да ещё в полночь. Он дал мне серебряный дуро на мессы за упокой своей души. За душу, сказал он, а не за дорогу. Мне это показалось странным. И до сих пор кажется.

— Он ещё что-нибудь сказал?

— Чтобы я присмотрел за вами. Чтобы, если твоя мать на него рассердится, я ей не перечил.

— А почему она должна была рассердиться?

— Этого он не сказал.

После той зимы мы ничего не слышали об отце. Ни письма, ни перевода, ни весточки с кем-нибудь из вернувшихся. Мать говорила, что он уехал на Кубу разбогатеть, что напишет, потом перестала это говорить и стала говорить, что он уехал, и всё, а потом перестала говорить вообще. В деревне были и другие такие, как она, их звали вдовами живых: женщины, у которых муж в Америке и которые не знали, замужем они ещё или вдовы, не могли ни снова выйти замуж, ни перестать ждать. Мать ждать не стала. Остригла волосы, стала работать знахаркой, как её мать и бабка, и при мне больше не упоминала его, кроме одного раза, когда мне было четырнадцать и я спросила её, умел ли отец плавать.

Она сказала, что да. Что отец плавал как выдра. И что он собирался научить меня сам, одним летом, и не успел.

* * *

Перед тем как я ушла, дон Селсо сказал мне от двери ещё одну вещь. Не знаю, почему я так хорошо её помню. Может быть, потому, что это было последнее, что он сказал, прежде чем пошёл дождь.

— Кстати, больше всех в этом году молился дон Рамиро. Ты знала?

— Нет.

— Он сильно болел весной. Исхудал до костей, кашлял, не выходил из дому. Говорили, что умирает, и он, видно, сам так думал, потому что дважды звал меня исповедовать. А потом вдруг, после Сан-Шоана, здоров как дуб. Заказал благодарственную мессу с тремя священниками. — Он пожал плечами. — Чудеса бывают. Я их не оспариваю. Но мне это бросилось в глаза.

Я пошла домой с этим в голове и не знала, что с ним делать. Связывать не стала. Пока нет. Передо мной лежали все куски, как бывает, когда на берегу вытряхиваешь сеть и там всё вместе: хорошая рыба, плохая, водоросли и старые сапоги, и нужно время, чтобы разобрать. Той ночью я рассказала всё Брейшо, пока мы поднимались по дороге на Гурес, и он выслушал всё с вниманием врача, а когда я дошла до фламандского паломника, сбился с шага, коротко споткнулся, впервые на моей памяти.

— У Лиреса? — сказал он. — На перекрёстке у Лиреса?

— Так написано в книге.

— Есть одна свеча, — медленно сказал он. — Иногда. Когда проходим через Лирес. Одна свеча встаёт рядом со мной и какое-то время идёт совсем близко, как ты. Я думал, это мне кажется. Что я это выдумываю.

Я обернулась к процессии. Они шли попарно, сто двадцать шесть, со светом на груди и белой пустотой на лице.

— Кто из вас паломник? — спросила я. — Тот, что умер в Лиресе?

Одна свеча, ближе к середине, вышла из вереницы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Край света

Мёртвые говорят каждый на своём языке. Это я знала по утонувшим англичанам на Фурнас, которые говорили со мной по-английски, а я всё равно их понимала, как понимают людей во сне, не зная как. Паломник говорил по-фламандски, или на чём там говорят у него на родине, а я слышала его так же ясно.

Его звали Питер. Он был из Гента, города с каналами и башнями, о котором я никогда не слышала, и ушёл оттуда пешком весной 1872 года, после того как у него в один месяц умерли от лихорадки жена и дочь. Он шёл девять месяцев. До Сантьяго добрался к Рождеству, обнял святого, а потом пошёл дальше на запад, как делают некоторые, к Фистерре, потому что ему сказали, что там кончается земля и что на краю земли можно оставить своё горе на скалах и вернуться домой без него.

— Я заблудился у Лиреса, — рассказывал он мне той ночью, шагая рядом, и свеча у него дрожала. — Меня застала ночь. Шёл дождь. Там был перекрёсток с каменным крестом, и я не знал, какую дорогу выбрать. И подошёл человек.

— Какой он был?

— Высокий. Хорошо одетый. В суконном плаще с наброшенным капюшоном. Нёс деревянный крест и котелок, а за ним были огни. — Свеча заколебалась. — Я подумал, это монах. Что это процессия. Обрадовался ему, потому что заблудился. Он поравнялся со мной… то есть не остановился, остановиться он не мог, но пошёл медленнее. И сказал мне: «Подержите-ка, добрый человек, мне надо завязать сапог».

Брейшо впереди не мог слышать Питера. Но слышал, как я вполголоса повторяю его слова, и, когда я сказала это, я увидела, как у него напряглись плечи под плащом.

— И я подержал, — сказал Питер. — Как было не подержать. Я был паломник. Девять месяцев я принимал всё, что давали мне люди по дороге: хлеб, воду, место на сеновале. А человек бросился бежать. Когда он повернулся бежать, свет свечей упал ему на руку, и я увидел серебряный перстень с якорем.

Я споткнулась. Ноги меня удержали.

— С якорем?

