Kitobni o'qish: «Черные тени красного города»

Name: Черные тени красного города
Author: Анджей Иконников-Галицкий
ISBN: 978-5-389-32084-0

Shrift:

Издательство Азбука®

Вступление
«Товарищи» и «братки»

В повести Гоголя «Вий» губительному для несчастного Хомы Брута явлению владыки темных сил предшествует шумное нашествие мелких и мерзких бесов, заполонивших пространство старой церкви. В России конца XIX – начала XX века явлению великих и страшных демонов революции всякий раз предшествовала атака бесов и бесенят преступного мира. Преступный мир заинтересован в революции, ибо слом общественно-политического строя дает возможность вырваться из-под пресса устойчивых социальных институтов и государственных структур. Революция заинтересована в преступном мире: в его разрушительном менталитете, в его системе ценностей, отрицающей устои общества, наконец, в его «живой силе», в той массе мелких и средних правонарушителей, которые, как показывает опыт всех стран, прошедших через горнило социальных потрясений, являются активнейшими участниками революционных беспорядков. И когда революция наконец совершилась, вор, бандит, громила, поножовщик, хулиган, переодетые в шинель или бушлат, а то и в кожанку комиссара или в командирский френч, стали подлинными хозяевами положения в охваченной смутой стране, на какое-то время навязав обществу свой удалой и жестокий криминальный закон.

Расслабьтесь: статистика

В своем развитии революция и криминал полвека шли рука об руку. До отмены крепостного права, если верить полицейским отчетам, уровень преступности в стране и в столице был стабилен. С 1831 по 1861 год статистика не фиксирует ее роста, даже показывает некоторое снижение. Отменили крепостное право, двинулись по пути реформ – и в первое же десятилетие (1861–1870) количество преступлений в пересчете на 100 тысяч населения возросло почти в полтора раза! Эта тенденция оказалась устойчивой. К 1913 году, за пять десятилетий капиталистической перестройки, число преступников на каждые 100 тысяч жителей России выросло втрое! И ведь что характерно: периоды наиболее активного роста преступности предшествуют всплескам революционной активности – «хождению в народ» (начало 1870-х), народовольческому террору (1879–1881), революции 1905 года и, наконец, катастрофе Мировой войны, переросшей в Семнадцатый год.

Какие именно виды криминала расцветали наиболее пышным цветом? За 1851–1860 годы в стране было зарегистрировано 128 тысяч тяжких и 193 тысячи мелких преступлений, и за них осуждено соответственно 31 и 45 тысяч человек (при населении в 62 миллиона). В следующее десятилетие при населении, достигшем 69 миллионов, зарегистрировано 188 тысяч тяжких и 411 тысяч (!) мелких преступлений и осуждено 41 и 61 тысяча человек. Мелкая преступность, создающая общий мутный криминогенный фон, росла быстрее всего. Но и данные по тяжким преступлениям наводят на размышления. Например, убийств и покушений на убийства в «застойные» 1846–1857 годы совершалось по всей стране в среднем за год 4,2 тысячи; в 1884–1893-м – 5,2 тысячи (правда, и население выросло на четверть); а вот в 1909–1913-м, за пять лет, – 32,6 тысячи! Учитывая рост численности населения (в 2,5 раза по сравнению с 1857 годом), приходим к результату: убивать в России стали в 3 раза чаще!

Еще более показательны данные по преступлениям, связанным с нанесением тяжких телесных повреждений. Здесь за те же десятилетия цифры соответственно таковы: 1,7 тысячи (меньше, чем убийств!), 12,9 тысячи и (о ужас!) 44,9 тысячи. Опять же, учитывая демографию, рост более чем в 10 раз! Допустим, что во времена крепостничества многие факты нанесения телесных повреждений просто не доходили до сведения полиции и не фиксировались. Но вот грабежи и разбои – уж эти-то преступления не спрячешь! Показатели по тем же десятилетиям: 1,6 тысячи, 14,1 тысячи, 73,1 тысячи. Стабильный и стремительный подъем. И еще одна важная в социально-психологическом отношении цепочка цифр. За те же десятилетия преступлений на сексуальной почве зафиксировано: 0,6 тысячи, 3,1 тысячи, 14,4 тысячи. В пересчете на 100 тысяч населения – почти десятикратный рост!¹

За столь обильное цитирование статистических сводок прошу у читателя прощения. Но уж очень интересные выводы можно сделать на основании сих бесстрастных цифр. Количество убийств практически не возрастает в первое пореформенное время, но ползет в гору накануне Мировой войны и революции. С самых первых лет капиталистической перестройки и вплоть до социалистического взрыва 1917 года устойчиво и стремительно растет количество преступлений против собственности и преступлений, связанных с неуправляемой агрессией. Российское общество становится все более агрессивным, все меньше ценятся в нем принципы неприкосновенности личности и имущества, рушатся устои общественной нравственности. Происходит криминальная «раскачка» общества изнутри. В итоге – устрашающие цифры 1909–1913 годов. К этому времени ценность человеческой жизни уменьшилась втрое, сексуальная агрессия и агрессия против личности возросла в десять раз, захват чужой собственности с применением насилия стал в пятнадцать раз более распространенным явлением. Понятно (по крайней мере, в аспекте социальной психологии), почему за этим последовал и 1917 год, и 1918-й, революция и Гражданская война, бандитизм, «красный террор» и экспроприации. В Петербурге, самом динамичном, самом передовом городе империи, все означенные процессы шли быстрее, чем в целом по стране. Отчасти поэтому ему и суждено было стать городом трех революций.

Блатные университеты

С ростом преступности явно не справлялась российская пенитенциарная система. Да и не могла справляться: неповоротливая, не поспевающая за временем, она (тогда, как и сейчас) страдала двумя пороками – безвольной мягкостью по отношению к тяжким преступлениям и тупой бессмысленностью наказаний. Хотя Уложение о наказаниях предусматривало и смертную казнь, и длительные сроки каторги (вплоть до пожизненной), но на практике суд очень редко давал даже кровавым убийцам больше 10 лет каторжного срока. Данные судебной статистики свидетельствуют, что лишь 4–8 % осужденных по уголовным статьям отправлялись в каторжные работы; еще около 30 % отбывали различные (в основном небольшие) сроки ссылки в «отдаленных», «не столь отдаленных», «весьма отдаленных местах» или сроки заключения в работных домах, арестантских ротах, исправительных заведениях (что было несравненно легче каторги).

Что касается «политических», то они чаще всего отделывались двумя-тремя годами не слишком тягостной ссылки «в не столь отдаленные места Сибири». Типичный пример – Владимир Ульянов: за создание революционной организации «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» и за активнейшую антиправительственную деятельность получил три года ссылки в благодатный край – на юг Енисейской губернии, в богатую деревню Шушенское. Несколько хуже приходилось революционерам, осужденным по уголовным статьям. Например, Иосиф Джугашвили (партийная кличка Коба) за участие в «экспроприации», то есть попросту в ограблении банка ради дела революции, был сослан на поселение в суровые и «весьма отдаленные места» – в Туруханский край. При этом осужденные по политическим статьям не имели права в ссылке работать, но зато получали бесплатное жилье и скромное денежное содержание. В чем состоял смысл таких наказаний и каких результатов ожидало от них государство – непонятно.

Но и самая суровая мера наказания для уголовных преступников – каторга – не только не способствовала исцелению общественных язв, а скорее вела к распространению настроений антиобщественных, вплоть до революционных. Как отметил еще Достоевский, главное мучительство на каторге заключалось в бесцельности и бессмысленности каторжного быта, каторжной работы, каторжной системы отношений. Этот вид наказания был тяжек: достаточно вспомнить, что еще в 1870-х годах осужденные должны были пройти бо´льшую часть пути до «весьма отдаленных мест» в кандалах, пешком, по Сибирскому тракту, убийственные качества которого описал Чехов («Из Сибири»). Впрочем, транспортировка морем, в раскаленных и душных трюмах пароходов, через тропики и экватор, была немногим лучше пешего этапа. Но сии муки и тяготы никого не вели к исправлению. На самой каторге осужденных медленно убивали – нравственно и физически – нудная и бессмысленная работа, унизительные телесные наказания (давно отмененные «на воле», они применялись к осужденным вплоть до революции 1905 года), произвол развращенной администрации, верховенство отпетых головорезов-уголовников, голод, грязь, вши и прочие прелести, изображенные репортером Власом Дорошевичем в сборнике документальных очерков «Сахалин».

Дорошевич, почти три года изучавший быт Сахалинской каторги, подметил особенности каторжного менталитета, родственные мировоззрению революционеров: безбожие как следствие озлобленности против общества и примитивный материализм, доходящий до цинизма. Один из персонажей его книги, убийца, повинный в гибели пяти человек, вполне в духе большевистского «воинствующего атеизма» говорит: «Я в Бога не верую, я – по Дарвину…» Другой, грабитель, пообразованнее, развивает мысль: «ТАМ – ничего нет. И души нет. 〈…〉 Я нарочно убивал собак, чтобы посмотреть… Что человек помирает, что собака – все равно». И к пришедшему в каторжный барак священнику отношение «чисто в натуре» большевистское: «Тут священное поёшь, – жалуется Власу Михайловичу священник, – а рядом на нарах непотребные слова, хохот, каждое твое слово подхватывают, переиначивают, кощунствуют… Ишь – кричат – долгогривый, гнусить сюда пришел».

Уголовно-каторжное мироощущение – ожесточенное, разрушительное, отрицающее смысл насущного социального бытия, – бесспорно, повлияло на формирование идеологии «борцов революции». Условий для этого было предостаточно: одни и те же – для уголовников и «политических» – дома предварительного заключения, пересыльные тюрьмы, этапы, поселения ссыльных… Да и сама каторга: те «товарищи» из подпольных организаций, которым посчастливилось заслужить ее кандалы, становились в революционной среде «законодателями мод». Тюрьма, каторга и ссылка стали мировоззренческими университетами для будущих анархистов, эсеров и большевиков.

Формируя антиобщественную идеологию, тюремно-каторжная среда способствовала росту самосознания преступного мира и созданию его собственных структур – зародышей организованной преступности. Одним из признаков образования в России таких социальных структур стало появление уголовного жаргона. Впрочем, зародился он на воле: в середине XIX века в среде офеней – бродячих торговцев, не брезговавших мелким жульничеством, – уже бытовал свой язык, именуемый «мазовецким» (от слова «маз» – «приятель, пацан, браток»). В конце XIX века этот термин был вытеснен словом «товарищ». Влас Дорошевич пишет: «„Товарищ“ – на каторге великое слово. В слове „товарищ“ заключается договор на жизнь и смерть… Даже письма пишут не иначе как „Любезнейший наш товарищ“, „Премногоуважаемый наш товарищ“».

Уголовный жаргон оказался живучим и очень подвижным явлением. Постоянно меняясь, трансформируясь сначала в предреволюционную «блатную музыку», потом в гулаговскую «феню», наконец в постсоветский бандитский говорок, он оказал немалое влияние на современный русский литературный язык: можно привести примеры прочно вошедших в него уголовных жаргонизмов дореволюционного происхождения: «барахло» и «бушлат», «братва» и «гопник», «волынить» и «засы´паться», «жулик» и «пацан», «стрематься» и «тырить»…

Уголовная лексика активнейшим образом проникала и в речь революционеров, участников подпольных организаций, появившихся в 1860-х и умножившихся в 1870-х годах. Впрочем, удивительного здесь ничего нет: революционеры-конспираторы, как и профессиональные преступники, нуждались в собственном языковом коде. Пресловутое «товарищ», обретая новое значение, перекочевало из языка каторжников в лексику революционеров и стало в их среде почетным обращением своего к своему:

Наше слово гордое «товарищ»
Нам дороже всех красивых слов.

По этой же причине уголовно-сентиментальное обращение «браток», «братишка» и производный термин «братва» так удачно переплелись с революционно-социалистическим понятием всеобщего «братства». В годы Гражданской войны «братками» называли себя представители передового отряда революции – красные матросы. А в песне про 1-ю Конную пели: «Буденный, наш братишка…» Кстати, 1-я Конная в 1919–1920 годах прославилась своими бандитскими эскападами, пожалуй, больше, чем военными победами.

Преступление и… оправдание

Между революционной и преступной средой, конечно же, есть важное различие: цель действий. Альтруистическое и фанатичное служение идее «светлого будущего», достигаемого в революционной борьбе, – и эгоистическое стремление к сытой и веселой жизни любой ценой. Впрочем, и тут пропасть не так уж непреодолима: вспомним гедонизм социалиста-революционера Азефа или стяжательство религиозного коммуниста Гапона. Отметим и тот факт, что и преступная среда время от времени рождала веселых Картушей и благородных Робин Гудов, идейных борцов против частной собственности и спокойного сна обывателей. И уж в чем точно сходились преступники и борцы за светлое будущее – так это в стремлении скрыть пружины и механизмы своей деятельности от глаз общества, создать тайные организации с жесткой дисциплиной и далеко манящей стратегией.

Исторический параллелизм: подпольные революционные партии и преступные синдикаты начали появляться в России практически одновременно: в 1860–1870-х годах. «Нечаевское дело» – суд над первой в России подпольной конспиративной революционной организацией – почти совпадает по времени с «делом червонных валетов», в ходе которого, тоже впервые, была разоблачена разветвленная преступная сеть, орудовавшая в крупнейших городах империи. Даже количество подсудимых в обоих процессах примерно одинаково: около полусотни. Увы, это было только начало. В последующие десятилетия и революционное подполье, и криминальные сообщества стремительно растут вопреки усилиям властей.

4 апреля 1866 года отставной студент Дмитрий Каракозов покусился на жизнь царя-освободителя у ворот Летнего сада. 24 января 1878 года девица Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, тяжело ранив его. Эти два события знаменуют начало целой эпохи в истории «одной шестой части суши»: эпохи политического террора. С тех пор террор – «сверху» или «снизу», «красный» или «белый», замешенный на идейном, национальном или религиозном фанатизме – был и остается ключевым механизмом решения социально-политических вопросов: в царской России, в СССР, на постсоветском пространстве.

Волны террора то накатывали на Россию, то временно отступали, унося трупы убиенных. Царь Александр II, его сын великий князь Сергей Александрович, премьер-министр Столыпин, министры Боголепов, Сипягин и Плеве, отставной министр Сахаров, градоначальники фон дер Лауниц, Клейгельс, Шувалов, генерал-губернаторы Бобриков, Вонлярлярский, губернаторы Богданович, Блок, Старынкевич и десятки других «столпов империи» пали жертвами революционного террора. Террор оказался непобедим по одной простой причине: общество одобряло его. Оправдывало нравственно. Точно так же, как присяжные – петербургские обыватели – оправдали Веру Засулич, вняв семинарскому красноречию адвоката Александрова и либеральным увещеваниям председателя суда Кони. Убийство стало вполне терпимым способом решения «проклятых вопросов». В 1906–1907 годах депутаты I и II Государственной думы придали политическому убийству легитимную санкцию, отказавшись принять резолюцию, осуждающую революционный террор. В 1917 году террор в обличье солдат и матросов, жгущих костры вокруг Смольного, захватил власть; в 1918 году террор был возведен в ранг государственной политики; в сталинские годы стал нормой жизни. И после мнимой смерти в «оттепельные» и «застойные» годы политический террор воскрес при распаде СССР, явился во втором своем пришествии, сопровождаемый двумя спутниками: религиозным фундаментализмом и откровенным уголовным бандитизмом.

Устрашающее нарастание масштабов действий террористов в наши дни, достигшее апокалиптической жути на Дубровке и в Беслане, объясняется теми же причинами, что и «преступление и оправдание» Засулич. Причина первая: в обществе много скрытых влиятельных сил, готовых любыми средствами уничтожать врагов, соперников, а заодно и случайно подвернувшихся прохожих ради своих корыстных интересов. Причина вторая: общество не осуждает человекоубийство безоговорочно, а относится к нему как к необходимому злу (это в лучшем случае), а бывает, что и требует и жаждет его как проявления высшей справедливости. Все это заставляет задуматься: а точно ли закончилась революция, совершившаяся девяносто лет назад, или она продолжается до сих пор, лишь сменив идеологически выдержанные красные одежды своих «братишек» на малиновые пиджаки бандюганов 1990-х годов да на камуфляжную форму и маски террористов нового тысячелетия?

Начало безумия

Психологи знают: у многих проявлений девиантного поведения, как и у многих видов криминала, есть сезонные подъемы и спады. Самоубийства, злодеяния маньяков и вообще преступления, обусловленные душевной неуравновешенностью, совершаются чаще всего весной. Число ограблений и прочих преступных деяний, совершенных с применением насилия, возрастает к концу осени. История революционного экстремизма в России – особенно в Петербурге, главном паровом котле российской революционности, – тоже показывает два ярко выраженных сезонных максимума: поздняя осень и ранняя весна. Почему-то эти времена года способствуют активизации авантюристов-властолюбцев, выплеску фанатизма террористов-одиночек, освобождению разрушительной энергии народных масс.

В сумрачное октябрьско-ноябрьское питерское предзимье осуществилась бо´льшая часть дворцовых переворотов XVIII века. Тем же хмурым временем года, в продолжение доброй старой традиции, датируются и крупнейшие выступления революционных масс в 1905 и 1917 годах. Судьбы сильных мира сего уязвимее всего весной. Император Павел, как известно, был убит заговорщиками в ночь с 11 на 12 марта 1801 года. Со второй половины XIX века февраль – начало апреля обретают статус «бархатного сезона» революционности. К этому времени года приурочены покушения Каракозова, Соловьева, Халтурина на Александра II, Млодецкого на Лорис-Меликова, убийства Боголепова Карповичем, Сипягина Балмашовым. Самое главное жертвоприношение эпохи – убийство Александра II народовольцами 1 марта 1881 года – тоже в этом ряду.

Холодной весенней ночью с 26 на 27 февраля (с 11 на 12 марта по новому стилю) 1917 года солдаты запасного батальона Волынского полка убили нескольких офицеров, захватили оружие и, взбунтовав товарищей-братков в соседних казармах, ранним утром высыпали на улицы имперской столицы. Революция началась с нарушения присяги и убийства. Правопорядок в столице был повержен за несколько часов, и то, что раньше именовалось преступлением, стало нормой жизни. Социальные, политические, экономические последствия Февральской революции описаны в учебниках истории. О том, какую роль в жизни революционного Петрограда играл преступный мир, известно куда меньше. А ведь при ближайшем рассмотрении выясняется, что подлинным хозяином города на многие месяцы сделался не Милюков и не Керенский, не Троцкий и не Ленин, а некий безымянный, плохо выбритый, сквернозубый, сутуловатый человек в серой шинели или черном бушлате, изъясняющийся на замысловатом диалекте, сплетенном из писарского красноречия, крепкого мата и «блатной музыки». Этот человек вовсе не обязательно солдат или матрос, хотя и хочет выглядеть таковым. Скорее всего, он не разделяет никакой идеологии, кроме идеологии грабежа и разрушения, но любит идейную фразу и на митингах громко кричит: «Даешь!» или «Долой!». На первых порах ему ближе всего партийные лозунги большевиков и анархистов. Ибо они осеняют убийство, насилие и грабеж высоким идейно-политическим благословением. Он – человек действия. В том, что он творит, криминал неотличим от политики. Впрочем, вожди Семнадцатого года, как «соглашатели», так и радикалы, подменили понятие «преступление» тревожно-безграничным «контрреволюция». Их политика, не стесняемая никаким законом, ни юридическим, ни нравственным, реализовывалась в формах, все больше смахивающих на широкомасштабную уголовщину.

Часть I
Кровь на мостовых

Февральская, радостная, уголовная

Криминальная подкладка демократической революции

С каких бы позиций мы ни оценивали политическое значение событий 1917 года, несомненно одно: они разрушили многовековой общественный уклад, подобно тому как при землетрясении неведомые подземные силы ломают мощные слои земной коры. Через образовавшиеся трещины рвется наружу огненная магма, сжигая все живое. Одним из главных цветов в пламени русской революции был угарный цвет криминала. На несколько лет преступление в России стало обыденным явлением, насильственное лишение собственности – государственной политикой, убийство – нормой жизни. Начало социальному безумию положила Февральская революция. О ее криминальной составляющей обычно упоминают кратко. Так, две-три фразы: мол, открыли тюрьмы, выпустили уголовников, сожгли окружной суд. На самом деле в те дни была под корень уничтожена вся правоохранительная система столицы; бесы преступного мира вырвались на волю.

Историческая справкаФевральская революция

Середина февраля 1917 года. Обстановка в Петрограде спокойная. Забастовка на Путиловском заводе и очереди («хвосты») у хлебных лавок не вызывают беспокойства властей.

22 февраля. Николай II отбыл из столицы в ставку в Могилёв, где в качестве главнокомандующего должен руководить подготовкой предстоящего наступления.

23–25 февраля. К забастовке путиловцев присоединяются рабочие других предприятий. По всему городу происходят политические манифестации, погромы магазинов, столкновения с полицией. Есть первые жертвы. Власти бездействуют.

26 февраля. Беспорядки приобретают угрожающий характер. Командующий Петроградским гарнизоном генерал С. С. Хабалов, выполняя приказ Николая II, выводит на улицу войска. Стрельба, десятки жертв. Войска ненадежны. К вечеру Хабалов отдает приказ увести солдат в казармы.

27 февраля. Около 7 утра начинается восстание в Волынском полку, затем в других частях гарнизона. Солдаты смешиваются с манифестантами. Улицы города во власти полумиллионной вооруженной толпы. К середине дня законная власть в городе ликвидирована. Депутаты Думы под давлением масс образуют в Таврическом дворце орган революционной власти – Временный комитет Думы. В нем главенствуют праволиберальные партии – конституционалисты-демократы (кадеты, лидер П. Н. Милюков) и «Союз 17 октября» (октябристы, лидер А. И. Гучков). Группа левых депутатов – социал-демократов (меньшевиков) и социалистов-революционеров (эсеров) – образует в том же Таврическом дворце Временный исполнительный комитет, задача которого – немедленно провести на заводах и в частях гарнизона выборы в Совет рабочих и солдатских депутатов.

28 февраля – 1 марта. Выборы проведены, образован Петроградский Совет. Тем временем Николай II отдает приказ направить в столицу войска с фронта для подавления революции и сам выезжает из Могилева в Петроград. По приказу командующего Северным фронтам генерала Н. В. Рузского царский поезд задержан и направлен в Псков. Туда же выезжают представители Временного комитета Думы Гучков и Шульгин. В течение дня идут переговоры между Николаем II, представителями военного командования и представителями Думы. Как генералы, так и депутаты требуют отречения государя. Движение войск на Петроград остановлено. В это же время Петроградский Совет издает «Приказ № 1 по армии и флоту», которым упраздняет воинскую дисциплину и ставит военное командование под контроль солдатских Советов. В Кронштадте и Гельсингфорсе при получении приказа вспыхивает матросский бунт. Убиты несколько адмиралов и офицеров.

2 марта. Николай II подписывает манифест об отречении от престола в пользу брата Михаила, предварительно утвердив полномочия правительства, формируемого Временным комитетом Думы.

3 марта. Сформировано Временное правительство преимущественно из кадетов и октябристов; председатель – князь Г. Е. Львов. Великий князь Михаил Александрович заявляет, что может принять державу только из рук всенародно избранного Учредительного собрания, то есть фактически отказывается от власти. Самодержавие в России свергнуто.

Пламя на Литейном

Описать все криминальное неистовство тех дней мы не беремся. Только несколько выразительных эпизодов, штрихов к картинке. Вот – разгром Дома предварительного заключения и Здания судебных установлений.

Об этом комплексе построек, занимавших почти полквартала между Литейным проспектом, Захарьевской и Шпалерной улицами, и о некоторых персонажах, его населявших, мы рассказывали в книге «Блистательный и преступный». Сейчас на этом месте возвышается мрачно-величественный Большой дом (УФСБ, в советское время – УКГБ) и его внутренняя тюрьма. В Здании судебных установлений помещались Петербургский окружной суд, судебная палата, кабинеты следователей, судебные и прокурорские архивы. К нему с тыла примыкал прямоугольный корпус Дома предварительного заключения (кратко – «допр»). Его стены видали многих революционеров, от бабушки революционного террора Веры Засулич до вождя мирового пролетариата Ульянова-Ленина. Ко времени Февральской революции, впрочем, камеры «допра» занимали почти исключительно уголовные подследственные, из известных политических тут был разве что один Георгий Хрусталев-Носарь, неудачливый председатель Петербургского рабочего Совета в октябре 1905 года, осужденный летом 1916 года за давний побег из ссылки и ожидавший в камере помилования от государя.

Рожденные метелями революционные беспорядки в Петрограде достигли опасного размаха к 25 февраля. Нерешительное военное командование наконец осознало, что надо усилить охрану мест заключения, вокруг которых волновался и шумел океан взбудораженной толпы. Почему-то в ней, в толпе, царило убеждение: тюрьмы столицы полны политическими заключенными, узниками вдруг ставшего ненавистным режима. И еще в толпе были убеждены: на крышах всех домов, и в особенности учреждений власти, расставлены тысячи пулеметов; царские сатрапы вот-вот начнут палить из них в народ. Всем было страшно и весело, хотелось куда-нибудь идти на приступ, кого-нибудь спасать, что-нибудь рушить.

В 1925 году в журнале «На посту» были опубликованы мемуары Ф. Куликова, надзирателя, проработавшего в «допре» 14 лет. 25–27 февраля 1917 года он находился по ту сторону зарешеченной границы, внутри «казенного дома», слышал нарастающий, накатывающийся на тюремную скалу рев уличного моря. Текст написан восемь лет спустя, но в нем чувствуется судорожное дыхание событий.

«25-го посты были значительно усилены; 26-го прибыл эскадрон кавалерии, 2 пулемета и батальон Волынского полка».

Власть, того не ведая, вкладывала голову в пасть зверя. Именно в казармах Волынского полка всего через каких-то 15–17 часов произойдет то, что сделает революцию необратимой: солдаты убьют офицеров, возьмут винтовки с патронами и, нацепив красные банты и ленты, выйдут на улицы города. За волынцами ранним утром 27-го последуют нижние чины других полков и частей гарнизона. Вполне возможно, что среди первых ночных бунтарей будут те самые солдатики, переминавшиеся с ноги на ногу во дворе «допра». Но и 26-го днем солдатская охрана уже была ненадежна. Она толпилась растерянно во дворе и в коридорах. Уйти – не уйти? Командиры раскисли совершенно. Улица шумела; нарастал гул в камерах.

«К 12-ти часам стало заметно, что караулы начинают таять; забрав винтовки, солдаты кучками уходили к себе в казармы (до вооруженного бунта осталось часов семь. – А. И.-Г.). К часу ночи ушла и кавалерия».

Утром 27-го бунт начался и стремительно разросся; по городу – стрельба; в дикой неразберихе – неожиданный приказ надзирателям и штатной охране: всем взять винтовки и построиться во дворе.

«Там в это время оставалось не более как человек 15 Волынского полка при одном офицере и помощник начальника Дома Николаев. За воротами и по Шпалерной шла перестрелка… Солдат увели защищать парадную дверь… Волынцы стреляли по своим однополчанам. Было двое убитых и один раненый…

– Повесят нас всех! – крикнул мне Николаев.

– Пусть повесят, – отвечал я, – но стрелять не будем.

Не прошло и десяти минут, как нас увели внутрь здания. Большинство надзирателей сейчас же бросилось бежать через проход к окружному суду; в проходе они побросали винтовки, револьверы и скрылись. Осталось несколько человек надзирателей, из тех, что не боялись заключенных. Через несколько минут грузовик-мотор стал напирать на ворота. Толпа осаждавших гудела в нетерпении; Дом отвечал ей из окна каждой камеры. Гудки автомобиля смешались с выстрелами и ревом тысяч голосов, но прочны ворота ДПЗ. Лишь после трех раз под дружным напором толпы они распахнулись. Под арку было брошено несколько ручных гранат».

Твердыня самодержавия пала в несколько минут. Двери камер тут же были распахнуты; в водоворотах коридоров и двора закружились: ничего не понимающий Носарь, несколько радостно-перепуганных сидельцев-революционеров и сотни, сотни бандитов, насильников, профессиональных воров, убийц, жуликов всех мастей. Началась расправа.

«Бросились искать начальника ДПЗ, но он еще с утра успел скрыться… Уголовники тотчас же бросились в цейхгауз к несгораемому ящику; начался грабеж. Сводили счеты с надзирателями, некоторых побили. А ночью были подожжены архив, канцелярия цейхгауза, прогулочный двор. Рядом пылал другой костер: горел окружной суд и судебная палата. Почти четыре дня зарево освещало улицы столицы».

Знаменитый адвокат Н. П. Карабчевский, живший неподалеку от окружного суда, на Знаменской (ныне улица Восстания), в своих воспоминаниях добавляет: «Сжигались судебный и прокурорский архивы. С опасностью для жизни бывшие в здании суда адвокаты спасали ценные портреты наших старейшин, украшавшие комнату совета присяжных поверенных». Эти куски материи, покрытые красками, казались им ценными; судебные дела и картотеки, заключающие в себе информацию о преступном мире огромного Петербургского судебного округа, не спасал никто. Можно представить, с каким песенным чувством смотрели ошарашенные свободой преступники на дым и пламень, в котором бесследно исчезали следы их злодеяний.

На каждом углу – Бастилия

«Власти, войско, полиция, – продолжает Карабчевский, – все, что призвано охранять существующий порядок, сдало страшно быстро». Другой очевидец и участник событий, либерал, депутат Государственной думы князь С. П. Мансырев, показывает на примере, как именно «сдало». «В вестибюле дворца (Таврического, где помещался „балаган“ революционной власти, Временный комитет Думы. – А. И.-Г.) уже часов в 10 вечера появился какой-то седовласый тип, на костылях, одетый в мундир поручика; он с помощью нескольких солдат привел человек 30 обезоруженных, но в форме жандармских и полицейских чиновников… Ни один вопрос: за что, при каких обстоятельствах были схвачены злополучные, задан не был; куда вести их – тоже никто не знал. Но толпа поняла по-своему… набросилась на приведенных и стала их неистово избивать кулаками и прикладами, так что некоторые из „врагов народа“ здесь же повалились замертво, а других вытолкали за дверь и куда-то действительно повели – судьба их осталась неизвестной».

По всему городу с людьми в жандармских и полицейских мундирах происходило одно и то же: их избивали и убивали, городовых топили в прорубях. За что городовых-то? Логически объяснить невозможно: какой-то яростный выплеск преступного инстинкта, бессмысленной ненависти к живому символу правопорядка. И вот интересно: полицейские почти нигде не оказывали сопротивления; как надзиратели «допра», они бежали, пытались скрыться черными ходами, срывая погоны и бросая оружие. Лишь в двух местах случилось обратное. На чердаке дома по Невскому проспекту, напротив Троицкой улицы (ныне улица Рубинштейна; по капризу истории именно с этого чердака через 80 лет произвел свои снайперские выстрелы убийца вице-губернатора Михаила Маневича), группа городовых, забаррикадировавшись, отстреливалась от наседавшей вооруженной толпы. На Шпалерной, в доме, расположенном прямо напротив Таврического дворца, где, захлестываемая волнами беспорядочно набегающих, взбудораженных толп, барахталась безвластная власть, 14 полицейских засели на верхнем этаже и пытались вести огонь из двух пулеметов. Их схватили, сволокли вниз и тут же в переулке расстреляли.

Про тех полицейских, которым повезло, кого не утопили в ледяной Фонтанке, не тюкнули из винтовки в подворотне, кому довелось быть «арестованными» и доставленными в Таврический дворец или кто сам прибежал туда, спасаясь от анархии, вспоминает В. В. Шульгин: «Жалкие эти городовые, сил нет на них смотреть. В штатском, переодетые, испуганные, приниженные, похожие на мелких лавочников, которых обидели, стоят громадной очередью, которая из дверей выходит во внутренний двор Думы и там закручивается… Они ждут очереди быть арестованными».

Революция, которую ее бестолковые апологеты нарекли «бескровной», сопровождалась систематическим и повсеместным истреблением и разгромом всего, что напоминало о законе и общественном порядке. Громили полицейские участки, громили Министерство внутренних дел, Градоначальство, Департамент полиции, Охранное и Сыскное отделение, музей вещественных доказательств и картотеки. Открыли камеры всех тюрем. Двойник огромного факела на Литейном, столб пламени и дыма взвился над старой, уже недействующей городской тюрьмой – Литовским замком, что на Офицерской улице (ныне улица Декабристов), угол Крюкова канала. Кроме вышеназванных пунктов охраны правопорядка, в ходе февральско-мартовских событий в Петрограде ни одно государственное здание, ни одно финансовое учреждение серьезно не пострадало. Зато на улицах города оказалось (по более поздним расчетам специалистов советского Угрозыска) около 15 тысяч пьяных от внезапной свободы уголовников.

К счастью, Петропавловка избежала участи Здания судебных установлений и Литовского замка. А ведь «на волоске висела».

1 (14) марта по Таврическому дворцу пробежал тревожный слух: толпа бушует у входа в Петропавловскую крепость, собирается брать ее штурмом. Туда ринулся на автомобиле под красным флагом депутат Шульгин. В крепости он застал перепуганный насмерть гарнизон и растерянного старика-генерала. «Ведь вы же подумайте… Это же невозможно, чтоб толпа сюда ворвалась… У нас царские могилы, потом монетный двор, наконец, арсенал… Мы не можем… Мы должны охранять…»

Шульгин. Скажите, пожалуйста, у вас есть арестованные – политические?

Комендант. Нет… Нет ни одного. Последний был генерал Сухомлинов… Но и он освобожден…

Шульгин. Неужели все камеры пусты?

Комендант. Все… Если желаете, можете убедиться…»

Шульгин выбежал из крепости, кое-как уговорил, успокоил толпу, она вроде бы поостыла. Но на следующий день – к Шульгину от Петропавловки гонец: «Там неблагополучно… Собралась огромная толпа… Тысяч пять… Требуют, чтобы выпустили арестованных» – «Да ведь их нет…» – «Не верят… Гарнизон еле держится… Надо спешить…» Шульгин судорожно пишет записку коменданту: впустить представителей от толпы, предъявить пустые камеры. И посылает с нею депутатов Волкова и Скобелева, напутствуя их словами: «Господа, поезжайте. Помните Бастилию: она была сожжена только потому, что не поверили, что нет заключенных. Надо, чтоб вам поверили!»

К счастью, удалось. Устоял Петропавловский шпиль.

Неприкосновенность для уголовников

Ровно через год после той «буржуазной» революции и через четыре месяца после Октябрьской пролетарской, в феврале 1918 года, управляющий делами Совета народных комиссаров В. Д. Бонч-Бруевич получил докладную записку, составленную комитетом служащих Петроградского уголовного розыска. Ведомство сие, созданное в апреле 1917 года на месте стертого с лица земли Сыскного отделения, никоим образом не могло остановить дикую волну преступного насилия и грабежей; в записке объяснялось почему. В числе трудностей борьбы с уголовной преступностью «первое место должны занимать разгром и сожжение в первые дни революции архивов, музея, регистрационных и дактилоскопических карт на уголовный рецидив, а также альбомов фотографических снимков. Вторым, неменьшим условием в этом отношении была ошибка освобождения одновременно всех уголовных преступников с мест заключения… Третьим условием… оказалась слабость репрессий и отмена изоляции столицы от уголовного рецидива. Четвертым условием является огромный наплыв в столицу уголовных преступников из Прибалтики и польских губерний вследствие эвакуации оттуда мест заключения и других причин, связанных с боевыми фронтами. Наконец, пятым условием должно признать отсутствие правильно организованной наружной и внутренней охраны столицы, как на улицах, так и в домах».

Тут в каждую фразу нужно вдуматься. А вдумаешься – и волосы становятся дыбом. Начнем с последнего. Февральская революция уничтожила старую патрульно-постовую и участковую службу и не создала ничего взамен. Стихийно возникшая в первые послереволюционные дни милиция была явлением весьма жалким: что-то вроде добровольной народной дружины советского времени. Практически безоружная, плохо организованная, состоявшая из добровольцев-энтузиастов, которым к тому же не платили ни копейки, она никак не могла противостоять даже мелкому уличному криминалу, не говоря уже о серьезной организованной преступности. А тут – «освобождение одновременно всех уголовных преступников», «огромный наплыв» их да плюс «слабость репрессий»… Преступный мир быстро оценил ситуацию и начал действовать нагло, почти в открытую.

Оказавшийся неожиданно для всех (и в первую очередь для самого себя) комиссаром Петроградской стороны народный социалист А. Пешехонов немедленно столкнулся с отъявленным криминалом, легко и радостно обрядившимся в пурпурные ризы «свободы на баррикадах». «Превратившись в революционеров, воры и мошенники усердно занялись, в частности, обысками», – писал он в своих воспоминаниях лет через пять. «Возбужденные солдаты группами и даже толпами врывались в квартиры… К ним-то и примазывались, а иногда и натравливали их воры, грабители и всякие другие проходимцы. Воры и грабители очень скоро осмелели и начали уже самостоятельно производить „обыски“. Наш комиссариат накрыл как-то занимавшуюся этим шайку… Захватить удалось только двоих из них, на квартире же было найдено до десятка ружей, свыше 60 очищенных кошельков и бумажников и множество ценных вещей». Разумеется, таких шаек по городу шуровали десятки.

Но те двое, что были захвачены добровольцами из пешехоновского комиссариата (довольно-таки призрачного и эфемерного органа власти), едва ли получили заслуженное наказание. Наказывать и доказывать вину было некому. Да и нечем: в пожаре на Литейном сгорели архивы суда и прокуратуры; полицейские картотеки, личные дела рецидивистов, архив Сыскного отделения, его же фототека (первая в России, добросовестно собираемая более сорока лет, со времен легендарного сыщика Дмитрия Путилина) – весь этот ценнейший инструментарий борьбы с преступностью был разгромлен в первые дни революции, когда толпа (революционеров, «граждан» или уголовников?) громила здание Департамента полиции на Фонтанке, дом № 16. Удивительно, до чего методично в ходе этого погрома были разорваны, утоплены или сожжены материалы, которые так или иначе могли быть использованы в оперативно-разыскных и следственных мероприятиях, могли повредить криминальной свободе. Фотографии, сделанные в комнатах Департамента полиции и Сыскного отделения в те дни, производят неизгладимое впечатление: поломанная мебель, развороченные шкафы, разбитые стекла и всюду – бумажки, бумажки, бумажки…

Ту же картину можно было видеть во всех районах города. Независимый наблюдатель, американский посол Д. Р. Фрэнсис, писал: «Полицейский участок через три дома от здания посольства (на Фурштатской улице) подвергся разгрому толпы, архивы и документы выбрасывались из окна и публично сжигались на улице – и то же самое происходило во всех полицейских участках города… Солдаты и вооруженные гражданские лица преследовали полицейских, разыскивали их в домах, на крышах, в больницах». Конечно, стихия народного бунта; но невозможно отделаться от мысли, что документы, фотопортреты, отпечатки пальцев уничтожались обдуманно, целенаправленно.

Господь лишил их разума…

Временное правительство, вялое и никчемное, делало, кажется, все, чтобы хаос и анархия царствовали в столице и в стране. Некоторые его действия поражают своей абсурдной трагикомичностью. В первые же дни своего существования оно особым постановлением сняло со всех без разбору заключенных – карманников и убийц, хулиганов и насильников, выпущенных революцией из питерских тюрем, – всякие подозрения и обвинения и предписало местным властям выдавать им свидетельства неприкосновенности и об отсутствии данных для их преследования. Спустя несколько дней появился уникальный документ, подписанный помощником градоначальника. Комиссарам районов предписывалось регистрировать освободившихся уголовных заключенных, являющихся в комиссариаты, и «выдавать им удостоверения, подтверждающие их явку и обязывающие их явиться в места, которые будут указаны особым объявлением Петроградского общественного Градоначальства». Можем себе представить: толпы воров и убийц, должно быть, тут же добровольно пришли и выстроились в очередь к окошкам комиссариатов за подобными удостоверениями!

Бумага сия родилась в лоне новообразованной структуры власти. Смутно помня, что за ситуацию в Петрограде кто-то должен отвечать, одуревшие от сутолоки, митингов и табачно-махорочного дыма «граждане министры» посовещались и назначили «общественного градоначальника» – профессора медицины Юревича. За всю историю города это первый и последний градоначальник, коему вместо должностной присяги зачлась клятва Гиппократа. О деятельности профессора тот же Пешехонов отзывается мимоходом: «Мы на Петроградской стороне ни разу ни в чем не ощутили, что эта власть появилась, что она существует». Через некоторое время Пешехонов отправился к «шефу», чем немало удивил последнего: «Для Юревича было совершенной новостью, что существуют какие-то комиссариаты. Он очень заинтересовался моей информацией». Добрый доктор, по-видимому, от всей души хотел сделать что-нибудь общественно полезное. «Спустя несколько дней я получил телеграмму, – продолжает Пешехонов, – которой градоначальство требовало сообщить ему, сколько письмоводителей, паспортистов, регистраторов и других служащих прежних полицейских участков находится теперь на службе в комиссариате… Господи! Неужели же они там до сих пор не знают, что полицейские участки в первую же ночь были разгромлены и все их служащие не только разбежались, но и попрятались?!» Добавим, что многие сотрудники полиции, в первую очередь сыскной, просто бежали из Петрограда, опасаясь смертельных встреч со «знакомыми» уголовниками. Не знал этого гражданин Юревич. И вообще он мало что знал о деятельности правоохранительной системы.

Хаос между тем нарастал стремительно. 10 марта своим декретом Временное правительство упразднило Департамент полиции, но это была лишь констатация свершившегося факта. Вместо него учреждалось Временное управление по делам общественной полиции; оно просуществовало три месяца и в июне было преобразовано в Главное управление по делам милиции и по обеспечению личной и имущественной безопасности граждан. За этими длинными витиеватыми названиями ничего не скрывалось. Разогнанная полиция не возродилась, вновь создаваемая милиция представляла собой нечто жалкое и бессмысленное и уж чего-чего точно не могла сделать, так это обеспечить «личную и имущественную безопасность граждан».

Действия Временного правительства в этих условиях являют собой картину прогрессирующего революционного маразма. Поставив во главе города доброго Айболита – Юревича, оно поручило возглавлять городскую милицию говорливому либералу, адвокату Н. В. Иванову. В том и в другом случае руководствовались соображениями «идейного соответствия». Об Иванове информированный мемуарист З. С. Кельсон сказал как отрезал: «Никаким авторитетом ни у своих подчиненных по Управлению, ни у комиссаров, ни у начальства не пользовался». Иванов занимал кабинет в доме № 2 по Гороховой улице, в помещении Градоначальства, всего четыре месяца. 29 октября большевистские комиссары выгнали адвоката вон, и он, как призрак, канул в политическое небытие.

В своем революционном рвении, следуя за настроениями толпы, Временное правительство запретило чинам старой царской полиции поступать на службу в учреждения новой власти. Все сколько-нибудь опытные кадры были вышвырнуты из правоохранительной сферы. Набирали туда кого попало: сначала добровольцев, потом пытались ввести обязательную милицейскую повинность. Функция борьбы с невероятно умножившимся криминалом возлагалась на рядового обывателя. При этом ни денег, ни оружия, ни транспорта, ни даже мало-мальски приличного помещения для «милицейских» новая власть найти не могла, а точнее, занятая исключительно политической демагогией, и не искала. К тому же, в соответствии с Положением от 17 апреля 1917 года, городская милиция находилась в ведении и подчинении местных органов власти; но в этом звене управления царила путаница и неразбериха. Старые земско-городские управы, новые революционные комиссариаты и рабочие Советы существовали параллельно, действовали независимо, враждовали между собой и всячески мешали друг другу. В Петрограде установилось даже не двоевластие, а четырехвластие: Временное правительство пыталось управлять городом через «общественного градоначальника» Юревича; Городская дума сохраняла полномочия и остатки куцей власти; на местах, в районах, стихийно возникали комиссариаты, о деятельности которых ничего не знали ни в Градоначальстве, ни в Городской думе; наконец, рабочие Советы и солдатские Комитеты ни в грош не ставили всех «бывших» и «временных» и на шумных собраниях решали вопрос: подчиняться им правительству, Петросовету или действовать самостоятельно. При Советах еще в марте стали образовываться отряды альтернативной рабочей милиции. С городской милицией они враждовали и иногда перестреливались.

О состоянии сил революционного правопорядка можно судить со слов Пешехонова: «Нами уже была создана милиция. Похвалиться ею мы, конечно, не могли. Это были добровольцы, несшие службу совершенно безвозмездно, недостаточно дисциплинированные и к делу совершенно непривычные… Кое-как мы при помощи нашей милиции справлялись с делом и как будто без особого ущерба для безопасности граждан (курсив мой. – А. И.-Г.)… Вдруг узнаю, что на улицах, кроме нашей, появилась еще какая-то милиция. Начались недоразумения, и дело легко могло дойти до столкновений».

Поначалу «временные» вообще не думали о систематической борьбе с преступностью, полагая, что она, как порождение проклятого царизма, сама собой исчезнет под живительными лучами свободы. Лишь в середине апреля, когда, по весеннему теплу, уличные и квартирные грабежи захлестнули столицу, вспомнилось о необходимости создания каких-то структур, способных вести борьбу на этом фронте, не предусмотренном февральско-мартовскими демагогами. 16 апреля Юревич подписал распоряжение об образовании в Петрограде Уголовной милиции уже не на добровольно-бесплатной, а на регулярной основе. Ни материальной базы, ни необходимого штата, конечно же, не дал. Даже помещение, выделенное грозной структуре, – несколько комнат в доме на углу Гороховой и Большой Морской – оказалось настолько непригодным, что сыщики не знали, как поскорее убраться оттуда, и, покочевав по городу, в феврале 1918 года вернулись в родные стены бывшего Департамента полиции, на Фонтанку.

Впрочем, и там просуществовали недолго. Советская власть переместила это подразделение, именовавшееся теперь Уголовным розыском, в тесное и неприспособленное помещение на площади Лассаля (бывшей Михайловской, ныне – площадь Искусств). Года три Угрозыск футболили по разным ведомствам: ревсуды, Наркомюст, Наркомвнудел, губмилиция. Лишь с 1922 года республика пролетарской диктатуры повела наконец серьезную и вдумчивую борьбу с преступностью, успевшей невероятно умножиться за годы революционной анархии. На углах улиц снова появились постовые милиционеры – замена исчезнувших 28 февраля 1917 года городовых; по квартирам стали наведываться участковые; агенты Угрозыска принялись выслеживать бандитов и время от времени вступать с ними в настоящие сражения; был восстановлен криминалистический музей, возрождены архивы и картотеки, создана школа для обучения милиционеров сыскному делу… Словом, восстановлено то, что было бессмысленно и бездумно разрушено в три-четыре дня. Кстати, разместилось губернское милицейское управление на Дворцовой площади, переименованной в площадь Урицкого, в здании Главного штаба. О стены сей твердыни имперской государственности в Семнадцатом году разбивались волны бесчисленных митингов, бурливших на площади, под благословляющей десницей ангела Александровской колонны. Такое месторасположение органов правопорядка можно считать в какой-то степени символичным.

Ларец Петра Великого

Мы забежали вперед, вернемся в год Семнадцатый.

Пока правоохранительная система столицы корчилась в предсмертных судорогах, криминал, наоборот, набирал неслыханную силу. Помимо многих тысяч вырвавшихся на свободу уголовников, преступную среду города активно пополняли дезертиры, толпами повалившие с фронта в тыл летом и осенью 1917 года. Уголовники и дезертиры селились по окраинам угасающей столицы, захватывали пустующие дома, бесхозные квартиры, брошенные хозяевами особняки. Там они сбивались в шайки и банды, оттуда совершали набеги на жилища добропорядочных граждан; туда же и возвращались с добычей. К октябрю город оказался в кольце криминальных анклавов. Гавань, Семенцы, Лиговка, Голодай, Полюстрово, дальние углы Песков превратились в уголовные княжества, где царствовали воровские законы и куда жалкая городская милиция боялась сунуться.

Пышным цветом расцвели два рода преступлений: уличные ограбления и налеты на квартиры. Граждан грабили и раздевали средь бела дня, в переулках и подворотнях. Это делалось спокойно и деловито, в двух шагах от проспектов и площадей, на которых кипели митинги, реяли флаги и транспаранты и где всевозможные ораторы – министры, комиссары, лидеры партий – разыгрывали из себя Маратов и Дантонов, до хрипоты кричали о свободе, равенстве, братстве, призывали грудью встать на защиту революции.

Ограблениям, причем средь бела дня, на самых людных улицах города, все чаще подвергались магазины, лавки, ювелирные и модные салоны. Так, в один прекрасный весенний день одна и та же шайка налетчиков ограбила подряд несколько дорогих магазинов на Невском, нисколько не смущаясь присутствием сотен свидетелей. Грабители погрузили баулы с деньгами и ценностями на несколько автомобилей и преспокойно скрылись.

Что магазины! В конце июля граждане услышали о неслыханном, сверхдерзком ограблении. На сей раз налету подвергся Правительствующий Сенат. Формально, до созыва Учредительного собрания, это заведение по-прежнему считалось верховным органом судебной власти в стране. И вот, как сообщает «Петроградская газета», 21 июля в 3 часа утра «подъехавшие на моторе вооруженные разбойники» покусились на это святилище Фемиды, гордо возвышающееся над Сенатской площадью напротив Медного всадника. «Грабители ранили дежурного сторожа и курьера, связали дежурного чиновника. Громилы похитили серебряный „Храм правосудия“ со статуей Екатерины II в порфире, оцениваемый свыше 500 тысяч рублей, статую, изображающую коленопреклоненную Россию перед Екатериной II, 6 подсвечников из серебра, 3 фигуры конных трубачей, забрали представляющий чрезвычайную редкость ларец Петра Великого и похитили ряд драгоценных вещей». Самое интересное, что ограбление было совершено спокойно и хладнокровно, по четко разработанному плану. «По мнению следственных властей, – продолжает свою несколько корявую речь газетчик, – этот грабеж организован антикварами по идее заграничных любителей редкостей». Заметим, что ограбление высшего суда России совершилось в то самое время, когда новоиспеченный премьер Керенский срывал голос, повсеместно крича об утверждении твердого революционного правопорядка и о всенародной борьбе с контрреволюцией.

Похищение «Храма правосудия» из храма правосудия выглядит символично. Так же, как и покража ларца Петра Великого: наверное, из него, как из ящика Пандоры, вылетели смертоносные демоны Гражданской войны. История с ограблением Сената, конечно же, рисует беспомощность новой власти перед криминалом. Но при этом она, так сказать, идейно выдержана в духе текущего момента. Ведь в то же время приверженцы политических партий при молчаливом одобрении правительства захватывают дворцы и дачи бывших вельмож, а ораторы на митингах призывают к уничтожению наследия проклятого царского режима и к экспроприации экспроприаторов. То, что раньше считалось преступлением, становится едва ли не основной формой общественной деятельности.

Жаркий июль 1917 года

Революционный процесс как стихийное бедствие

Знаете ли вы, что знаменитый лозунг васюкинских осводовцев – «Дело спасения утопающих есть дело рук самих утопающих» – представляет собой пародию на популярный в 1917 году лозунг анархических листовок: «Дело освобождения рабочих есть дело самих рабочих»? А ведь и написанные на красных большевистских транспарантах слова «Вся власть Советам!» почти точно, и уже безо всякой пародии, соответствуют другому анархистскому кредо: «Вся власть Советам на местах!» Анархисты и большевики в ту пору еще шли в едином строю на штурм буржуазного мира. Первым испытанием для их недолговечного союза стали июльские события 1917 года. О которых так скупо и неохотно повествовали советские учебники истории. Еще бы: партия большевиков оказалась в них не более чем щепкой, несомой бурными волнами. Если кто и пытался управлять потоком, так это анархисты, страстные разрушители устоев общества, о роли которых в революции большевики после своей победы постарались забыть. Кстати говоря, еще один лозунг анархистов, заимствованный ими у Горького, реял в те дни над толпой: «Пусть сильнее грянет буря!» Вот она и грянула.

Историческая справкаОт февраля к июлю

Первые недели после свержения самодержавия проходят в обстановке эйфории. В марте – апреле в Петроград возвращаются политические заключенные и ссыльные, а также политические эмигранты. 3 апреля на Финляндском вокзале толпа встречает группу социал-демократов, приехавших из Швейцарии через Германию и Швецию; в составе этой группы – Ленин. С его прибытием в Петрограде заметно активизируется деятельность большевиков.

Наступление на фронте из-за политических событий откладывается. Правительства стран Антанты этим обеспокоены и оказывают давление на Временное правительство. Министр иностранных дел Милюков распространяет ноту, в которой подтверждает верность России союзническим обязательствам. Нота Милюкова, опубликованная 18 апреля, вызывает взрыв недовольства среди солдат Петроградского гарнизона. Несколько дней в Петрограде не утихают массовые вооруженные манифестации под лозунгами: «Долой буржуазное Временное правительство!» и «Вся власть Советам!». В войсках солдатские Советы срывают выполнение приказов командования. Вследствие этих событий в начале мая Милюков, Гучков и некоторые их однопартийцы уходят из правительства. Их место по согласованию между Комитетом Думы и Петросоветом занимают представители «советских» партий – меньшевики и эсеры. Правительство «левеет».

В мае в Москве проходит III съезд партии социалистов-революционеров. Эта партия, самая массовая среди социалистических организаций России, образовалась в начале века в результате объединения народнических кружков и групп, исповедующих идеи крестьянского социализма и революционного террора. На съезде выявляется раскол между умеренным большинством, готовым идти на соглашение с буржуазно-либеральными партиями (правые эсеры), и непримиримым меньшинством (левые эсеры).

Советы, стихийно образовавшиеся по всей стране, начинают объединяться. В мае проходит I Всероссийский съезд крестьянских Советов, а в июне – I Всероссийский съезд рабочих, солдатских и матросских Советов. Растут и активизируются анархические объединения. Неудачная попытка Временного правительства осуществить в июне наступление на фронте вновь накаляет атмосферу в Петрограде.

Дача Дурново как штаб революции

Лето 1917 года выдалось жарким. Москва и Питер уже в июне изнывали от тридцатиградусного зноя; повсеместно участились пожары; от случайно разбившейся керосиновой лампы выгорел город Барнаул. Огонь революционной стихии охватывал сердца не только пролетариев, но и поэтов. Страдая от духоты во время бесконечных заседаний Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию деятельности сановников царского правительства, секретарь-редактор комиссии Александр Блок приходил к убеждению: нужно всем сердцем слушать музыку революции. Этот завет выполнял его «заклятый друг» Андрей Белый: на многолюдных митингах с упоением внимал речам министра-социалиста Керенского, а потом выражал свой восторг в причудливых образах танцевальных импровизаций. Спасаясь от жары на подмосковной даче, никому еще не известный Борис Пастернак неостановимо строчил гениальные стихи, которые составят впоследствии революционную в своей поэтической свободе книгу «Сестра моя жизнь».

В это самое время в Петрограде проходил генеральный смотр социалистических сил – I Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и матросских депутатов. Съезд показал: революционный лагерь могуч и набирает силу. И еще: революционный лагерь расколот на два направления и трещина расширяется стремительно. Настрой одних – удовлетворенность от уже совершившейся революции и страх перед ее дальнейшим развитием; источник энергии других – неуемная жажда новых революционных потрясений.

Осторожные и рассудительные эсеры, меньшевики, народные социалисты уже успели ужаснуться той бездне, которая разверзлась пред ними в дни Февральской революции, мартовских расправ над офицерами в Гельсингфорсе, апрельских вооруженных манифестаций в столицах и на фронте. Введя своих представителей во Временное правительство, они вступили в политический союз с буржуазией. Войну надо довести до справедливого мира; вопросы о политическом строе, о земле и о собственности вообще отложить до мирного времени и передать на рассмотрение всенародно избранного Учредительного собрания. Хорошая, разумная программа. Беда, однако, в том, что миллионы вооруженных людей не хотели ждать, гнить в окопах, погибать в бесплодных атаках ради государственных (то есть неизвестно чьих) интересов. Деятельная пассионарная часть общества искала немедленных и радикальных политических решений. Того же жаждали уголовники, дезертиры, обитатели социального дна: крах существующего порядка открывал перед ними соблазнительную перспективу безнаказанного грабежа. Эти настроения лучше всего улавливали безрассудные буревестники революции: большевики, боевая эсеровская молодежь и, конечно же, фанатики беспредельной свободы – анархисты.

К июню 1917 года в Петрограде анархистские союзы и группы широко расплодились и начали объединяться. Самым крупным объединением стала Петроградская федерация анархистов-коммунистов, пользовавшаяся немалым влиянием среди рабочих, более всего на заводах Выборгской стороны, среди матросов Балтфлота и в некоторых частях Петроградского гарнизона, особенно в 1-м пулеметном полку. Штаб-квартирой анархо-коммунисты сделали дачу Дурново на Полюстровской набережной: собственность бывшего царского министра была явочным порядком экспроприирована еще в апреле. Вот там 9 июня состоялась общегородская конференция «чернознаменцев». Делегаты от почти ста предприятий и воинских частей Петрограда, вдохновляемые революционным нетерпением, приняли решение: идти уничтожать власть, свергать Временное правительство.

Почва для восстания благоприятная: только что «временные» приняли непопулярное среди солдат и матросов решение о наступлении на фронте. Настал час превратить войну империалистическую в войну революционную. Вместо Временного правительства пусть будет Временный революционный комитет. Его состав наскоро сформировали на той же даче. В работе конференции (если выкрикивание лозунгов и произнесение ультрарадикальных речей в прокуренных комнатах можно назвать работой) принял участие кое-кто из большевиков: председатель Выборгского районного комитета РСДРП(б) Лацис, лидер большевистской ячейки 1-го пулеметного полка прапорщик Семашко. Партийная дисциплина была тогда понятием абстрактным, а цели анархо-коммунистической революции – немедленная передача частновладельческой земли крестьянам, заводов рабочим, отмена дисциплины в армии и, конечно же, прекращение империалистической войны – практически совпадали с теми, которые еще в апреле сформулировал Ленин. Между тем Ильич, а с ним и руководство ЦК РСДРП(б) вовсе не были в восторге от инициативы товарищей анархистов.

Гранаты Анатолия Железнякова

Разница между анархистами и большевиками состояла в том, что первые хотели уничтожать власть, вторые – брать власть. А для этого момент еще не настал. По таковой причине ленинский ЦК присоединился к решению эсеро-меньшевистского большинства съезда Советов – запретить вооруженные манифестации против Временного правительства. Из Революционного комитета большевикам пришлось выйти. По словам Лациса, узнав об этом, многие большевики Выборгской стороны в гневе рвали свои партбилеты.

На даче Дурново не думали повиноваться и начали формировать свои вооруженные дружины. Видя решимость анархо-коммунистов, съезд Советов постановил: 18 июня поднять массы на демонстрацию в поддержку Временного правительства. Анархисты не дрогнули и двинули на улицы города своих сторонников. 18 июня в противостоящих друг другу демонстрациях участвовало от 400 до 600 тысяч человек.

Солдаты, матросы, участники всевозможных красных и черных гвардий на все манифестации приходили вооруженными. Любая случайность могла спровоцировать стрельбу. Палить в своих же товарищей по революционному лагерю в тот день не решились. Но без серьезного инцидента не обошлось. В разгар демонстраций вооруженная толпа анархистов (около двух тысяч человек), двигаясь с Выборгской стороны к центру, внезапно атаковала городскую тюрьму «Кресты». Ядро нападавших составляли бойцы черногвардейской дружины, приведенной из Шлиссельбурга вождем тамошних анархистов Иустином Жуком. Разумеется, в «Крестах» не было никаких политических заключенных, да и уголовников выпустила на волю Февральская революция. В камерах содержалось лишь небольшое количество хулиганов, грабителей и прочих правонарушителей, задержанных слабосильной городской милицией за последние три месяца. Их-то дружинники Жука объявили узниками Временного правительства, освободили и повели с собой. Охрана не сопротивлялась.

События этого дня выявили новую движущую силу революции: союз идейных вождей крайне коммунистического толка и криминализованных люмпенских масс. Даже Временное правительство забеспокоилось и предприняло попытку наказать зарвавшихся анархистов. На следующее утро дача Дурново была окружена несколькими ротами солдат Преображенского и Семеновского полков, казачьими сотнями и автомобилями бронедивизиона. Степень управляемости этих войск была невелика. Поэтому руководивший операцией министр юстиции Переверзев вступил с анархистами в переговоры. Требовал одного: выдачи лиц, освобожденных накануне из «Крестов». На беду, среди осажденных находился предводитель анархистствующих кронштадтских матросов Анатолий Железняков. Под его электризующим влиянием члены Революционного комитета отказались слушать Переверзева. Воры, налетчики, громилы и убийцы – наши братья, они – анархисты в душе, и преступления их – стихийно-революционный ответ на несправедливость буржуазного общества. Как же можно выдать их антинародному правительству?

Свое мнение Железняков подкрепил весомыми аргументами: гранатами. Несколько штук кинул в сторону преображенцев и казаков. Гранаты не взорвались. Но солдаты, до этого настроенные мирно, рассвирепели. Рванулись вперед и открыли беспорядочную стрельбу. В три минуты дача была взята штурмом. Не обошлось без жертв: шальная пуля стукнула в голову активиста Петроградской федерации анархистов-коммунистов Аснина, и тот на месте скончался. Остальные 59 человек, находившиеся на даче, сдались.

Победа Временного правительства и эсеро-меньшевистского большинства съезда Советов была эфемерной. Весть о событиях на Полюстровской набережной взбудоражила многочисленных сторонников анархии. Несколько тысяч кронштадтских матросов собрались было идти на Петроград, вызволять «братву» и бить министров-«капиталистов». Рабочие заводов Выборгской стороны устроили прямо на даче Дурново над свежим трупом Аснина нечто вроде гражданской панихиды. Оттуда брожение стало распространяться по заводам и частям гарнизона. Особенно взволновался 1-й пулеметный полк, казармы которого располагались на углу Сампсониевского проспекта и Флюгова переулка (ныне Кантемировская улица). Но к вечеру все как-то само собой успокоилось. Возможно, потому, что после изнуряющей дневной жары всем захотелось отдохнуть в относительной прохладе.

«Нас организует улица!»

Жара спала, и анархисты стали готовить новую атаку. И многие большевики с ними. Как свидетельствовали участники событий, в те дни невозможно было понять, где кончается большевик и начинается анархист. Большевистские организации Выборгской стороны, 1-го пулеметного полка, кронштадтских экипажей требовали выступления. 2 июля главная партия буржуазии – кадеты – заявила о выходе из правительства. В этот же день члены анархо-коммунистической федерации снова собрались на даче Дурново. Постановили: завтра – последний и решительный бой. Коль «временные» сами себя готовы свергнуть, пойдем свергать «соглашателей» – ВЦИК Советов. Всю ночь и утро агитаторы срывали голоса на митингах в цехах и казармах. Самым грозным был митинг пулеметчиков, затянувшийся до обеда. Полковые большевики во главе с Семашко приняли сторону анархистов.

Более всего кричал на митинге секретарь анархо-коммунистической федерации Илья (Иосиф) Блейхман. Об этом вожде июльских событий, бывшем сапожнике, оставил неприязненные воспоминания Троцкий: «С очень скромным багажом идей, но с известным чутьем массы, искренний в своей всегда воспламененной ограниченности, с расстегнутой на груди рубахой и разметанными во все стороны курчавыми волосами, Блейхман находил на митингах немало полуиронических симпатий… Солдаты весело улыбались его речам, подталкивая друг друга локтями и подзадоривая оратора ядреными словечками: они явно благоволили к его эксцентричному виду, его нерассуждающей решительности и его едкому, как уксус, еврейско-американскому акценту… Его решение всегда было при нем: надо выходить с оружием в руках. Организация? „Нас организует улица“. Задача? „Свергнуть Временное правительство, как это сделали с царем…“ Такие речи как нельзя лучше отвечали в этот момент настроению пулеметчиков…»

1-й пулеметный полк – огромная учебная команда, насчитывавшая до 19 тысяч человек, в основном новобранцев из «образованных», – постановил: идти свергать буржуазию. Тут же выбрали Революционный комитет во главе с Семашко, Блейхманом, еще кое-кем из анархистов и большевиков. На пять вечера назначили выступление. Пока отправили агитаторов в полки, на заводы. И разошлись обедать.

Через пару часов агитаторы-пулеметчики заварили митинг на противоположном конце города, на Путиловском заводе. Здесь они нашли поддержку в лице большевика Сергея Багдатьева (Саркиса Багдатьяна), известного своими левацкими загибами. Путиловцы склонялись к выступлению. Примчавшихся на завод с миротворческой миссией представителей ВЦИКа Советов Саакиана и Каплана (эсеров) встретили криками «Довольно!», «Долой!» и еще кое-какими крепкими выражениями. Повсюду в городе наблюдалась та же картина: митинги, на которых агитаторы до потемнения в глазах призывали солдат и рабочих то идти свергать Временное правительство, то идти защищать оное. Большевики оказались на грани раскола. Одни по поручению ЦК сдерживали революционный энтузиазм масс, другие, вопреки мнению Ленина, рвались в бой. Революционные рабочие и солдаты группами бродили по городу.

Пулеметчики двинулись, хоть и с опозданием, с Выборгской стороны к центру. По пути к ним присоединились роты Гренадерского полка. Около семи часов заняли Финляндский вокзал, Литейный и Троицкий мосты. Появились грузовики, которые тут же были облеплены вооруженными манифестантами. Предполагалось немедленно отправиться на этих грузовиках брать Таврический и Мариинский дворцы. Но поблизости, в особняке Кшесинской, проходила экстренная конференция большевиков. Грех не зайти. Около десяти, в мягком свете наступающей белой ночи, площадь у особняка заполнилась огромной волнующейся толпой разношерстного народа: солдаты в расстегнутых гимнастерках, рабочие в темных пиджаках, интеллигенты в шляпах, обыватели, гимназисты, студенты, барышни… Над толпой – трехгранные штыки винтовок, черные и красные транспаранты с революционными фразами. С балкона особняка выступали Луначарский, Свердлов, Подвойский… Ленин тоже, но коротко и неохотно. Он вообще отстранился от происходящего, ссылаясь на недомогание. А может быть, и в самом деле хворал.

Митинг у особняка Кшесинской имел то значение, что формальное руководство движением перешло от бестолкового анархистского ревкома к Военной организации ЦК большевиков. Руководство это, правда, заключалось в одном: в праве уговаривать вооруженную толпу. Тут же и постановили: идти к Таврическому дворцу и «мирно» требовать у ВЦИКа, чтобы тот провозгласил власть Советов.

Короткая ночь и длинный день

Белая ночь в Петрограде и вообще-то на ночь не похожа, а эта… На Троицкой площади и у мечети торчали броневики, шатались солдаты. Рота пулеметчиков неизвестно зачем заняла Петропавловскую крепость. По набережным, по Невскому, Садовой, Литейному текли темные массы людей, сливаясь в направлении Шпалерной улицы. То и дело раздавались выстрелы, переходящие в бурные и короткие перестрелки. Были жертвы.

Стрельба этой ночи и следующего дня так и осталась загадкой. Кто открыл огонь, по чьему приказу? Ни Временное правительство, ни ВЦИК, ни руководство восстания не признали за собой этой чести. Впрочем, оно и не важно. На улицах Петрограда в разных направлениях перемещались, сталкиваясь между собой, несколько сот тысяч вооруженных людей. Стрельба не могла не начаться. Тем более белой ночью, когда в Питере все не то, чем кажется.

К часу ночи пространство вокруг Таврического дворца и водонапорной башни было запружено манифестантами. Путиловцы смешались с пулеметчиками, павловцы с гренадерами. Толпа беспорядочно колыхалась, в ней что-то орали, размахивали черными и красными тряпками. То там, то сям возникали очаги митинга и скоро гасли: никто никого не слушал. Появилось много пьяных. (Где и когда успели? Ведь сухой закон действует уже три года, с самого начала войны!) Время от времени раздавался звон разбитого стекла: громили лавки. Руководства не было. Члены ВЦИК как тени слонялись по залам и коридорам осажденного дворца. К утру, усталые и бледные, манифестанты разошлись.

Революционная бессонница охватила в эту ночь и Кронштадт. На Якорной площади со вчерашнего дня кипел нескончаемый митинг; верховодили левый большевик Рошаль и анархо-синдикалист Ярчук. Ночью большевистский лидер Кронштадтской базы Федор Раскольников (Ильин) телефонировал в ЦК Зиновьеву: удержать матросов от выступления он не может, да и не хочет. Утром кронштадтцы погрузились на транспортные суда и отправились в Петроград. Там уже вовсю шли митинги; невыспавшиеся рабочие и солдаты слушали эсеров, меньшевиков, большевиков, анархистов… Когда около 11 утра кронштадтцы высадились на Английской и Университетской набережных, улицы в центре уже заполонили толпы манифестантов. С Английской набережной около 10 тысяч матросов двинулись на Невский, слившись с солдатами 2-го пулеметного полка и с «разношерстными» рабочими. На Университетской набережной кронштадтцев, предводительствуемых Раскольниковым и Ярчуком, встретил Блейхман со своими пулеметчиками. Эта колонна снова двинулась ко дворцу Кшесинской. Речи с балкона звучали опять, при ярком свете веселого июльского дня.

А на Невском у Гостиного двора и на Садовой напротив Апраксина двора снова гремели выстрелы. И опять никто не мог понять, кто в кого стреляет. В толпе рабочих, солдат и матросов почему-то царила уверенность: враги раскидали пулеметные гнезда и снайперов по чердакам домов. Нервы не выдерживали. Возможно, кто-то из офицеров или юнкеров в самом деле начал палить по демонстрантам. В ответ рабочие и солдаты при активном участии импульсивного Багдатьева подвергли шквальному обстрелу дом товарищества «Проводник» на Садовой. Стреляли и на углу Невского. Точное количество жертв так и не было установлено.

Краса и гордость революции

В суматошных перестрелках и стихийных митингах прошло полдня. К шести часам Таврический дворец снова был осажден возбужденными до крайности матросами. Как вспоминал потом Ярчук, «все были настолько возбуждены, что, я думал, пойдут на штурм». В самом деле, распахнув и едва не сломав ворота, черные бушлаты заполонили пространство перед дворцом, часть из них рванулась внутрь здания. Где-то в вестибюле матросам попался министр земледелия Временного правительства правоэсеровский лидер Виктор Чернов. Его схватили и поволокли на улицу. Кто-то якобы слышал, как матросы кричали: «Вот один из тех, кто стрелял в народ!» При чем тут мог быть министр земледелия – непонятно. Возможно, Чернова приняли за ненавистного Переверзева. Толпе было все равно, кого бить.

Через полтора месяца в своих показаниях Следственной комиссии Временного правительства Чернов утверждал, что он сам вышел к матросам, дабы «удержать их от чего-либо непоправимого», потом на ступенях под колоннами выступил с речью, в которой осветил историю кризиса власти, попросил матросов не волноваться, разойтись и «спокойно ждать той оценки положения, которую вынесет Совет». Сомневаемся. Взбудораженная толпа не услышала бы маленького Виктора, даже если бы захотела. «Голос единицы тоньше писка». Сам потерпевший далее признает, что его схватили за руки и куда-то собрались вести; два члена ВЦИК, большевики Рязанов и Стеклов, пытались прийти ему на помощь, но были грубо обруганы и получили «ряд увесистых пинков». «Селянского министра» уже затолкали в автомобиль (везти? куда? до ближайшей подворотни на расстрел?), когда выбежавший из дворца Троцкий остановил кронштадтцев митинговой речью. Именно там и тогда прозвучали слова, приклеенные впоследствии советской пропагандой к разгульной балтийской матросне: «Краса и гордость революции». Польщенные кронштадтцы выпустили Чернова. Правда, сам Троцкий в показаниях Следственной комиссии заявлял, что арест Чернова был произведен «десятком субъектов полууголовного, провокаторского типа». Этой оценки матросы так никогда и не узнали.

Никем не управляемое движение тем временем разваливалось, превращаясь в обыкновенный погром. Грабили лавки и дома побогаче. Там и сям слышались полупьяные призывы «Айда бить жидов!» (интересно, к какой нации относили погромщики Блейхмана, Ярчука, Рошаля и других вождей восстания?). Очень кстати на этом фоне явился слух: большевики – агенты германцев, Ленин творит бунт на деньги немецкого генштаба. Возможно, этот слух вылетел из Мариинского дворца, из недр всеми забытого Временного правительства. Во всяком случае, на следствии, организованном Временным правительством, эта версия стала основной. А в те часы она способствовала деморализации и без того уставших участников восстания. Последней каплей стали вести о приближении к столице войск Северного фронта. Революционные толпы стремительно рассеивались. Ночь на 5 июля стала переломной. Остатки относительно управляемых анархо-большевистских масс (несколько сот матросов, пулеметчиков и гренадеров) пытались удержать Троицкий мост и особняк Кшесинской. Несколько тысяч матросов заперлись в Петропавловке. Окруженные преображенцами, семеновцами, волынцами и казаками, к утру 6 июля все они сложили оружие.

Никто наказан не был. Арестованные и отданные под суд большевики и анархисты – всего 13 человек – были отпущены на свободу под залоги. Потом произошла Октябрьская революция. Суд над виновниками июльских событий так и не состоялся.

«Сидит Ленин на престоле, два нагана по бокам…»

Великая Октябрьская криминальная фантасмагория

В массовом сознании укоренено представление: в октябре 1917 года большевики установили власть Советов в России. Эту формулу можно в общем виде принять, но каждое слово в ней имеет особое, свойственное только тому сумасшедшему времени значение. (Как в Стране Чудес изумляется Алиса: «Все слова не те!») Действительно, 25 октября Военно-революционный комитет Петросовета, а затем, 26 октября, и II Всероссийский съезд Советов объявили Временное правительство низложенным и декларировали переход власти в центре и на местах в руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Однако Советы, как и Временное правительство, не контролировали ситуацию и не располагали реальной властью ни в центре, ни на местах. Страна кубарем катилась в пропасть распада и анархии, и острее всего это чувствовалось в Петрограде.

Историческая справкаОт июля к октябрю

Июльские события порождают правительственный кризис. В отставку подают глава правительства Г. Е. Львов и большинство кадетов. Новое правительство возглавляет А. Ф. Керенский, недавно примкнувший к партии эсеров. Он совмещает должности министра-председателя и военного министра. В формируемом им правительстве доминируют правые эсеры.

Обстановка в стране становится неуправляемой. Крестьяне самочинно захватывают частновладельческие земли, промышленное производство стремительно сокращается, цены растут, магазины пустеют. Правительство вынуждено ввести в крупных городах нормированное распределение товаров (карточную систему). Дисциплина в войсках падает, растет волна дезертирства, учащаются случаи расправ солдат над офицерами.

С целью консолидации общественно-политических сил правительство Керенского созывает Государственное совещание в Москве, но оно не приносит ощутимых результатов. Пытаясь спасти положение в стране и армии, главнокомандующий генерал Л. Г. Корнилов предпринимает в конце августа попытку установить военную диктатуру. Но войска, двинутые Корниловым на Петроград, под влиянием леворадикальных агитаторов отказываются выполнять приказы командования. Корниловская попытка проваливается, он и его ближайшие соратники арестованы.

В сентябре Керенский вновь переформировывает правительство. В то же время в Петрограде с целью объединения социалистических сил созывается Демократическое совещание. Однако оно лишь закрепляет раскол в социалистическом движении: большевики и левые эсеры покидают зал заседаний. На состоявшихся вслед за этим выборах в Советы леворадикальные силы добиваются успеха. В Петросовете большевики вместе с левыми эсерами и анархистами завоевывают большинство. Председателем Петросовета становится Л. Д. Троцкий (большевик с июля 1917 года). Начинается подготовка к захвату власти. С этой целью в октябре при Петросовете создается Военно-революционный комитет (ВРК). Революцию намечено осуществить в день открытия II Всероссийского съезда Советов рабочих, солдатских и матросских депутатов.

Положение на фронте становится катастрофическим. В дни Корниловского мятежа немцы захватывают Ригу. В октябре русский флот терпит поражение у острова Даго. Армия стремительно распадается. Авторитет Временного правительства падает. В ночь с 25 на 26 октября, никем не защищаемое, оно арестовано в Зимнем дворце войсками ВРК. Леворадикальное большинство II съезда Советов провозглашает в стране Советскую власть.

Эпицентр хаоса

Большевистское правительство, сформированное в Смольном 26 октября, просуществовало лишь три недели и за это время ни разу так и не собралось в полном составе. Да и РСДРП(б) не была партией единомышленников. Ленин вовсе не стоял, как всевластный капитан, на мостике партийного корабля; чтобы проводить свой курс, ему приходилось все время конфликтовать, убеждать, отступать и балансировать; случалось терпеть и неудачи при принятии решений в ЦК. 10 октября с немалым трудом и при поддержке старого оппонента Троцкого ленинцам удалось продавить через ЦК резолюцию о вооруженном восстании; но двое влиятельных «чекистов» – Каменев и Зиновьев – так и не признали ее, выступив публично, в прессе, с критикой курса на насильственный захват власти. После ареста «временных» и утверждения красного советского знамени над российской столицей внутрипартийные противоречия резко усилились.

Партия стремительно утрачивала то относительное единство, которое существовало в ее гонимых рядах с августа 1914 по февраль 1917 года. Если считать группу Ленина центром, то на правом фланге в сторону широкой социалистической коалиции, союза с эсерами и меньшевиками, тянули партийный воз единомышленники Каменева. Самостоятельную линию гнул Троцкий, вдохновляемый собственной идеей перманентной мировой революции, и вокруг него быстро крепли ряды сторонников. Опаснее всего складывалась ситуация на левом фланге: левые коммунисты, увлекаемые лидерами типа апологета Гражданской войны Багдатьева или молодого да раннего Бухарина, не желали подчиняться никаким решениям партии, смыкаясь с левыми эсерами и анархистами всех мастей. Тут складывалось странное объединение отчаянных политических авантюристов, апологетов разрушения, романтиков революционного террора, проповедников «стихийного» социализма и просто уголовников, выпущенных из тюрем вихрем Февральской революции и готовых встать под любые знамена, лишь бы получить возможность безнаказанно убивать и грабить. У этого черно-красного блока были свои вожди: бородатый и пьяный силач Дыбенко, проповедница свободной любви Александра Домонтович-Коллонтай, террористка с внешностью монахини Мария Спиридонова, мрачный анархо-коммунист Карелин, близорукий и беспощадный Антонов-Овсеенко. Число их восторженных последователей росло с каждым днем – в основном среди буйных кронштадтских матросов, разнузданной питерской черни и полуинтеллигентной ультрареволюционной молодежи.

Первое советское правительство лишь формально было однопартийным, на деле же состояло не столько из созидателей нового, сколько из разрушителей любого государственного порядка. Уже в ноябре оно развалилось; пришлось формировать еще более пестрое по составу, двухпартийное, большевистско-левоэсеровское правительство.

Персональный состав новой власти поражает воображение. Даже симпатизирующий большевикам американский социалист Джон Рид с изумлением пишет о первой встрече с народными комиссарами большевистского правительства в стенах Смольного: «Рязанов, поднимаясь по лестнице, с комическим ужасом говорил, что он, комиссар торговли и промышленности, решительно ничего не понимает в торговых делах. Наверху, в столовой, сидел, забившись в угол, человек в меховой папахе… То был комиссар финансов Менжинский, вся подготовка которого заключалась в том, что он когда-то служил конторщиком во Французском банке».

Еще более выразителен групповой портрет руководства Республики Советов в ноябре: фанатичный раздуватель мирового революционного пламени Троцкий – главный дипломат республики; прапорщик Крыленко – верховный главнокомандующий; ни единого дня не прожившая в крестьянской избе Спиридонова – председатель Центрального исполнительного комитета крестьянских Советов; полуанархист Штейнберг – народный комиссар юстиции; неуравновешенный, склонный к левацким загибам Рыков – народный комиссар внутренних дел. И так далее.

Но даже если бы каким-то чудом Ленину, Керенскому, Корнилову или кому-либо иному удалось сформировать в октябре монолитное, объединенное созидательной идеей правительство, оно бы все равно не смогло взять в свои руки управление огромной страной со 160-миллионным населением. Ибо нити управления были порваны, рычаги поломаны, структуры власти разрушены или дискредитированы за те неполные восемь месяцев, что прошли со дня отречения Николая II. Не после, а до октября.

Сладкое слово «экспроприация»

Самое пагубное: криминальный разгул получил морально-политическую санкцию. Левацкие идеологи – коммунисты, анархисты, левые эсеры – радостно усмотрели в грабежах стихийное проявление классовой борьбы. Воровство и разбой стали именоваться «экспроприацией» и «реквизицией», бандиты и грабители почувствовали себя героями революции. В самом деле, чего стесняться, ведь великий пролетарский писатель Горький сказал: «Если от многого взять немножко, то это не кража, а только дележка»! Равенство так равенство, свобода так свобода.

Экспроприации и реквизиции, а попросту говоря, самочинные захваты чужого добра стали к осени 1917 года нормой жизни; этим занимались не только шайки и банды, но и политические партии, да, пожалуй, и органы так называемой власти. Еще в марте вернувшиеся из ссылки большевики явочным порядком заняли особняк Матильды Кшесинской. Находившаяся в это время за границей прима-балерина оставалась гражданкой «свободной России», ее имущество не было национализировано. Тем не менее ни Временное правительство, ни Градоначальство, ни комиссариат Петроградского района даже не попытались отобрать у ЦК РСДРП(б) «экспроприированное» здание. Самочинных хозяев выгнали оттуда только после июльских событий, и разгромленный особняк полгода простоял пустой и бесхозный.

Такая же или еще худшая участь постигла многие особняки и дворцы некогда блистательного Санкт-Петербурга. Недаром поэт Зоргенфрей писал на исходе «революционной бучи» в 1921 году:

                       Крест взметая над колонной,
                       Смотрит ангел окрыленный
                       На забытые дворцы,
                       На разбитые торцы…

Тут было чем поживиться. Характерный пример – судьба так называемого малого Мраморного дворца на Гагаринской улице. Когда-то он был построен для великого князя Николая Константиновича, брата знаменитого Константина Константиновича, поэта «К. Р.». Николай Константинович был тонким ценителем искусств, его дворец отличался роскошью, отделкой из редких сортов мрамора и собранием произведений искусства, которые владелец отыскивал и покупал за сумасшедшие деньги со страстью истинного коллекционера. Великого князя обвинили в воровстве и сослали в Ташкент, где он дожил до революции, которую радостно приветствовал (о его судьбе мы рассказали в книге «Блистательный и преступный»), а дворец менял владельцев, оставаясь собственностью императорской фамилии. В 1917 году все царское имущество было национализировано. Дворец на Гагаринской оказался бесхозным и в первые же месяцы революции подвергся стихийному и опустошительному разгрому. Прежде всего было похищено все, что можно унести: бронзовые канделябры, серебряная посуда, картины, статуэтки, табакерки, часы, бархатные гардины, шелковое постельное белье, золоченые рамы, чернильные приборы из дорогих металлов и полудрагоценных камней, мебель, коллекции оружия – словом, всё; уцелела одна лишь мраморная чаша на лестничной площадке, и то лишь по причине неимоверного размера и веса. Но это было только начало. Следующие волны «экспроприаторов», опоздавшие к первому пиру, принялись за то, что унести было не так-то легко. В здании были выломаны наборные паркеты, вырезаны зеркальные стекла, сняты или выбиты витражи, содраны шпалеры и дорогие обои, раскурочены и вынесены по частям мраморные камины… Когда уже в середине 1920-х годов сюда пришли новые хозяева, сотрудники некоего советского учреждения, то они узрели лишь голые стены да загаженные ступени мраморной лестницы. Да еще лепнина сохранилась в трех или четырех из более чем полусотни залов дворца.

Зимнему дворцу и зданиям Эрмитажа повезло: они не оказались бесхозной добычей полууголовной толпы. И тем не менее жутковато становится, когда читаешь описания интерьеров величественнейшего из монарших дворцов Европы, сделанные очевидцами и участниками октябрьских событий 1917 года. Джон Рид рассказывает о своем посещении Зимнего 25 и 26 октября, перед захватом его силами Военно-революционного комитета и во время самого захвата. В этом рассказе более всего поражает истинно вандальское стремление масс не столько украсть, сколько попортить. И еще то, что хищением и порчей в равной мере занимались обе стороны – и те, что были на стороне Советов, и те, что охраняли Временное правительство.

«В темном мрачном коридоре, где уже не было гобеленов, бесцельно слонялись несколько старых служителей… По обеим сторонам на паркетном полу были разостланы грубые и грязные тюфяки и одеяла, на которых кое-где валялись солдаты. Повсюду груды окурков, куски хлеба, разбросанная одежда и пустые бутылки из-под дорогих французских вин… Душная атмосфера табачного дыма и грязного человеческого тела спирала дыхание. Один из юнкеров держал в руках бутылку белого бургундского вина, очевидно стащенную из дворцовых погребов… На стенах висели огромные полотна в тяжелых золотых рамах… У одной из картин был прорван весь правый верхний угол. Все помещение было превращено в огромную казарму, и, судя по состоянию стен и полов, превращение это совершилось уже несколько недель тому назад». Описание Рида подтверждают и дополняют еще более жесткие и натуралистичные пассажи из мемуаров Антонова-Овсеенко «Семнадцатый год». И это, как говорится, до того, как началось.

Вот как Рид рассказывает о том, что происходило несколькими часами позже: «Увлеченные бурной человеческой волной, мы вбежали во дворец через правый подъезд, выходивший в огромную и пустую сводчатую комнату… Здесь стояло множество ящиков. Красногвардейцы и солдаты набросились на них с яростью, разбивая их прикладами и вытаскивая наружу ковры, гардины, белье, фарфоровую и стеклянную посуду. Кто-то взвалил на плечо бронзовые часы. Кто-то другой нашел страусовое перо и воткнул его в свою шапку». Правда, далее Рид указывает на то, что комиссары и сознательные красногвардейцы всеми силами старались пресекать массовое воровство и вандализм. У расхитителей «были конфискованы самые разнообразные предметы: статуэтки, бутылки чернил, простыни с императорскими монограммами, подсвечники, миниатюры, писанные масляными красками, пресс-папье, шпаги с золотыми рукоятками, куски мыла, всевозможное платье, одеяла». И все же нет сомнения: Зимний дворец подвергся опустошительному разгрому. Счастье еще, что главные ценности из коллекций Эрмитажа задолго до Октября были вывезены в Москву и хранились в кладовых Кремля.

1 ноября появилось воззвание особой комиссии по делам «Народного музея», каковым стал теперь Зимний дворец: «Мы убедительно просим всех граждан приложить все усилия к разысканию по возможности всех предметов, похищенных из Зимнего дворца в ночь с 25 на 26 октября… Скупщики краденых вещей, а также антикварии, у которых будут найдены похищенные предметы, будут привлечены к законной ответственности и понесут строгое наказание». Кое-что удалось вернуть. Тем не менее многое бесследно исчезло. Оценка потерь колебалась – в зависимости от политических взглядов «экспертов» – в поразительно широких пределах: от 50 тысяч до 500 миллионов рублей…

Лукавые цифры и правдивые факты

Уже к осени 1918 года, ко времени первой годовщины Октября, большевиков ненавидели, проклинали, с ними боролись, противостояли им активно или пассивно – миллионы, десятки миллионов. Осенью 1917-го все было иначе. Приход большевиков к власти вызвал пламенное негодование лишь у небольшой (в масштабах страны) горстки интеллигентов да еще у тех политиков, перед которыми Октябрьский переворот захлопнул врата карьеры. Большинство россиян встретило это событие спокойно, доброжелательно, а иные – с энтузиазмом. Деревенские парни распевали частушку:

                       Сидит Ленин на престоле,
                       Два нагана по бокам.
                       Дал он нам, крестьянам, землю —
                       Разделить по едокам.

Революционный наган, как и бутафорское ружье из первого действия, должен был выстрелить по ходу пьесы. Одних это обстоятельство пугало, других радовало.

Большевики пользовались явной популярностью, а провозглашенная ими советская власть имела у народных масс немалый кредит доверия. Об этом свидетельствуют результаты выборов в Учредительное собрание, состоявшихся в ноябре. Результаты эти вообще интересны и дают пищу для размышлений.

В выборах, проходивших на основе всеобщего равного избирательного права, приняли участие 60 % избирателей. Активность не слишком высокая для страны, в коей только что совершились две революции. Выборы осуществлялись по спискам партий и общественных организаций. Политическая пестрота впечатляет: партий около 50, списков 220. Число мест в Учредительном собрании – 820, но вследствие разных нарушений, срыва выборов на отдельных участках и прочего революционного сумбура избрано было 765 депутатов.

Кто победил, кто проиграл? Сокрушительное поражение потерпели либералы. Партия конституционалистов-демократов – боевой отряд либеральной интеллигенции и крупнейшая оппозиционная сила дореволюционной России – смогла провести лишь 15 депутатов из 642, включенных в список. Прочие либералы, стоявшие правее кадетов, – прогрессисты, «Союз 17 октября», Союз земельных собственников – вообще не попали в число избранных. Это даже не поражение либерализма, это его полный провал. При истинно всенародном голосовании выяснилось: страна и народ ни на грош не верят либералам. Парадокс заключался в том, что именно либералы-кадеты лелеяли идею Учредительного собрания, именно они руководили комиссией, разрабатывавшей избирательный закон. С февраля по октябрь кадеты входили в состав Временного правительства, а до июля заправляли в нем всеми делами. И вот – катастрофа.

Зато колоссальным был успех социалистов. Более 80 % избранных депутатов принадлежали к партиям социалистического толка. Россия проголосовала за социализм! Беда, однако, в том, что социалистическое движение было расколото на враждебные, непримиримые и очень агрессивные группировки, состав которых не всегда совпадал со списками партий. Главный мотив раскола – степень революционного радикализма. Правые эсеры и левые, меньшевики и большевики, левые коммунисты, анархисты…

Формально лидерство захватили эсеры: 420 депутатов, 55 % мест. Абсолютное большинство? Как бы не так! Партийный список составлялся летом, а в 1917 году за три месяца успевало произойти столько событий, что их хватило бы в иное время на три года. Партия эсеров за это время окончательно раскололась: из нее выделились левые ультрареволюционные радикалы, союзники большевиков и их соратники по Октябрьскому перевороту. Левых эсеров среди депутатов оказалось около сорока человек Самостоятельную группу составили украинские эсеры – 78 депутатов. От эсеровского большинства оставалось в реальности 40 % кресел в зале заседаний Таврического дворца. Даже не кворум. Но и этого мало: более половины представителей правоэсеровской фракции прошли в Учредительное собрание не по спискам своей партии, а по спискам крестьянских Советов. Крестьяне проголосовали не столько за партию эсеров, сколько за свою родную селянскую власть. За Советы. Между тем именно правые эсеры возглавили в октябре борьбу против провозглашенной большевиками власти Советов. Из всего этого неумолимо следовало: даже относительное правоэсеровское большинство в Учредительном собрании обманчиво, оно подвешено в воздухе политической риторики и не имеет реальной опоры в массах.

Если иметь в виду не только цифры, но и динамику роста политического влияния, то победителями на выборах следует признать большевиков: 181 депутат, почти 24 %. А ведь еще в июне на I Всероссийском съезде рабочих и солдатских Советов (избранном не всенародно, а как раз в той среде, где у большевиков была наибольшая опора) их фракция едва дотягивала до 9 %. Теперь большевики положили на обе лопатки меньшевиков, своих основных конкурентов в борьбе за поддержку пролетариата: последователи Дана, Мартова и Плеханова провели в Учредительное собрание лишь 15 депутатов – столько же, сколько кадеты. Самое главное: большевики выиграли выборы в столицах, отобрав у меньшевиков пролетарский электорат и решительно потеснив кадетов в этих двух цитаделях русского либерализма. В Петрограде 45 % голосов избирателей было отдано за партию «германского шпиона» Ленина, а за партию профессора Милюкова – 26 %; в Москве соответственно 48 % и 34 %.

Восстанет сын на отца

Однако главный – и страшный – результат ноябрьских выборов в другом. Они со всей ясностью показали: гражданский мир в России невозможен. Значит, быть гражданской войне. Учредительное собрание, как и общество в целом, оказалось расколото на две непримиримо враждебные, почти равные части, и сколько-нибудь влиятельной промежуточной силы, которая бы могла служить балансиром в этом противостоянии, не было. Треть страны проголосовала за радикальную революцию, за полный слом старого государственного аппарата, за насильственную экспроприацию собственности. Почти половина – за сохранение государства и традиционного общественного уклада при условии уничтожения помещиков и передачи их земли крестьянам. И половина в тех условиях отнюдь не была сильней трети.

Между прочим, динамика успеха политических партий оказалась обратно пропорциональна возрасту их последователей. Среди депутатов «Учредилки» самой «старческой» оказалась кадетская фракция: средний возраст – 51 год. У большевиков – 34 года. У эсеров, если считать по единому списку, – 37 лет. Но надо учесть, что самыми молодыми были левые эсеры: их лидеру Марии Спиридоновой всего 32 года, Лазимиру – 26. Власть явно переходила из рук зрелых мужей в руки молодежи. Вечный конфликт отцов и детей перерастал в гражданское противостояние, а оно с каждым днем обострялось и разрасталось до степени гражданской войны. Уклад жизни отцов стал ненавистен сыновьям. Отцы же начисто отказались понимать причины радости и ненависти, счастья и страданий своих детей. Назревала та битва, в которой прапорщики будут командовать армиями и побеждать седых генералов. Завязывался кровавый сюжет трагедии Павлика Морозова.

Самая рьяная революционная молодежь бунтовала против любой власти, воспринимая ее как наказующую отеческую десницу. Бунтовали даже против Ленина, когда он, дотоле сам бунтарь и разрушитель, стал у руля власти. Партийная кличка Ильича – Старик; в сознании будущего комсомольского племени он – «дедушка Ленин», воплощение патерналистского облика власти. А между тем в 1917 году ему было только 47 лет…

Молодым энтузиастам ненавистно стало само понятие Отечества. В ночь на 6 января 1918 года Учредительное собрание было разогнано двадцатилетними матросами; молодой блестящеглазый Анатолий Железняков спихнул с трибуны бородатого мямлю Чернова. Через несколько дней после этого кипящий юной разрушительной энергией III съезд Советов утвердил футуристический буквенный код «Р.С.Ф.С.Р.». Красивый двадцатичетырехлетний Маяковский нарисовал плакат: красный человек топчет ветхие черные избы, на которых красной чертой зачеркнута белая надпись: «Россия»; в руках у человека знамя с надписью: «Р.С.Ф.С.Р.».

Упраздненное Отечество распалось – как слово на буквы. Центральная власть, даже если она большевистская, есть лишь отцовский запрет, препятствие на пути к всемирному анархическому единению. Пришел момент, когда никакой власти не стало. Бывшая империя разделилась на многочисленные микромиры; по ее путям-дорогам носились «сотни юных бойцов» – отряды веселых буянов, романтиков разрушения, жестоких поэтов человекоубийства.

Было дело в Солигаличе

Сей древний городок стоит у истоков реки Костромы, при устье которой, в Ипатьевском монастыре, совершилось воцарение Михаила Романова, и, значит, Солигалич – исток величия царей Романовых. В остальном – идиллическое местечко. Приедешь туда к вечеру тихого солнечного дня, и мир, которым дышат улицы и дома, покажется вечным. По улице мимо фабрики старуха гонит корову. Котенок бежит рядом. Площадь с непременными торговыми рядами, церковь и треснувшая колокольня XVI века, административное здание и извилистая река создают фон этой идиллии. От железной дороги 100 километров, от областного центра – 200. Промышленности нет, единственное предприятие – валенковаляльная фабрика, расположенная в маленьком здании бывшей городской тюрьмы. Дорога, ведущая сюда, здесь же и обрывается. Дальше – проселки, а еще дальше – леса и болота на сотни километров.

Вот здесь, в этой тиши, через 305 лет после избрания Романовых на царство, в марте 1918 года разыгралась трагедия: яркий сполох революционного террора.

Новая власть здесь еще не утвердилась, не оформилась, не обрела лица. Старая же по инерции сохранялась и действовала наряду с загадочными Советами. Была в Солигаличе земская управа, и был городской голова. И церкви действовали, и набожный солигаличский люд по-прежнему наполнял их в воскресные дни. Революция произошла ведь в столицах. В провинции только-только стали появляться какие-то там большевики, левые эсеры и правые. В захолустном, неторопливом городишке их было ничтожно мало. Эта горячая молодежь сформировала Совет; председателем стал местный уроженец Вылузгин, демобилизованный солдат, недавно из Петрограда, вроде бы большевик. (Провинциальные большевики сами себя с трудом отличали от анархистов и левых эсеров, и фраза: «Ты за кого – за большевиков или за коммунистов?» – не была еще шуткой.) Городская управа и духовенство стали той естественной оппозицией, с которой пришлось столкнуться Вылузгину.

Сейчас уже никто не помнит, с чего именно начался между ними конфликт. Население непролетарского города в массе своей поддерживало старину. Революционный задор молодых «советских» раздражал обывателей. Весенним днем, ставшим для Солигалича роковым, враждебная, агрессивно настроенная толпа собралась перед зданием Совета. Вылузгин со своими товарищами вышел на балкон, начал речь; толпа волновалась и не давала ему говорить. И тогда раздались выстрелы. Кто стрелял – об этом говорят разное. По официальной советской версии, стреляли провокаторы из толпы. По неофициальной, но господствующей среди горожан – палили маузеры «товарищей». Во всяком случае, одна пуля нашла цель: был убит человек в толпе. Некоторые очевидцы утверждают: простой солдат, только что вернувшийся на родину с Германской войны. Другие – а именно репортеры большевистской газеты «Петроградская правда» – уверяют: погиб «белогвардеец, одетый в солдатскую шинель». Вылузгину пришлось бежать; его, однако, настигли, били смертным боем. Через два дня в больнице он был зарезан. Кем – неизвестно.

По прошествии нескольких дней в Солигалич пришел вооруженный отряд под красным знаменем. Кто его прислал и откуда? Вопрос. По версии «Петроградской правды» (от 19 марта 1918 года), красные бойцы прибыли для подавления бунта, спровоцированного местным духовенством. Инцидент с убийством Вылузгина газета, руководимая Володарским, объясняет так: попы взбунтовали обывателей, отказались выдать Совету запасы хлеба, хранившиеся в местном женском монастыре. Оставили без продовольствия пролетариат Вятки и Вологды, обрекли его на голодную смерть. В ответ на «хлебный бунт» и убийство председателя Совета и был прислан отряд. Из Вологды – по железной дороге до станции Буй, оттуда – на подводах. Командиры – вологодский комиссар Журба и члены Буйского исполкома Совета Егоров и Козлов. То есть карательный поход явился проявлением «инициативы на местах». Однако, по свидетельствам очевидцев событий, отряд наполовину состоял из матросов; стало быть, пришли из Питера. Началась расправа, о которой умалчивает газета – орган Петроградской организации РКП(б). Все, что известно о дальнейших событиях, – известно со слов очевидцев. За стопроцентную достоверность не ручаюсь.

Жителям велели не выходить из домов. Двадцать один человек был арестован, а именно: городской голова, члены управы, все духовенство (кроме одного священника, которому удалось скрыться; так он и сгинул неизвестно куда), учитель церковно-приходской школы и девушка-телеграфистка: она получила телеграмму о движении отряда, пыталась предупредить об опасности. Все арестованные были свезены в дом местной тюрьмы, тот самый, где теперь валенки валяют. И там, у стены тюремной церкви, расстреляны. Все. Самому старому из убитых, священнику, было за восемьдесят; самой молодой (телеграфистке) – девятнадцать. Остальные – люди в летах. От сорока до шестидесяти. Отцы.

Я ходил у бывшего алтаря бывшей церквушки и видел в облупленной стене выбоины – может быть, от тех самых пуль. О событиях 1918 года в 1998 году рассказывала мне очевидица, древняя старуха Вера Ивановна Корюхина, девяноста девяти лет. Сейчас ее уже, конечно, нет на свете. Тогда, весной 1918-го, ей было девятнадцать, и она лежала в больнице, собиралась родить. А окна больницы выходили как раз на улицу, где бурлила толпа в день расправы над Вылузгиным и по которой несколько дней спустя гнали арестованных в тюрьму. Через день везли в телегах их трупы на кладбище. Когда я беседовал с ней, Вера Ивановна уже не вставала с постели и почти не видела, в речах о делах сегодняшних путалась и о тех днях вспоминала неохотно, но ежели начинала вспоминать, то речь ее становилась ясной и обильной подробностями, как будто она это видела вчера.

«Священник-то был, отец Иосиф. Ему говорила прислуга уходить в село. А он говорит: „Да меня за что забирать, что я худого сделал?..“ Когда гнали по улице – дак прикладом в спину… Забрали, подлецы, мазурики, всех хороших людей-то… Да что вы меня спрашиваете, хочу забыть и не вспоминать никогда больше».

Вера Ивановна не какая-нибудь «буржуйка». Отец ее трудился в Питере на заработках, как и большинство земляков, на стройке. В детстве и она бывала в столице, видела государя с семьей. Цесаревича называет трогательно: «Лешенька» – и большевикам простить не может, что Лешеньку убили. На все расспросы, кто же были эти солигаличские каратели, одно говорила: «Да кто? Да никто, мазурики, подлецы, хулиганы». Это не ругательства, а слова, употребленные в прямом смысле. «Никто». Молодые, чужие, обуянные детской жаждой разрушения. Пришли неведомо откуда. Пришли убить – кого? «Всех хороших людей». Тех, кем держался старый солигаличский мир.

С какой стороны подходить к лошади

Давно замечено, что зло, войдя в человека, выходит из него умноженным. Убийство одного ведет к погибели многих, убийство многих – к уничтожению масс.

Гражданская война уже полыхала вовсю – правда, вдали от Солигалича. Девятнадцатилетняя Вера Корюхина нянчилась с грудным дитятей, стараясь забыть ужас тех мартовских дней. А в это время трагедия куда более кровавая разыгрывалась в селе с символическим названием Красное, что на Волге, поблизости от Костромы и не так уж далеко от Солигалича.

1.Статистические данные приводятся по изданию: Миронов Б. Н. Преступность в России в XIX – начале XX века // Отечественная история. 1998. № 1.

Bepul matn qismi tugad.