Kitobni o'qish: «За гранью твоей досягаемости»

Глава 1

Лёгкий вечерний ветер скользнул по щеке, задевая выбившуюся прядь у виска, словно сама природа шептала: пора остановиться. Сквозь распахнутое окно мастерской доносились звуки города, пробуждающегося к ночной жизни – смех, шаги, обрывки разговоров. Они сливались в тёплый, живой шум, напоминая, что где-то за стенами есть движение, радость, чужое счастье.

А я всё ещё здесь – склонившись над швейной машинкой, в мире ниток, ткани и нарастающей усталости.

Боль в висках пульсировала в такт монотонному стуку иглы. Пальцы немели, строчка начинала петлять, будто ткань сопротивлялась. Это был знак. Ещё немного – и я всё испорчу. Как бы ни хотелось прошить ещё один шов, я знала: дальше будет только хуже. Усталость не щадит даже самые упрямые намерения.

Мысль о миссис Шарп тревожно сжимала сердце. Она разрешала мне работать допоздна, зная, как важна для меня каждая лишняя монета. Её молчаливая поддержка была не просто добротой – это была нить, удерживающая меня на плаву. И допустить ошибку значило не просто испортить заказ, а предать доверие.

Выключив машинку, подхожу к зеркалу у выхода и снимаю рабочий платок. Тёмные пряди падают на плечи, поблёскивая в тусклом свете лампы. В зеркале – моё отражение: худощавая фигура в растянутом свитере, уставшие карие глаза, тени под ними – следы бессонных ночей. Единственные брюки ещё держали форму, напоминая, что иногда комфорт – единственная доступная роскошь.

– Терпи, Ави. Всего три месяца, – прошептала я. – Всего три месяца.

Улица встретила прохладой, мягкой и обволакивающей, как тихое одобрение: день прожит, ты справилась. Люди спешили мимо, растворённые в собственных делах. Их шаги сливались в ровный гул – пульс большого города, равнодушного и живого. Я старалась стать его частью. Незаметной. Безымянной.

Перебежав дорогу, вскочила в отходящий вагончик. Старый, скрипучий – но надёжный. Протиснувшись внутрь, заняла место у окна и наконец позволила себе выдохнуть. За стеклом загорались фонари – один за другим, как огоньки на гирлянде.

Северный район города проплывал мимо: рабочие кварталы, потемневшие от времени стены, дома без лиц. Заводы и станции тянулись цепью, будто железные великаны, не знающие покоя. Запах металла и копоти въелся в сам воздух. Это было сердце Станбурга – сильное, тяжёлое, лишённое иллюзий.

На мосту город менялся. Вода ловила отражения огней, и застывшая суровость отступала, словно сцена, уступающая место другому действу. В сумерках Станбург становился почти сказочным – окутанный мягким золотым светом.

Чем дальше к югу, тем спокойнее и изящнее он выглядел. Узкие улочки, брусчатка, старинные особняки, витражи, запах кофе и цветов. Здесь жили те, кто не боялся будущего. У кого оно было обеспечено – именем, деньгами, связями. Я смотрела на них, как на жизнь за стеклом витрины: близкую и недосягаемую.

Вдалеке сиял кафедральный собор святого Лоренцо – словно маяк для заблудших. А выше, на холме, возвышался королевский дворец. Светлый камень ловил последние лучи дня, и здание казалось почти невесомым. Величественным. Чужим.

Я смотрела на него, как ребёнок смотрит на звезду: зная, что не дотянуться, но не в силах отвести взгляд.

Станбург был огромен. В нём жили свет и тьма, золото и копоть, мечты и выживание. А я – лишь тень на его улицах.

Мысли уносят меня назад – туда, где всё было иначе. Перед внутренним взором всплывает наш старый дом, укрытый тишиной зелёного квартала, где кусты мирены цвели так пышно, что казалось – даже воздух становился мягче. Мне снова пятнадцать. В комнате приглушённый свет, книга раскрыта на коленях, страницы шелестят под жадным взглядом. Скоро годовая проверка знаний, и я мечтаю поступить в высшую академию.

Из кухни тянется тёплый, сладковатый аромат – мама печёт тыквенный пирог, мой самый любимый. Его запах до сих пор живёт во мне, как напоминание о доме, которого больше нет. Весёлые голоса перекатываются из комнаты в комнату: мама и пятилетний Ник смеются, накрывая на стол. Он, как всегда, следит, чтобы всё стояло строго симметрично, а мама подыгрывает ему, будто это важнейшая миссия в мире.

Папа должен вот-вот вернуться. Работая в Станбургском университете, он приходил домой поздно, но каждый ужин с ним превращался в праздник.

А потом всё рухнуло. В одночасье. Папа ушёл внезапно, без предупреждения, словно кто-то грубо оборвал нить его жизни. Мы не успели попрощаться. Не успели сказать самого главного. Осталась только пустота – глухая, звенящая, всепоглощающая. Слов не хватит, чтобы передать ту тишину, в которую провалились мы втроём.

Мама, собрав волю в кулак, пошла работать – выбора у неё не было. Деньги таяли, и вскоре нам пришлось оставить тот уютный дом. Я начала пропускать занятия не по прихоти, а по необходимости. Нужно было помогать. Нужно было взрослеть. Тогда мы и встретили миссис Шарп. Сначала работала на неё мама, потом и я. Я училась шить – быстро, с азартом, с благодарностью. Игла в моих руках стала продолжением мыслей. Через шитьё я возвращала себе ощущение контроля.

Мы перебрались в крошечный домик на самом краю города, где улицы вечно были покрыты грязью, а окна затянуты плёнкой от пыли. Там жизнь текла глухо и вязко. Школу я так и не закончила – мечты о светлом образовании растворились в серых буднях. В королевстве, где всё – от знаний до лечения – продаётся за золото, мечтать о будущем стало непозволительной роскошью.

Каждое утро начиналось с одной и той же мысли: как дотянуть до вечера. Хлеб – чёрствый. Мясо – редкая легенда. И всё же мы держались. Ради Ника. Он болел часто и тяжело, и каждый поход к врачу превращался в испытание – с торгами, унижением и страхом. Без денег здесь не лечат. Здесь забывают. Мир сузился до одной цели – выжить. Помощь приходила редко, почти никогда. Долги сгущались, как тучи перед грозой. Отсутствие отца ощущалось во всём: в неоплаченных счетах, в взглядах соседей, в остром чувстве, что в доме не хватает опоры – голоса, способного сказать: *всё будет хорошо*.

Но мы не сдавались. Я не позволила себе раствориться в этом мраке. В каждом дне искала хотя бы крошку света.

Однажды, в один из таких серых, гнетущих вечеров, мама произнесла фразу, изменившую всё:

– Мы переезжаем. К Филету Килингу.

Её голос был едва слышен, плечи опущены, взгляд пуст – взгляд человека, давно смирившегося с судьбой. Время будто застыло. Это имя уже звучало в наших разговорах – вскользь, обрывками. Его образ вызывал тревогу, словно с ним тянулось что-то холодное и тёмное. Мужчина средних лет, умный, но лишённый тепла, с цепким взглядом и вечной тенью корысти. Его связи с сомнительными людьми и слухи о его делах не оставляли сомнений: он жил на грани закона, если не за ней.

Как она могла? – клокотало во мне. Ярость вспыхнула беспощадно. Хотелось кричать, убежать, оставить её – так же, как она, казалось, оставляла нас. Но я была связана. Законы королевства держали меня в капкане. Несовершеннолетняя. Бесправная. Как птица в клетке.

Я не могла уйти. Ради Ника. Потеряв отца, он держался за меня, как за последний якорь. Я чувствовала его страх. Мама же будто уходила в себя. Постоянная борьба стерла с её лица прежнюю мягкость. Осталась лишь тихая, уставшая оболочка. Мы всё ещё были рядом, но она была уже далеко.

В те дни я старалась сохранить для Ника хотя бы иллюзию нормальности: учила его читать и считать, вырезала буквы из старых газет, придумывала сказки на ночь – чтобы он мог верить в чудеса. Он улыбался редко, но искренне.

Поначалу жизнь в доме Филета казалась… терпимой. Он изображал заботу, приносил маме мелкие подарки, даже улыбался нам. В этом было что-то неестественное, словно он играл роль доброго хозяина. Я осторожно надеялась: вдруг это шанс? Вдруг он не так плох?

Но иллюзии рассыпались быстро. Его ночи стали уходить в пьяные кутежи, дни – в раздражённое молчание и вспышки гнева. В доме всё чаще появлялись люди, от которых веяло опасностью – грязные, громкие, пропахшие алкоголем. Они пили, орали, и наш дом постепенно превращался в пристанище тех, от кого нормальные люди стараются держаться подальше.

Филет начал срываться – сначала на маму, потом и на нас. Его гнев был непредсказуем. В глазах больше не осталось ни притворной доброжелательности, ни желания угодить. Только злость и холодный расчёт.

А мама… мама исчезала изнутри. Она словно таяла, превращаясь в тень. Синяки на коже она объясняла неловкостью, падениями, дверными ручками. Я не спрашивала – я всё понимала. По ночам, сквозь тонкую стену, я слышала её сдержанные рыдания – те, что разрывают душу не громкостью, а безысходностью.

В такие дни мы с Ником находили убежище у пожилой соседки, миссис Аланы. Она понимала без слов и давала нам ту заботу, которой дома становилось всё меньше.

Мама не могла – или не хотела – уйти от Филета. Он держал её не руками, а страхом, нуждой и обломками надежд. И я всё отчётливее понимала: если мы останемся здесь, нас ждёт не просто бедность. Нас ждёт разрушение – полное и необратимое.

Резкий рывок вагончика вырывает меня из плена тяжёлых воспоминаний. Я оглядываюсь – людей почти не осталось. Пустые взгляды, сгорбленные фигуры, искажённые усталостью лица давно растворились в череде остановок.

За окном пейзаж постепенно меняется: чем дальше от центра, тем серее становятся улицы, словно кто-то смыл с них краски. Обшарпанные дома с провалившимися крышами, заборы на ржавых гвоздях, колеи, наполненные глинистой жижей. Всё вокруг будто застыло во времени – покинутое, уставшее, забытое.

Иногда мимо проносятся одинокие бродяги – скорее тени, чем люди. Одежда болтается на костях, как на плохо собранных марионетках. В воздухе висит сырость, пропитанная отчаянием.

Выхожу на предпоследней остановке. Тяжёлый воздух обволакивает сразу, давит. Иду туда, где мне не хочется быть – в дом, который давно перестал быть пристанищем и стал клеткой. У калитки, едва держащейся на ржавых петлях, на мгновение останавливаюсь. Дом покосился, крыша выглядит так, будто готова рухнуть от первого сильного ветра.

Ступаю на гнилые ступени – они угрожающе скрипят. Я едва успеваю открыть дверь, как оказываюсь в крепких объятиях.

– Ави, ты вернулась! – Ник прижимается ко мне всем телом. В его голосе – радость, упрёк и облегчение.

Я целую его в тёмную макушку, чувствуя, как внутри оттаивает что-то давно замёрзшее. Он ждал. Как всегда.

Но этот короткий миг тепла тут же рушится.

– Где тебя черти носят?! – гулкий, раздражённый голос доносится из глубины дома.

Филет. Его тон хлещет по нервам, как кнут. Я замираю, заставляя себя не дрогнуть. Ник жмётся ко мне, и я мягко направляю его в нашу комнату, а сама иду на кухню.

Филет, как обычно, развалился за столом, будто хозяин жизни. В руке – бутылка мутного пойла. Запах дешёвого алкоголя висит в воздухе. Его глаза мутные, ледяные – в них прячется жестокость.

– Опять задержалась?

– Перепутала выкройку. Пришлось перешивать, – лгу спокойно, хотя внутри всё сжимается.

– А деньги где?

– Миссис Шарп обещала расплатиться в ближайшие дни, – отвечаю ровно, не показывая страха. Я уже не та девчонка, что дрожала от одного его взгляда.

– Если поймаю на вранье – вылетите отсюда оба, – бросает он, отворачиваясь. – Тут не приют. Ты и твой сопливый братец – балласт. Я вас терплю. Пока.

Внутри всё кипит. Хочется закричать, напомнить, кто здесь на самом деле тянет этот дом. Если бы не мои деньги, половину которых он пропивает и проигрывает, мы бы давно умерли с голоду. Но я молчу. У меня нет права. Пока мне не исполнится девятнадцать, по закону я никто. У меня нет опеки над Ником. Всё держится на волоске.

– В напоминаниях не нуждаюсь, – выдавливаю я сквозь зубы.

– Вот и славно, – в его голосе звучит мерзкое удовлетворение, будто он только что выиграл важную для себя битву.

В этот момент в кухню влетает Дора, тяжело дыша. В руках – охапка дров, которые она с грохотом сбрасывает у печи. Женщина средних лет, с растрёпанными светлыми волосами и жёстким, решительным лицом. Она появилась здесь после смерти мамы, и, как бы странно это ни звучало, я была ей благодарна.

Она не была ласковой, мы не делились мыслями и не говорили по душам. Но Дора не позволяла Филету переходить черту. Иногда – одним взглядом. Иногда – резким словом. Без неё нас бы давно вышвырнули. Или хуже.

– Еда остыла, – хмуро говорит она, захлопывая заслонку печи.

– Не голодна, – бросаю через плечо и ухожу в полумрак коридора.

Сзади остаются звуки возни, бряканье посуды и недовольное бурчание.

Я запираю дверь и прохожу вдоль нашей маленькой комнаты с низким потолком – единственного места, где можно выдохнуть. Плюхаюсь на кровать рядом с Ником, ощущая мягкость одеяла, в которое он укутался до самого подбородка, словно в защиту от всего мира.

– Как прошёл твой день? – зеваю я.

– Как всегда. Ничего интересного. Помогал Доре в пекарне.

– А соседский мальчишка больше не задирал тебя?

– После того как я ему навалял, он ко мне больше не сунется, – гордо заявляет Ник.

Я улыбаюсь.

– Ты мой маленький храбрец, – треплю его по волосам.

– Эй! Я не маленький! Мне вообще-то почти восемь, – бурчит он, но в голосе звучит смех.

– Ладно, – примирительно поднимаю руки. – Ты самый смелый и сильный защитник.

Я притягиваю его к себе, крепко обнимаю, чувствуя, как его тепло приносит долгожданное спокойствие.

– Ави? – тихо спрашивает он.

– Что?

– Мне здесь не нравится… Я скучаю по маме и папе. Расскажи про них ещё что-нибудь.

Голос дрожит. В горле встаёт ком, глаза жжёт слезами. Прошёл почти год после маминого приступа, а боль всё так же остра.

– Я знаю, – шепчу я. – Мне тоже их очень не хватает. Но всё изменится. Я обещаю.

Почти каждый вечер мы возвращаемся в воспоминания – к тем дням, где было тепло, смех и семья. Они кажутся такими далёкими, что иногда трудно поверить, что всё это было на самом деле.

Но в эти мгновения, когда мы вместе, я чувствую: память о них жива. И именно она даёт нам силы держаться.

Глава 2

В ранние утренние часы, когда мир ещё дремлет под покровом полумрака, я медленно выныриваю из сна. За окном царит густая темнота, а тени, упрямо скользящие по стенам, словно уговаривают остаться в тёплой постели. Но мастерская не терпит опозданий – приходится вставать ни свет ни заря.

Комнатка кажется такой невзрачной и обветшалой, как будто сама ее древесина помнит множество историй, живущих в её трещинах. Унылые стены окрашены в бледные тона, единственное узкое запыленное окно, в котором рама, от ветра, ходит ходуном, а мебель прошлых лет давно пора отправить на свалку. Встать с постели – настоящая борьба. Под мерное посапывание брата, свернувшегося в клубочек, направляюсь в ванную, стараясь его не разбудить.

Из ржавого крана вырывается слегка тёплая вода, визгливо протестуя против своего существования. Я наполняю небольшой таз и, опуская в него руки, чувствую, как холод мгновенно пробирает до костей. Умывшись, смотрю в зеркало, которое отражает усталое лицо, обрамленное беспорядком волос.

Бесшумно крадусь по тёмному коридору. До слуха доносится лошадиный храп из дальней комнаты Филета. Отлично, можно не опасаться лицезреть с утра его помятую рожу. Заглядываю на кухню, где время будто застыло. Потемневшие, обшарпанные шкафчики хранят скудные припасы, а старая чугунная плита на столе излучает дух давно ушедших эпох. Здесь, среди ветхих предметов и тусклого света, начинается мой день – с тихой надеждой на лучшую жизнь.

До города добираюсь неспеша, на первом проходящем вагончике.

Старая швейная фабрика на шумной улице встречает меня, как всегда, – величественная в своём упадке. Обветшалые кирпичные стены всё ещё хранят следы былого достоинства. Запылённые окна иногда пропускают солнечные лучи, и те рассыпаются по полу мягкими бликами, играя на потертых деревянных досках.

Внутри уже вовсю кипит работа. Шум десятка машин – стук, шорох, ритмичное стрекотание – смешивается с запахом ткани и свежего холста. Это запах тяжёлого, но по-своему увлекательного труда. На стеллажах аккуратно уложены рулоны тканей: ярко-красные, глубокие синие, нежные пастельные. На длинных столах – куски материи, иглы, катушки ниток и образцы одежды, создаваемые с заботой и терпением.

Поздоровавшись со всеми, занимаю своё уютное рабочее место и с головой погружаюсь в процесс. Часы пролетают незаметно, словно кто-то ускорил ход времени, унося меня в мир нитей и стежков. Надпоминаю сама себе, что сегодня, во время полуденного перерыва, мы договорились встретиться с Вивиан – единственным человеком из прошлого, с кем мне удалось сохранить по-настоящему тёплые отношения.

Мы дружим со школьных лет. Для меня она – как тонкая невидимая нить, связывающая с беззаботными днями юности. После всех испытаний, выпавших на долю нашей семьи, когда мне пришлось оставить школу, Вивиан осталась рядом. Она была одной из немногих, кто находил время выслушать и поддержать.

Перед уходом заглядываю в кабинет миссис Шарп. С утра она объявила, что сегодня расчитается со всеми за прошедший месяц. Когда долгожданный мешочек с монетами оказывается в моих руках, настроение взмывает вверх. Такое случается нечасто, и сегодня, кажется, ничто не способно его омрачить. Я отсчитываю часть денег за дополнительные часы работы и аккуратно прячу их отдельно – словно маленькое сокровище.

С лёгкостью сбегаю вниз по витиеватой лестнице, выхожу из здания и направляюсь к Театральной площади, где мы с Вивиан договорились встретиться.

Очень скоро нахожу её на привычном месте, сидящей на изящной резной лавочке у мраморного фонтана. Из его чаши неспешно струится кристально чистая вода, тихо переливаясь на солнце. Вивиан выглядит так, будто сошла со страницы романтического романа: на ней простое, но удивительно элегантное платье нежно-розового оттенка, подчёркивающее её тонкую фигуру. Светлые, слегка волнистые волосы собраны в небрежный пучок, из которого, как всегда, выбиваются несколько упрямых прядей, придавая ей ту самую очаровательную лёгкость и искренность, за которую её невозможно не любить.

Заметив меня, Вивиан расплывается в широкой, почти ослепительной улыбке. Её глаза – чистые, лазурные, словно весеннее небо, – вспыхивают радостью. Она всегда была воплощением доброты и заразительного оптимизма: природная открытость мгновенно располагает к себе, а лёгкий характер делает её любимицей окружающих.

– Ави! – с радостным визгом она бросается ко мне и сжимает в крепких объятиях, как обычно напрочь забывая, что я терпеть их не могу.

– Виви, перестань! Ты меня задушишь, – с трудом вырываюсь я, хватая ртом воздух. – Долго ждала?

– Всего минут десять! – отвечает она. – Еле досидела до конца лекции. Если бы не этот занудный профессор философии, я бы сбежала раньше всех. Мне не терпится увидеть списки! Пойдём быстрее, Ави!

– Подожди, – останавливаю её, когда она уже тянет меня за руку. – Какие ещё списки? Я пришла, как договаривались, отдать тебе монеты.

Достаю мешочек и передаю ей – как всегда, на хранение. Я доверяю ей больше, чем кому бы то ни было. Виви поспешно прячет его в ажурный редикюль.

– Ави, ты серьёзно? – она изумлённо хлопает ресницами. – Ты забыла? Сегодня объявляют имена тридцати девушек, отобранных для участия в Королевском Отборе!

В голове проясняется. Точно – этот дурацкий отбор, в котором обязали участвовать всех незамужних девушек королевства от восемнадцати до двадцати трёх лет. В череде рабочих дней и бесконечной суеты я успела вычеркнуть его из памяти, как нечто совершенно неважное.

– Виви, мне до этого нет никакого дела, – говорю я как можно спокойнее. – Мне нужно вернуться в мастерскую до конца перерыва.

– Что? Ты даже не пойдёшь со мной? – в её голосе звенит разочарование.

– Прости. Правда не могу. У меня нет времени на пустое любопытство.

В её глазах вспыхивает знакомая мольба, и я мысленно вздыхаю. Этот приём она отточила до совершенства: лицо мгновенно принимает выражение бедной, всеми покинутой сиротки, а взгляд становится таким, будто я только что разбила её любимую куклу.

– Ави, ну пожалуйста… – тянет она жалобно. – Это совсем ненадолго. И потом, там наверняка будет толпа. Вдруг в такой суматохе кто-нибудь решит стащить мой редикюль?

Вот же зараза. Прекрасно знает, на что давить.

– Ты бываешь невыносимой, – вздыхаю я, сдаваясь. – Ладно, идём. Но только потому, что у меня сегодня хорошее настроение.

"И потому что я действительно переживаю за свои монеты," – добавляю про себя.

– Ну-ну, – лукаво улыбается она и берёт меня под руку.

Я хмурюсь для приличия, но улыбка всё равно предательски прорывается наружу – слишком уж заразительная у неё энергия.

Мы пересекаем площадь и идём вдоль ограды из изящного кованого железа, густо оплетённой зелёными лозами, словно сама природа решила смягчить строгие линии городской архитектуры. Я давно не бывала в центральной части города.

Здесь, в самом сердце столицы, всё иначе. Узкие мощёные улочки купаются в мягком солнечном свете, старинные дома с высокими фронтонами и замысловатой лепниной будто хранят дыхание прошлых эпох. Воздух наполнен ароматами свежей выпечки и цветущей глицинии. Прохожие спешат мимо – в безупречно скроенных костюмах и элегантных платьях, совсем не таких, какие мы шьём в мастерской. Я невольно рассматриваю их, словно заглядываю в чужую, недоступную мне жизнь.

В памяти всплывает тот день, когда посреди обычного утра в мастерской, пока я возилась с подолом очередного платья, на пороге появился представитель дворца. Холёный, самодовольный, с манерами, явно отрепетированными перед зеркалом. Его надменный голос так раздражал, что мне всерьёз захотелось швырнуть в него катушкой ниток.

Он вручил каждой незамужней девушке подходящего возраста толстый бланк и объявил, что с этого дня начинается Королевский Отбор.

Тогда мне казалось, что всё это – пустая формальность, что никто не воспримет её всерьёз. Но приказ есть приказ. Очередь в правительственное здание растянулась на несколько улиц, а тот день стал одним из самых изнурительных в моей жизни.

Мы простояли почти до вечера под палящим солнцем. Осмотры, измерения, бесконечные вопросы. Размер ноги, цвет волос, состояние здоровья, родословная – в анкете не хватало разве что пункта о любимых блюдах. А затем – фотокарточка. Одна вспышка, и ты уже в чьём-то архиве: одна из сотен, без имени и истории.

Всю дорогу Вивиан, словно сказочница, без умолку расписывала чудеса жизни в королевском замке, которые, по её мнению, ожидали участниц отбора. Её глаза горели, движения становились всё более оживлёнными, а голос звенел восторгом.

– Ты только представь, – захлёбываясь собственными фантазиями, начинает она. – Жить среди роскоши и изысканности! Шумные балы, где в воздухе витает аромат цветов и сладостей, официальные приёмы под музыку, от которой сердца начинают биться в унисон, и королевские пиршества, где столы ломятся от деликатесов! Пышные платья, сверкающие драгоценности… – она мечтательно взмахивает рукой, будто рисуя перед собой картины идеального будущего. – Я бы, наверное, сошла с ума от счастья, окажись я одной из претенденток!

– А мне кажется, кому-то пора спуститься с небес на землю, – не выдерживаю я, стараясь вернуть её к реальности. – Ты же понимаешь, что твой «прекрасный» принц никогда не выберет в жёны простолюдинку. Весь этот фарс под названием «Королевский отбор» – лишь красивый спектакль для публики. Чтобы заткнуть рты слишком любопытным: мол, смотрите, нам небезразлична судьба простого народа, и мы даже готовы снизойти… если, конечно, кому-то несказанно повезёт.

– Ты ужасная пессимистка, Ави! – восклицает Вивиан, искренне поражённая.

– Я просто трезво смотрю на вещи, а не сквозь призму наивной сентиментальности, – отвечаю я. – Вспомни хотя бы прошлый отбор для старшего наследного принца. Мы тогда ещё в школе учились. Все девушки без титулов вылетели уже через неделю. А победила, как и следовало ожидать, очередная графиня.

– Значит, они просто не сумели заинтересовать его должным образом, – уверенно возражает она, словно говорит о давно доказанной истине. – Уверена, если принц искренне полюбит одну из участниц, отсутствие титула не станет для него преградой.

– Ага, конечно. Жди да радуйся, – фыркаю я. – Наверняка для него уже приготовлена безупречная партия в виде знатной герцогини с родословной до седьмого колена.

– Даже если всё так, как ты говоришь, – а я в этом сомневаюсь, – всё равно им невероятно повезёт! – горячо восклицает Вивиан. – Это редчайший шанс: побывать в замке, быть представленной королевской семье!

– Это всё равно что дать ребёнку яркую сладкую конфету, позволить мечтать о ней, а потом отнять, – парирую я. – Оставив после себя лишь горечь и чувство недосягаемости.

– Ты просто ничего не понимаешь, Ави, – обиженно бросает она, и в её глазах вспыхивает упрямое разочарование.

Дальше иду молча, бросив попытку донести до нее простые истинны суровой реальности. Когда-нибудь настанет время и её невидимая скорлупа слепой наивности наконец треснет, и тогда стремительная буря жестоких реалий, затопит её мир, приготовив множество испытаний, к которым она вряд ли окажется готова.

Виви тоже больше ничего не говорит. По её взгляду понятно, что она ошиблась в выборе собеседницы, думая что её восторженные чувства будут разделены.

Наконец впереди вырастает здание типографии. Сквозь огромные окна льётся солнечный свет, наполняя внутренние залы движением и теплом. Над крышей возвышается массивная дымовая труба – немой символ непрекращающегося труда, кипящего здесь днём и ночью.

Площадь перед зданием захлёстывает бурлящая толпа девушек. Они кружат вихрем, перекрикивая друг друга, размахивая свежими газетами со списками участниц Королевского отбора. В их глазах – восторг, надежда, нетерпение. Кто-то прыгает от радости, кто-то лихорадочно ищет знакомые имена, обсуждая каждую строчку с дрожащим возбуждением.

Мы с трудом пробираемся сквозь это море голосов и локтей. Я инстинктивно прикрываю Виви, пока она, вцепившись в меня, добирается до окошка и наконец выхватывает заветную газету. Она прижимает её к груди, словно священную реликвию.

Тут же утаскиваю её в сторону – в небольшой сквер под сенью раскидистых деревьев, подальше от истеричного гула и лихорадочного ожидания.

Мы опускаемся на одинокую скамейку под сенью деревьев. Руки Вивиан заметно дрожат, когда она осторожно разворачивает газету и начинает читать вслух – медленно, с придыханием, будто произносит заклинание: имя за именем, строка за строкой.

Я почти не слушаю. Взгляд скользит по прохожим, мысли блуждают где-то далеко – о мастерской, о потерянном рабочем времени, о бессмысленности всего этого… пока вдруг до слуха не долетает моё имя.

Резко поднимаю голову и смотрю на Вивиан, уверенная, что ослышалась.

– Ави Бьёркен, – повторяет она, уже медленнее.

Встречаюсь с непониманием и шоком в глазах напротив. Выхватываю газету из её онемевших рук, чтобы самой убедится в услышанном.

Привожу пальцем по бумаге, пробегаюсь по строчкам незнакомых имён, пока взгляд не натыкается на моё собственное имя. Мало ли девушек в нашем королевстве с таким же именем, сперва думаю я. Но, видимо, судьба решила, что я ещё недостаточно настрадалась, и решила подшутить надо мной, разыгрывая свой собственный спектакль из неожиданных испытаний, и доказательством этому служит фотография, на которой, без сомнений, изображена я.

Первая мысль, всплывающая в моем помутневшем сознании, что это какая-то ошибка. Не может быть, что среди такого большого количества девушек нашего королевства, не повезло именно мне!

Сердце бешено ускоряет ритм, в голове полнейший хаос из мыслей, как я буду выпутываться из этой ситуации, внезапно возникшей, как гром среди ясного неба.

– Ави, поздравляю тебя! Ты стала одной из тридцати участниц! – произнесла Вивиан с неверящим голосом.

Её возглас вырвал меня из состояния ступора. От неожиданного потрясения я даже успела про неё забыть.

– Что ты такое несёшь? Какие поздравления, Виви? Я не собираюсь участвовать в этой клоунаде! – ответила я, стараясь скрыть растерянность.

Вивиан, не обращая внимания на мой протест, наклонилась, подобрала газету, упавшую из моих рук, перевернула страницу и поднесла её к моему лицу.

– Ну вот же, смотри. Здесь написано, что завтра с утра всем конкурсанткам, для дальнейшего участия в отборе, велено явиться в правительственное здание. Дальше, после всех формальностей, вас доставят в королевский замок, – сказала она, указывая на текст.

Я снова грубо вырвала у неё из рук эту чёртову газетёнку и внимательно прочитала статью до конца.

Королевская газета "Светлые Врата"

Дорогие дамы и уважаемые читатели!

С радостью сообщаем, что долгожданный королевский отбор претенденток на сердце нашего дорогого Принца Калистена завершился! После тщательного и пристального рассмотрения всех заявок, путем случайной жеребьевки, были отобраны тридцать самых достойных и прекрасных невест, которые будут представлены при дворе.

Всем участницам предстоит жить во дворце, посещать различные мероприятия, на которых они продемонстрируют своё обаяние, творческие способности, интеллигентность, умение держаться на публике, знание придворного этикета, смелость и многие качества, которыми должна обладать будущая принцесса. Также, у каждой претендентки будет невероятная возможность, поближе познакомиться с принцем на индивидуальных свиданиях.

За отбором будут тщательно следить члены королевской семьи, совет и опытные наставники, которые помогут каждой даме раскрыть свой потенциал. Все девушки, которые сумеют преодолеть нелегкий отбор и окажутся в финале, получат щедрое вознаграждение, которое станет не только символом их смелости и упорства, но и откроет перед ними новые горизонты возможностей.

Далее следует длиннющий список имён, который я пропускаю за ненадобностью.

Всем участницам, в строгом порядке, следует явиться в правительственное здание, расположенное на Брукфилдской площади. При себе иметь только самые ценные вещи и грамоту, подтверждающую вашу личность, всем необходимым вас обеспечат во дворце. После тщательной проверки и досмотра, все участницы будут доставлены во дворец. Неповиновение расценивается как оскорблением и приравнивается к государственной измене!

Желаем всем участницам отбора удачи! Продолжайте следить за новостными сводками, и вы будете первыми в курсе всех захватывающих подробностей этого увлекательного события.

С уважением,

Редакция "Светлых Врат"

Я замерла на месте в состоянии полного замешательства, как будто время остановилось, а окружающий мир стал размытым и неясным. Мысли метаются, как птицы в клетке, и каждая попытка осознать произошедшее лишь усиливала ощущение безысходности. Проблема, внезапно обрушившаяся на меня, полностью меняла все мои планы.