— С якорем. На мизинце.

— А потом?

— Потом я ходил год. — Он сказал это так, будто сказал «потом я поел хлеба». — Год и день. Этими самыми дорогами. Я чах. Сначала не понимал, что со мной, а потом мне объяснила одна старуха из Неминьи, которая меня кормила: если хочу освободиться, надо передать крест другому. А я не захотел.

— Почему?

— Потому что пришёл оставить своё горе на краю света, а не отдать его другому.

Это я тоже пересказала Брейшо, слово в слово. Он ничего не сказал. Челюсти у него были сжаты, и он смотрел вперёд.

— Я умер на том же перекрёстке, — продолжал Питер. — У Лиреса, на рассвете. Сел у подножия каменного креста, потому что идти больше не мог, а деревянный крест был у меня в руке, и пропел петух, и я умер. И тогда увидел самое странное.

— Что ты увидел?

— Он был там. Тот, что с перстнем. Ждал на другой стороне дороги с фонарём, совсем неподвижно. Будто знал, что так будет. А когда я умер, крест ушёл у меня из руки. Не упал. Ушёл. И оказался у него в руке. В той самой руке, которая мне его дала. — Свеча сильно задрожала. — Я видел, как он закрыл лицо другой рукой. Видел, как он плакал. А потом видел, как он пошёл, потому что было уже светло и идти ему ещё не было нужды, но он пошёл всё равно, быстро, к прибрежной дороге, как тот, кто знает, что должен найти другого до следующей ночи.

Я молчала. Процессия спускалась как раз к Лиресу, потому что мёртвые привязаны к своим привычкам, и в темноте я начала различать очертания каменного креста на перекрёстке, высокого и чёрного на фоне неба, чуть менее чёрного.

— Он возвращается в руки, которые его отдали, — сказала я вслух.

Брейшо ответил не сразу.

— Если тот, кто его несёт, умирает с ним.

— Если умирает с ним.

— Поэтому он и ждал, — сказал Брейшо. — Знал, что крест вернётся к нему.

— И поэтому сразу передал его снова.

Мы прошли мимо каменного креста в Лиресе. Свеча Питера отделилась от моей, подошла к подножию крусейро и постояла там неподвижно, как навещают могилу, а потом вернулась в вереницу.

— Что вам нужно, сеньора? — спросил он меня, вернувшись. — Вы много спрашиваете.

— Хочу знать, что ты обещал, Питер. Почему ты ходишь.

— Я обещал дойти до Фистерры и сжечь свою одежду на скалах. Обещал жене, на кладбище в Генте, перед уходом. Сказал ей: донесу это горе до края света и сожгу его там, а потом вернусь жить. Мне не хватило трёх лиг.

* * *

Наутро в башне Брейшо не встал на весы. Он сидел на кровати с раскрытой на коленях чёрной тетрадью и ничего не писал.

— Дон Рамиро, — сказал он.

— Мы этого не знаем.

— Пожилой, высокий, с голосом, привыкшим командовать. Весной исхудал до костей, а после Сан-Шоана вдруг выздоровел. Носит перстень с якорем на мизинце.

— На побережье много перстней с якорями.

— И многие выздоровели на Сан-Шоан?

Я не ответила. Он встал с кровати, подошёл к западному окну, упёрся обеими руками в раму и засмотрелся на море.

— Он дал его мне, — сказал он. — Посмотрел мне в лицо, в темноте, с этими огнями позади, и дал. Сказал «будьте добры». Сказал «подержите-ка». А потом побежал. — Голос у него сорвался, не от горя, а от чего-то другого. — Ирия, этот человек каждое воскресенье ходит к мессе. Этот человек оплачивает отпевания с духовым оркестром.

— Я знаю.

— Я его…

— Что ты ему? Донесёшь? Кому? Судье в Коркубионе? Скажешь, что дон Рамиро Лестон, который даёт деньги в долг алькальду, дал тебе крест Санта Компаньи на дороге в ночь Сан-Шоана, а знаешь ты это потому, что тебе рассказал фламандский паломник, тринадцать лет как мёртвый?

Он обернулся. Лицо у него было красное от злости, первый настоящий цвет, какой я у него видела, и ему шло, и было страшно.

— Тебе поверили бы, как мне, — сказала я мягче. — То есть никак.

Он глубоко вдохнул. Злость сходила с него медленно, а под ней оставалась привычная усталость.

— Тогда что нам делать.

— Пока то, что обещали. Питер хочет в Фистерру.

* * *

Дон Селсо не задал мне ни одного вопроса, когда я попросила вещи паломника. Посмотрел на меня поверх очков, пошёл в ризницу, открыл шкаф с великопостными облачениями и достал из-за них узел, завёрнутый в простыню. Внутри была широкополая шляпа, побитая молью. Кожаная пелерина, какие паломники носят на плечах от дождя, потрескавшаяся и зелёная от плесени в складках. Каштановый посох с железным наконечником. Высохшая тыква для воды. И раковина гребешка, большая, с дыркой, сквозь которую когда-то проходил шнурок.

Bepul matn qismi tugad.

29 004,52 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
13 oktyabr 2026
Yozilgan sana:
2026
Hajm:
200 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: