Kitobni o'qish: «Последний замысел Хэа»

ПРОЛОГ

Днём в Лесу темно.

Густые кроны деревьев смыкаются, задерживая свет, не позволяя ему коснуться подлеска. Блеснёт крыло лесного ангела, пролетит огонек, над головой сверкнёт молния. Эти молнии пугают больше, чем темнота. Шокеры – создания опасные, лучше держаться подальше.

В Лесу просторно. Это не листопадная роща, в которой берёзы жмутся друг к другу, и ты продираешься, помогая руками. Здесь места хватает. Деревья большие, втроём не обхватишь, между ними поместится всё – дом, загон, игровая площадка.

Мутный вздохнул.

Блуждающий огонек – вот кто они такие. В этом большом зримом Лесу. Тусклый блуждающий огонек. Если потеряются, будет блуждать, пока не погаснет.

Он мысленно отругал себя за халатность – что, выходя из селения, забыл долить масла. Теперь нужно спешить, фонарь может погаснуть. Но спешить не получится.

Щербатый шёл сзади, стараясь поспеть. Потому что фонарь у Мутного, а у него поводок, к которому привязан топтун. Но поводок не натянуть – топтун-двухдневка, да ещё дикий, мог заупрямиться, упереться своими лапами. Что тогда делать? Придется вернуться. Поэтому иди себе медленно, но старайся поспеть.

Свет позади померк, и темнота стала вязкой. Она опутала ноги, руки, она мешала дышать. Да и пугала не темнота, не столько темнота, сколько звуки – редкие, непонятные, они наполняли Лес, и ведь за каждым что-то стояло. Но что?

Еще и дыхание. От каждого дерева – впереди, за спиной, слева, справа. Дышали деревья, дышал Щербатый, топтун. Он не был уверен, не дышит ли кто-то ещё.

Вглядываясь вперед, Мутный искал пятно света, тот слабый, но явный проблеск, которого ждали, и сердце стучало, мешая прислушиваться. Воображение рисовало кучу шептунов, что притаились в Лесу. "Ну и пусть, меня то они не тронут" – поёжился парень.

– Смелей, не бойся, – сказал он Щербатому, – Зримые души людей не трогают. Девятый Лес далеко.

– Да я не боюсь. Это вот он боится, – Щербатый натянул поводок, но осторожно, зря разозлить животное он не хотел, – зачем его взяли? Ты же слухач, мы бы справились.

– Ты, видно, забыл, что случилось у герцога.

– Деревья саммаков?

– Да. Там был лучший слухач. Самый лучший. Древоведы за ним приходили, звали к себе. С герцогом разговаривали.

– Его бы не отпустили, – даже в темноте Мутный чувствовал улыбку приятеля, щербатую и такую запоминающуюся.

– Да он бы и сам не пошел… А история жутковатая вышла. Слухач перепил накануне, а может, расслабился, знаешь, есть поговорка – «натёртое ухо". Послушал, вроде мертвы – можно рубить. И ошибся… Слухач не ошибается дважды, – Мутный прислушался, – Сипатый сказал, собирали по поляне, всё, что осталось от древорубов. Подумай. Добродушные саммаки превращаются в шкодников, когда потревожишь их дерево. Саммаки, которые обычно лежат кверху брюшком. А теперь представь, что бы сделали топтуны, – парень помолчал, чтобы у приятеля разыгралось воображение, и продолжил, – что-то странное происходит, Щербатый. Скоро ночь, а должен быть день. Корявый смеётся, говорит, дозорные месяц проспали.

– Корявый всегда смеётся.

– А чо смеяться-то? – Мутный вздохнул, – посёлок растёт, домов не хватает. На нас вся надежда. А вернёмся ни с чем, так мы и окажемся крайними.

– Ну есть и другие поляны.

– Поляны то есть. Времени нет…

– Ну кто же знал. Ночь всегда начиналась ко времени.

– Смотри, – Мутный приподнял свой фонарь. На стволах, прямо над головами, виднелись наросты – бутоны. Скоро распустятся цветы, в Лесу станет светло. Деревья чувствуют наступление ночи, все зримые души чувствуют. Синеокая говорит, что видела дикого прыгуна с кристаллами вдоль спины. А спроси у дозорных, сколько лет длится день?

– Пять, ну, может, чуть меньше.

– Ладно… пошли.

– Тропу то видно? – поинтересовался Щербатый, – а то уйдём не туда…

– Двудушный! – приятель склонился, поставил на землю фонарь и протянул свои руки. Потом повернулся к свету и медленно приоткрыл.

На ладонях лежал зверёк – маленький, с колёсиками вместо задних лап. Квадратный носик пульсировал, черненькие, почти слепые глазки блестели, ушки крутились из стороны в сторону, словно флюгерочки на крыше. Колёсиками и задними лапками, которые правильнее было бы назвать средними, зверёк прижимался к ладони, а передними в отчаянии молотил воздух, как будто угрожал или пытался что-то поймать. Потом повалился на спинку и мелко-мелко затрясся. Животик пересекала рана, в которой блестела жидкость, тёмная и вязкая как желе.

– Это ангел, – заметил Щербатый, – подрал, но не съел. Вот он и дался в руки. Поймать бруму, тем более лесного…

– Плохо бедняжке, – Мутный нахмурился, – тоже загадка. Чего это ангел его не добил? Плащеносцы – отличные охотники.

– Мутный, ты на фонарь погляди. Масло закончится, как возвращаться?

Брума на ладони вдруг дернулся, раз, другой. От него отделилось облачко, бледное, почти прозрачное, как две капли воды похожее на зверька. Оно поднялось над телом, поболтало лапками и уплыло. Какое-то время облачко будет жить своей жизнью, но после исчезнет, как исчезает любая другая зримая душа, уходя из этого мира. Душа без тела долго не живет.

Мгновение очаровало. Они и раньше видели Расставание, много и много раз – так приходят к концу жизни зримых, всех, животных, растений. Даже сорванная тянучка так умирает. Но душа тянучки не дрыгает лапками, не шевелит ушками, не смотрит тебе в глаза. Может, в этом секрет. А может, в темноте – и дыхании, наполняющем лес.

– Умер маленький брума, – Мутный встал на колено и положил беднягу на землю.

Потом огляделся.

Топтун стоял как ни в чем не бывало. Не урчал, не хлопал ушами. Короче, не волновался.

– Пошли, Щербатый, – парень забрал фонарь, – Скорее всего, волноваться не о чем. Деревья мертвы.

– Хорошо, если так. А то я даже не знаю, как его отводить. Если упрётся, придется бросать. Ох, Синеокая меня накажет…

– Ох, накажет…

– Сильно.

– Больно.

– Страстно.

– Жду не дождусь.

– Почему? Это я её жду. Ты упустил своё счастье.

Друзья рассмеялись.

Идти стало легче, даже топтун приободрился.

Тропа ветвилась, петляла, но путники шли уверенно.

Скоро забрезжил свет.

– Ты никогда не задумывался, – спросил Щербатого Мутный, в своей обычной слегка философской манере, – почему мы такие разные – зримые и незримые?

– А почему нам быть одинаковыми?

– Вот смотри, – продолжил слухач, – зримые рождаются редко, ведь так? Раз в десять лет, перед самым началом дня. А возьми там какую ни будь кошку, допустим, и мышь. Или птицу. Или возьми человека. Несутся как вздумается. Есть солнце, нет солнца – неважно.

– Ну почему? Солнце важно. Ночью, когда гаснет, люди в Лесу, днём – на равнине.

– А представь, солнце исчезло. Совсем. Ну представь. Что тогда?

– Что?

– Кто бы выжил? Зримые выжили?

– Нет.

– А люди?

– Шкод его знает.

– Люди бы выжили, даже без Леса. Особенно проводники. Что им ночь? Небо пылает, значит, светло – и ладно. А если темно, есть сонхваты – собирай их плоды, выжимай из них масло. Масло сонхватов горит хорошо.

– Но сонхваты бы не выжили.

– Забери меня чёрный, – Мутный остановился, – ты прав. Об этом я не подумал. Ну… есть незримые растения, тот же подсолнух и конопля. Правда, их масло так не горит…

– Даже незримые растения ночью не плодоносят. Сезон пылающих длится недолго, пятьдесят суток. А нужно ещё зацвести…

– Говорят, есть какая-то жидкость в земле, там, где Девятый Лес. Она горит лучше любого масла.

– Лучше не напоминай. В Безвестном Лесу никто не живет, только двудушные.

– Они сейчас не опасны.

– А вдруг? Ты бы рискнул? Там, помимо двудушных, много чего. Говорят…

– Что?

– Удивительное место, этот Девятый… – Щербатый вздохнул.

Мутный задумался.

Да, скоро наступит ночь, солнце погаснет, на землю сойдёт туман, и люди уйдут в Леса. На долгих пять лет. Посёлок вырос, появились новые семьи, и кучки маленьких домиков среди Леса уже недостаточно. Нужна древесина, а деревья топтунов, или топтуньи, считались одними из лучших. Они не гнили, если, конечно, тщательно удалить сердцевину, полусгнившие кишки, сосуды, смазать смолой остролапок. Но деревья должны быть мертвы, иначе случится беда – даже добродушные топтуны превращаются в шкодников, когда потревожишь их дерево. Они связаны прочным узами, деревья и шестилапы – что топтуны, что саммаки, что плащеносцы. Первые кормят вторых по ночам, дают, если нужно, убежище, а шестилапы оберегают поросль, высаживают её в конце ночи, и не покидают, пока та не вырастет. “Как же всё подогнано, подбито, – думал Мутный, идя на свет, – одно завязано с другим. Но у зримых подогнано лучше, словно вначале Бог создал незримых, а уже после учёл ошибки”.

Да, он слухач, возможно, лучший в селении. Он мог прислониться к дереву и услышать его дыхание. Или голос. Мутный не знал, что он слышит, не знал даже как – ушами, сердцем, или каким-то особенным внутренним слухом. Но слышал. Такое дано не каждому.

Но иногда слухачи ошибались.

Но только не шестилапы – дикие, не домашние, у домашних еще детенышами удаляли лобную шишку – орган связи животного с деревом.

И если топтуна подводили к топтунье, которая давно лишилась листвы и казалась иссохшей, но при этом дышала, слабо, неуловимо дышала, он поднимал лепестки полных губ, расправлял ажурные уши и громко урчал. Шишка на лбу пульсировала – и ты отбегал от дерева, как отбегает саммака от шептуна, и молился Обиженному, благодарил, что всё обошлось, а вот если бы ты понадеялся на местного слухача…

Да, слухач – профессия важная. Не только, чтобы рубить, но чувствовать, ощущать настроение Леса. Ведь если дерево недовольно – надо узнать причину, а не поможет – пора уходить, возможно, переселяться. Иначе случится беда. Слухач – ремесло востребованное, но, как и лекарь, гарантии не даёт.

Лес

Поляна была огромной.

– Забери меня черный, как ярко, – Мутный крутил головой, пытаясь запомнить детали.

Солнце посте тёмного Леса слепило. Могучие стволы старых стодневных деревьев врастали в небо, и где-то там, высоко, они расширялись, от них отходили ветви, которые когда-то поддерживали листву, не резкие и прямые, как у незримых, к примеру, хвойных и листопадных, а плавные, словно каркас огромного купола.

– Сколько же здесь древесины, – Щербатый присвистнул.

– Немало, – Мутный пытался настроиться. Внутренне. Услышать дыхание, которое надо услышать.

Все деревья казались мертвы. Листвы на них не было, бутоны не выросли. Казалось, что тут гадать. Но внешность обманчива, и никогда ещё поговорка не звучала так кстати.

После потери листвы деревья ещё жили, бывало, довольно долго. Ни одно поколение людей выростало и старилось, в ожидании, пока те умрут.

А ошибка могла стоить дорого. Пускай не придут топтуны, пускай пронесёт. Сипатый вот говорит – это грех, срубить дерево, которое дышит…

А деревья дышали.

Мутный не сразу почувствовал, настолько он был очарован.

Деревья дышали.

Слухач повернулся назад, чтобы увидеть.

Увидел.

Лепестки губ раскрылись, мох на спине поднялся, топтун заурчал. Протяжно. Как кошка, когда её гладишь. Или саммака.

– Пошли, – произнёс Щербатый, – не повезло.

– Погоди, может, живы не все? – Мутный ходил по поляне, стараясь прислушаться.

– Вряд ли. Поросль одной ночи. Я бы не рисковал… Да и масло почти закончилось.

– Уболтал, – Мутный остановился, – пожалуй, ты прав.

И он хотел сказать что-то ещё, вставить одно из своих выражений, которое понимай как знаешь (за что его, собственно, так и назвали – Мутный).

Но не сказал.

Откуда-то сзади послышался треск, будто десятки пил заработали вместе.

– Стриклы, – шепнул Щербатый

"Не к добру"– решил Мутный.

– Пора уходить, – Щербатый.

"Пора" – Мутный остался стоять.

Треск становился громче.

На поляну летела стая. Не совсем птиц, конечно. И вовсе не птиц. В красном одеянии, с жёлтыми прожилками. Четыре прозрачных крыла били воздух и издавали звук, который не спутаешь больше ни с чем.

Танцующий стрикл, рисунок на междуреченском ковре

Дерево ЗАКРИЧАЛО.

Ещё до того, как вонзился клюв, длинный как спица, и острый как бритва. Протыкая толстую древесину, будто нож протыкает масло. Ещё и ещё. Второй, третий, четвёртый…

Древопийцы – так называли стриклов в народе.

– Брось топтуна!! – крикнул Мутный.

Но было поздно.

Зверь заревел, и ударом большой головы сбил напарника с ног. Падая, Щербатый задел лампу. Масло вылилось, а вместе с ним и надежда на скорое возвращение.

"Бог с ним, с маслом"– подумал Мутный.

– Щербатый, ты жив??

Он только успел отстраниться от очередного удара, как случилась напасть. Новая, более страшная.

К древопийцам приближались зеленые силуэты, изорванные и неправильные, похожие на отдельные ленты на празднике Возвращения. "Не может быть, – думал Мутный, – они не живут на таких старых деревьях… Или живут?"

Восп

Это был ещё один довод уйти, сразу, не дожидаясь того, что случилось. Воспы, или шокеры – рваные тряпки, иначе не назовешь, жили на кронах деревьев и строили там свои улья. Если кто нападал на их дерево – они давали отпор.

Мутному часто приходилось наблюдать следы былой битвы под какой-нибудь плащеноской – красные тела стриклов в многочисленных рваных порезах вперемешку с зелёными тряпками этих созданий, бьющих разрядом боли и кромсающих жертву своими острыми как бритвы конечностями. "Как будто набросали травы на могилу" – думал, бывало, слухач. И никогда не приглядывался, всегда уходил подальше.

Стриклы увидели воспов. Точнее, услышали, вынимая из ран свои клювы. Развернулись, зависнув в воздухе, и приготовились к битве. Тела древопийцов выдерживали разряды, а мощные лапы могли разорвать эти тряпки в отдельные нити. "Делайте ваши ставки" – сказал бы Сипатый.

Но всё любопытство Мутного куда-то пропало. Любопытство и угрызения совести по поводу лежащего навзничь друга.

Бежать, бежать…

Он повернулся.

Будто тысячи игл вонзилось в затылок.

Последним, что пронеслось в голове перед тем, как упасть, были строчки баллады, давно позабытой, но всплывшей при виде опасности:

"Под листвою деревьев могучих

Стриклы смерти танец танцуют".

Карта равнины

ГЛАВА 1. ПЫЛАЮЩИЕ НЕБЕСА

Жил-был Бог.

И было ему одиноко.

"Чего-то мне не хватает", – подумал Бог.

И вспенил море.

И обнажил остров.

И населил его людьми, которых создал по подобию своему.

И посадил деревья, травы всякие.

Придумал зверей, птиц разных.

И отпустил их в леса и на равнины острова, чтобы служили людям, и жилось тем привольно и счастливо.

И обрадовались люди, и благодарили небо, что такой у них Бог, заботливый, любящий. И подбегали к нему с вопросами, и водили вокруг него хороводы. Смеялись, пели, радовались…

Да только устал от них Бог.

"Вот, – сказал он детям своим, – я создал для вас эту землю. Берегите её, улучшайте. Живите на ней. А я ухожу"

"Почему же? – спросили люди, – ведь мы тебя любим"

Ничего не ответил Бог, и ушёл на большую землю. Там придумал Бог для себя новую усладу – других животных, другие деревья и травы, чтобы было на что смотреть, что слушать и чем любоваться. И нашёл Бог, что это хорошо.

И отдыхал от трудов своих, лёжа на равнине, и слушал звуки своих созданий, и предавался Бог размышлениям.

Но ушли люди с Острова. Построили лодки, и приплыли они на большую землю. И заселили её до холмов.

Нашли люди Бога, и снова водили вокруг него хороводы.

Осерчал тогда Бог, обиделся на людей. "Я дал вам всё, а вы ослушались меня. Я просил оставить в покое, а вы нашли меня."

"Но мы тебя любим" – сказали люди.

"И я вас люблю, – ответил им Бог, – но я не могу иначе. Я был один, слишком долго я был один, и я привык к одиночеству"

Но люди ходили за ним по пятам и задавали вопросы.

Ещё больше обиделся Бог. И погасил тогда солнце.

И ушёл ещё дальше, в горы.

И заплакали люди.

Сидели в Лесах и переживали.

Но оттаяло отцовское сердце. И вернул он солнце обратно. Да только остался в горах, и больше уже не спускался.

Так повелось с тех пор: вспомнит Бог об обиде – и меркнет солнце. Смягчится отцовское сердце – и снова светит.

История Обиженного Бога, в пересказе брата Шестипалого

– Варварский обычай, – Первая изучала лица.

Глаза одного навыкате, голова мечется из стороны в сторону, вены надулись, кажется – еще немного, и лопнут.

Другой будто не видит, смотрит куда-то сквозь, а растрескавшиеся губы шепчут молитвы. Или ругательства. Что, в общем, одно и то же.

Кто-то с пеной у рта пытается разорвать свои путы. В лице ничего человеческого руки уже посинели, а он всё рвется и рвется. Пожалеешь такого – и он вцепится в горло.

Четвёртый в отключке. Возможно, его уже нет.

А пятый… Пятый нормальный.

Взор помутнел, но глаза умоляюще смотрят на девушку.

– Кто такой? – На лице приговорённого играли сполохи неба, расцвечивая черты молодого и в общем то симпатичного человека. Несмотря на то, что парень не брился, давно, и вообще – выглядел мерзко. “Не удивительно” – подумала Первая, – повторяю – кто такой?

– Не помню…

Голос был тихим и сиплым, настолько тихим и сиплым, что только она и услышала.

– Флягу, – девушка повернулась к напарнику.

Тот будто того и ждал.

“Почти пустая”. Первая вынула пробку и протянула несчастному.

Губы схватили горлышко и начали пить – жадно, стараясь вобрать в себя всё, и чуточку больше.

– Похоже, из наших.

– Похоже, – своё первое слово Долговязый буквально выдавил. Говорил он весьма неохотно.

– Этого отвяжи. Он не опасен… А вы, ребята, простите.

Девушка вскрыла ножны, висевшие на широком дорожном поясе, части костюма той гильдии, к которой она принадлежала, и достала кинжал. С простой, но красивой рукояткой, выточенной из блестящего чёрного камня с точечными вкраплениями какого-то белого минерала. Этим рукоять отдаленно напоминала Белую Россыпь, которая была чем-то вроде оберега в гильдии проводников, ведь это единственный ориентир в ночном небе, если солнце не светит, небеса не пылают, а туман над землей мешает больше, чем темнота. Поэтому каждый проводник почитал за должное иметь хоть какой-то предмет с её изображением.

"Милосердие, – прошептала девушка, так, чтобы никто не услышал, – сделай свою работу". Потом оттянула локоть, и вонзила кинжал в подреберье. Первому… второму… третьему… Перед четвёртым помедлила.

– Мёртв, – прошептала она, – а если жив, то не выживет, – и, вздохнув, завершила начатое.

– Я надеюсь, над ними совершают обряд? – Первая, шатаясь, отошла от берёз.

Тишина. Молчаливый укор содеянному.

Руки и ноги дрожали, и проводница села на землю. Вытерла лезвие о росшую рядом траву – злаки вперемешку с тянучками и грустно посмотрела наверх.

Сполохи красного, зелёного, синего цвета носились по небу, быстро, непредсказуемо, молча. Они покрывали весь небосвод, от недоступных гор до далекого моря, от Заводья до Девятого Леса. Начинался самый красивый, но и самый опасный сезон. На целых два месяца мир окажется пленником стихии, внушающей ужас практически всем жителям равнины.

Первая

Смотреть на такое небо мучительно – человек сходит с ума, слышит голоса, его голову сдавливает боль, а внутренности выворачивает наизнанку. Но небеса манят, небеса увлекают, и он смотрит, пленённый и изувеченный одновременно, пока разум не превратится в пустую оболочку, а в человеке не исчезнет всё человеческое.

Чем дольше ты смотришь на небо, тем дольше небо смотрит в тебя. И убивает.

Не всех.

Были неподвластные этой стихии. Те, что сохраняли рассудок, и со временем переставали её замечать. Таких людей было мало. И почти все эти люди

принадлежали к самой особенной гильдии – гильдии проводников. Эта особенность – быть прикрытым от неба (их так и называли – прикрытые) передавалась по наследству, но не всегда и не только.

И наглядный пример сейчас стоял перед Первой, и смотрел на неё своими большими глазами, в которых застыла мука.

– Пойдёшь? – проводница вздохнула.

– Мне некуда… Правда, некуда.

– Тогда повторяю вопрос. Кто такой?

– Не помню… – незнакомец сказал это тихо. И обречённо.

– Не помнишь, – Первая фыркнула, – А почему?

Парень молчал.

Запах человеческих испражнений заставлял дышать лишь поверхностно, а значит – довольно часто. Хотелось уйти, и как можно скорее. Покинуть вонючее и зловещее место.

– Так почему? – повторила Первая.

Незнакомец ответил не сразу.

Он будто сжался и стал меньше ростом. Губы дрожали, пытаясь найти ответ.

– Не помню, – глаза изучали кинжал, который девушка до сих пор держала в руках. “Вот дура, – подумала та, и спрятала “Милосердие”.

– Я правда не помню… Я… У меня…

– Ты очнулся и всё забыл.

– Да. Днём.

– За что тебя так?

– Не знаю. Я ничего им не сделал. Это дикие люди. Дикий поселок… Они говорили, что я колдун.

– Ты колдун? – девушка улыбнулась.

Она не верила в колдунов. Более того, она считала, что люди, которых клеймят этим именем, более знающи и более сведущи во многих делах. За что их не любят. Её бабушке повезло – она многое знала, многое умела, но на Посту никто не считал её колдуньей.

Парень молчал.

"Вот уж разбойник” – Первая фыркнула.

– Есть место в дилижансе. Поедешь? – она смотрела в глаза и пыталась понять, верное ли принимает решение, – парень кивнул, – пошли.

Девушка повернулась и направилась прочь, стараясь не оборачиваться. Следом шёл незнакомец. За ним Долговязый, пронзая спасённого тяжелым неодобрительным взглядом.

Содеянное давило, но она не могла иначе, она не могла уйти и позволить чьим-то страданиям продолжаться, зная, что имела возможность их прекратить. Прекратить эту казнь, злую, мучительную.

Разбойников привязывали ночью, перед самым наступлением пылающих, и оставляли умирать. Кто-то погибал от голода. Кто-то от жажды. Но большинство убивало небо, его разноцветные сполохи. Медленно проникая в сознание.

Проводница прибавила шаг.

Сквозь листья тянучек, острые и прямые, как и всегда в это время, по крушинкам, которые не успевали схлопываться. “Днём они схлопываются мгновенно, – думала девушка, – странный это сезон – пылающие небеса. Как будто бы лишний”.

Подошли к дилижансу.

Серо-зелёный топтун, как минимум четырёхдневка (для дальних поездок более мелких животных не запрягали) недовольно заурчал, чувствуя, что скоро будет тянуть. Первая провела рукою по мшистой зелёной спине и вроде бы успокоила. Животное протянуло небольшие передние лапы, забрало очередную крушинку и ловким движение большого серповидного когтя сорвало с крушинки панцирь. Потом вытянуло лепестки своих больших мясистых губ и начало громко и самозабвенно чавкать. Неспеша, наслаждаясь её содержимым, зная, что скоро придётся идти.

Крушинки считались излюбленным лакомством топтунов, хотя из-за этого лакомства животное часто ломало коготь. Сломанный коготь не отрастал, и в большинстве случаев, после нескольких болезненных попыток разбить панцирь лапой, топтун переходил на другую, более безопасную пищу. Такое происходило с молодыми и неопытными животными, по прошествии трех-четырех дней топтуны становились весьма осторожными.

Топтун

Первая смотрела на незнакомца.

"Печальная статуя», – думала девушка (она видела такие на морском берегу, эти печальные статуи стоят в ряд, и смотрят в сторону моря). Бледный, молчаливый, словно не верит в спасение или боится проснуться.

– Не думай, что я поверила, – чуть слышно сказала девушка, – я всё равно узнаю, рано или поздно узнаю, – рука тронула ножны, словно добавляя весомости сказанному.

"Зачем я его спасла? Зачем? – думала Первая, – разбойника, которого приговорили. Который придумал себе оправдание. Самое безобидное. Наверное, однажды я пожалею… Впрочем, я уже жалею".

Долговязый постучал. Раз, два. Как и было условлено.

В карете кто-то задвигался, кто-то закашлял.

– Повязки у всех? – крикнула Первая. Ответом было мычание, значит, у всех.

Дверь приоткрылась. Напарник, кое-как перегнувшись, протиснулся, при этом задев потолок. Спустя мгновение вышел, так же, как и зашёл, задом вперёд. И молча кивнул.

Девушка залезла в дорожную сумку и вытащила обрезок плотной, но мягкой ткани. Такая ткань была связана из внутренних покровов, выстилающих колоколовидные утолщения кубышек – жилище маленьких носатиков. Свет она не пропускала, совсем, и была важным предметом для всех неприкрытых. Если эти неприкрытые решатся путешествовать во время пылающих.

– Нагнись, – приказала Первая.

Незнакомец нагнулся.

– Зажмурься.

Зажмурился.

"Пока как по маслу", – Первая развернула повязку.

– Только скажи, что ты прикрытый, – прошипела она ему на ухо и завязала глаза.

– Теперь входи, – Первая помогла подняться, а после зашла сама.

Последним входил Долговязый.

– Можно снимать, – сказала девушка. И захлопнула дверь.

В карете было темно.

Большая дорожная лампа висела под потолком, но горела она вполнакала, даже, скорее, в четверть. Дорога длинная, масло приходилось экономить.

В карете было душно.

Ставни закрыты плотно, так, чтобы даже случайный отблеск пылающих не беспокоил сидящих. Присутствие же еще одного попутчика, к тому же целые сутки провяленного на дереве, свежести не добавляло, и Первая в очередной раз согласилась, что совершила ошибку.

Но делать нечего, взяла так взяла, обратно не выкинешь…

Кроме неё и спасенного ею разбойника, в карете сидело трое. Все трое носили жёлто-бурые плащи из кожи морских ползунов, отличительный знак малоизвестной гильдии – гильдии искателей. Все её члены жили в Прихолмье – далёком Лесу у самых холмов, причём в самом отдалённом селении этого Леса. Днём, когда жители других поселков возвращались на равнину, искатели уходили на холмы. У холмов было чуть холоднее, и, хотя тепло, исходящее от земли, согревало, дул довольно прохладный ветер. Поэтому они и носили кожаные плащи. Вполне вероятно, поэтому. Правда, была в этом доля иронии – ползуны жили у моря, на другом конце мира.

Черноволосая кареглазая женщина с красивым, но обветренном из-за долгой дороги лицом, молодой человек с легкой улыбкой, которая, кажется, прилипла к нему с рождения, и уже пожилой мужчина, заросший, словно отшельник Озёрного края, с резкими, будто бы вырубленными чертами. Даже в полумраке кареты отличие между сидящими казалось разительным. Крупное загорелое лицо "отшельника" весьма контрастировало со светлой, и даже как будто бледной кожей попутчиков. "Это Прихолмье, – подумала Первая, – в Прихолмье стекаются отовсюду, поэтому все и разные." Она немного насторожилась, ведь белая кожа была одной из особенностей двудушных. Но в полумраке глаза пассажиров не выделялись, отметин в районе лба не просматривалось, а значит, и волноваться не стоило.

Молодой человек, сняв повязку, откинулся, закрыл глаза, и стал делать вид, что заснул. Бородатый мужчина скрестил свои руки и чуть сблизил брови, будто ушёл в свои мысли, а женщина… Женщина улыбнулась.

Выражение лица этой женщины напомнило Первой молитвы, которые посылают стражи, отправляя только что умершего человека в последнее бессрочное плавание. Вот с таким выражением.

– Давайте знакомиться, – предложила попутчица, – дорога длинная, ехать нам долго.

"Нет, не стражи, – подумала девушка, – так разговаривает учитель, на первом уроке". И ненароком фыркнула.

Слава Обиженному, никто не заметил. А может, заметил, но виду не показал.

– Сестра Любящая, – женщина улыбнулась и прижала к сердцу ладонь.

– Брат Терпеливый, – произнес пожилой мужчина, густым хрипловатым басом. Он только глянул на девушку и снова ушёл в размышления.

– Брат Веселёхонький, – молодой человек проморгался и улыбнулся чуть ярче. Глаза при этом блестели, а голос дрожал.

Проводница поджала губы.

Ей захотелось прыснуть, легко и непринуждённо. Особенно после того, что она увидела, там, у берёз. "Смех – лучшее лекарство, тем более смех, который ты держишь в себе" – говорила бабушка. Мало того, что эти люди называли себя братьями-сестрами (так поступали члены всех бессмысленных гильдий), так они ещё так забавно представлялись. Хоть сразу в стражи. Впрочем, гильдия стражей была эталоном глупости и ненужности, так считала девушка, и сказанное не походило на комплимент.

Повисла тишина.

– Дай поесть, – приказала Первая, кивая на незнакомца, – видишь, какой он голодный.

Глаза притянулись к разбойнику.

Разбойник молчал.

Долговязый полез за переднее сиденье, запустил туда свои широкие ладони, и показал на них то, что удалось откопать – початую головку козьего сыра, мешочек, в котором лежали сухари и небольшой круглый бурдюк с каким-то напитком. Всё это он выложил на сиденье.

Незнакомец что-то пролепетал, взял в руки головку, и ненадолго замешкался.

– Ешь, – подсказала девушка, – нож я тебе не дам.

Тот отломил кусочек и начал жевать.

– Это брат Бесполезный, – продолжила проводница, добавив ненужную приставку, – Ему в Междуречье.

– Но это в стороне от Прихолмья, – возразил Терпеливый. Нет, скорее не возражал – он просто хотел уточнений.

– Мы отвезем его после вас, вы – наши главные наниматели, – успокоила Первая.

– Спасибо, – мужчина кивнул, – Вы проводник по рождению? – почтительность, с которой он говорил, низкий глубокий голос только усиливал.

– Я предначертанная в трёх поколениях, – ответила Первая. Без всякого пафоса. Девушка знала, чем можно гордиться. "Гордись тем, чего добилась сама, родословная – не заслуга" – говорила ей бабушка.

– Весьма почётное ремесло.

– Да, и весьма доходное.

Проводница задумалась.

Про скупость проводников, их жадность до денег ходили легенды. Члены этой гильдии могли отправиться на любое задание, сложное или опасное, провести в самое тёмное и туманное время. "Сколько?" – это был единственный вопрос, который они задавали.

Первая вспомнила анекдот.

Собрались как-то старейшины двух селений, которые находились рядом, и, как это бывает, тихо, а иногда и громко враждовали, на очень важный совет. В соседний Лес.

И обратились к проводникам.

– Вам придется ехать в разных дилижансах, – сказали им в гильдии.

– Понятно, – догадались старейшины, – вы, наверное, заботитесь о нашем комфорте.

– Нет, мы заботимся о нашем доходе, – ответили те.

Подобных историй ходило много.

Конечно, была в этом правда.

Но работа проводников считалась

важной, особенно ночью, когда в течение пяти долгих лет они объединяли Леса, связывали разрозненные человеческие селения в единое целое, будь то сезон пылающих, или тёмное межсезонье. А гильдия искателей? В ней-то какой будет толк?

Первая смотрела на путников и старалась прогнать свои мысли.

Смотрела на Бесполезного, и мысли опять возвращались.

Наконец тот наелся.

Долговязый осторожно, задом, вылез из дилижанса.

Скрипнули козлы, послышалось знакомое урчание, и карета отправилась в путь.

В дороге подташнивало.

Может, всё дело в жёстких рессорах, которые не дали усадку. Может, в той духоте, тесноте, и как следствие – напряжённости. А может, всему виной небеса. Даже сквозь закрытые ставни ты чувствовал их присутствие, оно раздражало. Хотелось укрыться в Лесу. Но Лес далеко. И понимание того, что за пределами этой кареты равнина буквально пронизана небом, давило и заставляло желудок сжиматься.

Первая вспомнила игру, весьма популярную у путешественников.

– Давайте играть, – предложила она.

– Давайте, – ответила Любящая, – я знаю одну. “Найди бруму”.

– О, – удивилась Первая, – я только о ней и вспомнила.

– Что за игра? – спросил Веселёхонький.

– Как раз для дороги. Можно играть впятером, вшестером, и так далее. Разница в подсчёте очков. У каждого карта, но только одна – брума, саммака, ангел, бегун и шептун.

– Можно играть и втроём, только меняются правила, – добавила Любящая.

– Да. Помню, играла, когда была маленькая. Мы собирались за большим круглым столом, все вместе – я, мама, папа, соседи, бабушка. Бабушка играла замечательно. А папа чаще проигрывал. Я ещё удивлялась – умный, большой, а проигрывает.

– Он поддавался, – сказал Терпеливый.

– Он поддавался.

– Мы в детстве играли в другие игры, – мужчина вздохнул, – но там тоже были и брумы, и ангелы, и даже кошки и мышки. А эту игру я помню. Играл, и не раз.

– Правила очень простые, – сказала женщина, – всем, кто не знает, я расскажу, а всем, кто знает, напомню. Не против? – обратилась она к проводнице.

– Не против, – ответила та.

– Так вот, – женщина смотрела на Бесполезного, – у играющих карты. У каждого только одна, и он её знает. Но только он, больше никто. А дальше – игра, – казалось, Бесполезный прислушался, – задаются вопросы. Спрашивать можно что хочешь, у кого хочешь, смысл игры в том, чтобы ангел, саммака или бегун догадались, кто из сидящих брума. Ты можешь задать вопрос, а можешь ответить. Или перевернуть свою карту и показать на бруму. Угадаешь – тогда победил, получаешь два камня. Если покажешь на ангела, бегуна и саммаку – камень теряешь. На шептуна – теряешь три. Раунд закончен, и начинается следующий. Пять карт, они раздаются.

– Понятно, – сказал Бесполезный.

– Понятно?

– Да. Лучше быть шептуном. Тогда ничего не теряешь.

Первая фыркнула.

– Значит, Вы поняли суть, – Любящая казалась довольной, – вот уж не думала, что умею доходчиво объяснять.

– Вполне возможно, он просто сообразительный, – девушка улыбнулась. Интересно, она съязвила, или сделала комплимент?

– Вполне, – ответила женщина. Может быть, тоже съязвила, а может, и нет, но Первую это тронуло.

Стали играть.

Карт в дилижансе не было. Были бумажки. Девушка достала карандаш и начертала изображения животных, начертала так, как могла.

Рисовала она не очень. Поэтому при первом раунде вышел казус – саммака поймал саммаку. Пришлось перерисовывать.

Играли долго, игра затягивала.

– Я знаю другую игру, – Первая собирала бумажки.

– Да, давайте играть во что-то другое, – Любящая отдала “шептуна”. “Быть шептуном не так интересно” – подумала девушка

– Есть игра, – сказала она, – очень старая. Моя бабушка говорила, что играла ещё со своею бабушкой, а та со своей. Короче, так. В игре несколько карт, половина здоровые, один из которых прикрытый, половина тронутые, бабушка их называла сожжёнными. Почему – я не знаю.

– Нет, – резко ответила женщина, – Игра тяжёлая. Лучше не будем.

Проводница пожала плечами:

– Давайте тогда разговаривать.

– Мы же почти ничего друг о друге не знаем, – Любящая смотрела на Бесполезного. И улыбалась. Всё так же очаровательно.

"Вот сдался он ей, – подумала девушка, как будто сказала, сквозь зубы, – можно подумать, она его и спасла".

– Тогда тушу лампу, разговаривать можно без света.

– Да, к тому же это добавляет таинственности, – заметила женщина.

И Первая вдруг поняла, какая она всё-таки дура – сидеть в темноте, с незнакомым прикрытым разбойником – большего идиотизма ещё поискать.

Но делать нечего. Пост будет не скоро, масла немного. "Отдаюсь в твои руки, Обиженный, и будь что будет", – девушка села вполоборота.

– Вы едете в Междуречье, молодой человек? – спросил Терпеливый, специально не называя имени, – можно поинтересоваться зачем?

– Торговля, – ответил парень, немного подумав, – я торгую слюной речных ползунов. Собираю заказы.

Из слюны речных ползунов варили клей – наверное, лучший. Но добыть его в больших количествах было непросто, а, значит, дорого, поэтому клей применяли тогда, когда это было особенно нужно – к примеру, для инструмента, или особо ценных изделий. В Междуречье их склеивали, в Междуречье и продавали, на крупнейшем междуреченском рынке. Само Междуречье было самым большим и самым населённым Лесом равнины, в котором жили богатейшие люди, и правили там не советы во главе со старейшинами, как во многих других посёлках, и не какой-нибудь выскочка-герцог, а уважаемые представители гильдии торговцев – главных нанимателей проводников.

– Вы, должно быть, торговец? – спросил Веселёхонький. Его голос звучал тонко и как-то фальшиво. Было непонятно, серьезно ли он говорит.

– Я? – Бесполезный задумался, – пожалуй, торговец.

– Опасное всё же занятие. Всё время в дороге, в разъездах. Нам тоже пришлось путешествовать, хотели засветло, да вот, задержались на острове… – парень осёкся, услышав кряхтение.

Терпеливый прокашлялся и объяснил:

– Мы едем издалека, по делам нашей гильдии.

– И как поездка? Успешно? – поинтересовалась Первая.

– Думаю, да. Основные задачи выполнены. Но… возникли… короче, пришлось задержаться.

Повисло молчание.

– Веселёхонький вспомнил об острове, – напомнила девушка, – вы путешествуете от Малого Приморья?

– Скорей, от Большого… Да, вынужден признаться, – Терпеливый опять прокашлялся, – хотя члены гильдии и не одобрят мое многословие… Видите ли, у нас специальная поездка, – он сделал ударение на слове “специальная”, – и хотя кое-чего мы достигли, говорить ещё рано.

– Говорить о чём? – Первая была любопытна, не в меру для членов своей гильдии. Обычно проводники не интересуются целями нанимателей, а, бывает, и вовсе не разговаривают. Меньше знаешь – лучше ешь, сказала бы бабушка. Долговязый в каком-то смысле был идеальным проводником – сильный, исполнительный, молчаливый. А Первая скорей исключение – слабая, дерзкая, разговорчивая.

– Хорошо, – Терпеливый пожал плечами, – кое о чем мы расскажем, – он помолчал, – помните историю об Обиженном Боге?

– Все её помнят.

– Так вот. Бог создал Остров, – примерно так она начинается. И каждый понимает это по-своему.

– Но среди толкований есть основное, – добавила Любящая.

– Да. Основное толкование есть, и стражи его объясняют примерно так. Остров – все те существа, чью душу в момент Расставания мы не видим, то есть незримые – люди, собаки, птицы. Бог сотворил этот мир и уединился от дел.

– Но после он создал другой.

– Да. Людям он дал завет – владейте тем, что я создал, используйте в своих целях. И после придумал тех, чью душу в момент Расставания видно – существ со зримой душой, или, как говорят для краткости, зримых. Шестипалый пишет – в усладу, себе. Ну, там есть некие домыслы, для чего Бог всё это придумал, и что это значит – услада. Но домыслы – это всё-таки домыслы, с точки зрения стражей, они так и остаются домыслами. А мы говорим о каноне. Так вот, Бог создал зримых, и уединился от дел. А люди завет нарушили, стали зримых использовать. Топтунов, прыгунов, плащеносцев. В своих собственных целей. Бог, значит, обиделся, и с этой поры мы его знаем как Бога Обиженного.

– И появилась история.

– Да… То есть если понимать иносказательно. Но… Но… – Терпеливый выдержал паузу, – что, если эту историю понимать буквально? Что, если Остров действительно существует?

– Тогда бы его нашли, – вставила Первая.

– А что, если искали не там? – Терпеливый сказал это тихо, своим низким бархатным голосом, а темнота только усиливала таинственность сказанного, – известно несколько островов у побережья Приморья. Малого. На островах нет зримого Леса, ночью они безлюдны. Это маленькие острова, и в качестве источника этой истории вряд ли подходят. Дальше обычно не плавают. На чернильщиках далеко не уплывёшь, а на шхунах опасно – могут напасть бивнебои. Да и море за островами другое, более неспокойное.

Бивнебой

Первая знала, о чём говорит Терпеливый. Бивнебои были опасными созданиями. Они принимали рыбацкие шхуны за парусники – существа, чьи кожистые паруса надувает ветер. Бо́и пробивали их снизу своими могучими бивнями, и шхуны тонули. А море за островами такое, что лучше не плавать, особенно днём. Ночью море потише, но ночью темно.

– Те, что плавали дальше, – продолжал Терпеливый, – рассказывают, что видели противоположный берег, туманный, далёкий, похожий на дымку. Больших островов в море нет, а других морей мы не знаем. Маленькие острова ничем выдающимся не отличаются, и трудно представить, что это о них говорилось в истории.

– Но вы же добрались до Острова? – поинтересовалась Первая.

– Да… Точнее, нет. Тот самый Остров мы не нашли. Но мы узнали много чего нового, надеюсь, это поможет тем, кто продолжит. В будущем. Плохо лишь то, что пришлось задержаться. Ночь – не лучшее время для путешествий.

– Ладно. Если вы нашли, что искали, – Первая вспомнила о дорожной сумке, которую Терпеливый ещё ни разу не снял, – поездка прошла успешно. Мы, проводники, умеем хранить секреты, но с этим человеком я бы была осторожна.

Конечно, все поняли, кого она имела в виду. Движение глаз, метнувшихся в сторону Бесполезного, было почти осязаемо. Даже во мраке.

– Не надо, – ответила Любящая, – вы его вгоните в краску.

Первая промолчала.

Конечно, Любящая права. Конечно. Не надо при всех смеяться над Бесполезным (хотя она чувствовала, что в краску его не вогнала). Кто там дергает её за язык? Это какое-то наказание – с той поры, как она научилась говорить, слова всегда идут раньше, чем мысли. "Ты, девушка, думай, – учила бабушка, – а после подумай, о том ли ты думала. И только потом говори".

Фонарь скрипел, карета качалась. Временами что-то хрустело – это колёса давили панцири крушинок, приползших и пустивших корни на пути дилижанса. Может, хрустели шишки, а может, ветки, упавшие с соседних деревьев. Или под колёса попала какая-нибудь особо крупная твердотелка. Они такие нерасторопные в этот сезон, такие сонные.

Искатели уже заметили, что проводница – человек непростой. Поэтому возвышенные или там околонаучные темы старались не обсуждать. Говорили в основном об обыденном. Как ночью выращивать овощи, как покрыть расходы, если брать попутно кое-какие товары, спорили, чья кожа мягче – ползунов или свиней. В основном говорила Любящая, ну или Первая, что-то вставлял Веселехонький. Терпеливый больше молчал, он то ли заснул, то ли ушёл в раздумья. Бесполезный отвечал на вопросы. Впрочем, и отвечал он весьма неохотно.

Пару раз зажигали фонарь. Первая извинялась, что приходилось сидеть в темноте, и обещала, что на Посту они маслом заправятся.

Но до Поста ещё нужно было доехать.

Путники устали от встряски. Им надоела духота. Хотелось выйти, размяться. Подышать полной грудью.

Словно в ответ на их просьбу карета остановилась.

Искатели завязали глаза, то же сделал и Бесполезный. Проводница вышла, но тут же зашла.

– Повязки можно снять, – сказала она сидящим, – Облака. Похоже, надолго.

Это было самое лучшее время. Маленький день посреди ночи. Небо затянуто, можно выдохнуть. Успокоиться. Главное – не смотреть наверх.

Света мало, вокруг полумрак, но полумрак только подчеркивал окружающие предметы. Добавлял загадочности. И если взгляд останавливался, то останавливался надолго.

Море злаков, чуть колышимых ветерком, прерывалось островками тянучек, высоких, распушившихся, вытянувших по всем сторонам свои острые длинные листья. Иногда они этими листьями шевелили, но неохотно – в основном для того, чтобы согнать твердотелку-листоеда, и ровно настолько, чтобы согнать.

То тут, то там виднелись огоньки маячков, или брумид – невысоких растений со светящимися головками. Их вечными спутниками были равнинные брумы – маленькие шестилапы, чьи задние лапы превратились в колёсики. В отличие от лесных, глаза этих брум напоминали большие монеты, особенно в полумраке, а носик был маленький и аккуратный. Когда пронесётся несколько сезонов пылающих, прерываемых тёмными межсезоньями, и ночь подойдёт к концу, головки маячков погаснут и станут колыбелью детёнышей. Только они коснутся земли, ночь закончится, маленькие брумы покинут свои колыбели и залезут на спины родителей. По тому, как склонялись головки, можно было судить о приближении дня, даже не обращаясь к дозорным, членам еще одной (бессмысленной) гильдии, "хранителям времени", как сами себя эти дозорные называли.

Маячки (брумиды)

Другим украшением были кубышки – красные, синие, зелёные растения с толстыми шершавыми стеблями, которые расширялись кверху, превращаясь в небольшие колоколовидные утолщения. В них отдыхали носатики, маленькие юркие шестилапы, и если хорошо приглядеться, можно было заметить торчащие то тут, то там мордочки с круглыми ушками и небольшими хоботками.

Прямо у дороги раскинулась ель, наверное, самое красивое растение равнин. Её лапы, тяжелые и грациозные одновременно, покачивались, следуя капризным дуновениям ветерка. Вокруг валялись шишки, погрызанные белками, другими местными обитателями. Найти этих зверьков было непросто, но оно того стоило – силуэт с пушистым хвостом, скачущий то вверх, то вниз по тёмному дереву, забыть невозможно. Впрочем, иногда они опускались на землю и поглядывали на людей. Как и носатики, белки были весьма любопытны.

Впереди росла роща, в основном из берёз, и дорога изгибалась, следуя ее очертаниям. На деревьях уже распустились листочки, молоденькие, а потому нежные, хотя не все старые ещё опали – первый сезон пылающих начался почти сразу с наступлением ночи. Впрочем, опавших хватало, и сброшенная листва заполняла ямки, так, как во время дождя они заполнялись водой. В этих ямках шуршали нежданчики, верткие пугливые твердотелки, скачущие на задних лапках. Своё название они получили за то, что во время опасности выпускали длинную едкую смесь.

Летающие твердотелки роились вокруг зонтиков – двухметровых растений с большими шляпками, которые отдаленно напоминали гигантские грибы. Снизу вся шляпка была покрыта пупырышками – маленькими сосочками, которые твердотелки самозабвенно посасывали. И даже выстраивались в очередь, зависая как нити, если сосочков на всех не хватало. Сосочки светились, слабо, неброско, чем ещё больше заманивали клиентов.

Наступит день, и шляпка раскроется. Из неё, словно стая семян одуванчика, вылетят зонтики-малютки, с полукруглыми сферами и длинными нитевидными щупальцами, а твердотелки, разжиревшие за долгую сытую ночь и потому ленивые и неповоротливые, станут их главной добычей. Зонтики будут расти, становиться все больше и больше, а только солнце погаснет – сядут на землю, выпустят корни и станут кормить твердотелок.

Крушинки, или хрумки (в разных селениях их называли по-разному) словно бардовый ковер покрывали землю, добавляя дополнительных красок. Топтун, снятый с упряжи Долговязым, всё так же брал их своими лапами, ловко отбрасывал панцирь и высасывал содержимое. При этом довольно урчал и шевелил своими большими, слишком большими ушами. Изнутри эти уши были покрыты мембранами, напоминающими узор на ладонях. Знающие люди полагали, что именно благодаря широким ушам и покрывающим их мембранам топтуны могут видеть и чувствовать, даже когда темно. С завязанными глазами проблем у животного не было. Но только сгибали уши – топтун терялся.

Бесполезный смотрел на животное, и отдыхал.

Он словно получил второе рождение, в душе оживало новое чувство – чувство сопричастности всем существам этого мира. Он ПОНИМАЛ топтуна. Он слышал, что тот говорит. Он впитывал его наслаждение, и впитывал так добросовестно, что захотелось попробовать. Ту же крушинку. Тянучку.

О да…

– Молодой человек, – к нему подошел Терпеливый, – у природы много секретов. Казалось бы, что тут такого, количество лап – у кого-то их шесть, у кого-то четыре. Но что говорят об Обиженном? А говорят, что вначале он создал незримых. Придумал и создал. Придумал людей, придумал собак, кошек, птиц, придумал белку, – мужчина махнул в сторону ели. На лице загорелась улыбка, оно стало ярким, как у мальчишки, что совсем не вязалось с обликом угрюмого, погружённого в раздумья искателя, – Бог подарил нам четыре конечности. Но прошло время, и Бог заскучал. Тогда он подумал и создал зримых. Топтуны, плащеносцы, саммаки. Брумы – пускай у них сзади колёсики вместо лап, но это конечности. Прыгуны, бегуны, шептуны… Есть, правда, стриклы, есть струйки, есть долгоносики, но это другое, это уже исключения. А мы говорим о правиле. Мы говорим о плане. И он различный… Как будто два мира, построенных дважды. Из разных наборов.

Терпеливый говорил с придыханием. Слова давались с трудом. И Бесполезный его понимал – во время пылающих, на равнине, любой неприкрытый чувствовал себя неуютно. Но слова увлекали, слова отвлекали от мысли, что вот оно, небо, которое может открыться. Внезапно.

– Не знаю, я вот смотрю на него, – парень кивнул в сторону дилижанса, рядом с которым стоял топтун и чистил стебель тянучки, – И слышу, что говорит. Не урчит, а именно говорит. Я знаю, что ему нужно, в каком он сейчас настроении. Люди не любят меня за это.

– Возможно, – Терпеливый потрогал бороду, – вполне возможно. Пожалуй, я верю.

Они помолчали.

– Это топтун-четырёхдневка, – сказал наконец искатель, – он вырос достаточно, чтобы везти карету.

– Он долго везёт, и это ему не нравится. Ещё, похоже, он с кем-то поссорился. Но сейчас он доволен, – Бесполезный глядел, как топтун разбирает тянучку, и думал, как мало надо для счастья.

– Есть люди, которые слышат деревья, – сказал Терпеливый, – так почему бы не слышать животных?

Топтун отложил остатки тянучки, подобрал очередную крушинку и с каким-то упоением, даже остервенением начал её вскрывать.

– Мы многого не знаем. Нам столько ещё предстоит… Давно?

– Что?

– Давно вы слышите?

Парень ответил не сразу:

– Вы думаете, я путешествую в Междуречье? – сказал он чуть слышно, – эту легенду придумала Первая, – Бесполезный вздохнул, – всё для того, чтобы не задавали вопросов… А меня привязали. К дереву. Знаете этот обычай?

Терпеливый кивнул.

– Я никого не убил, не ограбил. Но людям не нравилось, когда я стоял и шептался с животным. А я пытался ответить. Просто пытался… У меня не получилось. Я не могу издавать эти звуки. Слышать могу, а издавать – нет.

– Их можно понять, – произнёс Терпеливый, – Шептуны самые опасные животные. Они шевелят губами, а потом убивают. Возможно, что-то и шепчут, но мы не слышим. Мы только видим их губы… Вы делали то же самое, возможно, насылали на порчу – так думали люди.

Бесполезный вздохнул:

– Я потерял память. Когда очнулся, был день, а я лежал на равнине. Рядом бродил древоходец.

– Гээды слепы, – ответил искатель, назвав древоходцев более редким именем, – но в кронах гээдов струйки, они бы предупредили. Струйки всё им рассказывают, а может, показывают. Обиженный знает, как это всё происходит, – Вы не слухач?

Парень задумался:

– Нет. Точнее, не помню… Но деревья я слышу.

– Значит, слухач. Это не ремесло, это способность.

Бесполезный пожал плечами:

– Пускай.

– Вы прикрытый? – спросил Терпеливый, после раздумья, – вы же висели.

– Не знаю… Возможно… Наверно.

Искатель улыбнулся:

– Любопытные у Вас обороты – "не знаю", "возможно". Но вы прикрытый. Иначе бы вы погибли.

– Похоже, то, что случилось, пошло мне на пользу. Я стал невероятно способным.

– Видимо, да, – искатель задумался, – спасибо, – добавил он вдруг, – большое Вам человеческое спасибо. За то, что доверились. И знайте – я тоже Вам доверяю… Здесь мало кому можно доверять.

– Вы имеете в виду Первую? – спросил Бесполезный. С тех пор, как они ступили на землю, он чувствовал взгляд, который сверлил ему спину, – я ей благодарен. Она спасла мою жизнь.

– Если бы… Знаете, я родился в самом начале ночи. Шесть дней назад. Мне было четыре года, самый возраст, в котором всё, что открываешь, запоминаешь надолго. Я впервые увидел солнце. Я увидел изменившуюся природу, увидел равнину. До той поры я не знал, что такое листопадная роща. В том могучем зримом Лесу, в котором я вырос, их не было. Все, что я видел до этого – это маленькие неказистые кустарники. И вот – я увидел берёзы. Я прикоснулся к листочкам, они были нежные, такие нежные, в самом начале дня. Я вдохнул запах листьев. До сих пор для меня это лучший запах на свете… К чему это всё? – Терпеливый задумался, – Возможно, я увидел ваш взгляд. Точно таким же взглядом смотрел тогда я. Я удивлялся и открывал что-то новое.

Парень смотрел.

Любящая с Веселёхоньким стояли под зонтиком и о чём-то беседовали. Первая искала раковинки поземных твердотелок – если их раскрошить и приклеить к основе, выйдет точило. Долговязый глядел на небо.

"Вот уж кого ничего не волнует" – решил Бесполезный.

Он посмотрел на девушку, как та наклонилась за новой ракушкой – и задержался. Первая распрямилась, как будто что-то почувствовав. И посмотрела в ответ, тоже внимательно. "Ну, посмотрела и посмотрела" – подумал парень. Но взгляд не отвел. "Она подарила мне жизнь, и я благодарен".

Терпеливый глядел на землю и сглатывал, Любящая с Веселёхоньким продолжали ворковать, а он словно встал на распутье, не зная, что делать.

Ну отвезут они искателей, а дальше то что? Ему то куда? Опять по селениям? И что пойдёт быстрее – он, или молва о человеке-шептуне, портящем скот? Кто-то скажет, что стражи считают подобное суеверием. Но где они были, те стражи, когда его привязали к берёзе? И потом – это непонятное, и потому пугающее отношение к зримой душе. Вся равнина кается, замаливает грехи, несколько раз в году проводит обряд очищения, ведь завет Обиженного нарушен, и зримых – топтунов, прыгунов, ангелов, пыхчиков повсеместно используют. Грехи отпускают, но делают это натянуто, подчёркнуто натянуто, как будто – мы вас прощаем, но это в последний раз (и так год за годом). А тут – кто-то со зримыми шепчется, чего никто никогда не делал. Что скажут стражи?

Или напроситься к проводникам? Почему-то мысль о том, что он останется с Первой, скользнула вовнутрь, словно струйка в ветвях древоходца, и задержалась. И подняла настроение. Здорово подняла.

– Бесполезный, давай помогай, – крикнула девушка, и парень тотчас задвигался.

Раковин было немного, но они старались, глядели под кустики, в ямки, заросли злаков, тянучек. Тревожили носатиков, брум. Короче, залезли везде, пошарили всюду. И всё это время рядом, бок о бок.

Мешочек был собран.

Первая аккуратно его завязала и весело посмотрела на парня.

– Спасибо, – сказала она, – пользы от тебя стало чуточку больше. Ты извини, что так называла. Мне неудобно. Но, – девушка развела руками, – придется пока потерпеть. Слово не шестилап, выбежит – не поймаешь, так говорила бабушка.

– Пожалей её Обиженный…

– Да, пожалей Обиженный.

– Мне очень неловко, но я должен спросить. Раз уж ты меня назвала. Откуда такое имя – ”Первая”?

– Всё просто, – ответила девушка, – я родилась первой. Мои родители хотели второго ребенка, но… только хотели. Я как была, так и осталась единственной.

– Если бы тебя так назвали…

Первая покосилась.

Но ничего не сказала.

Обычно имя давалось поздно, когда человек повзрослеет. То, как тебя называли родители, оставалось в семье. Если кличка, которую давали ровесники, к тебе приставала, она становилась именем.

Но с ней случилось иначе.

Сказался авторитет отца, который был на Посту кем-то вроде старейшины. И если он называл её Первой, Первой называли её остальные. И даже не плохо, что так получилось. Девушка выросла амбициозная, имя ей помогало.

– Неплохо так держатся, – проводница кивнула на парочку, щебечущую под зонтиком, – посмотри, как его выворачивает, – она показала на Терпеливого, – а им что прыгуну ограда.

– Они беседуют. От этого легче. Мы тоже беседуем.

Первая фыркнула.

– Давай в карету, – сказала она, улыбнувшись, – давай… собеседник.

Долговязый запряг топтуна. Прогулка закончилась.

Путники зашли в дилижанс, отдохнувшие от нескончаемой тряски, от духоты, помещения, в котором было темно и тесно.

Облака по-прежнему покрывали небо, и ставни решили не закрывать.

– Он постучит – мы закроем, – сказала Первая, имея в виду Долговязого.

Бесполезный смотрел в окно, пытаясь унять неспокойные мысли, но те носились, как стая слетевшихся стриклов. "Может, так прямо ей и сказать – я прикрытый, хочу в вашу гильдию? А может, чуть подождать, заслужить доверие? Тогда не откажут… Но – нужен я ей?"

Последняя мысль казалась ключом ко всем остальным, и он посмотрел на девушку

Проводница глядела в окно.

Невозмутимая, как кошка при встрече с саммакой. И даже не посмотрела в ответ. "Хорошо, что не считает меня разбойником, – успокоил себя Бесполезный, – я думаю, уже не считает… Надеюсь, что не считает." И он погрузился в раздумья.

Как будто подуло прохладой, откуда-то с гор…

Дорога изматывает. Тем более если всю эту дорогу сидишь закрытый, как носатик в кубышке. В карете, лишь изредка освещаемой светом дорожной лампы, которая светит даже не впол, а вчетверть накала. Душно, тесно, темно – это ещё полбеды. Однообразие достаёт больше. Однообразие и невозможность принять какую-то особую, конечную позу.

Пятые сутки, Бог мой Обиженный, пятые сутки… От бодрости первого дня остались воспоминания. Путники устали, тела внутри дилижанса крутились, как струйки в ветвях древоходца, пытаясь принять новые, ещё не испробованные позы, хотя ехать было и ехать…

Днём бы оно было проще. Днём можно нанять прыгунов. Сдать багаж в курьерскую карету, и нанять. Те бы домчали к Посту суток за двое, а может, и меньше. Прыгун животное быстрое, но прыгуну нужен отдых. Долгие остановки. Но остановки днём, при свете солнца – не посиделки в темноте, и уж тем более не пылающие.

Однако стояла ночь, её скверный сезон, и выбора не было.

Дилижанс остановился.

В карете спали. Не спал Бесполезный. И Первая – последнее время они просыпались вместе, минута в минуту. Есть же истории, в которых спасённого и спасителя объединяет что-то глубокое, такое, что даже напоминает любовь. Возможно, их случай из этих. А может, из этих, но только с его стороны, думал парень.

Снаружи скрипело. Как будто лебёдка поднимала тяжёлые блоки. Послышались голоса, кто-то кричал, кто-то смеялся…

Это был Пост.

Да, это был Пост. Наконец.

Путники заворочались.

– Надо было заказывать спальник, – сказал Веселёхонький.

И зевнул.

– Отоспишься, – ответила девушка. Звонко и весело (еще бы, она наконец-то дома), – качественный отдых я вам обещаю. И мягкую постель.

Бесполезный задумался. Спальники – дилижансы с местами для сна, заказывали редко. Такая карета слишком громоздка, ломается чаще, да и везут её более возрастные, а значит, менее расторопные топтуны. Но дорога дальняя, и, может, действительно стоило раскошелиться. Хотя вот торговцы богаты, ездят невесть куда, а спальники не заказывают. С другой стороны, торговцы зарабатывают деньги, поэтому стараются снизить расходы, в том числе на дорогу. А кому нужны спальники? Тем, кто денег уже не считает. Или ещё не считает. Молодожёнам и старикам.

Скрип открываемых петель закончился, начался скрип колёс.

Проехав по мостовой, мощёной, если судить по звуку, не из булыжника, а хорошо подогнанных, словно кирпичики, каменных плит, карета сделала разворот. Топтун заурчал – в его урчании было так много счастья, что Бесполезный ему позавидовал.

Путники вышли.

Ткань на глаза была повязана добросовестно, поэтому подсмотреть, что творилось вокруг, не представлялось возможным. А жаль. Из каких-то картинок, увиденных в детстве, которые он наконец начинал вспоминать, Бесполезный знал, что все три Поста, что находятся на равнине, удивительно друг на друга похожи. Их окружает не слишком высокая, но достаточно толстая стена из светло-желтого, почти белого камня. Со всех сторон, откуда к Посту подходят дороги, она открывается широкими железными воротами. В центре стоит башня, высокая и узкая, а на самом верху этой башни крутится флюгер, сделанный одинаково – в виде большого многомачтового корабля. Все домики стоят по периметру, почти вплотную к стене, внутреннее пространство свободно и вымощено камнем. Сады, огороды, хозяйственные пристройки – всё это находится там, снаружи, по ту сторону стен. Зачем эти стены нужны – не очень понятно. Ни одно другое селение их не имеет, что в Лесу, что на равнине. Стражи совместно с воинами поддерживают порядок, а Пост – селение важное, можно сказать стратегическое, кто его тронет? Тем более ночью. Конечно, многого он не знал, и, возможно, многого не помнил, с той самой поры как забыл своё имя. И всё же, подумал парень, зря ничего не бывает, может, всё дело в том, что стены как будто спасают? От неизвестного – ангелов смерти, к примеру? И, следуя мыслям, пожал плечами.

– Можно снимать, – разрешила Первая, как только они прошли за порог и сзади захлопнулась дверь, – мы приехали рано и у вас уйма времени. Каждый может заняться, чем только душа пожелает.

– Моя хочет есть, – ответила Любящая.

– И моя, – поддержал Веселехонький.

– Наша коллективная душа хочет есть, – сказал Терпеливый. За всех.

– Ваши души найдут всё необходимое там, – девушка махнула на зал, за соседней дверью, – а я ухожу. Часов через двадцать после того, как вы выспитесь, тронемся в путь. А пока – отдыхайте, копите силы, нам до Долины пять суток. Ни в чём себе не отказывайте – кушайте, пейте по полной, всё включено.

Первая показала ладони, и ещё раз взглянула на Бесполезного. Но это был другой, совсем другой взгляд, в нём не было ни усмешки, ни какого-то заигрывания или кокетства. Когда-то на него так смотрели, однажды, он это помнил, но кто и когда – оставалось загадкой.

Загадкой.

Возможно, вот так и пройдёт его жизнь.

Двадцать часов отдыха. Но на самом деле они просто сменили одно замкнутое пространство на другое. Выйти за пределы гостевого дома нельзя, все окна закрыты, единственный свет – это лампы, подвешенные к потолку. Но можно было помыться, скушать горячее, полежать. Первая обещала, что в этот раз запасётся маслом как следует, так что в дороге будет светлее. Да и повезёт их другой, более проворный топтун, много раз ходивший маршрутом. Так что в Долину прибудут в срок. А там рукой подать до Прихолмья.

Бесполезный уже решил, для себя, что, если в проводники не возьмут, он поселится у холмов – там, возможно, кто-нибудь да оценит его способность. Все не от мира сего съезжались в Прихолмье, там никто не покажет пальцем, не скажет, что ты колдун.

Кроме его и искателей, в гостевом доме остановилось четверо. Трое путешествовали в Междуречье. Четвёртый постоялец утверждал, что едет на знаменитое борцовское состязание, которое состоится в Долине, где должен был стать одной из главных изюминок (да, да, он так и сказал – изюминок) главным образом потому, что едет из Озёрного края и знает секреты местных борцов. Судя по тому, сколько он в себя заливал, эту изюминку лучше бы было послать на конкурс разлившегося бочонка, который проходил на островах. Но тут борец опоздал – конкурс шёл днём, по ночам острова безлюдны.

– Ума не приложу, что столько времени делать? – убивался искатель. Он похлопал себя по сумке, с которой ни разу не расставался, которую клал на колени даже когда засыпал – и посмотрел в конец зала. Там, за отдельным столиком, скучал тот самый борец, который собирался в Долину. А за большим осталось двое – он с Бесполезным. После привала путники стали ближе, можно сказать, сдружились, и теперь, оставаясь наедине, часто беседовали. О природе, о географии, новых изобретениях. Рассказывал в основном Терпеливый, а Бесполезный слушал и задавал вопросы. Вопросы были такие, что иногда заводили в тупик, но искатель на то и искатель, чтобы искать. И Терпеливый искал ответ.

Он рассказывал о Прихолмье, о тайнах холмов, о том, как это прекрасно – жить во имя познаний, всегда узнавая новое. Зазывал Бесполезного в гильдию, подводил к нужному шагу, “тихо настаивал”.

– Лучше бы ехали сразу, – продолжил искатель, допивая местный напиток.

– Я никуда не спешу.

– Хорошо, когда никуда не спешишь. Самое лучшее время. Понимаешь это только потом, по прошествии дней и ночей, – Терпеливый нахмурился, как будто о чем-то соображал, и покрутил странный продолговатый предмет на поясе, вторую вещь, с которой не расставался. Бесполезный мог только догадываться, что эта за вещь и каким целям служит.

Мог, но не догадывался.

– Что это? – спросил он в лоб, показывая на предмет.

– Это? – Терпеливый задержал на одно мгновение взгляд и на другое задумался, – это потеряшка, – сказал он вполголоса, – я не знаю её назначения, я… хочу разобраться. Ведь я же искатель?

– Искатель, – Бесполезный кивнул.

Конечно, он знал, что такое потеряшки. Такие предметы находили повсюду, от Заводья до Озёрного края. Пожалуй, в Крае их было больше. Что это за вещи и кто их однажды оставил – оставалось загадкой. Возможно, Обиженный. Или его помощники, служники – в народе ходили легенды, какие они хорошие и как ему помогали. А может, и шкодники – эти уже плохие, и только мешали.

Некоторые потеряшки проявляли себя внезапно, когда им вздумается. Рядом взрывалось яйцо, голову резала боль или, к примеру, человек засыпал, да так, что добудиться его было то же, что оживить мертвеца. После этого потеряшки выбрасывали, или передавали умельцам. Но те пожимали плечами и отдавали обратно.

– Вещь интересная, но опасная, – сказал Бесполезный.

Искатель мигнул:

– Не всегда. Некоторые приносят пользу…

И замолчал.

К ним приближался борец, улыбаясь и прижимая к себе любимую кружку, которая стала его продолжением. Шел ровно, мягко, без лишних зигзагов, хотя после стольких вливаний ходить было трудно.

– Разрешите, – сказал мужчина, изящно склонившись над путниками.

Вблизи он борцом не казался, как, впрочем, и вдалеке. Мягкие, округлые черты лица, переходящие в мягкое и округлое тело.

– Меня зовут Трехглазый, – мужчина поджал свои губы, – вы спрашиваете, почему меня так назвали? Вопрос интересный. Возможно, без всякой причины. Возможно… с причиной. Я, правда, не знаю, – он как-то напрягся, как будто оправдывался, хотя на самом то деле его никто ни о чем не спрашивал, – как остров? – спросил он внезапно, – нашли?

– Остров? – искатель смутился, – почему вы спрашиваете про остров?

– Ну как же ж? – Трехглазый опять поджал губы, словно обиделся, что приходится говорить такие очевидные вещи, – вы искатель? Искатель. На вас желто-бурая мантия. Вы в пути? В пути. Ночью. Значит, за день не успели. Куда могут ехать искатели? Либо к морю – они ищут Остров. Либо в сторону гор – туда, где Обиженный. Вы едите со стороны Длинного Леса, стало быть, с моря. Значит, искали Остров. Логично?

– Логично, – сказал Терпеливый. Натужно.

– Нашли? – борец улыбнулся и протянул свою правую руку.

– Нет, не нашли.

– Жаль, – Трёхглазый убрал руку за спину, и снова нахохлился.

– Вы путешествуете в Долину? – спросил искатель, чтобы продолжить беседу, – вы борец?

– И да, и нет, – мужчина вздохнул, – я знаю пару приёмчиков, их показали в Озёрном. И этим приёмчикам я хочу научить местных жителей. Разумеется, за отдельную плату.

– Разумеется, – кивнул Терпеливый.

– А так, я бываю везде – и тут, и там. Путешествую, нахожу, что можно продать, и продаю. Так и живу, – ответил борец.

И замолчал.

"Удивительно, – думал парень, – такое впечатление, что всё это время он пил только воду. Рассуждает здраво, речь правильная… Даже слишком правильная."

– Похвальное у вас ремесло, – одобрил искатель, – покупаете то, что можете продать и продаёте, что могут купить. Не надо возиться с предметами, таскать на себе, как говорят, “на горбу”. Торговать услугами проще и выгоднее.

– Ну… – Трехглазый слегка улыбнулся, как бы сказав – "вот видите”.

И повернулся к Бесполезному:

– Однако, у вас в Длиннолесье удивительные попадаются кадры. Я имею в виду Длинноногого, герцога.

– Почему вы подумали, что я с Длиннолесья?

– Как же ж? Вы разве не с Длиннолесья? Вы въехали с главных ворот, – мужчина изобразил изумление, настолько неподдельное, что Бесполезный смутился. И покраснел, – на Вас нет плаща, значит, вы ни член этой гильдии, – он кивнул на искателя, – Но едите с ними, значит, хотите присоединиться. По пути Вас могли подобрать либо в Длинном, либо в Приморье… Извините, но на жителя Приморья вы не похожи. Те на каждом шагу матеряться и упоминают гарпун. Протащи меня, протащи, типа того. Вы парень из Длиннолесья, обычный сельский парень из Длиннолесья. Я прав?

"Логично" – Бесполезный задумался. Но тут он вспомнил про герцога:

– Длинноногий?

– Что Длинноногий?.. Ах, Длинноногий. Этого я упомянул без причины, так, чтобы спасти разговор. Длинноногий – ваша самая большая достопримечательность. Даже имя соответствующее. Длинноногий в Длинном Лесу. Ха-ха. Извините за каламбур.

– Он придает людей страшной казни, – возразил Терпеливый.

– Ну… – Трехглазый вытянул губы, – люди меняются. Меняются времена, а с ними и люди… С этим предметом поосторожнее, – борец указал на пояс искателя, как Бесполезный понял, на потеряшку, – вдруг выстрелит.

Терпеливый напрягся.

– Ну опять, – мужчина, казалось, расстроился. Как учитель, который в десятый раз объясняет одно и то же простое правило, – оно же блестит, оно необычно, вы проверяете постоянно – на месте оно или нет. … А так, осторожнее. А то, знаете, как бывает – сегодня Вы владеете потеряшкой, а завтра все поменяется, и уже потеряшка владеет… Хммм…

Повисло молчание.

– Белая Россыпь, – сказал Терпеливый. Медленно, будто бы так, между делом.

И посмотрел на Трёхглазого.

– Бывал, – ответил борец. Таким же внимательным взглядом.

"Нет, он всё-таки перепил" – решил Бесполезный. Где это видано, чтобы на Россыпи кто-то жил? Это как побывать на солнце.

Однако искатель смутился.

Он стал поглаживать, или даже почёсывать бороду, и о чем-то задумался.

– Лобастого знаете?

Трехглазый пожал плечами:

– Всех не упомнишь. Вас на холмах становится больше.

– На холмах?

– А как же ж. Прихолмье, стало быть, на холмах.

Искатель открыл было рот, но тут же закрыл.

Лицо собеседника вдруг исказилось, он весь изменился, полез на скамью, вытянул кружку, и завопил:

– Настали времена, когда всё, что происходит в этом маленьком уголке обитаемого мира, имеет значение для всего мироздания! Время и место выбраны не случайно – смотрите, вот они, наши герои, – он вскинул руку в направлении Бесполезного, – Решающая битва начнётся, делайте ваши ставки! К барьеру!!! – крикнул Трехглазый и осушил свою кружку. Залпом. Потом закачался, и, словно подкошенный, рухнул.

– Бедняга, – сказал Терпеливый после молчания и громко вздохнул, – перепил. Ну что ж, приключения продолжаются.

– Да, – Бесполезный очнулся, – это был номер.

– В программе о нём ни слова, – продолжил искатель, – впрочем, как выясняется, в программу по ходу действия вносятся изменения.

Новый топтун оказался резвее. Путники это заметили, как только сели в карету.

В дороге потряхивало, чаще и резче, но это значило только одно – колёса катятся быстро.

– Мы доедем до Леса за четверо суток, – пообещала Первая, – там остановимся, но ненадолго. Осмотрим карету – и в путь.

Пассажиры выглядели свежее, раскованнее, и уже все, включая обоих парней, делились впечатлениями.

– Странный человек этот Трехглазый, – сказал Бесполезный, – пил, пил, пока не свалился. Мне показалось, что он прорицатель.

– Ничего удивительного, молодой человек, – объяснил Терпеливый, – в Озёрный край стекаются безумцы. Кто-то становится отшельником, залезает в берлогу, где когда-то дневал шептун, кто-то, как наш выпивоха, скитается. У этих безумных мозги устроены иначе. Вначале они не пьянеют, как будто. А после их сразу срубает. Как на Посту. Все они прорицатели, все провидцы. По-другому мыслят, поэтому нам и кажется, что что-то такое знают, чего не знает никто, – искатель хотел закрыть эту тему, и внимательно посмотрел на парня.

– Странно, к нам не приставал, и даже казался любезным, – заметила Любящая.

– Они такие, – мужчина вздохнул, – давайте уже о другом. Или давайте сыграем.

– Давайте, – проводница достала бумажки, – сейчас нарисую…

Так, в общем, и ехали.

Играли, шутили, рассказывали истории. Но больше молчали. Всё-таки пять человек на камеру – это уже перебор.

Третьи сутки после Поста тянулись долго, как, впрочем, и остальные. Пора было спать, и путники заняли позы, настолько удобные, насколько это позволяло пространство. Пытались заснуть, ворочались, бормотали…

Бесполезный проснулся первым.

И понял – что-то случилось.

Будто затих шум, шедший со всех сторон, постоянный, привычный, которого не замечал. Но вот он исчез, и стало заметно.

Колёса скрипели, карета катилась, путники спали как ни в чем не бывало. Но что-то произошло.

Он начал думать…

И тут появилась догадка. Быстрая, как молния, простая и нелепая одновременно.

Бесполезный аккуратно поднялся с сиденья, стараясь никого не тревожить, и приоткрыл дверь в карету.

На равнине было темно. Странный гул, который затих, возможно, был связан с небом. Во время сезона его не замечаешь, как не замечаешь шум падающей воды, если живёшь рядом с мельницей. Да и потом, всё эти звуки можно было списать на ужасную казнь, к которой его приговорили. Такое не исчезает бесследно.

Но теперь парень понял – гул шёл с небес, они погасли – и стало тихо. И как он слышал животных, как слышал деревья, так же он слышал и небо. Небо волновало не только светом, и, возможно, поэтому даже с завязанными глазами люди чувствовали себя неуютно.

Обо всём этом парень подумал, пока стоял, склонившись над входом и сквозь приоткрытую дверь смотрел на равнину.

Но больше его поразило другое. Сезон пылающих только начался, шёл первый месяц, а небо погасло. Такого быть не могло.

Карета вздрогнула и остановилась.

К двери подошёл Долговязый.

– Добрых, – поздоровался парень.

Мужчина кивнул.

Путники нехотя заворочались, не желая вновь возвращаться в тусклую душную реальность. Но вид открытой кареты разбудил их мгновенно, так, как будит щелчок у самого носа.

– Неужели, – Первая приняла у напарника лампу.

– Подождите, – Терпеливый прокашлялся, – за всю мою жизнь я такого не помню. Хотя нет, однажды похожее было. Небеса погасли чуть раньше. Но чтобы сезон закончился, только начавшись…

– Видимо, люди совсем разозлили Обиженного, – добавила Любящая, – напомню, и день закончился раньше.

– Какой-то несезон сезонов, – скаламбурила Первая.

И тут же фыркнула, осознав самую главную проблему – теперь, в темноту, помноженную на туман, остаётся одно – полагаться на чутьё топтуна, который уже не раз ходил этим маршрутом. Но ходить по маршруту днём, и ходить по маршруту ночью – это не то же самое, хотя топтуны и в темноте не сбивались с дороги.

Сквозь легкую дымку сияла Белая Россыпь – вечный ориентир проводников, небольшое светлое пятно, напоминавшее распростёршую крылья летучую мышь. Как, собственно, его и называли в Заводье.

Надо держаться Россыпи на случай, если топтун вдруг заблудится, а других ориентиров не будет. Впрочем, до Долины остались сутки, мимо Леса они не проедут.

И всё-таки было тревожно. "Выскочил нежданчик, выскочат и другие" – говорила, бывало, бабушка, заметая листву. Эх, бабушка, бабушка, как тебя не хватает, с твоей-то уверенностью.

Первая вспомнила, как они её хоронили. Она, мама, папа, другие родственники, друзья и подруги (все, кого называли ближайшими) отправились в Большое Приморье – ритуальный центр человечества. Сюда свозили покойников, здесь с ними прощались и отдавали последние почести.

Прощание проходило так. Тело клали на лодку с глубоким килем и небольшим парусом и обкладывали всевозможными дарами, в основном тем, что человек любил в этой жизни. Или тем, что любили другие, и поэтому отрывали от сердца. Этим они показывали, что погибший забирает с собой не только себя, но и частичку других. После лодку толкали, и она начинала плыть. Медленно, но постоянно, всё отдаляясь и отдаляясь, пока не исчезнет, теряясь в дымке.

Возможно, тело тонуло, возможно, его прибивало, к какому-то берегу, хотя и это не факт – ветра дуют с суши, так что возможно и третье – оно до сих пор крутится в море. Одинокое и неупокоённое. Первая вздрогнула.

Стражи говорят, что человек уплывает на Остров. Условный. В этом мире Острова нет. Но в загробной жизни всё иносказательное становится настоящим, и Остров уже существует. Так говорят стражи.

Постичь смысл обряда может не каждый, для этого надо стараться. Например, оставить всё нужное дома и отправиться на Озёра. Там выбрать себе землянку, или берлогу, из которой ушёл шептун, и прожить целую ночь, вылезая лишь в межсезонье. Или, допустим, пообщаться с умными стражами. Первый путь долог и труден, второй более прост, поэтому чаще всего выбирают второй. На Озёра уходят только самые твердолобые.

Первая очнулась от мыслей.

– Сохрани нас Обиженный, – прошептала она.

– Мы дети твои, – ответила Любящая.

Путники вышли.

Где-то в тумане, в тумане не разберешь – далеко или близко (скорее всё-таки близко, иначе они бы не видели) то тут то там горели огоньки. Возможно, головки маячков, возможно, стайка острокрылов. Эти маленькие ангелы всегда зажигают крылья, когда собираются вместе.

Кроме горящей лампы, тех огоньков и Россыпи, равнина была темна.

Но дышать стало легче. Сезон пылающих отступил, и, если они не свернут, это, возможно, к лучшему.

– Дозорные сходят с ума, – сказал Веселёхонький.

– Ага, – ответила девушка, – придумывают себе работу. Верстать новый календарь. Как говорила моя бабушка: "Был бездельником, стал дозорным – пошёл на повышение".

– Самая лёгкая и ненужная работа, – добавила Любящая, – Что они делают? Считают сутки?

Первая фыркнула.

Было забавно наблюдать, как одна ненужная гильдия ругает другую.

– Поехали, – сказала она, и путники сели в карету.

Ставни решили не закрывать, лампу не погасили.

"Надеюсь, что небо зажжётся" – подумала девушка, понимая, что что-то предполагать неразумно, можно только надеяться.

– Волноваться не стоит, – сказала она, – даже если уйдём с маршрута, Лес не пропустим.

– Да и бояться нечего, – сказал Терпеливый, – чудовищ во тьме не бывает. Это у нас в голове чудовища.

– А как же чёрные ангелы? – спросил Веселёхонький. Причем последнее слово буквально выдохнул, как выдыхают колечко в курилке.

Наступило молчание.

– Существование чёрных ангелов не доказано, – Терпеливый сказал это спокойно, без пафоса.

Упоминание этих существ, мифических или реальных, вселяло ужас. Они появлялись в самое тёмное время, когда пылающие гасли, а на равнину спускался туман. Летали чёрные тихо, приземлялись неслышно, но самое страшное – они забирали людей. Быстро, и так же бесшумно, так, что похищенный не успевал даже крикнуть. Ни крови, ни следов какой-то борьбы. Не было ничего. Загадка…

И возникал вопрос – а если не было ничего, так, может быть, ничего и не было? Может, и нет чёрных ангелов, ангелов смерти, как их называли особенно впечатлительные? Может, человек убежал, может, убился. Потому и исчез. Ночью многие бывают того. А ты испугался, оставшись один, а после дорисовал. Точнее, не ты, а тот, кто сидит в голове.

Всё это вкрадце объяснил Терпеливый, добавив, что точного описания чёрного ангела не существует, очевидцы путаются в показаниях. Многие видят тени, а тень в темноте, это…

– Но путники исчезают, – возразила Первая, – не просто умирают, они исчезают.

– Вы задаете правильные вопросы, как и ваш молодой человек, – искатель осёкся.

Девушка вскинула брови.

Бесполезный открыл было рот, но снова закрыл.

– Извините, – улыбнулся мужчина, – по поводу исчезновений. Люди могут исчезать по разным причинам. Потеряться ночью, в межсезонье, нетрудно. Кругом туман, по Белой Россыпи ориентироваться сложно, если никогда этого не делал, к тому же нужна карта. Да и туман бывает густой и настолько высокий, что даже скрывает Россыпь. И что? Ты блуждаешь, теряешься, умираешь. Кто будет искать твоё тело несколько лет, тем более ночью? А там его и собаки погрызут, и земля покроет. В любом случае, сложно что-то найти на равнине. Равнина огромна. Да и потом, вряд ли ангелы съедают людей целиком. Что-то должно остаться. И где это что-то?

– Людей они просто уносят, так говорила бабушка.

– Вы часто упоминаете бабушку.

– Да, бабушка знала многое. И многому меня научила.

– Храните память, это всё, что у нас остаётся. В остатке, – искатель вздохнул, – я многих людей потерял. В том числе и тех, от которых всему научился.

– Прошлую ночь я часто путешествовала с бабушкой, и это она сделала меня проводницей.

– Мы Вам доверяем, – ответила Любящая, – мы верим, что Вы проведете даже несмотря на возникшие обстоятельства.

– Вам надо ему доверять, тому, кто везёт карету, – проводница кивнула вперёд.

И наступило молчание.

Каждый думал о предстоящей дороге, о природе, которая преподносит сюрпризы, и каждый ждал Леса.

Лес не показался на следующие сутки.

Прошли ещё сутки, а всё осталось как прежде. Та же равнина, тёмная, непонятная. Тот же туман.

– Возможно, топтун ещё раньше ушёл с маршрута, – Первая не заметила, как произнесла это вслух, – он шёл слишком резво. Может, он объезжал…

– Что объезжал? – Любящая очнулась от мыслей.

Проводница пожала плечами:

– У топтунов свои секреты. И свои страхи.

– Он боится, – сказал Бесполезный, – он жалуется не на дорогу, он просто боится. Точнее, боялся.

Девушка поглядела на парня.

– Молодой человек знает, о чём говорит, – ответил искатель.

“Ну да, – думала девушка, – возможно, он знает”. Она ещё не совсем доверяла Бесполезному, но Терпеливый вызывал у неё уважение. "Что будем делать?" – хотела она спросить.

Но вовремя остановилась. Она здесь хозяйка, и только она решает, что делать. “Тебе должны доверять, – говорила ей бабушка, – если доверия нет, жди беды”

Эх, бабушка, бабушка.

Проводница вздохнула.

Потом постучала вознице.

– Посидим у костра, отдохнём, – объяснила она сидящим, – надо развеяться.

– Смотрите, озеро, – Любящая показала на маленькие желтые огоньки, – мы у самого берега.

– Это совсем небольшое озеро, – ответила девушка, – на карте таких нет.

Путники подошли к самой кромке.

Стояло безветрие, поверхность воды была гладкой, и слабо подсвечивалась – это резвились огнетелки, верткие, похожие на рыбок существа, внутри которых горел огонёк. Над водой стоял туман, лёгкий, словно душа, он почти не шевелился, чем только усиливал волшебство.

Огнетелка

– Когда я была маленькая, – девушка смотрела на огоньки, – мама рассказывала сказку.

– Ну вот, наконец-то мама, – перебил её Терпеливый, – а то до сих пор была бабушка.

Первая улыбнулась:

– Может, вы её знаете. Про огнетелку и плавунца. Огнетелка всё что-то делала, занималась делами. А плавунец лежал на воде. День прошёл. Пришла ночь. Огнетелка зажглась, и уплыла по делам. А плавунец растерялся, опустился на дно и умер.

– Много ненастий делают крепче, а случится одно – и сломает, – объяснил Терпеливый, – такая мораль.

– Осталось понять, много у нас ненастий или одно, – съязвил Веселёхонький.

– Ну… – Терпеливый вздохнул, – ненастий у нас было много, дорога не близкая. Да и не только у нас, – ты это хотел услышать?

Веселёхонький не ответил.

Первая склонила голову набок.

Любящая, обычно такая разговорчивая, спустилась к воде.

Бесполезный сидел на подножке.

Туман, безветрие, тишина. Огоньки, которые блуждали в этом тумане, в этой тишине и безветрии, зонтик, шляпка которого слабо мерцала, добавляя загадочных розовых красок – всё это заставляло молчать.

– Скоро должна появиться река, – чуть слышно сказала Первая, – если мы её не объехали. Доедем до реки, найдём переправу. А найдём переправу – поймём, где находимся.

– Но если мы переправу объехали? – поинтересовалась Любящая.

– В таком случае надо доехать до холмов. А потом повернуть на Россыпь.

– Но как мы заметим, что подымаемся? Холмы не начинаются резко, – спросил Терпеливый.

– Топтун остановится. Он не пойдёт на холмы. Топтуны равнинные животные, и подыматься не любят. Он повернет на Россыпь, и мы доедем до Прихолмья. Минуя Долину.

– Точно? – переспросил искатель.

Проводница вздохнула:

– Давайте достигнем реки. А поедем по берегу – всё равно во что-то упрёмся, – она усмехнулась, понимая, как неуклюже сказала, – карта у нас под рукой, небо затянется – достану прибор. Не потеряемся, – Первая помолчала, и после добавила, – обещаю.

Терпеливый кивнул.

“Как же обстоятельства меняют людей” – думала девушка. Любящая и Веселёхонький, казавшиеся такими жизнерадостными пару суток назад, теперь приуныли, задумались. А Терпеливый, наоборот, приободрился, собрался и стал источником хорошего настроения.

– Нам нужен костёр, – Первая хлопнула по шее, чтобы раздавить твердотелку, а может, и насекомое. Причём в этом случае разница всё же была – на раздавленное насекомое никто бы внимание не обратил, а за твердотелку могли пожурить, те же стражи. Сами ездят на прыгунах, ползунов обдирают, а учат. Интересно, что бы они сказали о многочисленных крушинках, раздавленных по дороге? Или тянучках, из которых варят напитки?

Бесполезный был рядом. Пару раз оба нагибались за одной и той же веткой. Пару раз чуть не стукнулись лбами. Да, одна лампа, далеко не уйдёшь, и всё же…

– Вот чёрные ангелы, – сказал Бесполезный, возможно, желая начать беседу и не зная, с чего начать, – почему же они охотятся на людей? Если едят, значит они незримые. Зримый незримого есть не будет. Если незримые, почему же летают только ночью?

– А я почем знаю? – сухо ответила девушка, – спроси у искателя.

– Он в них не верит.

– А ты спроси.

Бесполезный повторил вопрос, но уже Терпеливому.

– Посмотри на летучую мышь, – искатель глядел на Россыпь, – душа незримая, но темнота для неё – лучшее время. Так и ангелы смерти, если они существуют. В чём я очень, конечно же, сомневаюсь, – Терпеливый задумался.

А парень пошёл на свет.

Веток насобирали мало. Стеблей тянучек, которые высохли, оказалось больше. Горели они не очень, но если разгорятся, то долго не затухали, и их положили на ветки.

– Давайте подумаем об опасностях, – предложила Любящая, обхватив свои ноги и наблюдая, как разгорается пламя, – пускай черных ангелов нет. А дальше? Что нам ещё угрожает?

– Разбойники в такое время не ездят, – сказал Терпеливый, – они боятся. В пылающие возможно, но ближе к Лесу.

Была одна банда прикрытых. Управлял ей хромой мужичонка с черной повязкой на глаз, бывший воин. Дороги перекрывали, шмонали проезжающие кареты. Всё то у них получалось, везде то они успевали, в том числе и удрать. Маршруты меняли вовремя, нигде не задерживались. Пытались эту банду накрыть, да бестолку. Уходили, и снова за дело.

И вот однажды устроили они засаду, по дороге, что идёт с Длиннолесья в Малое Приморье. Сидели и ждали. Да вот незадача – ехал дорогой самый известный воин, да не один – возвращался с другими воинами. С тех самых мест, где получил своё имя. С той самой победы, за которую получил. Звали человека Заговорённый. "Стоять! – закричали разбойники, – кто такие, откуда?" И ну шмонать. "Вы не знаете? – удивились проводники, – это известные воины, едут с победой. Не трогайте их, плохо будет". Струхнули разбойники, хотели уже уходить. Да мужичонка отговорил. "Спокойно, – сказал он товарищам, – чего вы боитесь? Посмотрите на небеса, вы же прикрытые, они нет. Шмонайте, глаза не откроют." Обступили разбойники первую карету, велели вылезать. Обшмонали одного, обшмонали второго. Подошли к третьему. "Это герой, – говорят проводники, не трогайте. Мастер меча, всё такое…" Остановились разбойники. Не знают, что делать – и обшмонать боязно, и уйти жалко. Но не растерялся наш мужичонка. Подошёл так вразвалочку, насвистывая, и только хотел запустить свою руку, глядь – а руки то и нет. Взвыл не своим он голосом, отступил от мастера, и бежать. А тот развернулся, и рубанул того, что стоял сзади. Ровно так рубанул, сверху донизу. Так две половинки и упали, с гулким таким звуком. Услышали воины, что что-то происходит, и напали на тех, кто был рядом. Завыли разбойники, раненые, целые, и разбежались. Да с той поры об этой банде не слышали.

– Даа, – Первая фыркнула, – весьма познавательно. Особенно в тёмное время.

– Это он так с завязанными глазами? – спросил Веселёхонький, о чём-то соображая.

– Давайте расскажем что-то весёлое, – предложила девушка.

– Давайте, – Веселёхонький оживился, – я знаю одну историю. Увидел зонтик, и вспомнил.

– Рассказывай, – ответили путники. И посмотрели на Долговязого. Тот умудрился поймать кролика, которого и заметить то в такой темноте было сложно, и теперь гордо держал за уши.

– Горячий кусок мяса поднимает настроение не хуже, чем хороший рассказ, – заметил Терпеливый.

– Да. Уж, – Первая улыбнулась, вспомнив, какую "вдохновляющую" историю тот рассказал.

– Так вот, – продолжал Веселёхонький, – в общине Прихолмья есть брат. Он постоянно что-то придумывает. И вот однажды решил полетать. Смотрел как летают зонтики, и решил. В самом конце дня зонтики становятся крупными, настолько, что могут поднять человека. Поймать зонтик, привязать корзину, чтобы потом в неё сесть, у него получилось. А как управлять? Брат думал, думал, потом собрал твердотелок (долго собирал, для этого смастерил специальный сачок), поместил их в сеточку, сеточку привязал к веточке, и начал приманивать зонтик. В какую сторону манит, туда тот летит. И так это ловко у него получалось. Летает брат, радуется. Увлёкся, что не подумал о важном – а как же спускаться. А как подумал, то растерялся. Кричал, руками размахивал, уговаривал (зонтик!), просил опуститься, обещал, что сразу же отдаст все твердотелки, и те, что поймал, и те, что поймает в будущем. Да где там. Летал он, летал, пока не врезался в дерево. Оттуда его и сняли.

Путники заулыбались, представив человека, летящего под зонтиком.

– Такая вот история, – закончил Веселёхонький, – эксперимент нужно готовить тщательно.

– Загадка в том, как эти зонтики летают. У них только маленькие крылышки по бокам, – заметила Любящая.

– Ой, ладно, – сказал Терпеливый, – это известно. В шляпках воздух, но теплый, почти горячий.

– Все равно подъёмной силы не хватит, – возразила искательница.

– Да-да, – поддержал Веселёхонький, – ведь те же струйки и долгоносики летают без всяких там крыльев. И воздуха.

– Это загадка, – Терпеливый чесал свою бороду.

– Вы говорите интересные вещи, – заметила Первая, – возможно, пользы от вас всё-таки больше.

Она улыбнулась.

– Да, сударыня, – искатель словно и не заметил подкол, – ведь что из этого следует? Если сделать большой шар и наполнить горячим воздухом, мы полетим.

– Природа всегда даёт нам подсказки, – отозвался вдруг Бесполезный, – люди смотрели на брум и придумали колесо, смотрели на парусник – и придумали корабли.

– А вот крылья как у ангелов не придумали, – добавила Первая.

– Пробовали, – Любящая помешала костёр, – но тут уж подъемной силы точно не хватит. Нужны огромные крылья, или не такие огромные, но молотить ими нужно как стриклы.

– Жаль.

Долговязый уже насадил угощенье на вертел, и путники вдыхали ароматный ни с чем не сравнимый запах жареного мяса. Особенно ночью, особенно если в пути.

– У вас талант, – заметил Терпеливый, глядя на проводника, – вы, наверное, хороший охотник?

– Да, – ответила Первая. Она всегда отвечала за своего напарника, – у нас на Посту, если Долговязый уходит на охоту, делают ставки.

– Приятно вот так посидеть, ночью, да ещё у костра, – Любящая оглядела каждого из собравшихся, – но давайте вернёмся к опасностям. Чёрные ангелы, разбойники, – что ещё может появиться из темноты?

Первая фыркнула.

– У нас говорят, – продолжила женщина, – не так страшен враг, которого знаешь в лицо.

– У вас – это где? – спросила девушка.

– Не важно, – ответила Любящая, – такая поговорка подходит всем. И всегда.

– Ну что же, – сказал Терпеливый, – есть дикие собаки. Ночами они сбиваются в стаи и бродят. Но не так далеко от Леса.

– Может быть, Лес не далеко, – предположил Веселёхонький.

Терпеливый пожал плечами:

– Кто знает. Возможно, не далеко. Но собаки на группу путников не нападут. Беспокоиться не о чем. Вот если мы попадём в долину сонхватов, – сказал он задумчиво.

– Это немного не здесь, в стороне, – успокоила Первая, – а одинокие сонхваты за пределы долины в это время заходят редко.

– Совершенно согласен. К тому же с нами топтун. Зримую душу они предпочтут скорее, чем человека.

– Моя бабушка тоже так думала. С ней был прыгун – четырёхдневка. Но они предпочли мою бабушку.

Путники засмеялись.

Из плодов сонхватов, которые те откладывали в землю, получали замечательное масло. Им смазывали всё, что скрипело, но главное – его использовали в лампах. Оно горело долго и почти не коптило.

Плоды появлялись днём, но в самом его конце, почти в сумерки. Обычно отправлялись двое, ведь если ты уснёшь, то останешься совершенно беспомощен. Сонхваты тебя не тронут, но обстоятельства могут покалечить. Бабушка поехала одна, но, слава Обиженному, она взяла с собой плащеносца. Когда он вернулся на Пост, стало понятно, что что-то случилось.

Сонхваты едят только зримых, ночами, днём им хватает солнца. Днём это просто растение, безобидное во всех смыслах слова. Только перед самым началом сумерек, после плодоношения, сонхваты становятся хищными. Они выдирают корни, припорашивают свои плоды и начинают бродить. В основном по долине, которая так и называется – долина сонхватов.

Хищные растения оберегают потомство, которое будет лежать целую ночь, и прорастёт по её окончании. Но им надо есть, и механизм для этого они придумали замечательный. Жертву, что подошла слишком близко, растения усыпляют, и, пока она спит, высасывают внутренности. Делают это сонхваты довольно кропотливо, ведь времени много, жертва мертва, и можно уже не спешить. Корявые лапы медленно погружаются в тело и так же медленно его пожирают, а может, и выпивают. Мнения, как они это делают, в общем расходятся, ни у кого нет желания наблюдать, что случилось. Во всяком случае, по окончании трапезы от жертвы остаётся лишь оболочка, словно пустой бурдюк, из которого вытек напиток.

Незримых сонхваты не трогают, но могут их усыпить. Кого на сутки, кого надолго. Бабушка проснулась не скоро, и именно это событие подорвало её здоровье.

– Расскажите о бабушке, – предложила Любящая.

– Хорошо, – ответила девушка, – я, пожалуй, расскажу об одном путешествии. Прошлой ночью бабушка часто забирала меня с собой. Однажды мы выполняли опасный заказ – из Озёрного края в Прихолмье нужно было доставить двудушного.

У костра стало тихо.

Двудушных боялись. Эти существа, которых не всегда даже считали за людей, не просто использовали зримых – они соединялись с ними в единое целое. Тот Лес, в котором жили двудушные, назывался Безвестным, или Девятым. Потому что он был девятым, по счету, после известных восьми. Но в этом девятом, кроме двудушных, никто не селился. Лес был заражен. В Лесу обитал паразит, состоявший из одной только души. Этот паразит заселялся в чужое тело, в основном это были тела больных или ослабевших животных, и изгонял их душу. Благодаря паразиту животное выздоравливало, становилось сильным, но только это было другое животное, в нём жила другая душа, душа паразита. Жила и ждала своего часа.

У людей нет зримой души, и паразит заселялся легко. Человек начинал видеть в темноте, слышал шорох, шёпот, у него обострялись чувства. Но самое главное – люди обретали почти что бессмертие. Для этого нужно было пережить страшные муки перерождения, и, если останешься жив, удалить шишку, которая в скором времени вырастала на лбу. Поначалу об этом не знали, и в конце ночи душа паразита могла покинуть заражённого, и оставить того умирать, а могла впустить другого такого же паразита, спариться с ним и стать рассадником новых душ, которые, словно капли тумана, покидали заражённое тело. Без шишки двудушные жили долго, даже слишком долго, но что при этом творилось в их душах – шкод его знает.

В Девятом Лесу не селились, считалось, что это далёкое прокажённое место, но если двудушные его покидали, их обычно ловили и предавали казни. Публичной.

Бледная кожа, светящиеся в полумраке глаза и незаживший рубец, который обезображивал лоб – всё это было приметами, по которым их узнавали.

– Мы ехали впятером, – продолжила Первая, – на козлах сидел Долговязый, в карете бабушка, я, двое стражей и какой-то человек с повязкой на лбу. На руках и ногах были цепи, глаза светились, а кожа бледная, как будто обсыпан мукой. Я раньше таких видела, и, помню, не на шутку струхнула. Однако со временем привыкла – человек как человек, у него был такой любопытный выговор, он немного шепелявил и иногда заикался. Стражи с ним разговаривали как будто вовсе не стражи, а он спокойно разговаривал с ними. Тяжелых взглядов, проклятий – не было. "Каждый работает. У нас своя работа, у стражей своя" – объяснила бабушка. То, что двудушного отвозили на казнь, я поняла не сразу, настолько обыденными казались речи, которыми обменивались сидящие. Они играли в карты, смеялись, шутили. И настолько благородным сейчас мне представляется то, как этот пленник держался.

– Его всё-таки повесили? – спросил Веселёхонький.

– Да, – ответила девушка, даже не поднимая головы, – мы доехали до Прихолмья… Но я хочу рассказать один случай, – она посмотрела на пламя. Тени огня танцевали на лице проводницы и Бесполезный буквально застыл, не в силах оторваться – настолько неотразимой в игре этих красок казалась девушка, – ехать от Длиннолесья до Прихолмья можно по-разному. Можно как мы, через Пост и Долину, а можно левее, и дальше, оставив в стороне Междуречье, по так называемой "громкой дороге". Этот путь короче, но не пересекает ни Долину, ни Пост, где можно остановиться, да и перегон достаточно долгий, дней десять-двенадцать, примерно. Там редко кто ездит. Только когда надо успеть, ну или в нашем случае – когда провожаешь двудушного, – проводница вздохнула, – у излучины Быстрой есть место. Говорят, там когда-то был Лес. От упавших деревьев почти ничего не осталось, но… в общем, потряхивает. Иногда очень сильно. Берёшь в руки горшок и сидишь. И вот в этом месте одному из охранников стало плохо. Так плохо, что он упал. Карету остановили, но оказалось, что поздно – сердце уже не билось. Ситуация скверная, для гильдии искателей это удар. Но я в то время думала не об этом, мне было просто не по себе. Буквально час назад разговаривала с человеком, и – вот… – девушка пару секунд помолчала, – тогда наш пленник поднялся, подошёл к умершему, и стал давить на грудь, прямо в цепях. Давил, давил, потом послушал. Так несколько раз. И охранник вдруг не задышал.

– Ожил? – спросил Терпеливый.

– Да, – ответила Первая, – потом наш пленник объяснил, что в Безвестном давно так делают, там у них много чего знают о человеке, как спасти, как вылечить. Во время перерождения многих приходится спасать.

– Он спас своего стражника. Что ж, благородно, – искатель отрезал крольчатины и положил в тарелку, – этот способ возвращения к жизни. Я о нём слышал. Не все знают, и мало кто практикует. И потом, как к этому относятся стражи? Ведь это всё равно что выдёргивать человека из того мира в этот. Против порядка.

– Во всяком случае один страж этот способ одобрил, – заметила Любящая. Она тоже положила крольчатины и стала вгрызаться в мясо.

– Такое пренебрежение к собственной жизни и спасение чужой. Как-то не вяжется с обликом двудушных, который навязывают, – продолжил Терпеливый и вытер рот тыльной стороной ладони, – они приняли муки телесные и духовные, чтобы жить долго.

– Возможно, прожив долгую жизнь, уже не настолько к ней и привязан, – предположил Бесполезный. Он снова глянул на Первую.

Девушка посмотрела в ответ:

– Возможно. Но более благородного поступка не помню.

Наступила тишина. Путники молча переваривали кролика.

Или рассказ.

Или и то и другое вместе.

– Теперь моя очередь, – произнесла Любящая после того, как сидящие наелись и были готовы слушать очередную историю, – я расскажу вам легенду. Как раз для ночи. В тех краях, откуда я родом, знают, что когда-то на небе была ещё одна Россыпь, её называли Малой. А ту, которая Белая, считали Большой. Малая Россыпь была совсем рядом и походила на яркое насекомое, за которым охотилась летучая мышь. Эти две Россыпи были самым прекрасным творением ночи, они не просто украшали небо, они помогали в пути. И вот однажды поглядел Обиженный в свои запасы, прикинул и понял – масла маловато, надо экономить. Что делать? Вздохнул он, почесал свою голову, и постепенно, фитилёк за фитильком, погасил Малую Россыпь. Но только не навсегда. Есть предсказание, что когда-нибудь запасы пополнятся, и Россыпь снова зажжётся. Такая легенда.

– Подожди, подожди, – Терпеливый изобразил удивление, – так это всё-таки легенда?

– И да, и нет. То, что вторая Россыпь была – это правда. Есть старинные записи, в которых о ней говориться. А, собственно, легенда – это объяснение, почему эта Россыпь исчезла.

– Хотелось бы почитать эти записи, – сказал Терпеливый. Его голос напомнил урчанье напомнило Первой голодного топтуна, который тянется за сочной крушинкой.

– Скоро они станут известны, – пообещала Любящая, – и вы их прочтёте.

Терпеливый нахмурился и почему-то опустил свою голову. "Искатели всегда такие, ревнуют к чужим открытиям" – подумала Первая.

– Точно, – сказала она, – масло для солнца тоже заканчивается, поэтому и ночь наступила раньше.

Любящая улыбнулась.

– Одно не могу понять, – отозвался вдруг Веселёхонький, – где он берёт это масло?

Женщина пожала плечами.

– Интересная история, – Терпеливый помешивал угли, – изумительная.

– Теперь ваша очередь, – Любящая посмотрела на Бесполезного, – что вы расскажете?

Парень задумался:

– Не знаю… – он поглядел на небо, – быть может, то, что меня удивило. Это даже не история, так, впечатление, – Бесполезный пожал плечами, – совсем недавно, в самом конце этого дня жил я в одном селении. Зарабатывал перевозками. Селение переезжало в Лес, шли последние сутки, работы много. Там на одном из домов стояла такая высокая башенка. А на башенке, на самом верху, прибор, в виде большой здоровенной трубы. Типа глаза, но глаз можно сложить и спрятать в карман, глаз маленький, а труба огромная. Шло Угасание, последние сутки. В селении остались я и ещё один человек, мы должны были разобрать и перевезти прибор. И вот, солнце погасло. Мы поднялись на башенку. Туман же, он вьётся внизу, а выше тумана нет – на башенке видно небо. И, знаете, это потрясающе. Кроме Россыпи на небе горели другие, очень маленькие и почти незаметные огоньки, с земли их не видно. Некоторые из них горели, некоторые только появлялись. Человек, который поднялся, стал дёргать какие-то рычаги и наводить трубу в сторону Россыпи. И Россыпь, пятнышко за пятнышком, вдруг загорелась. Вся. Он посмотрел в трубу, и дал посмотреть мне. И это так замечательно – когда видишь то, что не увидишь глазами. Россыпь состояла не из тумана, и не из пятнышек, как я думал раньше, это были маленькие колечки, где-то они были подогнаны, один к другому, где-то лежали отдельно. Мне хотелось заглянуть дальше, расширить колечки, но большего я не увидел. Я смотрел на Россыпь, смотрел на другие пятнышки, тоже крошечные, и эти крошечные состояли из пятнышек поменьше. А некоторые выглядели как колечки. Всё время хотелось увеличить изображение – и проникнуть. Ещё глубже.

– Дальнезор и не позволит заглянуть дальше, – объяснил Терпеливый, – это, пожалуй, предел.

– Возможно, это чашечки, в которых плавает горящее масло, – предположила Любящая, – с отверстием посередине.

Терпеливый усмехнулся:

– Это легенда, сударыня. Это легенда…

Путники заулыбались.

Каждый рассказал какую-то историю, за исключением Долговязого. Но Долговязый почти не разговаривал, а просить от него истории всё равно что ждать от саммаки пойманную мышку. Да и обед он приготовил что надо.

Впрочем, истории не кончались. Тлеющий костер, озеро в тусклом мерцании огнетелок, чарующий свет зонтика – в таком обрамлении путники слушали рассказы.

Потом Любящая встала и пошла собирать опавшие листья.

Долговязый притащил большой бурдюк с каким-то хмельным напитком, и попутчики, уже вкусно пообедавшие, всё это так же вкусно запили.

Иногда, сквозь туман, свет догорающих углей выхватывал силуэты носатиков, глядящих из темноты и удивлённых происходящему.

Костер догорел.

– Пора в дорогу, – сказала Первая, и путники, разомлевшие от напитка и разговоров, дружно ввалились в карету. Долговязый сел на козлы, колёса заскрипели ("надо будет промазать" – подумала девушка), озеро осталось позади. Сытая и довольная компания отправилась в путь, с надеждой, что скоро приедут в Лес.

Любящая отложила гербарий и томными глазами поглядела на окружающих:

– Как будто груз с души свалился, слава Обиженному. Мне кажется, эти разговоры нас как-то сблизили.

Никто не ответил. У каждого были мысли, и эти мысли ушли в сновиденья.

Проснувшись, решили так – только карета достигнет реки, кто-нибудь выйдет с фонарём и будет идти вдоль берега, потом его сменит другой, третий, пока не найдут переправу. Дальше сориентируются по Россыпи.

– Переправ не так уж и много, – сказала Первая, – река петляет, все они расположены по-разному. Лучше, если найдем ту, которая показывает прямо на Россыпь. Тогда мы почти у Долины.

После хорошо проведенного времени путники так же хорошо выспались, и поездка уже не казалась такой монотонной. Даже несмотря на похмелье, впрочем, достаточно лёгкое. Окна были открыты, и пускай немного укачивало – ласковый ветер с холмов, он словно напоминал, что они у цели.

Но время шло, а река не появлялась.

Прошло двое суток.

Долговязый гнал, чтобы топтун шёл быстрее. Животное протестовало. Бесполезный кусал свои губы – он чувствовал недовольство.

И вдруг – почувствовал страх.

– Надо остановить карету, – обратился он к Первой, – оно боится.

– Оно?

– Животное.

– Я бы его послушал, – сказал Терпеливый.

– Ты работал в загоне? – спросила девушка, – откуда ты так много знаешь о топтунах?

– Возможно, я слышу, – Бесполезный с усилием выдохнул.

Карета остановилась.

Долговязый просунулся в дверь и посмотрел на напарницу.

– Топтун боится, – ответила девушка.

Тогда он глянул на парня:

– Он в ужасе, – произнёс Бесполезный.

– Допустим, ты слухач, – нервно спросила девушка после того, как Долговязый ушёл, – и можешь слышать животных. Но нам то что делать? Ждать, пока успокоится?

– Я не знаю, что его напугало, – парень мотал головой, – но переждать надо.

– Да, ситуация, – сказал Веселёхонький.

– Как говорила бабушка – "препятствий на пути не бывает, бывают ситуации", – заметила Первая.

– А из любой ситуации можно найти выход, – Терпеливый ободряюще улыбнулся.

– Спасибо, – кивнула девушка.

И посмотрела вокруг.

Место для остановки было выбрано не самое удачное. Ни водоемов, ни зонтиков. Даже маячки не горели. Тёмная, туманная равнина.

И одно существо на этой равнине страдало.

Топтун не просто стоял, он начал раскачиваться из стороны в сторону, как будто пытался освободить свою упряжь.

– Распрягай! – приказала девушка.

Но Долговязый уже распрягал.

Теперь недовольство животного видели все. Путники стояли и хмурились.

Но только Бесполезный знал – это не просто недовольство, это паника, это холодный ужас, который обволакивает целиком и не дает сдвинуться с места.

По спине парня пробежали мурашки, жилы надулись, глаза не могли оторваться от широкой мохнатой спины.

Топтун вытянул губы и, словно воду, начал проглатывать воздух. Мох на спине поднялся, уши прижались к бокам, широкие мощные лапы вдавились что было сил в мягкий глинистый грунт.

Веселёхонький наблюдал, расставив в стороны руки. Любящая что-то шептала, возможно, молитвы.

Топтун как будто подуспокоился, и кто-то даже вздохнул с облегчением, как вдруг легкий туман около тела сгустился, осел и превратился в белые очертания.

– Маара, – выдохнул Долговязый.

И упал на колени.

Это была маара, хищная душа шептунов. Те же рога над головой, те же раскосые глаза, те же большие дрожащие губы.

Любая другая зримая душа, расставаясь с телом, вскоре исчезала, отдавая себя, частицу за частицей. Душа без тела жить долго не может, и она растворялась, будто туман с наступлением дня, постепенно, неотвратимо, или отдавала себя деревьям – вечным спутникам зримых.

И только у шептунов, крупных хищников, манивших жертву своим неслышимым шёпотом, она ещё долго бродила, нападая на слабых животных и пожирая их душу. Душа и тело неразлучны, и, если умирала душа, умирало и тело.

Только сильная душа могла сопротивляться мааре, душа в здоровом, окрепшем животном. Но то ли топтун заболел, то ли его загнали, но животное очень ослабло. И Бесполезный знал, что сопротивляться оно не может.

Топтун ревел, уже совершенно открыто, и этот рёв слышали все. Но каждый переживал по-своему.

Долговязый стоял на коленях, уставившись в землю. Веселёхонький отвернулся. Любящая шептала молитвы. Терпеливый глядел в темноту и словно ушёл в свои мысли.

И только Первая с Бесполезным глядели, на эту борьбу, глядели, не отрываясь ни на секунду, зная, что не могут помочь. И если девушка переживала, волнуясь и надеясь одновременно, сжав костяшки пальцев, так, что они побелели, то парень боролся и страдал ВМЕСТЕ с животным. Каждое движение, каждую потугу топтуна ощущал он в собственном теле. Тело ломило, терзало, словно прессом сдавило голову…

И Бесполезный упал.

Но никто этого не увидел – всех приковало животное, которое рухнуло набок, как падают стебли тянучек под чьей-то косой, в то время как белесые очертания маары уносились прочь. Более густые и более белесые…

– Кончено, – прошептала Первая, – теперь мы одни.

И это понял каждый – да, теперь они одни, горстка заблудившихся путников, на бескрайней равнине, среди темноты и тумана.

– Бесполезный, – позвала девушка, и обернулась назад.

– Он упал, ему плохо, – сказал Терпеливый. Он наклонился – парень дышал, значит жив, – давай отнесём в карету.

Бесполезного положили на сиденья, под голову сунули подушку, и Терпеливый с Веселехоньким молча сошли на равнину. В карете осталась Первая.

– Значит, слухач, – сказала она вполголоса, – который понимает животных… Когда он проснётся?

– Не знаю, – Терпеливый погладил волосы, провёл рукой по лицу. Отец, ласкающий сына, – даже Совет гильдии Лекарей вряд ли ответит. Те, что слышат деревья, бывает теряют сознание…

– Мы оставим его в карете, а сами пойдём на поиски, – предложила Любящая.

– Я пойду на поиски, – ответила Первая, – у нас два фонаря, один я беру с собой.

– Я пойду, – сказал Долговязый.

– Хорошо, – девушка посмотрела на путников, – остаётесь на месте. Дальше река. Мы дойдем до неё и вернёмся.

И в эту минуту, когда все растерялись, а голова после пережитого ужаса отказывалась соображать, слова проводницы казались спасением.

– Спасибо, – сказал Терпеливый, – мы будем ждать.

Но Первая и сама растерялась. Что делать, куда идти, чтобы не тратить время? Какое решение было бы правильным? Бабушки не было рядом, оставался лишь Долговязый – спутник её семьи.

Проводница открыла сумку и достала прибор, идти без которого было бессмысленно. Маленькая коробочка с небольшой стрелочкой в центре, которая, как коробочку ни крути, показывала в одном и том же направлении – на вершину Магнитной горы. Направление, указываемое Россыпью, держать было трудно, точность была недостаточной, они могли заплутать. Поэтому девушка и благодарила себя, что не забыла и всё же взяла этот точный прибор.

– Компас, – сказала Первая.

Она протянула коробочку Долговязому, а сама достала блокнот, в который будет заносить пройденные шаги и замеченные ориентиры.

– Храни нас Обиженный, – чуть слышно шепнула девушка, так, чтобы только она и услышала.

Важно было не отклоняться от направления, и проводница надеялась, что Долговязый внимательно следит за прибором. Впрочем, в этом она была уверена. Мужчина не раз выручал, она знала, что выручит он и сейчас.

В глубине души девушка ругала себя за то, что не воспользовалась компасом раньше. Она понадеялась, что животное, не раз ходившее по маршруту, не будет сворачивать в сторону. Как видно зря. Топтун свернул, и свернул очень круто.

Бурная часто петляла – это было и плохо и хорошо. В сумочке карта, и, если они достигнут реки, по излучине можно понять, что за местность. Появится хоть какой-нибудь ориентир. Но если она не поймёт – что тогда делать? Идти вдоль реки, следуя многочисленным изгибам?

Проводница вздохнула.

Главное – не метаться, главное следовать плану. То, что выбрал однажды, доводить до конца. Так бы сказала бабушка.

И они шли. Не слишком быстро, чтобы не сбиться с маршрута, и не слишком медленно, потому что уже потерялись. Белая Россыпь светила слева, но сами места были не слишком живописными. Зонтики не попадались, маячки не горели, ни листопадных деревьев, ни елей, ни сосен. Может, днём тут красиво, но ночью… Горела бы шляпка у зонтика, взяли бы и нанесли на маршрут, чтобы не потеряться. А так. Девушка на секунду остановилась, мысли чуть не сбили её со счета.

– Остановись, – попросила она Долговязого, – надо перекусить.

Ели молча – с Долговязым особо не побеседуешь, да и сама ситуация не очень-то располагала к каким-нибудь разговорам. “Как хочется спать” – подумала девушка. Зевнула – раз, другой. Захотелось прилечь, отдохнуть… “Подремлю минут десять, и пойдем. Всего лишь десять минут. Это мало. А можно и двадцать. Двадцать не много. И разве есть разница – двадцать минут или десять. Или тридцать…

Ты поспи немножко.

Видишь, дремлет кошка.

Улеглась собака.

Но не спит саммака.

Сон оберегает,

Мушек отгоняет…”

"Первая, – позвала её мать, – иди сходи к кустам, набери малины".

Девочка посмотрела на небо – солнце стало оранжевым, значит, скоро наступит ночь, надо спешить.

"Где бабушка?"

"Бабушка спит наверху."

"Как долго она будет спать?"

Мать ничего не ответила, только вздохнула и промазала очередную закатку.

"Ну и зачем мы её отпустили?"

"Нам нужно масло" – ответил отец, рассматривая лопнувший ремень. Упряжь часто ломается, топтун животное сильное, повернёт чуть порезче – и всё.

"Взяла бы меня, я бы ни за что не заснула. Чтобы какой-то сорняк лез мне в голову."

Отец усмехнулся:

"Да, в следующий раз я так и скажу."

"Да уж, так и скажи" – ответила девочка, хватая корзинку.

Малина была душистая, она собирала её в ладошку, и пригоршнями запихивала в рот. Надо сперва наесться, а потом собирать.

Какая-то пчела, очевидно, из дедушкиного улья, уселась на ветку и вспугнула сидевшую там твердотелку.

Девочка ела и ела, а в голове, как будто издалека, звучали слова: "долина сонхватов, долина сонхватов …"

– Долина Сонхватов, – сказал Долговязый, укладывая Первую на сиденья.

Путники ждали молча.

– И что же? Она проснётся? – спросила Любящая.

– Проснётся, и хорошо, если скоро. Бывает, засыпают надолго, – объяснил Терпеливый, – теперь важно другое. Теперь мы знаем, где находимся.

– Мы спасены, – произнес Веселёхонький, быстро и будто на выдохе.

На карте, которую достал Долговязый, пометили крестик – место остановки дилижанса.

– Подумать только, как это мы завернули. Река вообще слева, – Терпеливый почесывал бороду, – Двое суток в пути, а может, и меньше. Отдохнуть уже не получится, места́ в дилижансе заняты, – он посмотрел на спящих – в одной стороне Бесполезный, в другой Первая, – надо идти. Дойдём до Леса, и отправим спасателей.

Долговязый кивнул.

– Надо оставить записку, – продолжал Терпеливый, – она то умеет читать, – он посмотрел на девушку, – а что насчёт парня, я не уверен, – напряжение на небритом, но достаточно юном лице Бесполезного разгладились полностью, – в его-то годы, – произнес почему-то искатель, – будем надеяться, Первая выспится первой.

Никто не улыбнулся его каламбуру. Хотелось скорее покинуть это далёкое заброшенное место, которое даже звери обходили стороной, и выйти к людям.

– Подождите, – сказал Веселёхонький, и начеркал небольшой набросок лежащей карты, добавив крестик и стрелочку, – я думаю, он поймёт.

Терпеливый кивнул.

Путники побросали припасы, надели мешки и отправились в путь.

Теперь только лёгкий ветерок нарушал покой дилижанса, в котором лежали двое – проводница и спасённый ею разбойник.

– Зачем ты убила их?

– Что? – девушка поняла не сразу.

– Ты убила их и спасла меня.

Они поднялись с равнины и теперь смотрели на этот простор. Там, за холмами, неведомый художник нарисовал очертания гор, величественных и недоступных.

– Никто не пробовал дальше? – спросила Первая.

– Зачем? Нам и равнины хватает… А если там нет лесов? А если там живут чёрные ангелы? Ты не боишься?

Девушка промолчала.

Холмы тянулись далеко, очень далеко. Они вели к горам, а горы вселяли страх. Нет, уважение. Нет, всё-таки страх. Но, может быть, там, и только там найдутся ответы на все их вопросы…

– Пошли? – спросила вдруг Первая. Блеск пылающих, отражённый в её глазах, делал их притягательными. Лёгкий ветерок, спустившись с холмов, играл с распущенными волосами. Девушка чуть улыбнулась и взяла его за руку, – мы будем первыми…

Парень услышал гул.

"Небо".

Веки открылись с трудом.

Да, это небо.

Красные, синие, зелёные сполохи проникали сквозь ставни и расцвечивали всё, до чего могли дотянуться. Как кисти безумца.

По телу будто проехали, мышцы болели, во рту оставался привкус чего-то отвратного.

"Топтун" – вспомнил парень.

И сел.

Напротив лежала она.

Лежала.

ОНА.

Но где остальные? Ответов не было. Скорее всего, без сознания он пролежал слишком долго, и что-то случилось.

Но что?

Парень склонился над спящей и посмотрел ей в лицо. Боясь не услышать.

Но он услышал. Сквозь приоткрытые губы пробивалось дыхание. Слабое, равномерное.

Значит, спит. Значит, в порядке.

Он прикоснулся к лицу, провёл рукой по рассыпавшимся волосам. Наклонился ближе. Слабый, но отчетливый стук вытеснил все его переживания.

Он взял её за руку и стал поглаживать пальчики. Медленно, нежно. Поцеловал. Каждый. В отдельности.

Девушка не просыпалась.

– Как долго она уже спит? – произнёс Бесполезный. Думать о чём-то другом не хотелось, но всё же пришлось.

Из кареты он вышел шатаясь.

Вид упавшего животного, который буквально усыпали твердотелки, заставил согнуться.

И никого. Пустая бескрайняя равнина, злаки и тянучки.

"Они ушли. Но куда? Куда, забери меня чёрный?"

Возможно, ответ был в карете.

Бесполезный вернулся.

И увидел записку, вернее, чертёж.

Путники ушли туда, куда указывала стрелка, а стрелка указывала на Лес.

На душе полегчало, ведь Лес – это спасение.

Разбудить Первую и уйти. Но вначале разбудить.

Он подошел к девушке и тихонько позвал. Потом громче. Ещё и ещё. Потом закричал.

Тишина.

Бесполезный коснулся лица и приподнял её голову. Сердце стучало, дыхание сбилось. "Первая, Первая, давай, давай, просыпайся".

Он тормошил тело, пробовал посадить. "Как я ослаб, – подумал парень, с трудом поднимая девушку.

И положил обратно, а сам прилёг, рядом.

– Что же мне делать? – он гладил её по щеке.

Оставить здесь, в этом заброшенном месте?

Тащить на себе?

Или всё же оставить?

Лицо девушки, такое прекрасное в своей безмятежности, расцвечивали небеса. Приоткрытые губы, распущенные волосы. Нарисовать бы. Вот если бы он умел рисовать. И если бы было время.

Бесполезный вздохнул.

Он собрал кое-какие припасы, закинул в мешок. И задумался.

Кое-что он забыл.

Парень полез за сиденья и стал настойчиво рыться, вытаскивая всё, что там находилось. Какие-то тапки, ремни, котелки. Все это падало на пол, катилось, звенело.

Пока не нашел.

В руках была книга, в худом изорванном переплете, потрепанная, старая, казалось, написанная в те далекие времена, когда вокруг Обиженного водили хороводы.

Он положил эту книгу в мешок.

Грустно взглянул на спящую, и вышел за дверь.

Как тяжело было расставаться, в тот самый момент, когда они впервые остались вдвоем. Одни. На бескрайней равнине.

"Она проснётся, – сказал он себе, – проснётся. Когда я вернусь."

Березы, брумиды, кубышки, какой-нибудь камень или озерцо – нужно было постоянно держать направление. Мысль о том, что небеса загорелись, поражала, но и радовала одновременно. Да, не было Россыпи, вечного и неизменного ориентира, но идти в темноте-то ещё удовольствие. Даже если не веришь в ангелов смерти. Даже если не боишься диких собак и разбойников.

Оставалось гадать, когда же ушли остальные. Во время пылающих или раньше? Были ли они готовы к такой перемене? Взяли ли повязки? Небеса загораются внезапно, это не солнце, которое гаснет за несколько суток, может случиться беда.

Бесполезный отогнал свои мысли. Они ушли не одни, там Долговязый, он проводник со стажем, переживать не стоит.

А он и правда переживал. Осознание этого факта его поразило. Будто они не попутчики, точнее, не просто попутчики, будто они что-то большее. Наверное, сказалось время, проведенное в дороге.

"Я, Первая, Терпеливый, Любящая, Веселёхонький. Все мы когда-нибудь встретимся. Встретимся и поговорим. И вспомним. Как сидели у костра, как рассказывали истории. Вспомним ночь. Вспомним ужин от Долговязого. Вспомним топтуна…"

Он тяжело задышал. Воспоминания не исчезли, воспоминания затаились. Тогда он не просто слышал, тогда он переживал, а если быть точным, то проживал. Всё, что терзало животное, терзало его. Топтун сопротивлялся так, что слушать это было невыносимо. Так ревёт человек, которого режут, так гибнут, сгорая заживо. И так умирает душа, которую съедает маара. Возможно, те же муки испытывают и двудушные, когда вселяется паразит. Возможно…

Мысли были тяжелые, и Бесполезный остановился.

Где-то кружили вороны.

"Странно, – подумал парень, – чего это вдруг? Кто-то подох? Дикие козы или, может быть, свиньи? Собака? Так далеко от жилища?"

Он решил посмотреть. Оставив сумку и запомнив ориентир, парень двинулся к стае. "Их слишком много, – думал он по дороге, – Их очень много. Забери меня чёрный, как много…"

Сердце сдавило предчувствие. Идти не хотелось, но он всё же шел. С трудом, преодолевая растущее беспокойство, боясь увидеть то, что он ожидал. Надежда еще теплилась, теплилась и.…оборвалась.

Человек лежал навзничь.

Руки раскинуты, земля у груди почернела. Вороны, что были на теле, вспорхнули. Плащ, сшитый из кожи морских ползунов, одетый сверху, уничтожил сомнения. Парень взял убитого за руку и перевернул. Да, Терпеливый.

Терпеливый, который поверил ему, который доверил тайну. Самый приятный из собеседников, пусть их было не так уж и много. Повязки на его глазах не было, значит, это случилось раньше. Ещё до пылающих.

Или повязку сняли.

Но кто?

Ночью равнина безлюдна, по ней ездят редко, по делам, и то самым важным. Кто сунется в захолустье? Разбойники? Поджидающие в самом неподходящем месте?

Где его сумка? Где потеряшка, с которой он никогда не расставался?

Неужели??

Бесполезный хотел отогнать эту мысль, объяснить по-другому, но она возвращалась.

Чуть дальше лежало двое, странно, что он не заметил их сразу. Повязок на лицах не было, но одному она была не нужна. Высокий рост и длинные конечности с большими ладонями сомнений не оставляли. Это был он. Молчаливый и всегда доброжелательный, проводник лежал на боку. Будто бы спал, подогнув свои ноги. Ни раны, ни даже следов от удара не было. Как и чем он убит, оставалось гадать.

Рядом лежал Веселехонький. Расставив в стороны руки, он словно глядел в разноцветное небо и улыбался. Расцвеченный всеми его цветами.

Бесполезный сглотнул.

Он ожидал увидеть ещё одно тело, он даже желал его видеть – чтобы отогнать ту отвратительную мысль, что уже подобралась. Но кроме этих троих не было никого.

Никого…

Та иллюзия хоть и трудного, но победного путешествия, та сплоченность их маленькой группы, которая сидела у костра и слушала истории, оказалась разрушена. Как домик на берегу Заводья, снесённый бурлящим потоком.

Надо было признать очевидное.

И Бесполезный признал.

"Ей нужна была сумка. Терпеливый держал её при себе, чувствовал, что может потерять. А может, и знал".

И он вспомнил Пост.

Ту самую харчевню, в которой они сидели.

Харчевня уже опустела, Трёхглазого унесли, большинство ламп погасло, и только в одном уголке длинного крепко сбитого стола теплилась жизнь. Там, под светом последней горящей лампы сидело двое – бывший приговорённый и Терпеливый. Предметы отбрасывали тени, и эти тени дрожали, добавляя таинственности и какой-то потаённой важности в их разговор.

Он вспомнил, как в глазах старика блеснул огонек, они сели ближе и тот произнес, медленно, вкладывая смысл в каждое слово:

– Мы нашли.

Бесполезный вопросительно посмотрел на искателя.

– Мы нашли этот Остров, – продолжил старик, – тот, о котором рассказывает история. Мы знали и раньше, что он где-то там, но отправились только ночью. Корабль нашли с трудом, капитан запросил большие, ну просто огромные деньги. Но деньги были, и их дала даже не гильдия. Впрочем, не важно… Нас было шестеро. Двое исчезли, один погиб, – искатель вздохнул, – но то, что мы плыли ночью, собственно, нас и спасло. Бивнебои не нападают, потому что боятся темноты, да и парусники ночами держатся только у побережья, – Терпеливый выдержал паузу и усмехнулся, – как сказал один человек, "в темноте не возвращаются". А зря. Ночью море спокойно и безопасно.

Искатель посмотрел в тёмный угол, думая и вспоминая. Ему хотелось выговориться, рассказать всё, что случилось, и он говорил.

– Доплыли без приключений. Но плыли долго. Очень долго. Море огромно, то, что мы знаем, лишь маленькая бухта, а противоположный берег, который видели мореходы – это Остров, тот самый, о котором говорит история. Не берег, что с другой стороны моря, до того берега ещё далеко.

Размеры Острова поражают. Мы плавали вдоль побережья, и, знаешь, расстояния просто огромны – это как от Приморья до Длиннолесья, может, и больше. Но не это нас поразило. Остров большой, но мы не нашли ни одной зримой души. Ни одной! Ни крушинки, ни тянучки, ни твердотелки. Деревьев много, но все незримые. Там есть еловые леса, сплошь и только еловые, большие, тенистые, – Терпеливый говорил вкрадчиво, словно рассказывал сокровенное, – в этих лесах темно, не так как в зримых, но и не так светло, как в листопадных. Там столько животных, которых я раньше не видел. Зверей, насекомых. Есть похожие на ящерицу, но без ног, есть с рогами, как ветви деревьев. Там есть хищники размером с шептуна, у которых четыре лапы. А столько цветов, столько трав, ты даже не представляешь…

И там жили люди. Когда-то. Селений полно, но все заросло, прогнило. Иногда раздается скрип, и думаешь – вот, сейчас выйдет к тебе человек. Оборачиваешься и видишь – это скрипнула дверь, которая шатается на одной лишь петле. И – никого.

То, что там однажды случилось, ужасно. Есть места, буквально заваленные черепами. Начинаешь копать землю, и натыкаешься на кость. Человеческую. Масштабы поражают, как будто что-то произошло, внезапно, и люди оказались не готовы…

Он замолчал. Уставился в стол и погрузился в раздумья. Потом посмотрел на юношу:

– Мы продирались сквозь заросли и заходили в дома. Мы нашли книги, написанные на непонятном языке, но Любящая знала перевод, и могла прочитать, эта женщина много чего знает, – старик усмехнулся, – лучше не спрашивай откуда. Секретов так много… – он помолчал ещё с полминуты, – Мы отыскали дневник, недописанный. Это самая ценная вещь, когда её читаешь, становится понятно, что все-таки произошло. Не до конца, но понятно. Скажу сразу – стражи мошенники, то, что рассказывают стражи – сказки, придуманные на скорую руку. Истина другая, истина гораздо болезненней. Истина бьёт наповал. Мы приоткрыли великую тайну, и тайна эта…

– В сумке, – догадался Бесполезный.

Искатель усмехнулся:

– Все думают, что в сумке. Но тебе я открою, куда её спрятал. Обещай, если что-то случится, вдруг разделимся, да, шкод его знает, мало ли что, мы же в пути, может произойти всякая неприятность. Обещай, что поедешь в гильдию и отдашь её Дельному. В руки. Обещай.

– Обещаю, – Бесполезный поднялся над телом и произнес, – я отвезу.

Он шёл вторые сутки, без сна, по бескрайней безлюдной равнине, по морю злаков и тянучек, огибая одинокие рощи и густые заросли, мимо тенистых зонтиков и раскидистых елей. Все шёл и шёл.

Пока не увидел Лес.

Тогда он посмотрел назад, пытаясь запомнить то место, откуда пришел. Запомнить в мельчайших подробностях.

Чтобы вернуться.

За ней.

ГЛАВА 2. СКАЗКИ ДЛИННОГО ЛЕСА

Как брума стал царем зверей

Собрались как-то видимые души на совет – кто у них будет царём.

– Царём должен быть я, – сказал топтун, – я большой и сильный.

– Ты слишком неуклюжий, чтобы быть царём, – ответил прыгун, – пускай буду я – я быстрый.

– Ты служишь людям, – возмутился шептун, – царем стану я, меня все боятся.

– Какой в этом толк, если тебя все боятся, – усмехнулся саммака, – к тебе не подойдут, не спросят совета. Какой же ты царь? Выберите меня – я ловкий, умный и нравлюсь всем.

– Ты постоянно играешь, скрываешься в рослых тянучках, а ещё хвастун, каких поискать, – возразил плащеносец, – а я летаю высоко и всё вижу.

– Даже слишком высоко. Ты редко спускаешься на землю, – сказал остроклювый стрикл, – выберите меня – я и быстрый, и смелый.

– От тебя больше шума, чем пользы, – возмутились звери.

И долго так еще выбирали себе царя. Пока не поняли, что выбирать больше не из кого. Остался брума.

– Ну что же. Если вы закончили, тогда скажу я, – пропищал зверёк, – я маленький, трусливый, не шибко умный, я высоко не летаю и далеко не вижу. Выберите меня – тогда никому не будет обидно.

Поразились звери мудрости брумы, и сделали его царём.

Из собрания сказок Длинного Леса

Ночью в Лесу светло.

На деревьях распускаются цветы – синие, зеленые, фиолетовые, и освещают радужным светом богатый красками мир. Деревья саммаков, деревья плащеносцев, деревья бегунов – саммачки, плащеноски, бегуньи – все стоят группами и светят по-разному. И когда ты идешь по этому Лесу, ты не просто купаешься в цвете, ты начинаешь по-разному думать. Как будто одеваешь очки с разноцветными фильтрами.

Цветы плащеноски и острокрылки

Ночью в Лесу шумно. Это не редкие звуки, пугающие днем. Плащеносцы с равнин, дикие топтуны, прыгуны, мелкие хищники, вроде саммак, бегунов, и даже грозные шептуны – все возвратились к деревьям.

Над многочисленными ручейками роятся твердотелки, в зарослях тонких лесных тянучек прыгают нежданчики, любопытные лесные брумы прислушиваются возле своих маячков.

Ночью в Лесу людно. Селения словно плоды чертополоха цепляются к Лесу, и на ночь все эти селения переселяются вглубь. Дороги, заросшие днём, оживают, истоптанные сотнями ног, изъезженные десятками колёс. Иногда одно селение плавно переходит в другое, другое в третье. Но Лес огромен, не объедешь за неделю, места хватает всем.

Быстрорукая была в пути уже которые сутки, изъездила, наверное, половину Длиннолесья. Она искала. Его. Её наречённого. Того, кто подарен судьбой, того, кто должен быть рядом.

И неважно, что говорят бородатые старцы – угасла их молодость, не понимают они в делах любовных. Подумать только – решили заставить её, единственную дочь лучшего воина Леса, самого Заговоренного, отказаться от зова любви и выбрать нового жениха. Как будто любовь – прыгун, которого можно сменить на Посту. Как будто чувства тасуют, как карту в колоде.

С тех пор, как нашли Щербатого, убитого рассвирепевшим топтуном, она обошла все окрестности, прошла все тропинки, искала его на полянах, в Лесу, на равнине. Ни следов, ни даже намека, что же случилось.

Парень ушел, но куда? Фонарь оказался разбит – как он надеялся выйти? Почему оставил еду? Или его забрали? Но кто? Зачем? Вопросы, вопросы, вопросы…

Вопросы терзали, мысли ходили по кругу, и о предательстве не хотелось и думать – он не из тех, кто предаст. Да, иногда она была строга, даже слишком. Да, стоит признать, перегибала палку, есть такое в её характере.

Быстрорукая посмотрела наверх:

"Если найду тебя, Мутный, всё будет иначе. Обещаю. Я стану нежной и кроткой, как объятия плащеносца." Она бы всплакнула, но Быстрорукая – дочь лучшего воина Леса, самого Заговоренного. С тех пор, как исчезла мать, решившая (ночью!) отправиться в Междуречье, отец посвятил ей всё своё свободное время. Только ему она могла поверять свои чувства. Ему и Мутному.

Быстрорукая вспомнила, как они познакомились.

Она вошла в речку, а Мутный подглядывал. Тогда девушка рассердилась и так обработала парня, что тот больше суток лежал, не вставая, потому что вставать было больно. А потом… полюбила. Когда пришла в соседнее селение, чтобы проведать, узнать, как дела и… извиниться. Тогда он поднялся с кровати, только она вошла. И уже не ложился. Быстрорукая никак не могла понять, чего было больше в том взгляде – страха или обожания? А может быть, восхищения?

С тех пор они часто встречались, и девушка вдруг заметила, что стала меняться – превратилась в более чуткую, более ласковую. Выбирала наряды, у неё появились подруги, которых раньше она презирала. За их мягкотелость и глупость.

Впереди была свадьба, и как эту свадьбу ждали! Ждали они, но не только – её ждали оба селения, Военный городок, где жила Быстрорукая, и родное селение Мутного. Шутка ли, дочь Заговорённого собирается замуж.

Но случилась трагедия. Щербатый погиб, а Мутный пропал…

Быстрорукая уже и не помнила, как долго его искала – днём, в Угасание, ночью. Искала упорно. Пока в селении Червивого не напала на след. Человека, который похож на Мутного.

И она найдет. Его. Её наречённого.

Быстрорукая вздохнула, и только сильней натянула поводья.

С плеча поднялся ручной плащеносец – и радостно застрекотал.

Плащеносец

– Вот скажите мне, люди, чего же вам не хватает? – Длинноногий сидел на диване, обитом кожей ползунов, не каких-то там жёлто-бурых, а редких, серебристых, ел фрукты и беседовал с капитаном. Точнее, говорил только он, от капитана требовалось соглашаться и в нужный момент произносить нужные фразы. Всё.

Мука на лице собеседника была скрыта под таким слоем нажитого годами подобострастия, что разглядеть эту муку было под силу разве что главному дознавателю. Что тот и делал, с большим удовольствием, развалившись по правую руку.

– Они говорят… Нет, вы слышали? – герцог глянул на дознавателя, – будто один человек не может принять верного решения. Будто бы надо собраться, всем вместе, посидеть, поскандалить, – герцог развел кулаки, – и только тогда прийти к результату.

– Ваше высочество еще не приняло ни одного немудрого решения, – капитан произнёс очередную нужную фразу. Фраза буквально просилась, а то, что просится, необходимо спустить.

– Так я работаю, – сказал Длинноногий. Спокойно и кротко, – я работаю, я стараюсь. Я кропотливо изучаю предмет, – он покрутил в руке виноградину, – и только потом решаю, что с этим предметом делать, – виноградина полетела в рот, – Вот Бледный не даст соврать, – герцог кивнул дознавателю, – не дашь?

– Не дам, – дознаватель сверкнул изуверской улыбочкой, которую знали и которую так боялись в селении.

– Видите ли, их не устраивает единоличное правление. Может они хотят сутками сидеть, обсуждать, терять своё драгоценное время? Вместо того, чтобы делать всё то, что действительно нужно? Хотят?

– Уже нет, – сказал дознаватель.

– Спасибо, – герцог хлопнул того по плечу, – ну что, Упитанный, понял, как надо работать?

Капитан кивнул:

– Ваше высочество воодушевляет одним своим присутствием.

– Да, забыл тебя спросить, – Длинноногий скорчил гримасу, – что там по поводу обвинений? Будто бы селение Червивого крадёт чужой лес. Они что, пойдут на меня войной? – последнее слово он даже не выговорил, а пропищал.

– Полагаю, беспокоиться не о чем, мой герцог, – Упитанный приосанился, выпрямился на стуле, от чего стул легонечко хрустнул, – они не посмеют. Причина не столь значительна, чтобы тревожить гильдию воинов, да и согласия нет. И стража у вас самая крепкая.

– Стража – да, – подтвердил Длинноногий, – Благодаря тебе, всё благодаря тебе, капитан. Я ведь знал, кого поставить главой собственной стражи. Скажи, Бледный?

– Скажу, – дознаватель посмотрел на Упитанного, и тот осел. Снова.

– Все-таки, стража стражей, – заметил герцог, – а гильдия воинов – это серьезно. Нельзя доводить до конфликта.

– Работаем, – Бледный кивнул. Небрежно, словно с работой полный порядок.

– Кто, ты? Но ты дознаватель.

– Работаем над теми, кто над этим работает.

– Ах, так, – герцог заулыбался, – похвально. Весьма похвально, – он откупорил бутылку и разлил на троих, – за наше селение Червивого.

– За Ва́ше селение, – сказал капитан. И выпил до дна.

"Вот болван, – думал герцог, – не капитан из тебя, а шут. Есть такой в "Приключениях Листика". Впрочем, тот был умнее".

Он посмотрел на бокал. Свет, что шёл из окна, придавал жидкости роскошный сине-зеленый оттенок, казалось, будто это и не вино, а кровь зримых душ, искрящаяся в сосуде. Кажется, одна из мистерий Озерного Края включает нечто подобное.

Длинноногий опять развалился и сделал глоток.

– Совет Длиннолесья, – он скривил свои губы и покачал головой, – пустой и никчёмный совет. Как, впрочем, Совет любого зримого Леса… Трещат как те острокрылы – каждое селение, бла-бла-бла, имеет свой сектор, бла-бла-бла, для хозяйственных, бла-бла-бла, нужд. И не поспоришь. А всё почему? Потому что их много. Был бы один человек – можно было бы договориться. А толпа – она недоговороспособна. Ведь так, капитан?

– Так, Ваше высочество, недвоспособна.

В дверь постучали.

– Войдите, – Длинноногий отставил бокал и развалился.

– К Вам гость, – сказал голос, – из гильдии воинов.

– Да чтоб тебя шкодник, – герцог нахмурился и посмотрел на Упитанного. Взгляд был тяжёлый, и капитан под тяжестью взгляда ещё сильнее вдавился в стул. Стул затрещал, – пускай проваливает… Хотя нет, зови. Гостей надо принимать радушно.

Он поставил бокал и постарался принять самую безмятежную позу.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла Она.

Четыре дня и четыре ночи провел Длинноногий на этой земле. Многих женщин встречал. Со многими расставался. С одними время тянулось быстро, другие сами тянули время. Но ни одна не стоила той, что стояла сейчас перед ним.

Густые черные волосы падали на обнаженные плечи, как падает водопад в далеком Заводье. Чуть вздернутый нос, большие зеленые глаза, чувственные губы, сжатые в ниточку – всё это придавало лицу волевое, и в то же время задорное выражение. Линии плавные, божественные, словно ваза, которую ваял лучший гончар селения (этот олух, кстати, так и не сделал заказ, а, может быть, сделал, но не вернул).

Короче, перед ним стояла Она, Герцогиня. Вот только, как сказать ей об этом?

Герцог поднялся:

– Вы зажигаете. Этими глазами. Что-то во мне зажигаете. Как вы это делаете?

Гостья молчала.

– Прошу Вас, садитесь. Наше совещание всё, – он зыркнул сидящим. Те тут же поднялись и вышли. Стул, на котором сидел Упитанный, снова издал некий звук, на этот раз более тонкий.

– Всё свежее, даже виноград, – заметила девушка ("о, этот голос"), – не какие-то сушки.

– Угощайтесь, – пролепетал Длинноногий, – Вы не поверите, сударыня, но этому винограду больше года. Ещё раз, прошу Вас, садитесь, – он показал на диван, – лесной сад еще не зацвёл, но так хочется чего-нибудь свеженького. Есть у меня один парень, с Озёрного. У них, говорит, делают так. Берут, значит, глину, солому, ваяют посуду, и, знаете – всё сохраняется. Свежее свежего. Извините за каламбур… Не стесняйтесь, ради Обиженного, садитесь.

– Вы верите в Бога? – спросила девушка. Но осталась стоять.

– Верю, – герцог потупил взор, – верую в Господа Бога Обиженного, и в служников его исполнительных, и в Великое Разделение, и в таинство Расставания души и тела, и в Остров Незримых Душ, и да не тронут меня шкодники лукавые, ибо просто совратить с пути истинного душу мою грешную, ведь нарушаю я заветы Твои, Господи.

Он плеснул в два бокала:

– Позвольте узнать Ваше имя?

– Быстрорукая.

– Длинноногий, волей Его Мудрости Случая правитель этого селения.

– Не сказала бы, – девушка пригляделась, отчего Длинноногий стал как-то и ниже, и уже, и мельче.

– Может, у меня и нет таких длинных ног, как у Вас, сударыня, – герцог отошёл чуть подальше, чтобы разница в росте не бросалась в глаза, – но я в свое время прыгал метров на десять. Был самым прыгучим. В Червивом.

– Ого, – удивилась девушка, – с такими-то данными.

– Не смейтесь, пожалуйста, – Длинноногий вздохнул, – выпейте.

Гостья взяла бокал, и, даже не пригубив, вернула обратно.

– Значит, Вы верите в Случай?

– Как же не верить, сударыня? Случай сделал меня герцогом.

– И в Бога Вы тоже верите.

– Верю.

– И как это всё уживается?

Длинноногий пожал плечами:

– Да шкод его знает.

– Вера в Мудрый Случай – ересь, так говорят стражи.

– Так говорят, сударыня. Но одно и другое, – герцог отмахнулся от кружившей над ним твердотелки, – они не мешают, друг другу. Не мешают, – твердотелку пришлось прихлопнуть, – кто знает, что нас там ждёт – Остров, а, может быть, жребий? – Длинноногий вздохнул и, сказал, будто бы извиняясь, – я, сударыня, знаю, зачем Вы пришли, – он подошел к Быстрорукой, и заговорил уже тише, – так трудно иногда быть правителем. Любая трагедия в селении – твоя личная трагедия. Вы знаете, что я имею в виду. Я имею в виду несчастье, которое нас постигло. Вы, наверное, думаете, был другой выход. Не было, сударыня, не было, – герцог нахмурил брови, – все деревья в нашем секторе Леса живые. Все. Кроме одной поляны. То есть, мы думали – кроме одной. А оказалось… – он помолчал, как-то неопределённо жестикулируя и гримасничая, – я говорил – не спешите, делайте всё по инструкции. Саммаки, да еще вислоухие – звери свирепые, – при этом определении Быстрорукая хмыкнула, – особенно, если ими овладевают деревья. Вы бы слышали, бог мой Обиженный, что здесь творилось, когда привезли тела. Ужас, сударыня, – он посмотрел на заросшее, покрытое сыпью лицо. Портрет Червивого, первого правителя селения, – людей стало больше, нужна древесина. Что было делать? Мы не украли чужое, сударыня, Лес – он ничей, Лес никому не принадлежит. Да, его поделили на сектора, но поделили несправедливо. Согласитесь, несправедливо. Да, возможно, мы и нарушили закон. Но надо жить не по закону, надо жить, по справедливости.

Быстрорукая отмахнулась:

– Я не по этому делу.

– Да? – герцог расцвел, – а я тут стараюсь, что-то доказываю. Болван!

– Я ищу одного человека, – девушка посмотрела в окно. Синий свет плащеносок придавал этому красивому лицу дополнительную целеустремленность. Герцог ахнул, так благородно смотрела сейчас Герцогиня.

– Не так давно он ушёл в ваше селение. Его зовут Мутный. Он мой жених.

В Длинноногом что-то хрустнуло и рассыпалось на мелкие осколки. Такого поворота событий он не предвидел. "Уж лучше бы явилась сюда по делам своей гильдии".

– Вот как. Этого имени я не знаю.

– Возможно, он назывался иначе. У него светлые волосы, слегка вьющиеся. Голубые глаза. Чуть шепелявит. И этот… рубец… над правым глазом, – Быстрорукая поморщилась, вспомнив, откуда у Мутного этот рубец.

Длинноногий сел.

И задумался.

– Был тут один. Только не верю, что он ваш жених. Этот оказался разбойником.

– Где он? – Быстрорукая будто окаменела.

Герцог нахмурился.

Потом посмотрел на девушку.

Снова нахмурился:

– Его казнили. Его и четырех остальных…

– Покажите, – потребовала воительница.

– Нет. Извините… но я не могу этого сделать. И никто в Червивом не сможет. Он там, на равнине, под пылающими небесами.

Бесполезный открыл глаза.

Было тихо, только в углу монотонно посапывал пыхчик, собирая домашнюю пыль. "Беззаботный, – подумал парень, – сосёт себе всякую хрень, чтобы пустить в чью-то морду."

Люди держали пыхчиков вместо метлы. Эти небольшие неуклюжие шестилапы подолгу бродили по углам, засовывая свой нос во всякие дыры и набивая мешочек. Их выпускали на воздух, не забывая при этом привязывать (хотя это было не обязательно – пыхчики далеко не убегали, вообще бегали они весьма неохотно), и за вечер мешочек пустел. Домашние питомцы, собаки там, плащеносцы, знали зверька и обходили его стороной, овечки и козы – и вовсе не замечали, но пришлым, бегунам или саммакам, приходилось несладко – пыль почему-то всегда попадала в глаза.

Дикие пыхчики водились в одном только месте – на озёрах Озерного Края, и местные жители наладили промысл, за счёт которого многие жили.

Как и все шестилапы, зверьки в неволе не размножались. Поэтому охотники зорко следили за тем, чтобы нужное количество пыхчиков оставалось нетронутым, и в то же время оберегали коробочки. Как маячки брум или кубышки носатиков, эти растения служили колыбелью для будущего потомства.

Бесполезный сел. За окном стояло дерево, на котором росли небольшие цветы, покрытые замысловатым переплетением линий. Чем-то похожим на сетчатые коконы ползунов. Зелёный свет, что они излучали, и бодрил, и успокаивал. Снилась какая-то хрень, и теперь она отступала. "Деревья бегунов, – сказал себе парень, – бегуньи. Их в этой части немного, но гостевой дом построили рядом". Он уже отметил отзывчивость и доброжелательность местных жителей. Теперь он оценил и их гостеприимство.

Бесполезный протёр глаза, которые не хотели до конца разлипаться и тут же вскочил.

"Первая!"

Эта мысль ужалила где-то в паху, и безмятежность растаяла, словно туман.

Ему повезло. Когда он, уставший, дошёл до ближайшего селения Леса, в этом самом селении находились проводники. Он рассказал, что случилось. Рассказал, и заснул. Потому что валился с ног.

"Повезло, – подумал тогда Бесполезный, – сейчас такое время, сонхваты только что плодоносили, и Долина буквально кишит проводниками. Подремлю в гостевом, буду ждать".

Теперь он проснулся, но ждать было трудно. Даже не трудно – ждать было мучительно…

Раздвинув шторки-верёвки, сплетенные из внутренностей кубышек, парень вышел во двор.

Это был Лес Долины, или просто Долина, как говорили в народе. Рядом лежали холмы, но, в отличие от Прихолмья, которое к ним прижималось, Долина была в стороне.

На равнине дул ветер, прохладный, сухой и не меняющий направления. "Дыхание гор" – называли его местные жители. Даже в Прихолмье подобного не было. Возможно, всё дело в долине, узкой и длинной, где ночью селились сонхваты, от которой Лес и получил своё название. Холодный горный воздух, пересекая холмы, спускался в долину и проезжал по ней, словно брума на задних колесиках. Кожаные, а иногда и меховые плащи в этой части носили и днём, но только за Лесом, в Лесу было тепло.

Бурные речки с холмов накладывали особый отпечаток на уклад местных жителей. Количество водяных мельниц, которые здесь стояли, было, наверное, больше, чем где-то ещё. Чем на всей остальной равнине. С помощью мельниц мололи, пилили, раздували меха. В Долине находились центры различных ремесленных гильдий – гильдии кузнецов, гильдии стеклодувов, гильдии плотников.

Хотя вот с последними было непросто. Гробовщики и корабельщики с Большого и Малого Приморья были как будто бы плотниками, но имели свои собственные гильдии. Причём добились этого сами. Более старшее поколение еще помнит конфликт, который прозвали "войной гробовщиков". Стражи приняли сторону плотников – они всегда возвращали традиции, но отступили – производство гробов прекратилось, а с ним прекратилась и основная статья дохода. Ведь без гробов и ритуальных лодок тела на Остров не отправляли, а, значит, пришлось бы искать другой, узаконенный способ прощания с покойником.

И этот способ нашли. Им оказалось сжигание. Если тело горит, душа воспаряет к Обиженному, а после уходит на Остров.

В Озерном Крае сжигали давно, и посредничество стражей в этом вопросе казалось ненужным. Пришлось срочно, на коленке, переделывать Писание, написанное Шестипалым, и объяснять, что сжигание тела – это уже более поздние приписки. Ну и договариваться с гробовщиками. А заодно и корабельщиками.

В посёлке, куда пришёл Бесполезный, жили кузнецы. Здесь раздавался стук наковальни, шум раздуваемых мехов и журчание падающей воды. Каждые сутки, каждый час, каждую минуту. "Наверное, по набору звуков можно определить, в каком ты селении. Даже не глядя" – подумал парень.

И огляделся.

Ме́ста между деревьями много, и небольшие деревянные домики с покатой крышей и торчащими то тут, то там башенками не стояли вплотную, а были разбросаны на достаточном удалении.

Ребятишки весело кричали, играя с язычками – небольшими растениями, которые выбрасывали длинный липкий язык, чтобы поймать твердотелку. Твердотелок ловили, насаживали на конец длинной нитки и таким образом дразнили язычок.

Другие дразнили пыхчиков, и театрально огорчались, когда те опорожняли содержимое мешочков. Важно было закрыть глаза, и закрыть глаза вовремя, иначе потеха становилась опасной.

Более тихие пускали кораблики, благо ручейков через селение протекало немерено. Кораблики плыли вниз по течению и застревали в водных тянучках, а ребятишки их доставали и снова пускали в воду.

На это смотрел Бесполезный.

И удивлялся.

Взрослые куда-то пропали. Остались одни только дети.

Да, жители долины отличались завидным трудолюбием, такого в Длиннолесье, к примеру, не встретишь. Там праздношатающихся как твердотелок под зонтиком. Об этом он помнил, несмотря на потерю памяти. Хотя что значит праздношатающихся – люди отдыхают. Здесь же казалось, будто все либо работают, либо делают вид. Ну или спят. И всё.

Парень остановился.

Карусель мыслей все время возвращалась туда, к той самой девушке, которую он оставил. Оставил одну, на безлюдной равнине. Карусель крутилась, крутилась, как мельничный жернов, пока Бесполезный не понял, что давно уже принял решение.

Тогда он пошёл к старейшине.

– Старейшины нет, – сказал бородатый мужчина, выйдя из кузницы, и вытирая о фартук руки, – я за него. Что угодно?

– Мне нужен прыгун, – Бесполезный старался не мямлить, говорить так, чтобы звучал металл. Но выходил какой-то истерический писк.

– Хм, – мужчина задумался, – но проводников в селении нет. Те, что были, ушли.

– Но мне не нужен проводник. Я прикрытый.

– Вот как…

Повисло молчание.

– Нанять прыгуна без проводника дорого. Сам понимаешь – во время сезона, риски.

– Денег нет. Но обещаю, что отработаю, – Бесполезный смотрел в глаза. И опять выходило глупо – будто бы он умолял, – у меня нет другого выхода. Поверьте. Я всё равно ведь отправлюсь, чего бы ни стоило.

– Вот как…

Они изучали друг на друга какое-то время. Мужчина стоял, задумчиво теребя свою бороду.

– Возьми любого, – сказал он наконец, – Там, за околицей. Скажешь, Патлатый разрешил. Вижу, что очень надо.

– Спасибо, – Бесполезный сглотнул и стремглав полетел к околице

– Как зовут-то? – спросил Патлатый.

– Не помню, – кричал Бесполезный, уже на бегу.

– Совсем замечательно, – кузнец усмехнулся и возвратился к делам.

Лишь тяжелая поступь топтуна, да хныкающий герцог на поводке держали внимание Быстрорукой.

Похитить этого выскочку оказалось не сложно. Длинноногий пал жертвой своих собственных страхов. Для этого строил тоннели, где думал скрываться, когда придут убивать. Те получались длинными, и куда выходили, в ближайшей округе знал только герцог, ну, может, парочка-тройка надёжных друзей. А может, их не было, этих друзей – когда занимаешь высокое положение, все надежное становится ненадежным.

Рабочих он нанимал из далёкого Леса, возможно, Заводья. Работали в темноте, вдали от людей, поэтому и строительство обходилось недёшево. В межсезонье рыли равнину, днём – Лес. В первом случае – ладно, всё было в норме. Во втором стражи могли вмешаться – и наказать. Как и Совет старейшин. Даже так – не могли, а должны взять и вмешаться. Ведь стоило повредить корневую систему, и на головы тех, кто работал в Лесу, мог обрушиться гнев не только Обиженного. Воспы и разъярённые звери, да ещё темнота – сочетание страшное.

Но в гильдии разленились, это была не та самая гильдия, которую когда-то основал Шестипалый, нарушения замечали редко, и только в тех случаях, когда бездействие напрямую угрожало авторитету. Строительство, о котором никто не знал, но на самом деле все знали, прошло вроде гладко, и гильдия стражей забыла. Тем более, если герцог привёл доказательства, вполне осязаемые. Стражи любили подобные доказательства, хотя утверждали, что деньги – не главное.

Ага, не главное.

Гильдия была одной из самых богатых, наряду с торговцами или проводниками. Щедрость не возбранялась, щедрость приветствовалась.

В данном случае герцог и правда перемудрил – для бегства подземку вполне можно было и засекретить, но для похищения вся эта таинственность была даже кстати.

Быть может, стража за дверью ещё бросает друг другу ухмылки, быть может, спохватилась и ищет хозяина. Не это её волновало. Не это заставляло гнать своих спутников. Все мысли о нём, и она найдет, живого или мертвого, но найдет. Его. Её нареченного.

– Давай, поторапливайся, скотина такая, – произнесла девушка обычным будничным голосом. Так гонят свинью на рынок.

Внешне она, быть может, спокойна, но в груди притаилась боль. Боль и ненависть к этому мерзкому человечишке, посмевшему приговорить к чудовищной казни. Его. Её нареченного.

– Мы твоего жениха не спасем, – хныкал герцог, – напрасно. Если бы только знал, я бы никогда такого не допустил, никогда, – он выделил последнее слово, – но столько дел, столько всего навалилось. Просто куча какая-то… куча…

Быстрорукая, казалось, не слушала.

– Там… – Длинноногий пытался подобрать нужное слово, – опасно. Пылающие, – он почти перешел на фальцет, – мы сойдем с ума.

Фиолетовый свет острокрылок – деревьев небольших острокрылых ангелов затаился в зрачках и только подчеркивал смысл его слов.

– Не всё ли тебе равно, если я тебя зарублю, вот этим отцовским мечом? Ты ведь слышал истории о Заговорённом? – ответила девушка, – или могу привязать. Там, на равнине. Я пока не решила.

Герцог затих. Только широко открытые глаза выдавали его беспокойство. О, сколько всего передумал он в эти минуты. О скольком жалел. В том числе и о том, что однажды стал герцогом, взвалил на себя это бремя. Не надо было нервировать совет, спорить со старшими. Сидел бы себе под арестом, домашним, занимался хозяйством… Нет, надо было поднять людей на восстание, доказывать правоту. Одиннадцать лет он правил селением – и одиннадцать лет как на углях.

Длинноногий вздохнул.

В конце дня надо было подводить итоги очередного пятилетнего правления. Пять лет назад, после праздника Возвращения, он пообещал, что сделает своё селение известным, да что там известным – самым знаменитым в Лесу. И если бы он не выполнил обещание, правление пришлось бы оставить, ну, или доказывать – но уже силой. Силовые доказательства герцог не любил – они почти всегда ненадёжны. Это как подставить тазик под прохудившуюся крышу, вместо того чтобы отремонтировать. Но случилось несчастье, то самое, когда рубили деревья – и селение стало известным. Самым известным. Ирония? Да. Но технически он своё слово сдержал. Не придерёшься.

Длинноногого аж перекосило от собственных мыслей. "Использовать чужое несчастье – последний довод правителя" – сказал бы стратег в "Приключениях Листика", но он был неправ, этот стратег, на чужом несчастье собственное счастье не построишь. И то, что сейчас происходило – наглядный тому пример.

Однако, несмотря на скверное состояние, близкое к паническому, одна странная мысль всё-таки в нем зародилась. "Как хороша эта женщина, не только своей красотой, но и качествами. Что, если стянуть их к себе? Дать ей место, допустим, советника?"

Сама нелепость этой мысли в свете последних событий поражала, но то, что она возникла, говорило о многом. Возможно, он не такой уж плохой управленец. И, возможно, ещё есть надежда на лучший исход. Хотя нет, надежда – это, пожалуй, громко. Выхода нет. Она не простит его за то, что он сделал с её возлюбленным. Он бы не простил.

– Я знаю, о чём ты думаешь. Ты думаешь, у меня не хватит смелости с тобой разобраться. Возможно, ты считаешь меня добрее. Ну что же, считай – если это поможет тебе двигаться быстро, – девушка хлопнула топтуна по широкой шее, надеясь, что тот пойдёт чуть живее, – надо было взять твою лошадь. Ты бы тогда побежал. Пешком… Дорогое, наверное, удовольствие – содержать лошадей?

– Да, но оно того стоит, – ответил, подумав, герцог, – если ты правишь, и хочешь, чтобы народ исполнял твою волю, – он замолчал, ожидая очередной убийственной шутки.

– Сегодня ты́ исполняешь мою волю, правитель.

Пленник вздрогнул – настолько презрительно произнесла Быстрорукая последнее слово.

"Ну хоть в чем-то она предсказуема".

По мере того, как граница Леса становилась всё ближе, Длинноногий всё ниже опускал свою голову, стараясь, если и увидеть пылающие, то как можно позднее. Сердце хотело выскочить, так оно било о рёбра, а надежда на то, что по следам топтуна отправят погоню, и та вот-вот их настигнет, измельчала настолько, что стала похожа на совесть разбойника. Или его собственную.

Правитель вздохнул. Ещё и ещё. И перечитал молитву к Обиженному.

– Слава небесам, они погасли, – сказала вдруг Быстрорукая, – хотя, забери меня чёрный, но это престранно.

Герцог поднял глаза.

Они находились на самом краю Длинного Леса. Дальше было темно.

Сама ситуация, конечно же, радовала, но даже в своем положении герцог не мог не опешить.

"Пожалей меня Обиженный, это знак".

"Надо же быть таким идиотом, – ругал себя Бесполезный, прижимаясь к широкой спине прыгуна, – оставить ее одну, там!.. А если она испугается? А если придёт убийца? – лицо Любящей, такое приветливое и доброжелательное, не уходило из памяти, – а если появятся чёрные ангелы? А если сонхваты?"

Что случилось, он понял. В долине так просто не засыпают. Оставалось надеяться, что спящих сонхваты не трогают. Тем более спящих незримых.

Бесполезный сильней натянул поводья, надеясь вскоре увидеть. Ту, о которой думал.

Чтобы не заплутать (это казалось совсем не кстати), он повернул на дорогу, соединявшую Лес и самое сердце долины. Важно было свернуть там, где нужно, тогда ничего не случится, и долина сонхватов останется в стороне. Поэтому Бесполезный и прихватил с собой карту, которую обещал вернуть.

Обещал вернуть прыгуна, обещал вернуть карту. Все только на честном слове. Люди Долины не просто гостеприимные и трудолюбивые, люди Долины ещё и отзывчивые…

Карету проводников, которые отправились за дилижансом, Бесполезный нагнал на выезде. На топтуне не поскачешь, но топтуна можно запрячь. И всё же, даже с учетом медлительности животного, которое двигалось со скоростью пешего человека, отправились они поздно. "Совсем не торопятся, – думал парень, – Господи, только бы не опоздать…"

Но прыгун попался что надо, с настроением у него оказался полный порядок.

Бесполезный чувствовал настроение, и слушал, как тот бормочет своим низким, гортанным голосом. Звуки животного повторялись, и, казалось, прыгун поёт. А, может быть, так и было. Всё-таки многое обрёл Бесполезный, когда научился слышать. Он понимал, что это не просто скотина, хотя так считали многие, что это очень даже чувствительное существо, которое способно взгрустнуть, способно обрадоваться, и даже способно петь, если захочет.

Понимая животное, парень давал ему отдых. Так часто, как тот попросит. Ведь если прыгун заупрямится, далеко не ускачешь. Да и ехать на счастливом довольном животном приятнее, чем слушать глухое ворчание.

Прыгун садился на землю, вытаскивал из кармашков небольшие конечности, и срывал все тянучки, которые видел. Обычно то место, где пообедал прыгун, выделялось – это была полностью прополотая площадка, в виде овала, который кто-то согнул. Или в виде рогалика.

Если в этом овале встречалась крушинка, она становилась обедом. Правда, раскалывал панцирь прыгун не когтём, как топтун, а своими ороговевшими губами, напоминавшими клюв. Бесполезному казалось, что крушинки пищат, очень тонко и очень противно, хотя, возможно, это свистело их содержимое, выдавливаемое через расколотые половинки.

Зримые души мёртвых растений кружили над полем – и уходили, как дымка от чьих-то курений.

Небо расцвечивало самозабвенную неторопливую трапезу, и Бесполезный подумал, что он мог бы долго, очень долго наблюдать за этим буйством красок, звуков, движений, настолько пленительной казалась картина.

Но надо было спешить.

Похлопав животное по спине, парень дождался, пока тот закончит. В этом случае оно убирало передние лапы и громко урчало.

Бесполезный лёг на мшистую спину, взял в руки поводья, натягивая чуть, самую малость, слегка дунул в ушко…

Прыгун полетел.

Прыгун, зарисовки

Нет на равнине животного быстрей прыгуна. Отталкиваясь от земли четырьмя сильными лапами, он пролетает метров двадцать, а то и больше, прежде чем снова её коснётся. Прыжок – полет – приземление – прыжок – полет – приземление. Все это так плавно и мягко, что всадник почти засыпает.

Да, лёжа на спине самого быстрого животного равнины, всадник почти засыпает…

Недаром в гильдии воинов молодых нетренированных новобранцев обучают быть "изящными как прыгун", и только потом "стремительными как сокол" и "изворотливыми как струйки".

Конечно, прыгун не единственное животное, на которое можно садиться. Есть топтун. Медлительный, но выносливый, может двигаться сутки без остановки. Или лошадь. Животное редкое, но престижное. "Как я хочу покататься на лошади" – думал, бывало, парень.

Но не сейчас.

Сейчас Бесполезный отдался полёту, прижавшись к широкой мшистой спине. Казалось, что он плащеносец, парящий в небе, или острокрыл, преследующий добычу. Бесполезного охватил азарт, помноженный на желание достичь намеченной цели. "Быстрее, быстрее". Он чуть не загнал бедное животное, желая съесть последние мили. Совершая отчаянный бросок…

Сердце стучало как молот. Оно стучало как колокол на вершине самой высокой звонницы Длиннолесья, когда, стреножив животное, Мутный влетел в дилижанс. Буквально срывая дверь.

И вдруг… замолчало.

Карета была пуста.

Пять берез стояло на краю леса. На четырех висели тела. Дряблые, окоченевшие. Тела, которые тронуло разложение.

Их лица кричали.

И это всё, что осталось.

Остальное исчезло – мука, страдания, даже проклятия, посылаемые миру.

Кричали они из другого.

Болезненно-сладкий запах проникал сквозь открытые ноздри и заставлял ужасаться той смерти, на которую их обрекли.

Но не запах сейчас волновал Быстрорукую.

Она изучала лица. Одно за другим. Сжав губы, чтобы не закричать, не расплакаться. Ведь она не может расплакаться – Быстрорукая дочь самого Заговоренного.

Одно, второе, третье…

– Здесь его нет.

Девушка почти прошипела эти три слова. Ей не хотелось вспугнуть ту надежду, которая вдруг появилась.

– Как хорошо, – трясся герцог, – он не погиб.

– Ты говорил – привязали. Но его нет.

– Почем я знаю, сударыня. Был. Я уверен, что был. Но кто-то его отвязал, – Длинноногий от радости вытянулся, – ручаюсь, висел, на берёзе, на крайней. Разбойников было пять.

– Он не разбойник.

– Вот и я говорю – не разбойник. Было пять, стало четыре. Потому что он не разбойник. Он спасся. Живой ваш разбойник… не разбойник. Спасся! – Длинноногий почти отплясывал.

Со стороны это выглядело, конечно, картинно: четыре привязанных трупа, в лица которых всматривается высокая девушка, а рядом отплясывает коротышка.

– Здесь кто-то был, – Быстрорукая показала на раны, – все четверо убиты ножом, причём аккуратно. Чересчур аккуратно… Достаточно давно, иначе убивать было бы некого… Такое мог сделать прикрытый.

– Оо, – протянул герцог, указывая связанными запястьями, – в той стороне Пост. Проводники примерно отсюда и выезжают.

– Как далеко этот Пост?

– Суток пять, а может, четыре. Не меньше. Если на топтуне. Если пешком, то шесть.

– Ты покажешь дорогу, – произнесла Быстрорукая, сухо и властно.

"Герцогиня" – подумал герцог.

– Конечно покажу, – он посмотрел в глаза похитительнице, – всё покажу, расскажу. Ездил туда, и нередко, по разным делам, даже, наверное, часто. Дорогу я помню.

Они подошли к колее, продавленной сотнями разных колёс.

– Держитесь, сударыня, справа, тогда не потеряетесь. Дорога прямая, – напутствовал герцог, – главное, проверять, чтобы Россыпь светила слева. Куда бы вы ни свернули, всё время слева… И всё-таки, позвольте предостеречь, – Длинноногий приблизился к девушке и произнес так, будто он выдыхал каждое слово, – дорога опасна. Туманно. Темно. Ехать не близко… Я знаю, Вы девушка смелая, но… Когда эти небеса запылают, одному Обиженному известно. Подумайте… Можно, в конце концов, отправить на Пост почтового, – он искоса глянул на ангела, что примостился на камне, – или поискать проводников. Лес большой, кто-нибудь да найдется…

– Не старайся. Ты поедешь со мной, – Быстрорукая будто отрезала. Острым отцовским мечом.

– Я? – герцог замялся, – но, сударыня. Я буду обузой. Зачем?

Он замолчал и опустил свою голову. Смиренно и обречённо.

Значит, судьба. Наказание за все его преступления.

Длинноногий смотрел на девушку – и подумал, что, вероятно, не так уж сердит на него Обиженный, если выбрал наказание с такой сладкой начинкой. Мелкая дробь пробежала по телу, и стало не так уж и страшно.

– Ладно, – девушка вынула меч и на глазах изумлённого пленника перерезала путы, – ступай. И чтобы тебя я больше не видела.

У герцога всё опустилось, но, по мере того как меч проходил между рук, начало подниматься, и, наконец, забило раскрытыми крыльями.

К чести последнего, он не понёсся, навстречу свободе, а даже остановился, и, может, хотел что-то сказать, но раздумал и медленно скрылся из виду.

"Зачем я его отпустила?" – думала Быстрорукая, глядя, как тот удаляется.

Она вложила меч в ножны и посмотрела на Россыпь.

– Пойдём, – сказала она, то ли Россыпи, то ли себе, то ли топтуну. А может быть, плащеносцу. Тот услышал знакомое слово и взмыл, нарезая круги.

В сумке осталось мясо. И сыр. Пожалуй что всё. Повезёт – доедет за четверо суток. Но тут прогнозировать сложно. Топтун – скотина с характером, не захочет – не сдвинешь с места.

И всё же проблема не в этом.

Масло.

У неё был запас, но хватит его ненадолго. Быть может, на половину. Длинной, тёмной дороги. Придётся надеяться, что топтун будет держаться маршрута. И чаще поглядывать в небо. "Проверять, чтобы Россыпь светила слева" – напутствовал герцог.

Ох негодяй… “Зря ты его пощадила” – говорила себе Быстрорукая. Он же не пощадил. Его. Её нареченного. Девушка нахмурилась, вспомнив обезображенные лица разбойников. Так бы висел и Мутный.

Что бы сделал отец? Разорвал бы он путы? "Да, разорвал" – сказала она себе.

И успокоилась.

Словно ответом на все эти мысли что-то блеснуло. И не просто там что-то. Это был силуэт самого удивительного животного – с телом молочного цвета, длинным и гибким, трепещущими крылышками по бокам, легко, словно пёрышко, над равниной проплыл долгоносик.

Он прорезал темноту, словно масло, оставляя светящийся след, в том месте, откуда ушёл. Рисовал узоры – и они появлялись, лёгкие, невесомые, появлялись и таяли – не уносились прочь, а именно таяли, словно порывы ветра их не касались. Как души всех зримых – они ведь тоже не слушают ветра, не слушают притяжения, и летают, куда хотят. Пока не исчезнут.

Долгоносики были редкостью, появлялись они только ночью, и увидеть такое животное считалось удачей. Огромной. Событием, которое знаменует явные перемены к лучшему. И хотя Быстрорукая не верила во всякие там поверья, а сказки про Обиженного считала не просто глупыми – вредными, но всё-таки улыбнулась. Теперь то она найдет. Его. Её нареченного.

Если Междуречье было торговым, Лес Долины – ремесленным, то Прихолмье считалось духовным и религиозным центром.

В этом месте, где Лес словно сползал на равнину, приютились небольшие посёлки самых разных общин, все члены которых назывались братья и сёстры.

Было что-то мистическое у тесного соседства с холмами, за которыми в голубоватой дымке проступали очертания далеких и неприступных гор. Ещё никому на равнине не удалось разглядеть их вершины, ни слабым человеческим зрением, ни в специальные трубы, через которые по ночам смотрели на небо. Казалось, горы уносятся ввысь, высоко-высоко, и у особо впечатлительных захватывало дух, едва они представляли, как подымаются, будто по лестнице, по этим заоблачным склонам. Кто-то тонул в этих мыслях, кого-то приходилось вытаскивать. В противном случае человек оставался в Прихолмье уже навсегда, и становился членом общины.

Именно здесь пустил корни таинственный орден древоведов, члены которого посвятили себя общению с загадочными деревьями зримых душ. Бывшие слухачи, они и сейчас оставались слухачами, орден был своеобразным продолжением гильдии. Точнее, ее обновлением. Её завершением, можно сказать и так. Как утверждали древоведы, в мире видимых душ между животными и деревьями существовала глубокая и таинственная связь, понять которую сложно. Но к тайне можно и приобщиться, даже не понимая – для этого нужно лишь правильно слушать, и делать, что скажут старшие.

Были у ордена и другие селения, в разных частях равнины. Но только в Прихолмье древоведы становились древоведами. Только тут проходили обряды инициации. Здесь, усевшись кружком вокруг могучего дерева и склонив свои головы, они причащались древесным соком, густым, словно мёд, который буквально вымаливали, и, что удивительно – дерево понимало, оно начинало течь, и сока хватало на всех.

Именно отсюда древоведы направляли миссии во все концы человеческого мира, в том числе и в далекий Озёрный Край. Там тоже общались с деревьями, но делали это несколько по-иному и потому неправильно. "Не древоцентрично", как объясняли в ордене.

Бывало, миссии не возвращались, тогда древоведы ворчали. "Братья ушли" – говорили они, так, будто братья покинули мир. Хотя те сидели в селении какого-нибудь Приморья, Большого, Малого, и их окружали заботой. Считалось, что древоведы общаются с тайными силами, которые жили в деревьях, а потому способны прорицать. Вера в прорицателей неистребима, поэтому во все времена и во всех локациях нашего бесконечного многообразия их окружают заботой.

Здесь же, со стороны Междуречья, расположились и селения гильдии стражей.

Гильдии стражей… Пожалуй, самой известной и самой влиятельной. И в то же время самой противоречивой.

Стражей не любили за многое. В Заводье, Долине, Междуречье, в тесных междусобойчиках или во время путешествий их порицали открыто, ругали шёпотом, обзывали самыми нелестными словами. Высокомерные, жадные, чёрствые – такими считал их народ. Но авторитет не оспаривал. Ведь они выполняли важную и в общем-то необходимую роль – поддерживали общность различных частей равнины, заботились, чтобы всё было так, как и раньше, чтобы никто никого не щемил, ну, кроме, возможно, самой этой гильдии. Стражи стояли на страже традиций. А значит, благополучия, потому что именно изменения обычно и становились началом конфликтов.

Даже гильдия воинов считалась чем-то вроде приложения, инструмента в руках самой высокомерной, но и самой влиятельной гильдии. Или, может быть, так – самой влиятельной, потому и самой высокомерной.

И уже на другом конце Прихолмья находился тот самый поселок, в который направился Бесполезный. Бурная речка рассекала его пополам, что днём на холмах, что ночью в Лесу.

Община гильдии искателей – так называли себя эти люди. Те, что верили в опыт и поклонялись исканиям.

Найти общину было несложно – надо было идти и идти до конца. В разных направлениях тянулись дороги Прихолмья, но все замыкались в общине.

Прямо перед поселком кто-то поставил табличку: "конец пути". И жирную жирную точку. Бесполезный читать не умел, а то бы он оценил. Хотя, возможно, и нет. Чтобы понять два этих слова, недостаточно было здесь побывать, здесь надо было пожить.

Привязав прыгуна, которого нанял в Долине, Бесполезный пошёл в посёлок. "Дельный – кто-то вроде старейшины"– говорил Терпеливый. "Ну, хорошо, – думал парень, – меньше придется искать". В тех селениях, где он бывал, дом старейшины находился в центре, и походил на добротный особнячок. Всё потому, что старейшина был богатым зажиточным селянином, чьи предки жили в посёлке давно, почти что с самого основания, а, значит, селились в центре.

Ан нет, здесь всё было иначе – идти пришлось долго, почти в самый край, да и домик был маленький, неказистый, и даже как будто заброшенный. "Это Прихолмье, сынок, – вздыхал Терпеливый, бывало, – необычное место, не "в", а "за" этим миром".

Бесполезный хотел постучать, молоточком. И начал искать. Молоточек обычно висел перед входом, справа, а, может быть, слева, бывало висел перед дверью. "Обычно" – значит "всегда".

Но молоточка он не нашёл. Зато где-то слева торчала кнопка, такая же, как на некоторых клавишных инструментах.

"Это Прихолмье, сынок”, – сказал себе Бесполезный и стал нажимать.

Раз, другой.

Что-то сказали. Весьма неразборчиво. Но он особо не разбирался. Парень устал, так устал, что вошёл бы, наверное, в баню. Даже не став раздеваться.

Разувшись в крошечном коридорчике, Бесполезный открыл шелестящие шторки и оказался в комнате, просторной, и, как казалось, единственной.

Здесь всё было просто, и как-то не по-домашнему. В самом центре, занимая значительную часть помещения, стоял массивный грубо струганный стол. В конце этого стола на точно таком же стуле сидел человек с испещрённым оспинами лицом и неухоженной седой шевелюрой. Старик листал книгу и делал пометки, а может, подчёркивал текст. Справа шумели часы, слева висела доска, заполненная разными знаками (возможно, буквами, думал парень, только записанными безобразно. А может, так надо – сам он писать не умел). Сбоку кровать. В единственном помещении дома стояла кровать.

Это было понятно, но это было и странно. Даже в самых маленьких домиках Длиннолесья спали отдельно, пусть в крохотной, но особой комнате.

Парень прокашлялся, чтобы хоть так обратить внимание.

Старик оторвался от книги и покашлял в ответ. При этом смотрел не на гостя, а сквозь:

– Что нужно?

– Мне нужен Дельный.

– Дельный уехал. Я за него. Моё имя Лобастый.

"Где-то я это слышал" – подумал парень.

– Сяду? – спросил он с надеждой. Тело после дороги болело, хотелось не то что присесть, хотелось свалиться на стол. Свалиться и спать.

– Пожалуйста, – Лобастый снова уткнулся в книгу.

Бесполезный присел.

"Хорошо, теперь я готов разговаривать"

– Вы знаете Терпеливого?

– Конечно, знаю, – старик оторвался и чуть более внимательно посмотрел на гостя, – Это один из самых уважаемых членов общины… Но постойте. Он должен приехать.

– Терпеливый погиб, – сказал Бесполезный.

И выдохнул.

От усталости, горя, от раздражения.

В той новой жизни, которую он обрёл, там, под пылающими небесами, были двое – Первая и Терпеливый. Искатель и проводница. И обоих он потерял.

Парень открыл дорожную сумку:

– А перед смертью велел передать вот это, – он положил манускрипт, потёртый, древний, как "Приключения Листика", хотя те отбиты в металле, – Терпеливый сказал, здесь говорится о многом.

Старик поднялся со стула.

– Терпеливый… А двое? С ним были двое.

Бесполезный не знал, что сказать. До этого момента он полагал, что Любящая направилась сюда. Но теперь он и сам понимал неразумность своей догадки. В таком случае убийство спутников выглядело желанием само́й снискать славу всего путешествия. Это было цинично и глупо.

Скорее всего, у убийцы есть план. Какой-то особый, коварный. И дай то Обиженный, чтобы в тот самый план не входило похитить Первую.

Появись эта женщина здесь, она, скорее всего, попытается его очернить. Ей, конечно, поверят. Он – человек ниоткуда, пришёл, принёс книгу, что-то сказал.

Но всё-таки он обязан, он должен предупредить. Если хочет остаться.

– Веселёхонький погиб, – сказал Бесполезный. Устало и грустно, – Любящая… сбежала.

Взгляды сидящих встретились.

Лобастый молчал.

– Это она? – спросил он внезапно. Нет, не спросил – прорычал, низко и глухо.

– Да.

Фиолетовый свет острокрылок падал на щёки старейшины, чем только подчеркивал каждую ямку и делал лицо безобразным.

– Не всё так просто. Никто и не предполагал, что будет просто, – старик смотрел за окно, – расскажи, – попросил он чуть слышно.

– Откуда?

– С самого начала.

И Бесполезный рассказал.

Как потерял память, как его привязали к березе, как был спасён. Рассказал про путешествие, про то, как они заблудились, как умер топтун, а он потерял сознание. Рассказал, как обнаружил тела.

Лицо Лобастого стало ещё более мрачным.

Наконец он сел и зажал голову в руки.

– То, что Вы рассказали – ужасно. Я с самого начала был против включения Любящей. Она не искатель. Как, впрочем, и Веселёхонький… Эта вещь, – старик показал на книгу, – бесценна. Иначе и быть не может… Не давал ли Терпеливый какое-нибудь сопроводительное письмо?

– Не давал. Он думал, мы вместе приедем в Прихолмье.

– Да. Да… Я вынужден задать Вам ещё два вопроса, – старик, вздыхая, поднялся, – Во-первых, как много Вам известно о целях экспедиции?

– Ффф… – Бесполезный задумался, – я знаю, что Остров есть. И знаю, что этот Остров нашли.

– Хорошо, – Лобастый глядел не мигая, – тогда хочу спросить о другом. Как я понял, Вам некуда идти. Вы не знаете, кто Вы, откуда… Хотите остаться в общине, хотя бы на время? Как человека, которому доверял Терпеливый и который выполнил его последнюю просьбу, мы Вас приглашаем.

– Согласен, – Бесполезный почти засыпал, – но я хочу научиться читать.

– Человек за бортом! – воскликнул Косматый.

Старая морская привычка.

Теперь он живёт на Посту.

А когда-то был моряком.

Случилось несчастье, в самое Угасание – корабль унесло в открытое море. И наступила ночь.

Он говорил капитану – не надо, вдруг потеряемся? Все говорили. Но капитан любит деньги. “Давайте, ребята, последняя ходка, – кричал он команде, – плеснём по звенящей монетке”.

Плеснули…

Днём потеряться нельзя – днём видишь берег, берег и горы, всегда. А ночью темно, темно и туманно. Надо найти Маяк, в устье Бурной, и всё – они спасены. Главное – успеть до пылающих. Или смотреть на Россыпь и плыть, чтобы та оставалась слева. Когда небо ясно. А если пасмурно… Что же, есть компас. Но компас – прибор дорогой, а капитан был прижимистый, деньги впустую не тратил, тем более на то, что вряд ли когда пригодится.

Не пригодилось…

Когда на море темно, это ещё не страшно. Страшнее, когда пылающие. Той ночью они начинались рано, и капитан, отправляясь почти в Угасание, конечно же, рисковал. Надо успеть, а то запрутся в вонючем трюме, на полтора долгих месяца, а корабль унесёт.

Не успели…

Тогда Косматый и обнаружил в себе эту способность – сопротивляться пылающим. Вывел команду домой.

А после уехал на Пост.

Проводники – профессия важная. И доходная, особенно ночью.

Он ещё стоял на верхней площадке, когда ворота вдруг заскрипели, и во внутренний двор ввели малорослого топтуна, по виду двухдневку. На спине покоилась девушка. Навзничь. Вцепившись в животное.

Губы её шевелились. А может, дрожали. Глаза были плотно закрыты.

Косматый спустился.

– Жива? – крикнул он, на ступеньках.

– Жива. Но, кажца, не прикрытая, – Усатый пытался спустить наездницу. Девушка выглядела изумительно, даже после такой тяжёлой дороги. Густые черные волосы, небольшой вздернутый нос, сочные, хотя и потрескавшиеся губы, плавная линия подбородка. "Ух ты ж, ух ты ж" – подумал Косматый.

– Давай йё быстрее в дом.

Вдвоем они занесли незнакомку в гостиницу – большое двухэтажное здание.

Но едва положили на кровать – бормотание прекратилось, и гостья, как будто, уснула.

– Хоць не умерла? – спросил Усатый. Как у любого жителя Озёрного края, у него был особый свистящий выговор.

– А я почем знаю? – парень насторожился, – проверь.

Усатый наклонился, послушал грудь, пощупал запястье. Всё это он делал достаточно долго, особенно когда склонялся над грудью, и, как казалось, с особенным удовольствием. "Вот же ж" – Косматый и сам был не прочь всё проверить. И перепроверить.

– Кажись, да.

– Что – да?

– Жива.

Они помолчали.

– Я к Искушенному. А ты оставайся, – Косматый смотрел на спящую и не мог оторваться, – то й вдруг проснётся.

Он всё-таки оторвался, и вышел.

По диагонали, мимо колодца Косматый прошел в небольшой двухэтажный домик, на самой вершине которого всеми цветами пылающих небес переливался натёртый до блеска флюгер, выполненный в виде стоящего на четырех лапах плащеносца. Плащеносец держал в своей пасти не то бруму, не то носатика, да Обиженный знает кого он там держал в своей пасти. Флюгера́ на Посту любили не меньше, чем в том же Приморье, да и сама атмосфера чём-то напоминала рыбацкую, так что привыкнуть к здешним порядкам для бывшего моряка труда не составило.

Косматый покосился на железный корабль на дозорной башне, с которой недавно спустился, и ради приличия постучался в дверь.

– Суток! – буркнул с порога, и ради того же приличия вытер о коврик ноги.

– Косматый! – ответил высокий пожилой человек с зычным и резким голосом, – рад тебя видеть.

– Я тож… Ись какие вести от дочки? От Долговязого?

Человек мрачнел на глазах:

– Пока нет, – ответил он сухо, – с той поры, как они выехали, к нам не прилетал ни один плащеносец.

– Знашь, она же оставила Ходкого. В Долине почтового может не быть. Такое время – почтовые нарасхват.

– Да, урожай масла, – кивнул Искушённый, так звали хозяина, – топтун то тот опытный. Вот только… Все эти странности. Небо погасло, потом загорелось.

– Первая предначертанная в третьем поколении, – Косматый улыбнулся во весь свой широкий рот, – с нею ниччо не случится.

– Спасибо, – Искушенный положил на плечо большую увесистую руку, – кажется, гости?

– Да… Девушка с Длиннолесья. Не прикрытая. Еле добралась…

– Длиннолесье… – Искушенный погладил бороду, – значит, так и думала, что доедет пока темно… Спит?

– Вродь спит. Усатый проверил.

– Ещё не понятно, что у неё в голове. Сутки под небом.

Косматый поднял свои брови:

– Останется здись, в лекарне, – он улыбнулся, – там уже ись небольшая команда, с прошлой ночи. Лекарь будет доволен.

Искушенный слегка усмехнулся:

– Ребята приносят пользу, помогают по хозяйству. Так что не просто там пациенты.

Они поговорили о делах, посетовали на нарушение сезона, на неопределённость ближайшего будущего. Почти половина проводников в Долине – сбор плодов подошёл к концу, масла много, а значит, много торговцев, которых нужно доставить в Леса.

Они говорили и говорили, пока Косматый не спохватился – пора было возвращаться на башню. Дозорный не должен отлучаться надолго.

Искушенный смотрел ему вслед.

“Пора” – сказал он себе и пошел к гостевому дому. У них гостья, и он, как старший на этом Посту, должен её навестить.

Девушка проснулась.

Усатый предложил ей чашечку бодрящего напитка, и внимательно наблюдал, как та обхватывает эту чашечку руками, подносит ко рту, и вытянув губы, медленно отпивает.

Он бы ещё наблюдал, наблюдал, но вошёл Искушённый.

Усатый что-то процокал, обнажая заметный озёрный выговор, но, посмотрев на вошедшего, вынужден был удалиться.

– Меня зовут Быстрорукая, – представилась девушка.

– Искушенный. Я тут за главного. Вы пришли…

– Не я, сюда пришёл топтун… Я просто закрыла глаза, и доверилась. Как оказалось, не зря.

– Но если бы он не пришёл? По какой-то причине?

– Я доверилась.

– Вы рисковая девушка, – Искушённый, казалось, искренне изумлялся такому вовсе не женскому поступку. Хотя, что значит “не женскому”? Его мать для многих казалась примером как раз-таки мужественности, – что же заставило Вас отправиться? Одной, да ещё ночью.

– Я ищу человека, – гостья смотрела в глаза, – его зовут Мутный. Он мог проезжать несколько суток назад, с дилижансом, со стороны Длиннолесья.

Искушенный смотрел на лицо, смелое, но в то же время красивое. “Да, мужественность вовсе не удел одних только мужчин, здесь даже нет никакой зависимости”.

– Они проезжали, – сказал он, подумав, – трое нанимателей, и еще один человек… Подождите, как, Вы сказали? Мутный?

– Да, – девушка быстро моргала, пытаясь прогнать надоедливые мушки, которые до сих пор носились в глазах, – этот человек – мой жених.

– Ах, так, – мужчина слегка улыбнулся, – ну… и… как Вы его потеряли?

– Это долгая история, – Быстрорукая чуть заметно вздохнула, – он и ещё один, из посёлка, пошли на поляну. Там появились воспы. Ну… Приятель погиб, Мутный пропал. Может, что с головой, после воспов бывает. А потом один самопровозглашённый привязал его к берёзе… Вы понимаете?

Искушённый кивнул.

– Все, кто висел, мертвы, а моего как будто и не было. Кто-то его отвязал, и, возможно, забрал. Если Вы знаете, куда отправились наниматели, скажите. А лучше отвезите. Я заплачу.

Девушка рассказывала, как будто рубила. Мечом. Тон, которым она говорила, отсекал любые сомнения. Да, она ищет своего жениха. Да, она его любит, иначе бы не отправилась в такое рискованное путешествие. И она его найдет, чего бы ей это ни стоило.

– Теперь я понимаю, – сказал мужчина, – Светлые волосы, голубые глаза. У него ещё шрам, вот здесь, – и показал на бровь.

– Это он, – девушка сжала чашку, да так, что, казалось, та хрустнет, – скажите, куда? Куда он поехал?

– Я расскажу, – Искушенный говорил медленно, чтобы умерить пыл, – я выделю Вам проводника, обещаю. Но пока отдохните… пожалуйста… Должен сказать одну вещь.

– Какую? – Быстрорукая глядела так, будто перед вовсе не проводник, а по меньшей мере какой-нибудь служник, и не какого-нибудь заступника, а служник Обиженного.

Искушённый присел на кровать.

– Видите ли, – мужчина задумался и с тоской посмотрел на окно, закрытое ставнями, – вы ищете жениха, а я ищу дочь. Проводницу в том самом дилижансе. Дилижанс отправлялся в Прихолмье, в общину искателей. Наверняка Вы слышали о такой, – Быстрорукая быстро кивнула, – так вот. Трое суток назад они должны были быть в Долине. И послать оттуда почтового. Но… – Искушенный вздохнул, – вестей никаких, – он вновь посмотрел на окно, – обещайте, что, как только найдете своего жениха, Вы узнаете, где моя дочь и отправите весточку. Денег я не возьму. Про нас, проводников, говорят всякое, и часто, увы, справедливо, но… Обещайте.

– Обещаю, – девушка положила ладонь на ладонь, и взглядом коснулась взгляда.

Бесполезного поселили в небольшом уютном домике на берегу бурной извилистой речки. Впрочем, это ни о чем не говорило. Почти все здешние домики были небольшие, достаточно уютные и строить их старались на берегу. А речки в Прихолмье всюду бурные и извилистые.

Соседом оказался здоровый такой детина под два метра ростом. Широкий в плечах, с огромными ручищами и круглой как мяч головой, которая плавно переходила в плечи. И всё же, несмотря на свои внушительные размеры, парень был в общем то тихий. Но при этом подвижный. Постоянно ходил взад-вперёд, что-то готовил, мастерил. Мастерил он красивые и иногда очень сложные вещи – часто это были уменьшенные копии настоящих приборов и механизмов. А некоторые и вовсе выглядели ни на что не похожими. Копии работали как оригиналы и были сделаны точно. Бесполезный не знал – увлечение это, или задание гильдии, но к поделкам присматривался.

Если парень входил в их общую комнату, полезное пространство уменьшалось наполовину, за вычетом мебели – кроватей, стола и парочки шкафчиков. "Половина" – так называл Бесполезный сожителя, конечно же, про себя. Но у сожителя было и имя. Невинный. Почему, отчего – на равнине не задают такие вопросы, как говорится, в лоб. Задают мимоходом и вскользь. Но чтобы спросить мимоходом, нужно с чего-то начать. А начинать разговор было сложно. Мутный и сам не особо то разговорчивый, а Невинный всё время молчал.

Просыпаясь, Бесполезный завтракал, делал домашнее задание и шёл через речку. На той стороне через несколько домиков жил искатель, который его учил. Пару суток – и он читал отдельные фразы. "Каких-то особенных домашних заданий больше не будет. Пиши, выписывай буквы, слова, набивай себе руку. И да, читай. Что-нибудь, понемногу, главное – интерес. Чтобы читать хотелось. И постоянно – это тоже немаловажно" – сказал ему как-то учитель. И попрощался.

В общине была библиотека (что не удивительно, искатели – народ любознательный). И парень решил выбрать книгу.

Пройдя вдоль рядов, Бесполезный нашёл одну книжку. "Сказки Длинного Леса".

"То, что надо”, – подумал парень, вспоминая, что эти сказки ему когда-то читали. А значит, они помогут вернуть его прошлое.

Придя домой, он уселся за стол (сердце, казалось, выпрыгнет), открыл наугад страницу и прочитал:

Огнетелка и плавунец

Плавунец

Вы, конечно, знаете маленьких вертких огнетелок, которые без устали носятся в воде и постоянно чем-то да заняты.

И ленивых неуклюжих плавунцов, что любят лежать на поверхности и только чуть загребают лапами.

Вот и теперь суетилась одна огнетелка, искала что бы поесть, строила домик из водных тянучек, прогоняла с подружками озёрного дьявола. Вся запыхалась, устала, но дел было много, везде нужно было успеть.

Остановилась она на минуту.

Глядит – а над ней плавунец, подставил солнцу широкую спину – и ничегошеньки больше не делает.

– И не надоест тебе вот так вот лежать, нашёл бы занятие, – обратилась к нему огнетелка.

А плавунец чуть качнулся, и ме-едленно так ответил:

– Ступай. Не трогай. Мне солнца хватает.

– Ну-ну, – сказала ему огнетелка, – лежи себе тут полёживай, а я поплыву, займусь чем-то полезным.

Вильнула хвостом, и уплыла по делам.

И вот наступила ночь.

Увидела огнетелка, что солнце погасло, зажгла в себе огонек и – снова в хлопоты.

А плавунец растерялся. “Привольная жизнь закончилась, солнце не греет – подумал лентяй, – что же мне делать?”. Выбирать он не мог, потому что не из чего было выбирать – когда лежишь на поверхности, и ничего другого не знаешь.

Почернел плавунец, погрузился на дно, и умер.

Недаром же говорят: много ненастий делают крепче, а случится одно – и сломает.

Сказка оказалась короткая. "Сколько же времени я потратил, чтобы её прочитать?" – подумал Бесполезный.

Но, как бы там ни было, это был первый рассказ, прочитанный полностью.

– Уфф, – выдохнул парень.

И перевернул страницу.

Бегун

Саммака

Почему бегуны и саммаки в ссоре

Многим может похвастаться бегун.

Мало кто бегает так же быстро, разве что брума, да и то, если встаёт на колёсики. На своих задних лапах бегун догонит любого.

Никто не разит стремительнее. Лапы-кинжалы пронзают любого, будь то носатик, пушистик или зазевавшийся острокрыл.

Ни у кого нет подобной хватки, когда парою средних лап бегун держит обед. Даже у грозного шептуна.

Саммаки не столь искусны. Ходят вразвалочку, лапы короткие, добычу свою не преследуют. Ждут, когда подойдёт. Подойдёт и ляжет, поближе.

Зато умом и хитростью превзойдет саммака любого.

Не любят бегуны саммак, и если встретят, то непременно погонятся.

А как такое случилось, послушай.

Как-то раз поймал бегун носатика. Но был он не голоден и решил оставить его про запас. Выкопал ямку и зарыл в неё тушку.

Приходит обратно, чтобы полакомиться. Глядь – земля то разрыта, носатика нет. "Кто-то крадет добычу" – подумал бегун. И расстроился.

Но ничего. Равнина широкая, зверья на ней много. Поймал бегун бруму. Долго охотился, но поймал. Принёс, закопал чуть подальше.

Пришел, чтобы съесть. Смотрит – заначка раскопана, кто-то стащил и бруму.

Рассердился бегун, поймал пушистика, только тот закопался в земле, забрал его в лапы и отнес на то самое место. Закопал, оставив заметный холмик, а сам спрятался, ждёт.

Прошёл чуток времени, глядь – сползает с березы саммака и лениво подходит к холмику. Жирный такой, упитанный. "Ишь, разъелся, на дармовых то харчах" – подумал бегун, наблюдая, как тот выкапывает добычу. Его добычу. Хотел подбежать, задать ему трепку – да передумал. Решил проучить.

Но только как это сделать?

Думал, думал, и пошёл на край Леса. Там, в зарослях тянучек, за поваленным деревом жил в глубокой землянке… ну, вы, конечно же, поняли.

– Уфф, – ответил шептун, вдавив кулачищи в землю, – добыча сама идёт в гости.

– Послушай, господин, у меня к тебе дело, – начал бегун. А у самого лапы трясутся, хочет бежать, без оглядки.

Но только вспомнил обиду – всё, уже не боится, и продолжает, уверенно, – что толку тебе от меня – кожа да кости. Я приведу саммаку, жирного и упитанного. Прямо в лапы. Пойдем, господин, со мной.

Усмехнулся шептун, но пошёл.

Дошли они, значит, до места…

Шептун остался в кустарнике, а бегун схватил припасенного острокрыла – и закопал под березой.

Долго ждать не пришлось. Появился тот самый саммака, еще более разжиревший и, как обычно, вразвалочку, подходит к добыче. Раскапывает и начинает лакомиться.

И вдруг понимает саммака, что что-то не так, и чувствует он загривком, как сзади в него кто-то дышит. И не просто кто-то – шептун. Да, да, грозный и злобный шептун.

"Ох! – завопил зверек, но даже не обернулся, схватился за свой живот, – плохо мне, плохо! Отравил меня бегун страшным ядом. И поделом – нельзя брать чужое. О-о-о-о! Как же мне хочется жить, увидеть братьев, увидеть сестёр, ещё хотя бы разок. Но, увы, мне умирать". Тут он упал, дёрнул лапками, раз, другой, и затих.

– М-м-м… – промычал Шептун, шевеля губами, – так, значит, ты его отравил? Чтобы я съел отравленного саммаку?!

Затрясся бегун, запричитал.

Но жизнь дорога, и стремглав бросился прочь.

Шептун посмотрел с отвращением на лежащее тело, надул свои пухлые губы, и скрылся.

А саммака встал, как ни в чём не бывало, и так же, вразвалочку пошёл к своей стае. Там получил обнимашки и успокоился.

Но только с тех пор ненавидит бегун саммаку, и если встретит, то обязательно погонится.

Бесполезный закрыл глаза и стал вспоминать.

Он вспомнил, как в детстве любил приманивать саммак, как приносил к полю тянучек добычу – пару пойманных брум или пыхчика, которого, играючи, подрал плащеносец. Плащеносцы пыхчиков не едят, но покалечить могут. А вот саммаки не брезгуют.

Как же стучало сердце, когда он слышал шуршание, и из тянучек, вразвалочку, выходил саммака. Позевывая круглым широким ртом и высовывая шершавый язык. Саммаки не пугались людей, как и равнинные ангелы, да, впрочем, и большинство зримых душ. Но и тут они были особенными – разрешали гладить по зеленой бугристой спине, ложились на спину, протягивая лапки, чтобы ты их пожмякал, но убегали, как только переходил границы дозволенного – а где эти границы, каждая саммака решала по-своему.

Хотя вот в неволе, несмотря на мягкий характер, саммаки не жили. Плащеносцы жили, а эти нет.

Парень захлопнул книгу.

Невинный возился с моделью какого-то странного механизма. Как он работает и для каких целей служит, Мутный не знал. Предположения возникали разные, но напрямую спросить у сожителя он не решался. Искатели – люди особые, сказал себе парень.

И вышел во двор.

Прогуляться вдоль речки, привести мысли в порядок, и, может, что-нибудь вспомнить. Что-то ещё.

То, что память наконец возвращалась – дело хорошее, он хотел, чтобы память вернулась. Но боялся. Новых открытий. Боялся того, что неожиданно вспомнит что-то особое, важное, неотложное, что-то такое, что тут же изменит жизнь. Или заставит уйти. Так после тяжёлой попойки вспоминаешь её подробности, которые проявляются голове. Медленно и с издёвкой.

Кроны деревьев смыкались над речкой, цветы, красные, зеленые, синие освещали бегущие воды, огнетелки, словно желтые огоньки, проносились то тут, то там, добавляя света, и он удивлялся – почему не все селения строят вдоль речек, почему обязательно по краю зримого Леса. Ведь один только вид беззаботно текущей воды лечит лучше любого знахаря. Или лекаря. Членов лечащей гильдии называли и так и так.

Он присел над водой и веточкой полуводный тянучки попытался коснуться дна. Это не получилось – веточка тут же погнулась. Слишком быстрые воды в Прихолмье. В Длиннолесье реки спокойнее.

Опять Длиннолесье. Да, он, похоже, скучает.

Оглядевшись, парень заметил, как кто-то идет. Не заметить было нельзя – ведь это Невинный шагал в его сторону. Буквально след в след.

Бесполезный задумался.

Может, они одинаково мыслят? Ведь оба решили остаться в Прихолмье, в самой далёкой гильдии. Возраст у них одинаковый. Вот и ходят теми же тропами, по тем же дорогам. Куда бы ни шёл Бесполезный, Невинный шёл следом.

Может, он ищет что-то сказать? Но сказать не решается. Или просто хочет поговорить.

Думать о плохом не хотелось, но оно лезло в голову.

Карета покачивалась на кочках, в дороге немного подташнивало, но рессоры были что надо, так что поездка проходила комфортно. Тем более, если рядом с тобой собеседник, чьё простодушие подкупает. И освежает душный дорожный воздух.

– Любимая то у тебя есть, а, Косматый? – Быстрорукая одним движением ножа разрубила гранат пополам и отдала половинку.

– Была, – парень хрустнул, разламывая половинку на части, – я уехал, а она осталась в Приморье. Малом, на островах. Дак я ж не жалею, расстались – и ладно. У йё щас другой, а мне что грачу…

– Твердотелка, – закончила девушка.

– Да, – Косматый тряхнул волосами, – тут было замутил с попутчицей, планы, что шхуна с поднятым якорем. А она пропала. Уехала к родственникам, так мне сказали. Зато теперь я свободен. Открыт предложениям, – он улыбнулся своим широким щербатым ртом.

"Очаровательная улыбка, – подумала девушка, – нет, правда, может, не столь красивая, но такая обезоруживающая".

– У тебя всё сложится, с такой-то улыбкой.

– Спасибо, – парень опять улыбнулся, – время с тобою летает, как парусник. У меня ещё не было такой очаровательной спутницы.

– Если ты хочешь меня покорить, то зря стараешься, Косматый, – Быстрорукая впилась зубами в свою половинку, – у меня уже есть наречённый. Это к нему я еду.

– Искушенный так и сказал, – собеседник не оставлял свой вечно неунывающий тон, – но ты всё равно очаровательна. Уж в хорошеньких девушках я разбираюсь.

"Что правда, то правда" – подумала Быстрорукая.

– Я знаю, ты дочь самого Заговорённого, – сказал вдруг Косматый.

– Ты слышал об отце? – девушка как будто слегка удивилась, хотя это было не удивительно – об отце слышали многие.

– Вот те ж раз, – парень всплеснул руками, – да кто ж о нём не слышал, тем боле в Малом Приморье.

Быстрорукая вспомнила.

Три дня тому назад, ещё до её рождения, произошел конфликт между жителями Малого Приморья и рыбацкими деревушками на островах, конфликт настолько острый, что его прозвали войной, “рыбацкой”. Приближалась ночь, и островитяне переселились на равнину. Своего Леса на островах не было, поэтому они занимали дома в паре селений Малого Приморья. Такая система сложилась давно, и каких-то открытых конфликтов до тех самых пор ещё не было. Селения, в которые заселялись рыбаки, предоставляли кров. Островитяне пользовались всеми услугами, что были доступны обычным жителям, но жили отдельно, тем, что заработали, не делились.

И вот однажды собрались селяне и договорились положить этому конец. Жирный и окончательный. "Каждую ночь они живут с нами. Пусть будут членами общины". А значит – отчисляют часть своего дохода. Так и сделали. Часть товаров была передана в общую собственность, часть денег просто забрали.

Но рыбаки не собирались сидеть сложа руки и обратились к Совету старейшин. Старейшины спорили, спорили долго, но в конце концов встали на сторону Леса. Тогда островитяне потревожили самую строгую гильдию – гильдию стражей. Те поддержали рыбаков (особенно после весомых доказательств в виде каравана доверху гружённых телег) и даже задействовали гильдию воинов, задачей которой с момента её возникновения было поддержание порядка, когда обычные, мирные средства исчерпаны.

Возник опасный прецедент – традиция, которую соблюдали веками, и которая таким образом обрела силу закона, была нарушена. Теперь следовало наказать виновных, и вернуть всё обратно.

Среди воинов, отправившихся наводить порядок, был и отец Быстрорукой. Еще не Заговоренный, тогда его звали иначе. Задорный, насколько помнила девушка.

Семейные предания сохранили образ взбалмошного юноши, весьма отдаленно напоминающего того серьезного и ответственного человека, каким стал отец после того, как что-то сломалось в душе. Что там сломалось, какого рода надлом – девушка не знала. Но это случилось ещё до того, как исчезла их мать. До того, как родилась Быстрорукая. И, конечно же, до того, как он получил своё новое имя.

Надо сказать, задача, возложенная на воинов, была не из лёгких. Селяне взяли посёлки в грамотную оборону, проникнуть через которую было непросто. Проникнуть без жертв, но жертв никто не хотел. На равнине ещё помнили самую разрушительную войну, случившуюся два столетия назад, которая получила название “война ресурсов”, и делали всё, чтобы такого не повторилось. К тому же, воинов послали стражи, а стражам было важно хранить репутацию.

Что в таком случае оставалось пришедшим? Разбить лагерь и ждать, когда бунтовщики выйдут сами. Или рискнуть. Что, собственно, Заговоренный и сделал.

Он забрался на ствол прыгуньи, забрался под самую крону, что само по себе было непросто, ведь использовать ножи и другие острые предметы было нельзя – дерево могло рассердиться. Приходилось взбираться по мелким неровностям, надеясь, что ты удержишься.

Накинул на ветку аркан, и, шаг за шагом, с кроны на крону, добрался до центра селения. Осталось незаметно подобраться к старейшине и заставить того согласиться. На новых условиях.

Но незаметно не получилось. Заговорённого заметили.

Десятки стрел было выпущено в воздух, но ни одна не попала. Половина мужского населения искала отца, когда он спустился, но никто не нашёл.

Говорить со старейшиной было некогда, пришлось взять в заложники.

За время своей вылазки Задорный не получил ни одного ранения, да что там ранения – ни одной царапины, но самое удивительное поняли позже – отца не тронули воспы, хотя он буквально летал по их гнёздам.

Тогда Задорный и стал Заговорённым. Воином, почти в одиночку завершившим войну.

– Твой батя – легенда, – сказал Косматый, сказал уважительно, – хотя я, кнешн, считаю, что это несправедливо, если кто-то живет в общине и общине не помогает. Ну, мож, потому, что я сам с Приморья.

– Как говорит мой отец – справедливость у всех разная, – Быстрорукая вытерла руки и склонила голову набок, – закон один. Поэтому надо жить по закону, а не по-справедливости. Хотя один мой знакомый герцог утверждал обратное.

– У тебя есть знакомый герцог? – удивился Косматый задорно, – уж не наш ли господин Сострадательный? С Малого Приморья?

– Нет… Но это так, знакомство мимолётное. Надеюсь, оно не повторится.

Девушка задумалась.

– Косматый, а этот ваш Сострадательный ездит на лошади?

– Нее, – тот улыбнулся, – у нас такую скотину отродясь не видывали.

– Представь, а мой ездит, – девушка нахмурилась, когда услышала, как произнесла слово “мой”.

– Лошадь – животное редкое, у нас не все о ней даже и знают. Мало кто знает, – Косматый обтёр свои руки, – зато есть чернильщики, и кататься на них одно удовольствие.

– Чернильщики, – воительница провела языком по губам, – я не каталась.

– У Приморья полно островков, и чернильные демоны – самое то, – парень вздохнул, – у отца есть загон. Хочешь, ижжай, покатаешься.

– Я подумаю, – Быстрорукая улыбнулась, – предложение заманчивое.

– А лошадь у нас отродясь не видывали, – Косматый задумался, – была дна история. Я чуть не забортахнулся, когда ёй услышал.

Стояла, знач, на одном из островов закусочная. Да она й щас там стоит. И вот пришел корабль. Невеликая такая шхуна. У нас все корабли невеликие, в море далёко никто не уходит. Кто й там перевозил лошадь, зачем. Мож заказ в Большое Приморье. Есть чудаки. Бывает, даже шептунов держат, засади в меня гарпун. Ну и этот, проводник, что перевозил лошадь, передал ёй хозяину. А наутро поинтересовался: "Как там лошадка?" "Какая лошадка? – спрашивает хозяин, и улыбается, – ах, лошадка. Во знач чо йна за зверь. Буду знать." "Так как? Я отплываю. Скоро". "Хорошо, – грит хозяин, – отплывайте, пожалуйста. И не волнуйтесь. Вот ваши деньги". "Какие деньги??" "Да за лошадку. 100 кэгэ мяса. Ну раз животина редкая, заплатил за кэгэ больше. За коз даю меньше. Коли Вы не согласны, так и быть, могём договориться. Вы, главное, грит, это, приежжайте. Многие постояльцы просят чё-нить такого, особенного."

Быстрорукая рассмеялась.

Косматый оказался простым собеседником, а значит, приятным, особенно для такой изматывающей дороги. Слова убаюкивали, беседа затягивала, и минуты привала текли незаметно.

Они приближались к Долине. Навстречу шли дилижансы, и Косматый приглядывался. Может быть, Мутный с попутчиками и останавливался в каком-нибудь селении, но всё не объедешь, а время терять не хотелось.

Задержавшись в Долине всего ни на что, они повернули к Прихолмью.

"Всё-таки скверное это время – думала Быстрорукая, – пылающие небеса. Если бы я верила в Обиженного, я бы его проклинала. Хотя бы за это."

Карета тряслась, внутри было душно, и безумное небо давило одним своим присутствием.

Но оставалось всего ничего, четверо суток, такая малость, и девушка надеялась, что скоро обнимет. Его. Её нареченного.

Шептун и брума

Шептуна боятся все – и быстроногие бегуны, и остроклювые стриклы, и ленивые саммаки. А поваленные деревья, за которыми он лежит, даже топтун обходит подальше. А ангелы облетают.

Но есть один зверек, которого боится и он. Не прыгун, не шая и даже не ядовитый ползун. Это самый обычный брума, слабый и беззащитный.

Бояться он начал в то самое время, когда люди пришли на равнину.

А как так случилось, послушай.

Проголодался шептун, и решил найти себе обед. Шептал он, шептал, надувал свои губы. Но только никто не пришёл.

Оглянулся зверь, смотрит – стоит маленький брума. Стоит и трясётся.

– А ты что здесь делаешь? – спросил он, зевая.

– Я заблудился, господин.

– А что трясешься?

– Так я боюсь, что ты меня съешь.

– Ха, – засмеялся шептун, – ты слишком маленький, чтобы тебя есть. Вот если бы вырос и стал как бегун. Или там покрупнее.

– Нет, господин, я больше не вырасту, ну если чуток.

– Да ты постарайся. Как вырастешь, приходи. А не придёшь, найду твою семью, возьму вас в пучок и съем. Пучком то оно пожирнее. Ступай. Слишком мал, чтобы стучаться в живот.

Опечалился брума, пришёл домой невеселый, да всё молчит, не рассказывает, что же случилось. Маленькие брумята, братья и брумы постарше бегают вокруг, веселятся, а он встал под маячок и думает, как же быть.

Но ничего не придумал и вышел на дорогу.

А там как раз проезжала карета.

"Пускай себе давит, – думает брума, – выхода нет. Лучше так, чем в пасть шептуна".

Но тут пришла к нему мысль, и брума отъехал.

"Карета, – подумал зверек, – у неё есть колёса. Что, если …"

И пришел к человеку.

– О человек, – пропищал брума, – ты повелеваешь всеми незримыми душами, зверями, птицами, гадами. Снизойди до моей просьбы, не оставь маленькую бруму.

– Послушай, брума, ты интересный зверёк, – сказал человек, – у тебя есть колесики, твои маячки светят ночами и помогают в пути. Проси чего хочешь, выполню.

– Спаси меня, человек. Мне угрожает шептун. Грозится съесть мою семью, если я не поправлюсь и сам не приду на обед. Хочет, чтобы стал вот таким, – и показал на карету.

– Нуу, – рассмеялся мужчина, – таким тебе точно не стать. Хотя… есть у вас что-то общее.

– Колёса! – воскликнул брума, – поэтому я и пришёл.

– Ага, – человек задумался, и почесал свою бороду, – я, кажется, понял. Шептун хоть и грозное, но глупое животное, а карету отродясь не видывал. Сидит в своей берлоге на краю Леса. Вот и подумает, что ты разжирел. Да так разжирел, что стал ленивый и неповоротливый. Иди себе домой, остальное мы сделаем сами.

Брума сказал спасибо и убежал. А человек пошёл к шептуну.

Тот удивился, и даже сначала подумал, что вышла ошибка.

– Это моя берлога, я тут хозяин, – сказал он грозно.

– Да погоди, погоди, – человек показал свои руки, говоря, что пришёл к нему с миром, – я от брумы. Той самой, которой ты велел разжиреть. Он выполнил просьбу и стал большой как топтун.

–Ха, – шептун вылез на свет, – хоть в это и сложно поверить, но чего не сделаешь ради семьи. Веди меня, человек, я проголодался.

Они минули завалы и шли, шли, всё дальше и дальше. Через поля тянучек, рощи берез, поляны зонтиков. Шептун никогда так далеко не ходил. Ворчал он, ворчал…

Пока не увидел карету. Большую и на колёсах. "Вот как, – подумал шептун, – и правда, жирный. Но это брума, ведь только он имеет колёса".

И, долго не думая, прыгнул на козлы.

Чуть лапы не переломал. Кто-то накинул на него веревку, вторую, третью. Из кареты выбежали люди и так обработали шептуна, что тот забыл, что он голоден, забыл, что свиреп – лишь бы вырваться. Не тут-то было – верёвки держали крепко.

Уже не грозный, шептун вопил, кричал, умолял о пощаде. И всё это время он представлял себе бруму – такую маленькую, но такую коварную. Сжалились люди, отпустили животное, и то убежало. Вприпрыжку. Долго ещё подвывал бедолага, сидя в берлоге и залечивая раны.

Да с той поры, как увидит бруму, бочком, бочком, и уходит подальше.

Шептун

Брума, рисунок ребенка

Бесполезный задумался.

Он вспомнил игру, в которую играл ещё в детстве – брума, шептун, саммака. Первый бил второго, второй третьего, третий – первого. Круг замыкался. Как давно это было, но как свежо оказалось. Как будто в голове навели порядок, и теперь каждый кирпичик лежал где положено, свободный от пыли и грязи.

Вспомнив игру, он вспомнил приятеля, высокого беззаботного парня со щербатой запоминающейся улыбкой. С этим парнем случилось что-то плохое.

Бесполезный нахмурился.

Это плохое ему предстояло вспомнить. Воспоминания – это медаль, где две стороны. Одна тебя радует, другая печалит.

Парень вздохнул, и вновь опустил глаза.

Шаи и их история.

Шаи – зверьки неуклюжие, и, кажется, беззащитные. Питаются твердотелками и личинками.

Но стоит обидеть зверька – случится такое, что убежишь. Это понятно всем – хитрым саммакам, быстрым бегунам, и шептуну, грозному, но осторожному зверю.

Но было так не всегда.

Было время, когда шаи считались вкусным и самым доступным лакомством среди зримых душ. На них охотились все, кто охотится.

Мало стало зверьков.

Собрались они на совет, а после совета – к Обиженному. Мол, помоги, не дай умереть.

– Хорошо, – сказал тот, – но что вы хотите? Я исполню ваше желание. Только, пожалуйста, поточнее.

– Великий, – взмолились шаи, – сделай так, чтобы все нас боялись. Чтобы все убегали, как только мы появляемся.

– Ну, – ответил Создатель, – пусть будет по-вашему.

И сделал так, что шай стали бояться все – настолько они отвратительны. Теперь не только бегуны и саммаки обходили их стороной. Попрятались даже личинки и твердотелки. В страхе разбежались на своих тоненьких ножках.

И сказали шаи Обиженному:

– Так мы, пожалуй, с голоду все подохнем. Не хотим, чтобы нас боялись, сделай так, чтобы были большими.

– Будь по-вашему, – согласился Обиженный. И выполнил просьбу.

Теперь никто шай не трогал, не обижал, даже шептун – и тот обходил. Но большое тело не насытить маленькими личинками, а никакой другой пищи шаи не знали.

Опять обратились Обиженному, опять сказали:

– Пожалей нас, Великий. Не хотим быть большими. Только сделай нас шустрыми, лёгкими, чтобы носились по воздуху, как долгоносики, и никто бы нас не поймал.

Задумался снова Обиженный, и сделал так, как просили. Словно невесомые зонтики носились по ветру шаи, и никто на них не охотился.

Но не могли спуститься на землю, чтобы найти пропитание. Только они приземлялись, как уносились порывами ветра, все выше и выше, а твердотелки хлопали лапками и праздновали спасение.

Взмолились шаи опять и попросили помочь.

– Ну что же, – сказал им Обиженный, – пожалуйста, помолчите. Я о вас позабочусь.

Он забрался на самый высокий холм и начал думать. Думал, думал, потом спустился и говорит:

– Я сделал так, что вас будут бояться. Вы станете большими и сможете легко носиться по ветру, но тогда и только тогда, когда угрожает опасность. А в обычное время вы останетесь теми же милыми и беззаботными шаями.

Как сказал, так и сделал.

С тех пор никто не трогает шаю. Да и как её тронешь, если та раздувается, словно мех, и пока, сбитый с толку, ты пытаешься что-то понять, улетает куда подольше

Не подойдешь к такой ни-ко-гда.

Бесполезный дочитал свою книгу и теперь валялся в кровати. В руках он крутил веревочку, усеянную узелками, перебирал их и думал.

Прошлое возвращалось.

Парень вспомнил длинного худого человека с вытянутым остроносым лицом и сильно охрипшим голосом. Кажется, Сиплый. Или Сипатый. Как-то он рассказал им историю шай, и после ввернул нравоучение. Мол, лучше формулируйте желание, знайте, чего вы хотите, иначе будете попусту тратить время. И время других – прибавлял он в конце, подняв кверху тощий и длинный и палец.

Мать.

Отец.

Бесполезный вспомнил их лица. Родительский дом. Сестру. Она смеялась, так громко и весело, что, казалось, смех – это отдельное существо, которое поселилось в их доме. На контрасте с братом – Бесполезный всегда был угрюмым.

Он вспомнил их шалости. Вспомнил, как однажды, вместе с друзьями, подпалил дерево зримого Леса, чем мог навлечь настоящую беду на селение. Кажется, они разжигали костёр (под деревом!) и хотели поджарить парочку дохлых носатиков – чтобы проверить, едят ли ангелы жареное. Ох и досталось тогда. Посёлок гудел, отец целые сутки ходил пунцовый и старался ни с кем не встречаться.

Однако теперь Бесполезный вспоминал эту шалость с улыбкой. Почему?

Он посмотрел на соседа. Тот лежал на боку, подоткнув свои лапы под голову, и, казалось, уснул.

Парень задумался.

Во сне Невинный могуч – это работает мельница, это рокот, который ничем не заткнёшь. А сейчас лишь посапывание, и даже оно не слышно. Значит, не спит, притворяется.

Бесполезный решил проверить.

Тихо поднявшись, так, чтобы не скрипнули половицы, он прошёл прямо к выходу. Раз оглянулся и вышел.

Ответ пришёл сразу. Не прошло и минуты, как грузное тело соседа вывалилось наружу.

"Что и требовалось доказать".

– Добрых суток, – приветствовал Бесполезный, бросая камешек в реку.

– Суток, – сказал низким басом Невинный. И громко зевнул.

"Вот скотина".

– Так значит, правда?

– Что правда?

– Ты постоянно за мной следишь. Пожалуйста… – Бесполезный сделал рукою жест, отсекая все возражения, – это заметно.

Невинный опешил:

– А я то при чем? Меня попросили, я и слежу. Какие вопросы? К тебе? К тебе нет вопросов.

– Это старейшина, – сказал Бесполезный. Не спросил, а сказал.

И вновь бросил камешек.

– Он…

– Я так и думал, – парень вздохнул, – разреши, я схожу и спрошу его прямо.

– Иди. Я разве задерживаю? – Невинный пожал плечами, – меня попросили следить. И всё.

Бесполезный вернулся.

Оделся, уже по-походному (мало ли что), забросил за плечи мешок. Чуть помешкался, сбросил мешок, положил туда книгу, снова забросил, вышел.

– Ну что, пойдёшь сзади? – спросил он Невинного.

– Да не. Погляжу. С расстояния.

– Честный ты парень.

Бесполезный нахмурился и зашагал по тропе. Туда, на окраину, к дому старейшины, вернее, к тому, кто его замещал.

Идти было непросто. Сердце стучало как молот. С чего он начнет разговор? Что спросит? Лобастый казался умным, но жёстким и даже жестоким. Почему? Ведь он однажды с ним говорил. Только однажды. Но ощущение какой-то недосказанности в том разговоре присутствовало. "Хоть бы сейчас всё решилось, пусть даже арест. Я не виновен и каяться не о чем".

Бесполезный прибавил шаг.

И скоро жал кнопку. Ту самую, с которой и началось знакомство с общиной.

Никто не откликнулся.

Парень вздохнул и присел рядом с дверью. Спросить, зачем вы следите? Но это понятно. Пришел внезапно, с ценной реликвией, вместо тех, кого ждали. Да ещё с обвинениями. Как бы он поступил на месте Лобастого?

Бесполезный задумался.

Может, сбежать? Скрыться, пока есть возможность?

"Нет" – в ответ своим мыслям, парень мотнул головой. Он так не сделает. Не зря сюда шёл, не зря давал слово, там, в той харчевне, где сидел с Терпеливым. Ведь что будет значить побег? Что он виноват, что он, возможно, убийца, а Любящая будто и ни при чём. Вот что побег будет значить.

И оставалось ждать, когда подойдёт Лобастый. Ждать, а потом задавать вопросы. Лоб в лоб.

– Добрых суток, – старик, казалось, не удивлялся. Он пригласил Бесполезного внутрь.

– Суток. Мы можем и здесь… говорить, – парень не исключал возможность побега.

– Что ж, говори. Как, кстати, твоя учёба?

– На днях прочитал первую книгу.

– Похвально. Весьма похвально. Тебе бы ещё научиться писать.

– Я уже думал… потом, – Бесполезный не знал, как начать, – что рукопись?

Старик приподнял свои плечи. И опустил.

– Другой язык. Терпеливый нам не оставил намеков, как её прочитать. Приходится разбираться, – Лобастый вздохнул, – Возьми, к примеру, язык, наш, равнинный, допустим, говор Приморья. Или Долины. Многие слова звучат по-другому. Пыхчика называют пых-пых, а где-то и вообще пылесямбр (старик усмехнулся). Ты же бывал в Долине, знаешь тамошний говор.

– Но вы говорите как в Междуречье.

– Здесь люди со всего света. Вот и стараемся говорить правильно. Хотя, что значит правильно? Мы тоже говорим каким-то особым говором. Междуреченским. А копни глубже… Есть книга, называется "Приключения Листика". Слышал, наверное? – Бесполезный кивнул, – она написана очень давно, тогда, когда люди еще не пришли на равнину. Стражи скажут – они жили здесь, всё своё время, а Остров – что-то иносказательное. Остров незримых душ. Так они говорят. Но мы то знаем, что это не так. Да люди и раньше знали, вернее, не знали, догадывались. Может, память. Есть такая общая человеческая память. В сказках же так и написано: "когда люди пришли на равнину", – Бесполезный кивнул, – так вот. Язык "Приключений" похож, но всё же другой, отличается больше, чем говор Долины. Или Приморья. Таким он и выбит на медных пластинах. Возможно, дневник отличается так же. Возможно, больше. Возможно, это один язык с "Приключениями", возможно, другой. Мы не знаем. Нужно провести полный анализ текста, чтобы ответить. Но буквы его не похожи. И надо соотносить, хотя бы ту же частотность, с которой они встречаются, с частотностью в самом обычном тексте. Понятно?

Парень кивнул. Для приличия.

– Я отдал рукопись одному человеку, которому доверяю. Надеюсь, будут подвижки, – Лобастый помедлил, а после спросил, – ты это хотел узнать?

– Нет, – резко сказал Бесполезный, – я по поводу моего сожителя, брата Невинного. Он за мною следит. Постоянно. Куда бы я ни пошёл. И, кажется, это Вы ему приказали.

Старик усмехнулся:

– Начнём с того, что в этом селении я никому ничего не могу приказывать. Я могу попросить… А что касается тебя, – Лобастый выдержал паузу, – ты и сам понимаешь. Может, ты сам ответишь на этот вопрос?

Старик замолчал.

Бесполезный не знал, что сказать. Молчание стало вязким.

– Я никуда не сбегу, – ответил он сухо, когда понял, что нужно хоть что-то ответить, – Хотел бы – сбежал.

– Верю. Мне кажется, ты парень честный, порядочный.

– Не божись Обиженному за чужую душу, – съязвил Бесполезный, – хорошо, я принимаю правила. Разрешите только бывать в загоне.

– В загоне? – старик усмехнулся, – почему бы и нет? Ты не пленник. Считай себя новым членом общины. А все эти необязательные обстоятельства – ну, чём-то вроде испытания… Однако, я могу поинтересоваться – зачем?

– Я слышу животных. Так же как и деревья. С некоторых пор, – парень вздохнул, – и мне необходимо это общение, чтобы научиться их понимать.

– Ты слухач. Что же, похвально. Занимайся тем, что тебе по душе.

Собеседники встали и посмотрели друг другу в глаза.

– МУТНЫЙ! – раздался вдруг голос. Сзади.

И где-то внутри отозвалось, как эхом: "Мутный, Мутный, Мутный…"

Бесполезный медленно обернулся. Потому что не мог он быстро – в голове стало что-то крутиться и проворачиваться, как шестерёнки того механизма, что собирал Невинный.

– Быстрорукая, – прошептали губы.

И пазлы встали в пазы.

Пальцы дрожали, пока Искушённый вскрывал письмо. Плащеносец важно прогуливался вдоль длинного, видавшего виды стола и молча просил награды. Конечно, заслуженной.

– Сейчас, Ходкий, сейчас…

Сердце стучало в висках, в ушах звенело, но глаза поглощали каждое слово:

"Добрых суток! Пишу Вам по поводу дилижанса, как обещала. В дороге произошло происшествие. Топтун, который их вёз, заблудился. Позже его убила маара. Ваша дочь и Долговязый стали искать дорогу и попали в долину. Там ваша дочь уснула. Её оставили в карете, чтобы добраться до селения и позже забрать. Все остальные ушли. В пути Долговязый погиб, возможно, его убил наниматель. Ваша дочь пропала. В карете её не было. Б."

Вот и всё.

"Долговязый погиб… Дочь пропала…"

Искушённый оставил письмо и стиснул голову руками.

ГЛАВА 3. ЗАГАДКА ШЕСТИЛАПОВ

Собрались слушающие, и сказал Господь:

“Долго радовались вы жизни, и я радовался с вами.

Но знайте, что придут последние времена.

Когда погаснет солнце и больше уже не зажжётся.

Когда не родятся дети ваши.

Умрут матери ваши.

И навсегда погрузится во тьму этот мир.

Черви прогрызут тело земли, и войдут во владение ею.

И всё, что вы любили, погибнет”.

Притихли слушающие, потупили взоры.

"Тяжёлые слова услышали мы сегодня.

Печальные мысли принесем мы народу нашему.

Если в силах Твоих остановить это пророчество,

Смилуйся,

Спаси от несчастья".

И подумал Господь, и сказал:

"Вы дети мои, и я помогу вам, как вы помогаете детям вашим.

Нет в этом мире другого исхода, и будущее безжалостно.

Но есть другие миры.

И когда пробьет этот час,

Когда судьба начнёт вершить свое пророчество,

Придёт спасение из другого мира.

Примите его частичку с любовью и уважением.

Так, как уважаете вы братьев ваших, когда они становятся избранными."

Из собраний пророчеств Народа Холмов.

Он смотрел на решетку окна. Глаза болели. Голова хотела упасть во что-нибудь мягкое и провалиться.

Община заснула. Они ещё будут спать, а ему выходить, готовить завтрак. На всех. Зря согласился на такую работу, забери меня черный.

Пытливый потряс головой.

На столе стоял лучший прибор, какой только можно придумать. "Зоркий глаз" – так он его назвал. Должно быть, есть у прибора и другое название. Тот, кто его придумал, наверняка знал, что он придумывает. Но… не всё ли равно?

А прибор удивительный. Любую деталь ты можешь увеличить в сотни, в тысячу раз – и разглядывать то, что никогда не увидишь глазами. Будто глядишь в новый мир. Всё равно что подняться на башню, так, чтобы туман остался внизу, и смотреть в увеличительную трубу. На ту же Белую Россыпь. Или невидимые огоньки, что сверкают в небе. С земли не увидишь, из-за ночного тумана, а с башни – пожалуйста. Днём можно направить трубу на горы. Наблюдать за животными. Всё. Остальное разглядывать неинтересно. Что ты увидишь в селении? Как кто-то кого-то?

Пытливый вздохнул.

А с “глазом” проникнешь туда, куда мало кто проникал. А может, и вовсе никто – прибор то новый, раньше такие не делали. Нет, существуют стёкла, что увеличивают в десять, двадцать, в десятки раз. Но чтобы в тысячу…

С прибором проникнешь. Как сладострастно…

Пытливый ввалился в кресло.

На столе стоял поднос, на подносе ошмётки существ – брумы, носатика, крысы, воробушка. Кусочек стебля гвоздики, лепесток дорожной крушинки. Даже кусочки дерева Леса (конечно, давно уже мёртвого – живое трогать нельзя). Казалось, это разложено хаотично, как на столе мясника. Но нет – здесь просматривался порядок, понятный только ему. И если этот порядок нарушить, нарушится вся система, которую он старательно создавал.

По левую руку листы, с быстрыми и понятными только ему зарисовками. Нужно аккуратно подготовить образец, навести резкость, зарисовать. Это давило на зрение и отнимало время. Но это было интересно. Безумно интересно. Самое увлекательное приключение в жизни, и оно, конечно же, стоило всех усилий. Ещё как стоило.

Вибрируя от приятных забот, Пытливый становился рассеянным.

Опять завтра забросит в суп сухофрукты, или в компот чечевицу. Опять ушедшие в себя искатели этого не заметят. Или заметят, но виду не подадут. Если бы он так готовил в родном Длиннолесье, его бы попёрли с кухни. Давно бы попёрли. А здесь – вроде терпят.

Ну и пошла она к шкоднику, эта кухня. Гораздо важнее рисунки. Он будет их сравнивать и размышлять, возможно, получит ответ. На все те вопросы, что мучают.

Пытливый сглотнул. И задышал, быстро-быстро.

Мучают, мучают. Иначе и быть не может…

Почему все живущие в мире делятся поровну – условно существа со зримой и не зримой душой? Первые, умирая, отдают свою душу. Вторые как будто не отдают, ничего. Но душа у них есть – ведь не может же человек быть бездушным. Есть, правда, 2пэ, такое учение, оно утверждает, что души у людей всё же нет, как нет её у Создателя, но это учение – чушь. Сплошные сравнения, и все доказательства исходят из факта, что Бог существует. А это не факт.

Душа…

Если бы всё заканчивалось этим. Но нет. Возьмем рацион. Первые не едят вторых, вторые – первых. Какая тут связь? Да, он пробовал мясо носатиков, это было давно, ещё в детстве. Ребята зажгли костер (под деревом!), чтобы узнать, едят ли ангелы жареное. Мясо оказалось приятным, слегка сладковатым, но после… В ближайшие сутки горшок был пределом мечтаний.

Пытливый протёр глаза.

Есть и другие различия. К примеру, сам процесс размножения. Зримые рождаются редко, раз в десять лет, как только восходит солнце. Даже тянучки или крушинки, даже деревья зримого Леса, чью поросль берут шестилапы, а после несут на равнину. Твердотелки, совсем уже мелкие – и те приносят потомство раз в десять лет. Не то, что незримые – люди, собаки, птицы.

Но почему? Обиженный знает (хотя и нет никакого Обиженного).

Загадки… Которые хочется разгадать. Пока существуют загадки, жить интересно. Не будет загадок… Впрочем, загадки – они не закончатся. Ни-ког-да.

В дверь постучали.

"Лобастый. Хочет узнать, как там книга" – Пытливый взглянул на рукопись.

Дверь отворилась.

Но это был не старейшина.

На пороге стоял… Мутный.

– Привет, человек! Какими судьбами? – Пытливый вскочил и протянул свои руки.

– Я?? А ты что здесь делаешь? Гильдия потрошителей? – Мутный глядел на ошмётки. И улыбался.

– Да я… изучаю.

– Стражи за такие изучения… – парень увидел “глаз”, – а это?

– Это… – Пытливый напустил как можно больше загадочности, – это замечательный прибор. Всё, что положишь сюда, – он показал на маленький столик у самого основания, – в тысячу раз станет больше. Для глаза.

– Ого, – Мутный присвистнул, – и правда, славный прибор. Где ты его откопал?

– Всё там же. На междуреченском рынке, – искатель смутился, – правда, стоил он дорого. Очень. У меня таких денег не было, я забрал…

– Своровал, говори уж как есть… Узнаю, – Мутный цокнул, – помнишь, как ты стащил карту из дома Сипатого?

– Помню, – Пытливый чесал шевелюру, – я её срисовал. И вернул.

– Вернул… Сипатый слюной изошёлся. Если бы он узнал, кто это сделал…

– Ладно, ладно, – искатель скривился, – отдам. Только закончу исследование.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Они обнялись, на этот раз крепко.

– Дружище… Вот уж не думал, что встретимся. Мне показалось, ты уехал в Долину.

– А-а… – искатель махнул рукой, – я думал учиться книгопечатанию. Ведь это дорога к знаниям. Прямо. Но… встретил тогда Терпеливого. Есть такой человек, замечательный. Ты, конечно, не знаешь.

– Ошибаешься. Знаю. Знал… Терпеливый погиб.

Пытливый задумался.

– Так это ты ехал с ними?

– Я. И книгу привёз тоже я, – Мутный кивнул на дневник.

– Рукопись?

– Рукопись. Я потому и пришёл. Хотел узнать, как продвигается дело.

– Ну, если честно, никак. Я увяз… – Пытливый вздохнул, – завтра займусь. Ты меня знаешь, пообещал – значит, сделаю.

– Постарайся, – Мутный смотрел на дневник, – Терпеливый его берёг. Если хочешь, приду к тебе завтра, будем работать вместе. Заодно вспомним дом.

– Приходи. Ты научился читать?

– На днях, – Мутный пожал плечами, – и прочитал одну книгу.

– Какую?

– Сказки Длинного Леса.

– Хорошая книга, – Пытливый говорил без иронии, – прочитай ещё, есть такая, в нашей библиотеке – "Племя кошек и племя саммак"… Нет, серьёзно. Читается влёт.

– Ну у меня влёт не получится. Но спасибо. Запомнил. "Племя кошек…"

– Завтра займёмся рукописью. А с этим, – искатель кивнул на ошмётки. И выдохнул, – продолжу позднее.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Они, бывает, приходят сами. Но мы далеко от Леса. Что он пришёл – чудо. Чудо чудесное.

Отец держал её за руку – большой, умный, спокойный. Он знал так много, что хотелось сидеть возле него часами, и слушать, слушать…

Но больше получалось спрашивать.

"И откуда у тебя столько вопросов? – сказал он однажды, – ненасытная моя стрикляточка". Отец был добрым и почти никогда не ругался. А масло, которым он натирал свои щёки после бритья – она помнит запах этого масла. Запах уверенности и безопасности.

Теперь они стояли около Поста и глазели на невесть откуда появившегося древоходца. Листья в его раскидистой кроне шуршали, то ли сами, то ли под колыханием ветра, а может, их шевелили струйки, жёлто-зелёные создания, похожие на маленьких долгоносиков, которые, словно рыбки в пруду, резвились среди ветвей.

Такое чудо зашло к ним в гости. И уж, конечно, оно принесет удачу.

Ведь близость древоходца – это лучшая защита любого зримого от ужасной маары. Как говорила бабушка – на каждую маару есть свой древоходец. А отец говорил, что душа этих существ буквально разрывает маару на части, если та подлетит слишком близко.

– Мы сделаем так, чтобы он остался у нас, – девочка сжала ладонь, и посмотрела в глаза.

Отец улыбнулся:

– Давай попробуем. Чтобы приманить древоходца, надо приманить его струек. Струйки – его глаза, его уши. Что бы ты предложила?

– Кому? Струйкам? – задумалась девочка, – а что едят струйки?

– Ну… Твердотелок. А иногда выкапывают клювиком каких-нибудь червячков. Или личинок.

– Тогда я думаю так, – она подбоченилась, – если мы наловим твердотелок, измажем их в кленовом сиропе – это будет лакомство, от которого струйки ну то-очно уже не откажутся!

– Ты умница, – отец взял её на руки, – давай так и сделаем. Только кленовый сироп заменим чем-то другим. То, что нравится умненьким девочкам, зримые не едят. Давай заменим… – он посмотрел на дочку.

– Соком тянучек! – закончила та, – хотя даже не знаю, вкусный он, или невкусный. Мальчишки пробовали – говорят, сладкий. Хотя, как ты там говоришь? Зримые души, тэ-тэ…

– Ну почему ты такая умная? – отец улыбался, – стрикляточка.

– Папа, – девочка положила на плечи руки и посмотрела в глаза, заговорщески, – давай всё же кленовым. Я давала его Ходкому, ему понравилось. Он даже, – она приблизилась к уху и прошептала, – облизал тарелочку.

– Ах вот как, – отец задумался, – поэтому-то он и обкакал карниз.

– Ууу… Я же не знала. Я хотела, чтобы он попробовал лучшее угощение на свете.

– Хорошо. Только так больше не делай. У них своя еда, у нас своя. Как ты там сказала? Зримые души, тэ-тэ… Договорились?

– Договорились…

Контуры предметов, ещё туманные и зыбкие, медленно прорисовывались в сознании. Очертания небольшого помещения, освещённого непонятным синим светом, вводили в недоумение, и Первая стала вспоминать, что же случилось.

Она вспомнила Долговязого, вспомнила, как они шли по равнине. Вспомнила дилижанс, путников из гильдии искателей. Вспомнила его – загадочного разбойника. Светлые волосы, голубые глаза, шрам.

Кажется, кто-то погиб. Разбойник? Нет, он заснул. Так кто же погиб?.. Топтун, его убила маара.

Первая снова вернулась к равнине, по которой шла с Долговязым.

Она уснула. Уснула надолго. Но почему?

Девушка попыталась пошевелиться.

Каждое движение давалось с трудом, мышцы ослабли, тело не слушалось. Она опёрлась на локоть и огляделась.

… И тут же легла обратно.

У противоположного края комнаты стояло существо. Стояло и смотрело.

Большие раскосые глаза, широкий нос, сужающийся книзу, выступающий подбородок, сжатый и как будто ороговевший рот. По бокам головы, словно впалые щеки, тянулись ямочки, переходя в заострённые уши. На лбу роговатый вырост, такой же, как у всех шестилапов. Сзади что-то похожее на крылья, которые, будто плащом, окутали плечи. Чуть ниже руки, и в них существо держало предмет, круглый, гладкий, переливающийся всеми цветами пылающих небес.

Трёхпалые ноги оканчивались большими, немного тупыми когтями. Кожа, как у ангела равнины, темно-, а кое-где светло-серого цвета, с серебристым оттенком, и только крылья и плечи в лазури.

"Что, забери меня чёрный, тут происходит??" – Первая пыталась оценить положение.

Получалось с трудом. Зацепиться тут не за что, в такие ситуации она ещё не попадала. Что делать? Бежать? Ждать, что случится дальше? Девушка ощущала беспомощность.

Но от существа не исходила опасность, она это чувствовала. Вспоминая взгляд плащеносца. И губы. Если тот угрожает, они растягиваются в зловещей улыбке.

Плащеносец.

Будь существо поменьше, и стояло бы оно на четырех, а не на двух длинных лапах, то походило бы, наверное, на ангела равнины. Или леса.

Этот проницательный взгляд больших жёлтых глаз напомнил Первой её питомца, которого она оставила на Посту. И сколько раз в дороге об этом жалела. Она скучала по его ласковому стрекотанию, по его величавой и несколько вычурной походке. А объятия ангела, когда он обвивает твою шею своими мягкими бархатистыми крыльями и губами касается кончика носа, не сравнятся, пожалуй, ни с чем.

Возможно, из-за этого сходства она и не знала страха. Только испуг, лёгкий, внезапный. И любопытство. Первая была любопытной. Ещё бабушка говорила: "Ты, девушка, засунешь свои пальцы в любое тесто".

А возможно, она не совсем проснулась, и воспринимала окружающее как часть необычного сновидения. А вдруг это сон? Первая поморгала.

Картинка осталась прежней.

Но не совсем.

Существо приближалось. Медленно, тихо ступая на мягких лапах.

Вытянув руки, оно предложило сферу. Девушка помедлила, но подарок взяла.

"Как умно, – подумала Первая, – предложив эту красивую безделушку, он словно сказал, что желает добра. Разве помыслишь что-то плохое, разве посмеешь помыслить, если даришь такие подарки".

И улыбнулась.

Пестрокрылый

А вещица была шикарная. Как будто стеклянная, но легче и как-то мягче. Но это только казалась. Она была твёрдая, словно камень, и всё-таки тёплая.

Нет, словами не передать.

Девушка то приближала, то отдаляла шар, в котором, словно пленённые души, резвились красные, зелёные, синие огоньки. "Двудушный рассказывал, – вспомнила она, – что души цветные, это нам они кажутся белыми. И будто прозрачными. А сами плотные, как тела, и издают звуки. Но мы их не слышим… Красота".

Незнакомец вышел.

Сквозь приоткрытые шторки, которые закрывали узкий арочный вход, Первая заметила небо.

"Оно запылало, – подумала девушка, – вначале погасло, а теперь запылало". С природой что-то творилось. Как, впрочем, и с ней.

Первая встала с кровати, и вдруг поняла, что хочется пить. Пить и есть.

Словно услышав желания, шторка открылась, и в комнату вошло существо, то самое, что предложило ей сферу. Только теперь незнакомец держал в руках столик, даже не столик, скорее поднос на маленьких ножках.

Девушка ахнула.

Кроме кувшина, быть может, с водой, здесь лежало всё, что она могла пожелать – жареное мясо, нарезанное ломтиками, кубики овощей, вроде тыквы, даже какая-то выпечка. "Неужели, – подумала девушка, – ведь я готова поклясться, что душа у них зримая, такое они не едят. Откуда же ЭТО?"

Но голод прервал размышления, и Первая села за столик.

В кувшине оказался морс, по вкусу вишнёвый, хотя среди обилия вкусовых ощущений, когда поглощает кусок за куском, сказать сложно. Первая снова вспомнила бабушку, которая любила готовить напитки.

Утолив первый голод, и чувствуя приятное урчание, девушка задумалась.

Нигде и никогда она не слышала о том, что где-то живут существа, столь разумные, как и люди. Древоходцы? Да, порой они кажутся разумными, но, скорее, кажутся. Деревья? Чёрные ангелы? Про то, что не знаешь, приятно додумывать. Но незнакомец не казался разумным, незнакомец разумным БЫЛ.

Первая даже предположила, что её разыграли, что это шутка, а под странным нарядом скрывается человек. Но взгляд жёлтых глаз был настолько естественен, что она не могла верить в розыгрыш.

Поднявшись на ноги (надо сказать, с трудом), девушка, шатаясь, прошлась.

Светло-голубые круглые стены высоко подымались вверх, где превращались в купол. Свет исходил отовсюду, но это она поняла не сразу. Девушка постучала по стенам – нет, не дерево, камень, бело-голубой камень, который светился.

У людей все жилища из дерева, срубленного или в Лесу зримых душ, или, что было реже, из хвойных и листопадных деревьев. В Приморье была ещё глина, да, глина, смешанная с каким-то вяжущим веществом. Но чисто каменных цельных построек она не видела. Нет, всё же не цельных – стены пронзали швы, но тонкие и еле заметные.

Жилище было обставлено под неё – кровать (тоже каменная), с каким-то многослойным меховым матрасом, маленький шкафчик, в который она положила сферу, столик с едой, даже удобства в углу – ничего лишнего, всё самое необходимое. Первая изумилась прозорливости новых знакомых. Как будто они заранее готовились к встрече. Да, скорее всего, заранее и готовились…

Она заглянула за шторку – вокруг, на достаточном удалении друг от друга раскинулись такие же точно строения, с такими же стенами. Но снаружи они не светились, они отражали небо. А небо пылало.

И это была не равнина. Скорее долина, со всех сторон окруженная холмами, а может, это и были холмы.

Прямо перед девушкой, чуть в отдалении, стояло существо, и, не отрывая глаз, смотрело, смотрело, смотрело…

Если бы это делал человек, она бы испугалась. Но плащеносцы любят смотреть, чем выражают свою привязанность. В глаза врагам плащеносцы не смотрят.

Незнакомец медленно подошёл, и также медленно указал на жилище. Не отрывая взгляд. "Хочет, чтобы зашла обратно? Или просит пустить?" Первая отступила.

Стоять на ногах было трудно, и она присела за столик.

Незнакомец вошёл.

Он постоял у входа (может, из вежливости?) и показал на свой рот.

– Я поела. Спасибо, – ответила девушка, впервые что-то сказав. "Скорее, выдавила" – подумала она, так неестественно прозвучал её голос.

Незнакомец не понял. Он вновь показал на рот.

Первая молча кивнула.

После столь долгого сна голова соображала с трудом, и они ещё долго играли – один показывал рот, а другая его уверяла, что всё хорошо.

Наконец, девушка догадалась.

– Я, – указала она на себя, – ты, – указала на незнакомца. Потом опять на себя, – я – Первая. Ты, – опять на него. И сделала паузу.

Незнакомец задвигал губами.

– Я – Первая, – сказал он внезапно, и показал на девушку. Потом на себя, – ты – Луы́.

Причем сказал это ясно, и чуть ли не голосом Первой.

– Стол, – Первая показала на столик, – кровать… стена… пол… – её охватил азарт, – дверь… голова… ноги…

Луы повторил сказанное. Причём без запинки, показывая на те же предметы и в той же последовательности.

"Или он очень способный, или я слишком талантлива, как педагог, – девушка подвела итоги первых минут обучения, – может, из-за отца". Отец был учителем на Посту и учил правильно считать, писать, разговаривать. А она часто сидела в классе и наблюдала.

Но поражало даже не то, с какой быстротой Луы обучался. Поражала та правильность, с которой он говорил. Если закрыть глаза, она бы подумала, что слышит голос, свой собственный, может, чуть огрубевший, но свой.

Собеседники вышли на воздух.

Высокие здания вбирали в себя всю палитру небес. Какие-то выше, какие-то шире, но все они были из камня.

Вдали выступали горы. Такие же далёкие и недоступные, они терялись в белесой дымке. И нет, они не приблизились, а стали мощнее и выше.

За долгой цепочкой домов Первая видела Лес. "Леса растут на холмах, – заметила девушка, – ну да, почему бы и нет”.

Дышалось легче, но было заметно прохладнее. Иногда откуда-то сбоку налетал ветерок. "Наверное, с гор" – Первая вспомнила, что точно так же дует в долине, в которой она бывала, достаточно часто, и в которой заснула.

Воспоминания тут же кольнули, и стало грустно. Где их компания? Где Долговязый? Где этот разбойник, снятый с берёзы? Девушка вспомнила топтуна, и чудесное настроение, что подарил Луы, куда-то пропало. Ей надо домой, надо узнать, что же случилось. На Посту будут ждать плащеносца, уже, наверное, ждут, но она не может его отправить. Долговязый, возможно, отправит. Если в Долине. Возвращайся, девочка, ты проводница, ты в ответе за нанимателей. Так бы сказала бабушка.

Но грустные мысли ушли, только начавшись.

К ним приближались двое. У обоих такие же крылья, как у Луы, такого же сине-лазурного цвета. И оба смотрели в глаза.

"Как удивительно всё, что со мной происходит" – подумала девушка.

– Ты погляди. Какой же он маленький. Ни травиночки, – Мутный смотрел на пушистый комочек, дрожащий в ладонях, – я в детстве поймал летучую мышь. До сих пор вспоминаю, какая она была тёплая. Мать заставила отпустить, сказала, что всё это души каких-то там шкодников, их не пускают на Остров, они и летают.

– В шкодников я не верю. Как и в Обиженного. И в служников его исполнительных, и в Великое Разделение, и в таинство Расставания души и тела, – Пытливый забрал пушистика и осторожно отправил в клетку, – сиди, пищалка.

Пушистики – зверьки неуловимые, но в самом начале ночи, когда прошло Угасание, это создание можно поймать.

Все другие зримые души приносят потомство в самом начале дня, но только пушистики появляются после его окончания. Они покидают своих матерей в лёгких воздушных оболочках и вместе с ветром, который во время ночи дует в сторону Леса, уносятся прочь. В Лесу оболочка сдувается, и через несколько суток из лёгкого потрескавшегося мешочка появляется чудо – маленький пушистый зверёк, который с первых минут своей жизни борется за право в этой жизни остаться. Для этого ему нужно встать на свои длинные пока ещё слабые ножки, а это не сразу и не у всех получается. Но если не встанет – беда, полакомиться столь лёгкой добычей хотели бы многие – саммаки, бегуны, плащеносцы, даже топтуны не прочь разнообразить своё питание. Ножек у пушистиков две, как у стриклов или приводных разбойничков. Вместо рта небольшой хоботок, которым они всасывают склизняков, переползающих с места на место. В течение ночи пушистик окрепнет, научится прыгать на уже достаточно сильных ножках, мох на спине подымется, станет зелёным и будет похож на траву. Или листья тянучек. Тут уж какое сравнение нравится. Появится солнце – зверёк убежит на равнину и закопается. А травинки оставит снаружи. Так проживёт целый день, а в самом его конце появятся шарики. Они оторвутся от матери и полетят в сторону Леса. Всё повторится.

Пушистик

– Зримые, – Пытливый смотрел, как пушистик сгибает ножку, чтобы вцепиться в прутья, – развиваются медленно. И это, наверное, к лучшему, что незримые их не едят. Иначе давно бы сожрали. До того, как у зримых будет потомство. Когда размышляю об этом, начинаю верить в Обиженного.

– То верю, то не верю, – Мутный взял склизняка, точнее, его кусочек, и просунул в решётку. Пушистик к нему присосался, – я вот всегда в него верил. Смотри, у нас будто два равных мира, и все существа повторяют друг друга, – он стал загибать свои пальцы, – твердотелки и насекомые, шести- и четырехлапые, тянучки и злаки, деревья зримые и деревья незримые – хвойные, листопадные.

– Огнетелки и рыбы, – продолжил Пытливый.

– Древоходец и человек.

– Ну это ты натянул, – искатель развёл свои руки.

– Помнишь, я говорил, что потерял память. Так вот, когда я очнулся, рядом был древоходец, и он уходил. От меня. Как будто вот был со мной рядом, исцелил, и ушёл.

– Не спорю, древоходцы создания умные. Но где ты видел гээда, который строит дома? Или ездит в карете? Торгует на рынке? "Горячий хлеб, прохладительные напитки! Подходим, покупаем, улыбаемся!"

Пытливый изображал торговца, и так это здорово у него получалось, что Мутный начал подыгрывать. Пушистик насторожился и замер. Лапка, которую он оторвал от решётки, так и повисла в воздухе.

– Ты прав, – сказал наконец искатель, – мира два. И, если верить в историю, Обиженный создавал два раза.

– Терпеливый так и сказал, – согласился Мутный, – что брал он из разных наборов. Лепил, собирал, но из разных.

– Осталось узнать, кто их даёт, эти наборы. Ладно, – Пытливый смотрел на пушистика, – здесь есть над чем думать. Наборы разные, это правда, я всё это видел, когда изучал образцы. Собирают одно и то же. Только вот схема слегка отличается. Тот же скелет, сосуды, панцирь у твердотелок и насекомых. Будто купил разные кубики, но строишь похожие домики.

– На междуреченском рынке? – Мутный слегка улыбнулся.

– На междуре… Да, ты не дашь мне покоя, – заметил искатель, – я знаю, не дашь. Зачем я тебе признавался?

– Не дуйся, как шая. Помнишь, там, в Длинолесье, ты говорил, что раскроешь секрет шестилапов. Их самый главный секрет.

– То, как они появляются, – продолжил Пытливый.

– Есть что-то новое?

– К сожалению, нет. Так, мысли, – парень пожал плечами, – известного мало. Потомство шестилапов заползает в кармашки, на теле родителей, и сидит, пока не появятся лапки. Но что происходит до этого, откуда выходит потомство…

– Может, родильный канал, который затягивается?

– Возможно. Это самый популярный ответ. Даже, пожалуй, единственный. Ведь не из попы же они вылезают, – Пытливый задумался, – если поймать беременного шестилапа, допустим носатика, и вскрыть. Но как узнать, что она беременна? И потом, сейчас же не вскроешь, только начало ночи, а разродятся в конце. Пока, насколько я знаю, беременных шестилапов не видели. Стриклов, разбойничков – да. Тех же гээдов и струек. А шестилапов – нет.

– Гильдия потрошителей. Действие два, – Мутный принюхался, – чем это, кстати, воняет? – он показал на ошмётки, лежащие на подносе, – может, вынесем это?

– Ты прав, – искатель принёс мешок, сгреб в тот мешок ошмётки и завязал.

– За дверь? – спросил он у Мутного.

– Да, – ответил приятель, и резко провёл рукой, показав, что компромиссов не будет.

Искатель вздохнул и вынес ошмётки на улицу.

– Ну что, – спросил он приятеля, вытирая руки о полотенце, – начнём?

Это были способные ученики.

Первая закрывала глаза и слушала, как они говорят. И наслаждалась. У неё, всю жизнь прожившей на Посту, речь, конечно, отличалась от более "правильного" междуреченского говора. Так вот, синекрылые, как она назвала своих новых знакомых, говорили так, словно с Поста никуда не уезжали. Закрывая глаза, она представляла, что находится дома.

Конечно, грамматические конструкции давались с трудом, но это не важно, главное – пусть повторяют, скоро научатся.

И они понимали. Память, помноженная на слух, помноженный на прекрасный голосовой аппарат – произведение этих множителей давало великолепные результаты.

Между собой синекрылые тоже общались. Она это знала. Хотя и не слышала. Многие зримые души общаются. Может, посылают друг другу сигналы, не обязательно голосом. Может, делают это тихо, и только люди с прекрасным слухом, вроде её разбойника, могут услышать.

ЕЁ разбойника…

Первая вспомнила Бесполезного, и мысли вернулись домой. Девушку беспокоило, что родители даже не знают, жива ли она. Что она не отправила весточку. А отправил её Долговязый, и написал…

Проводница вздохнула.

Но потом смотрела на синекрылых. И ей хотелось остаться. Чуток. Ненадолго. Разбойник её подождёт, родители встретят, обнимут, а гильдия, если узнает, что же случилось, конечно, простит.

"Удивительные создания" – она лежала, опёршись о локти, и наблюдала, как, сев в полукруг, синекрылые ловили каждое слово, каждое движение, каждый взгляд.

"Не синекрылые, – поняла девушка, когда на занятиях стали появляться другие – с крыльями фиолетовых, красных, зеленых оттенков, – пестрокрылые – пожалуй, так будет правильнее".

После занятий она беседовала, чаще с Луы, и узнавала много чего интересного.

Каждый пестрокрылый жил в собственном жилище, один или с верным другом – саммакой. Пестрокрылые очень любили саммак, и те отвечали взаимностью. Эти домашние саммаки несколько отличались от диких, особенно от вислоухих саммак Длиннолесья. Они были меньше, чуть грациознее, мало зевали, но смотрели в глаза хозяевам так, что те ни в чём не могли отказать. "Как плащеносцы, – подумала Первая, – или кошки, когда им чего-нибудь надо".

Саммака

Саммака к ней ластился, показывал брюшко, но только ты умилялась и хотела его приласкать, убегал и возвращался в конце их беседы.

– У Вас прекрасные питомцы, – похвалила девушка, – может, люди тоже когда-нибудь приручат саммак.

Луы помедлил, стараясь обдумать сказанное, но после кивнул, как она и учила.

Первая встала и подошла к стене.

– Прекрасный камень, – сказала она, проводя рукой по поверхности – красивый, светится, да ещё и тёплый.

– Это камень с гор, – ответил Луы, – он поглощает огонь небес, а потом отдает его нам.

– Мы, люди, строим в основном из дерева.

Луы, казалось, не понял сказанного. Или был удивлен.

А может, разочарован.

– Дерево… Лес…

Пестрокрылый склонил голову набок.

– Те деревья, что растут в Лесу с большой буквы, который мы называем Лесом зримых душ, – попыталась помочь ему Первая, – из них мы и строим. У вас же есть деревья, свои́?

"Ну как же, – подумала девушка, – есть же саммачки, есть плащеноски, шептуньи – значит, есть пестрокрылки. Ведь пестрокрылые шестилапы".

– Мы, Лес – одно, – ответил Луы наконец, – Лес – часть Народа Холмов. Наши сёстры и матери. То, что вы назвали "деревья". Они живут в Лесу. Мы живем рядом. Мы – братья, они – сёстры.

Первая пыталась понять.

Её поразила мысль, даже скорее не мысль, озарение. Настолько элегантное, и в то же время такое громоздкое, что с трудом помещалось в сознании. "Неужели…" – подумала девушка.

– Погоди, погоди…

Она поняла, что же такого странного было в этом народе. Первая привыкла, что у других зримых душ, тем более шестилапов, выявить отличие между мужскими и женскими особями невозможно, если оно даже и есть. Кто-то ей говорил, что его и нет, этого отличия, что выносить потомство может любой, а самки, самцы – это всё про незримых. Прирученные людьми шестилапы не размножались, поэтому и смысл в этих поисках отпадал.

Но пестрокрылые – это не просто животные. Это почти что люди. А значит, и жить они должны по-человечески. Чтобы и женщины, и мужчины. Все жили рядом.

Так она думала. До этой минуты.

Девушка открыла рот и долго смотрела на пестрокрылого.

– У вас не так, – сказал тот, будто оправдываясь за свои объяснения, – у стриклов, у древоходцев не так. Братья и сёстры одно. Я прав?

Девушка выдохнула:

– Не совсем… Я женщина, я – сестра в вашем понимании. Дерево. Но различия между сёстрами, братьями небольшое. У нас. У вас, как я вижу, не так…

Она закрыла глаза и постаралась расслабиться. Это давалось с трудом.

Простая проводница, случайно, можно сказать, мимоходом, разгадала великую тайну, над которой бьются лучшие бездельники равнины. "В качестве бонуса" – как говорят проводники своим нанимателям.

Самое смешное, что ответ то лежал на поверхности. Но его никто не мог подобрать. Он просто не мог прийти в голову. Или казался безумным. Чем-то вроде горячечного бреда. Но теперь этот ответ прозвучал из уст самого шестилапа.

Словно сложилась мозаика, и многое стало понятно. В том числе, почему топтуны, прыгуны, плащеносцы не размножались в неволе. У молодых животных удаляли шишку, чтобы не бегали в Лес, чтобы потом, по прошествии нескольких дней, на их спине не вырастали кристаллы, из-за которых они отдавали душу. Но, отдавая душу, они отдавали и семя. Так поняла это Первая. И даже не стала спрашивать.

Получалось, связь шестилапов с деревьями не просто выгодное сожительство – это одна семья. И если дерево – твоя мать, ты будешь защищать её до последнего и придёшь на помощь, когда угрожает опасность.

Отсюда и разъярённость саммак, если дерево рубят.

– Луы. Люди этого не знают, – Первая словно просила прощения.

– Понимаю. У вас не так.

– Расскажи мне подробнее, – попросила девушка, – я хочу знать, как вы живёте, как общаетесь со своими сёстрами. Как воспитываете детей.

– Расскажу. Мы должны многое знать друг о друге.

И Луы рассказал.

Он говорил о многом. Говорил, как братья общаются с сестрами, на каком языке. Этот язык немного другой, не тот, на котором братья общаются с братьями. Но Первая вряд ли его услышит. Быть может, услышат те, кого зовут слухачами.

Он говорил, какое это сильное чувство – любовь двух частей единого целого, пестрокрылого и его избранницы. Насколько прекрасны их отношения. Пестрокрылый ждёт наступления ночи, а на его плечах прорастают кристаллы любви. И после того, как последний луч солнца коснётся земли, он входит в Лес, чтобы отдать свою душу и в одном последнем объятии воссоединиться с любимой.

Избранные – так называют в народе тех, кого повязала любовь. Их дети – плод этой любви. В течение ночи они будут жить в колыбели, укрытые матерью от внешних невзгод. И, как только появится солнце, выйдут на свет.

Братья, и сестры растут поначалу вместе, и те, и другие питаются одинаково, заползая в кармашки на спине пестрокрылых. Но в конце концов сёстры уходят в землю, и прорастают ростками, о которых нужно особо заботиться в течение первого дня.

Луы рассказал старую и грустную историю. Прекрасную как сама жизнь. О том, как влюбились Он и Она, пестрокрылый и его избранница.

Как долго они общались и ждали начала ночи. Но что-то случилось, пестрокрылый исчез – и больше уже не вернулся. Скорее всего погиб. Так все и поняли.

Но она ждала. Ждала долго.

Проносились дни и ночи, небеса зажигались и гасли.

Она ждала.

К ней приходили другие и предлагали любовь. Её окружали заботой. Ей рассказывали истории. Ей пели песни.

Она ждала.

Она ждала и надеялась, что наступит час, когда он вернется. И ради этого часа она жила.

Пока однажды не услышала звук, долгий, протяжный.

Это на крытой телеге везли её суженого, вернее, то, что от него осталось.

Она поняла это сразу.

Листья зашелестели, воспы слетели с гнёзд и стали носиться под кроной.

Все ждали, что она скажет.

Но не было слов, только молчание. Молчание давило и сползало на окружающих словно туман.

Она не пережила этот день, и умерла ещё до наступления ночи.

Луы замолчал.

– Любовь всегда прекрасна, – ответила Первая, – но, отдавая душу, ты гибнешь. Неужели это ещё никого не останавливало?

Собеседник казался озадаченным:

– Вы можете удержать свою любовь?

Девушка вздохнула:

– Наверное, мы так не любим. У нас любовь – это разменная монета. Хотя бывают и исключения.

Наверное, бывают.

– Что там такое? – Искатель смотрел на дверь, у которой стоял Мутный и корчил гримасы.

– Иди посмотри.

Пытливый оторвал свою задницу и нехотя последовал совету.

Мешка не было. Разорванные тряпки, разбросанные за дверью – вот всё, что осталось. Образцы тканей, кусочки органов валялись в хаотичном порядке по всей домовой территории вплоть до дороги. Над ними кружили мухи и твердотелки, они волновали ноздри и вызывали неприятные мысли.

– Здесь был бегун. Или саммака, – заметил Мутный, – нет, пожалуй, всё же бегун. Саммаки так не свинячат.

– Ну да, согласен… Ладно, пошли, продолжим свои изыскания.

Мутный усмехнулся:

– А это убрать ты не хочешь?

– Зачем?

– Как зачем? Ведь оно так и будет валяться.

– Растащат подальше. Это называется – самоочищение. Пошли, – искатель смотрел на приятеля. Почти умоляюще.

– Замечательные у вас порядки в общине. В Длиннолесье давно бы пришли и сказали "ай-ай". Странно, что при всём при этом у вас в целом чисто. Вон домики какие аккуратные.

– Потому что делаем то, что надо и на мелочи внимание не обращаем. А теперь давай в дом.

– Совок. Дай мне совок… И метлу, – Мутный был непреклонен.

– Пожалуйста, – Пытливый пожал плечами и снова зашёл в свой дом. Через минуту принёс всё, что нужно, – уберёшь, не уберёшь – жизнь от этого не изменится.

– Если ты забросишь свои изуверские опыты, – парировал Мутный, – жизнь тоже от этого изменится не особо.

– Не скажи. Я получаю огромное удовольствие. И оно вдохновляет меня… на опыты. Новые.

– Изуверские?

– Ну это как получится.

Искатель принес мешок, но в нём оказалась дырка, и пока добирались до свалки, тот похудел в два раза. На свалке рылись собаки и прыгали вороны. Бегунов с острокрылами не было – у человеческого жилища редко попадались отходы незримых.

– Соберём? – спросил Мутный.

– Ладно, шкодник с тобой, – Пытливый вздохнул, – но знай, это вроде болезни – пытаться собрать весь мусор.

– Тогда пыхчики – разносчики заразы.

Пытливый молчал.

– Не знаю, что и ответить, – сказал он наконец, – твоя взяла. Будем считать, ты уложил меня на лопатки. Своим остроумием.

Он усмехнулся и стал помогать.

Пришлось идти за мешком, но этот проверили.

– Скоро мешков не останется. Куда я буду складывать образцы?

– Я куплю тебе сколько надо. Вот только появятся деньги.

– Ты будешь работать? Здесь?

– Почему бы и нет. Жить в долг как-то стыдно.

– Тогда иди на кухню. Будешь мне помогать.

Мутный пожал плечами:

– Кухня так кухня. Согласен.

– Отлично. Будешь следить, чтобы я в компот не положил чечевицу. Или наоборот.

– Узнаю своего приятеля. Как же тебя ещё терпят?

Теперь уже Пытливый пожал плечами:

– Не знаю. Может, им нравятся гастрономические опыты.

Друзья рассмеялись и уже весело закончили с уборкой.

– Интересная у нас интермедия вышла, – сказал искатель, после того, как вернулись домой.

– Да уж, – Мутный зевнул, – как однажды сказал Терпеливый, "в программе о ней ни слова".

Первая проклинала себя за то, что согласилась на такой безрассудный поступок. Она была во власти этих двух крылатых существ, полной и абсолютной. Она умоляла их быть аккуратнее, крепче держаться за хрупкую, как ей казалось, конструкцию, а также следить, чтобы она не сломалась. Точнее, не развалилась. Умоляла, конечно, не вслух, про себя. Но вслух она тоже кое о чём говорила, больше кричала, и в основном это было упоминание шкодников, чёрных и всякой нечистой братии. Громкое и нескончаемое.

Волновала не только и не столько высота, сколько скорость. Уши закладывало. Тело продувало насквозь. И это несмотря на белую шкуру какого-то неизвестного животного, в которую её обернули.

Летели в сторону гор. Летели давно. Но горы не приближались. Горы росли на глазах, становились мощнее, но оставались такими же недоступными, что на равнине, что на холмах, что у самого моря. Небеса пылали, и эта иллюминация только добавляла беспокойства.

Да, прикрытых, да еще и предначертанных не трогает это сияние, но… как сказать – не трогает? Очень даже трогает. Не так сильно и разрушительно, как других, но не заметить его невозможно. Оно разрисовывает мысли, раскрашивает в одному ему нужных тонах.

Из разговоров с пестрокрылыми она поняла, что у тех это вовсе не так. Сезон пылающих небес – время подумать, осмыслить пройденное и построить планы на будущее. То есть, попросту, время отдыха. Когда ты остаёшься наедине со своими мыслями, наводишь в мыслях порядок и выкидываешь ненужное.

Первая вспомнила слова Бесполезного о том, что во время пылающих он слышит какие-то звуки, и, наблюдая за свитой, она представляла, что те слышат тоже. Тогда всё вставало на место, и излишняя сосредоточенность Народа Холмов находила своё объяснение. Хотя, возможно, они такие всегда. Задумчивые и безупречные. А не болтливые и порочные, что можно сказать про её собственный народ. Трудно им будет общаться с людьми. Ну, кроме, пожалуй, отшельников Озёрного Края.

Первая смотрела на землю.

Земля приближалась.

"Мы снижаемся, забери меня чёрный". Девушка как-то скукожилась, взяла ноги в руки и стала молиться.

Но, к чести своих компаньонов, она не сломала ни одной своей косточки, ничего не ушибла. Её даже не вывернуло. Первая освободилась от пут, медленно, как будто суставы после полёта стали особенно хрупкими, и, довольная тем, что осталась цела, спрыгнула вниз.

Они стояли на утёсе, широком, как плато Заводья, который выдавался вперёд и нависал, словно хищная птица над бесконечными холмами, раскрашенными в зелёные, а кое-где сине-фиолетовые цвета. Где-то там, ещё дальше, лежала равнина, далёкая, покрытая дымкой и населённая людьми.

Как-то она спросила Пестрокрылых, почему они живут на холмах, ведь на равнине теплее, не дуют холодные ветра, и животный мир, как заметила девушка, более богат и разнообразен. Неужели из-за любви к полёту? Из-за того, чтобы встать на широком утёсе, и сразу расправить крылья? Она долго не понимала, что же пытается втолковать собеседник, но всё-таки смысл дошел. У пестрокрылых свои страхи. Один она уже знала. Народ холмов боялся маару, бестелесную душу равнин. Вспоминая смерть топтуна, Первая их понимала. Но она понимала и то, что маара – не единственный страх, есть что-то ещё, что-то глубокое, но что – спросить не решалась. Люди тоже много чего боятся. Не маару, так черных ангелов, мифических существ, что прилетали с холмов. Как девушка не пыталась объяснить, кто это такие, пестрокрылые так ничего и не поняли. Да она и сама перестала бояться, ведь находилась под лучшей защитой, которую можно придумать. Казалось, всё это собрание высоких красивых существ служит одной единственной цели – защитить маленькую потерявшуюся проводницу.

Девушка скинула шкуру, и тотчас о том пожалела. Здесь дул холодный пронзающий ветер, и она не помнила, чтобы когда-нибудь ей было так холодно, ну разве что во время её первого и пока единственного полета.

Одевшись обратно, Первая оглядела присутствующих.

На утёсе находились существа с самой разной расцветкой крыльев – члены синей, зелёной, красной, фиолетовой стаи. Все четыре семьи Народа Холмов. Братья с братьями, каждая стая отдельно, это она заметила сверху, во время полёта.

Однако чуть поодаль стояла странная группа, представители которой не имели какой-то особой расцветки крыльев, скорее, их крылья переливались всеми цветами пылающих небес.

– Кто это? – спросила Первая у Луы.

– Мы считаем ту стаю особой… Многоцветнокрылыми – кажется, так это звучит на вашем языке.

– Многоцве… Язык можно сломать. Пусть будут…допустим… радужнокрылыми, – решила девушка, – это особая стая?

– Они рождаются в каждой. Началось это давно, до того, как люди пришли на равнину.

"Надо же, мы опять возвращаемся к Острову”, – подумала Первая.

И посмотрела в даль, далекую и близкую одновременно, туда, куда возвращались все её мысли. Голова кружилась, воспоминания распускались, словно цветы на деревьях, и девушку снова тянуло домой.

– Вначале мы не понимали почему, – приятный голос Луы вернул её в настоящее, – но потом поняли, что это дар Бога. Каждый радужнокрылый – член ещё одной, пятой стаи. И после своего обучения отправляется к братьям. Они живут выше, у самых гор.

– Это изгнание? – Первая смотрела на шкуры, которыми закрывали тела члены новой семьи.

Луы задумался:

– Да, было время. Когда-то мы отрекались от этого дара, – пестрокрылый склонил голову набок, как будто он вспоминал. Или как будто печалился, – нам стыдно, что было так. Но сейчас родиться радужнокрылым… – он не мог подобрать нужное слово.

– Почётно?

– Да, – Луы помолчал, потом добавил, – они другие. Днём почти не едят, им хватает и солнца. Парят в небе, не опускаясь на землю. Очень и очень долго. Понимают друг друга без слов. Мы это считали проклятием, теперь говорим – благословение.

Гордые и замкнутые, а может, просто отстраненные, радужнокрылые стояли, сцепив трехпалые руки, и смотрели… нет, не на других, не на неё, как это делали представители одноцветных семей, а в небо, будто пытались впитать в себя каждый оттенок.

"Зачем ты смотришь отстранённо

Туда, в глубины океана?

Ты просто маленькая шхуна,

Тебя снесет в мгновенье ока", – вспомнила Первая.

Здесь, на высоком утёсе, разыгрывалось очередное состязание пяти разнокрылых семей. Пестрокрылые соревновались в полёте, поражая друг друга красотой и сложностью фигур, которые рисовали в небе. "Как кузнецы, что соревнуются в замысловатости поделок" – подумала девушка, вспоминая праздник Возвращения. До Возвращения ещё далеко, почти пять долгих лет, и проводница взгрустнула.

Каждый пытался показать что-то оригинальное, не столь изящное, сколь невозможное, что-то, что ещё никто не показывал. Ну, так она поняла.

Быть может, таким образом пестрокрылые себя выражали. Так же, как люди во время своих состязаний. Поэтому, возможно, не всё потеряно, и два народа найдут общий язык.

На Первую смотрели как на почетную гостью (тот же немигающий взгляд плащеносца), и её присутствие придавало состязанию какой-то особый, глубокий настрой. Во всяком случае, так казалось.

Краснокрылый спикировал вниз, резко, на бешеной скорости, и стал притормаживать, почти у самой кромки утёса. Перевернувшись в воздухе, он снова поднялся вверх, только теперь вниз спиной. Замер в воздухе, быстро двигая крыльями, и, несколько раз крутанувшись, исчез, бросившись вниз. Однако потом появился, закручиваясь, словно волчок.

Дошла очередь и до радужнокрылых. Девушка напряглась, ожидая увидеть нечто ошеломительное.

Однако полёт членов гордой семьи не впечатлил. Совсем. Казалось, будто они не пытаются ничего показать, а просто летают. Да, высоко, да, красиво, но летают. В свое удовольствие. "Удивительная стая, – подумала девушка, – какие-то несостязательные".

Первая начала уставать. От бесконечных пируэтов, самовыражений. Так иногда смотришь на очередные разборки мужчин, и хочется уйти, настолько они утомляют.

– Долго это продлится? – спросила она.

– Да, – Луы посмотрел на девушку.

"Он понял, – подумала та, когда её стали пристегивать к уже знакомой конструкции, – хорошо, что не стал уточнять. Всё-таки пестрокрылые – это не люди".

Вскоре она была дома.

Какой-то саммака постоянно крутился поблизости. Молодой, а, может быть, зрелый – саммаки на холмах значительно мельче, и возраст угадывался с трудом. Она потрепала животное по бугоркам, провела рукой по спине. Саммака сделал брык и упал кверху брюшком. "Ты мой хороший" – девушка пожала каждую из шести поднявшихся лапок. Саммака застрекотал и выгнулся. "Совсем как кошка, – подумала Первая, – как же мы все похожи, зримые и незримые, маленькие и большие…"

Она зевнула. Хотелось спать. Спать, спать, спать… Всё-таки первый полет в её жизни. Событие незабываемое, но, конечно, выматывающее.

Около кровати Первая обнаружила ужин. И снова удивилась – откуда пестрокрылые знают их кухню? Ведь они же боятся равнины.

Ситуация выглядела странной, таким же странным казалось и то, что она никому не задавала этот вопрос.

"Здесь какая-то тайна, – подумала девушка, в то время как веки её тяжелели, – кто же я всё-таки – гостья или пленница?"

– Сегодня ты приходил не один, – Пытливый выписывал очередную букву, стараясь не упустить каждый её изгиб, в то время как Мутный что-то считал.

– Её зовут Быстрорукая. Она дочь Заговорённого, – гость перевернул страницу и стал считать дальше.

– Ого, – удивился Пытливый, – самого Заговорённого. Она подалась в искатели? Или пришла за тобой?

– Второе, – парень нахмурился. Тема разговора ему не нравилась, – а ты? – спросил он Пытливого, – у тебя-то кто есть?

Парень вздохнул:

– Да приходит одна, интересуется. На днях предложила уборку. Я сказал – не люблю, когда трогают вещи, потом не найдешь. Она – у тебя беспорядок. Я – какой беспорядок? Это порядок, понятный мне одному, всё лежит на местах. Вначале надулась, потом успокоилась. Вчера напросилась мне помогать.

– На кухне?

– Да.

– Помогала?

– Да больше тёрлась. Всё рядом и рядом. Не давала сосредоточиться. Я кухней почти и не занимался, только она. Иначе бы вообще всё смешал – и суп, и компот, и второе с колбасками.

Мутный прицокнул.

Он посмотрел на искателя, и произнёс, словно хотел объяснить что-то само собой разумеющееся, – да она уплыла в твои сети. Как говорят в Приморье. И, кажется, ты не отвечаешь взаимностью.

– Я?? – Пытливый выдохнул. Громко, – да у меня от неё дыхание перехватывает. Я даже думать не могу. Когда она приходит, у меня все дела останавливаются. Она уходит, а я как в тумане. Какие-то нежданчики в голове. Всё прыгают, скачут. И снова собраться – не получается.

– Ооо, – смех сотрясал тело Мутного, – да у тебя всё серьезно!

Тут же затрясся Пытливый.

Если бы кто-то в этот момент решил заглянуть к ним в окошко, он бы увидел, как двое молодых и с виду серьёзных людей склонились над старой рукописью и странно гогочут и лают. "Колдуны" – подумал бы он, – стражей на них не хватает”, и зашагал бы прочь, а то мало ли что, наведут ещё порчу.

– Дааа, – Мутный утёр слезу, – рассмешил…

– Да ладно тебе, – искатель тыкал на знаки и что-то считал, – 156… Это не звуки, скорее слоги… Ты подсчитал?

– Подсчитываю.

– Давай, – Пытливый нахмурил лоб, – если письмо слоговое, скорее всего, вторая часть знака – гласная. Вторая часть сложного знака. А простые, не сложные знаки – слог, состоящий из одного только звука. Если следовать тайнописи древоведов.

– Простые встречаются чаще, – заметил Мутный.

– Ну если я прав, – Пытливый накручивал локон, – Самые распространенные буквы – гласные. Вторая часть сложных. Если они хоть немного похожи, мы правы.

– Вот, – приятель отдал свой листок, – по простым. Пять страниц.

– Достаточно. Теперь осталось подсчитать вторую часть сложных… Но на простые они не похожи, – продолжил он грустно, – ладно, я сам. Будем надеяться, что наш язык и язык дневника суть одно. Как "Приключения Листика".

– Ага, – уловил Мутный, – зная, как читаются буквы, мы сможем прочесть и текст.

– Да. Но схожесть поможет ещё и в другом. Если языки похожи, будет легче догадываться. Хотя бы по частоте, с которой буквы встречаются.

– Не понял, – Мутный чесал затылок, – но верю тебе на слово.

– Спасибо, – искатель сделал кислую мину, – но я и сам как саммака в воде… Слушай, Мутный, – спросил он вдруг, – так это, с дочерью Заговорённого, какие планы? Останетесь здесь?

Тот покачал головой:

– Нет, скорее всего, не останемся. Мы уезжаем.

– Это она так решила?

– Это мы так решили.

– Жаль, – приятель вздохнул, – очень жаль.

– Что за хрень? – Первая не заметила, как громко это сказала. Слава Обиженному, ни один пестрокрылый не понял – таким выражениям она не учила.

Состояние было такое, как будто мимо неё пролетела стая из тысячи стриклов. Голова гудела, в уши забилась вата. "Даа, – подумала девушка, – развлекаются… ничего себе так развлекаются. В мире людей всё гораздо спокойнее. Хотя…" И она улыбнулась, представив, как изменились бы в лице пестрокрылые, увидев всё то непотребство, что вытворяют её сородичи. К примеру, на Возвращение.

Девушка оглянулась.

Зал Гармонии. Огромное полукруглое здание, такое высокое, что междуреченская звонница в сравнении с ним казалась частью какого-то детского городка. Подобно другим домам синей стаи, Зал Гармонии был сделан из того же лазоревого камня. Но размеры, конечно, внушительные, такого строения Первая раньше не видела.

А внутри… Внутри это смотрелось ещё грандиознее.

Огромное пространство, наполненное светом, который исходил отовсюду, со всех направлений. Многочисленные трубы разной длины, ширины, мутные, блестящие, всевозможных оттенков, подсчитать невозможно – все они покрывали широкую стену напротив, но было понятно, что в глубине этой самой стены, за узкими проходами, скрыто гораздо больше.

Зал был наполнен жителями селения. Да что там селения – под сводами собралась вся Синяя стая. Это казалось, но, возможно, оно так и было. Пестрокрылые стояли за отдельными кафедрами, совсем как представители стражей во время своих взываний, и слушали музыку. Если можно назвать это музыкой – такое безобразное сочетание звуков девушка раньше не слышала.

Во время концерта она скосилась на спутника, им был Луы, и поняла, как велика всё же пропасть между двумя народами. Этот взгляд. Так глядит плащеносец, нацеленный в бруму. Так смотрит Ходкий во время полёта.

Звуки то резали слух, то стучали, будто из-под земли, и однажды, когда наступила тишина (странная такая тишина – как будто где-то поблизости бродит стадо топтунов), она с надеждой спросила:

– Всё?

– Нет, – сказал пестрокрылый, так громко, что девушка вздрогнула. И в голове появилась догадка – музыка не прекращалась, музыка и теперь звучала в полную силу, поэтому-то Луы и крикнул, пытаясь перекричать. Так бывает во время праздника, когда бродячие музыканты выжимают из своих инструментов всё, на что те способны, и ты пытаешься говорить. А потом, по приходу домой, начинаешь хрипеть – настолько громко ты говорила.

В который раз Первая убедилась – пестрокрылые слышат то, чего не слышат люди.

Её слух терзали такие душераздирающие переходы, что теперь, выйдя из здания, девушка удивлялась, как это она способна о чём-то думать. Казалось, её расшили, а после зашили, заново. При этом всё старое вынули, а вставили новое, и к этому новому нужно привыкнуть. Хотелось плакать, кричать и биться в истерике одновременно.

Среди выходящих она заметила Коэ́, старейшину Синей стаи. Хотя говорить “старейшина”, конечно, неправильно – у пестрокрылых не было правителей, в человеческом понимании слова. Дети слушались старших, ученики – учителей. И всё. Каждый из членов общины был равноудален от другого. Общество взаимного уважения – возможно, так будет правильно. Как это общество обходилось без твёрдой руки, без кнута, без пряника, без многочисленных гильдий, поддерживающих порядок, оставалось загадкой.

Между двумя их народами пропасть, и этот ответ был единственным.

Ну а Коэ просто старший, и только. Коэ помнил многое, многое знал, и мог рассказать значительно больше, чем кто-то другой.

– Я хочу услышать, – обратилась к старшему Первая. Обычно так начинали разговор её ученики, – давайте где-нибудь поговорим.

Синекрылый остановился и внимательно посмотрел ей в глаза. Взглядом плащеносца, который ожидает задание.

– Я готов слушать, – Коэ говорил хорошо, без особого выговора. "Это не люди, – подумала Первая, – человек бы, скорее, сказал – "пройдёмте", "давайте присядем", возможно, они отошли бы в сторонку. Пестрокрылый остался стоять, где стоял, готовый ответить.

– Мне не совсем понятно моё положение, – сказала она Коэ, и продолжила, выделяя каждое слово, – Вы. Меня. Похитили. Не пригласили, а именно похитили. Я первый человек, который у вас побывал. Почему же вы не спускались к людям, если знали, что мы живём на равнине?

Собеседник задумался. Задумчивость вообще то была нормальным состоянием пестрокрылых.

Девушка набирала воздух и медленно выдыхала, чтобы дождаться ответа.

– Пророчество сбывается, – ответил Коэ, – порядок нарушен. Наступает ночь, а должен быть день. Небо темнеет, а должны быть пылающие. Господь говорил о спасении, и это спасение – вы, те, кого он привёл. Он просил вас принять, как братьев, когда придёт это время. И время пришло.

– Пророчество, – задумалась девушка, стараясь повертеть это слово на языке, настолько оно было ёмким, – ну почему же вы раньше молчали? Почему не сказали сразу?

Коэ скрестил свои руки:

– Вы наша гостья. Мы не хотели Вас…

– Беспокоить, – подсказала девушка старшему.

Робость – пожалуй, еще одно качество Народа Холмов. Пестрокрылые боялись стать в тягость. И в то же время доставляли ей массу неудобств – взять хотя бы сегодняшнее представление.

Девушка усмехнулась:

– Вы удивительно любезны. Конечно, похищение – не ваша выдумка, конечно, так сказано в пророчестве.

– Вы правы, – Коэ опустил свою голову (как это по-человечески, подумала Первая, не во всем же, забери меня чёрный, мы разные), – вы правы, – повторил он опять, – наши посланцы были в пути, когда обнаружили Вас. И это их собственное решение. От имени стаи хочу извиниться. Мы Вас отправим обратно, когда захотите, – старший смотрел ей в глаза, – что делать дальше, не знаю. Пророчество об этом молчит.

– Тогда мне совсем ничего не понятно, – девушка помолчала, и после продолжила, выделяя каждое слово, – я – первая из людей, которая побывала у вас. Как вы узнали, что́ мы едим? Как смогли, – она пошевелила пальцами, – приготовить?

Коэ склонил голову набок. "Думает", – Первая фыркнула. В такой позе стояли её ученики, если пытались что-то понять. Так напрягался Луы в первые сутки знакомства.

– Хранители, – произнес наконец пестрокрылый, – хранители знают все.

В самом холмистом Лесу равнины, в самом отдалённом селении этого Леса, в одном из самых невзрачных домиков сидели двое.

Сидели и оправдывали название места. Потому что они искали. Искали, но долго и тщетно.

– Столько времени потрачено впустую, – Пытливый опустил свои руки, так, словно в каждой висело по гире, – моя догадка оказалась неверной. Получается, это совсем не догадка. Вторая часть сложного знака – не гласный. Но что? Вспомогательный знак? А первая часть? Согласный? Или, может быть, гласный? Что, забери меня чёрный, за слог? Это какое-то издевательство, вовсе не слог. Типа "ч – ел – ов – ек".

Он громко выдохнул и попытался подняться. Быстро и непринуждённо.

Непринуждённо не получилось. Искатель рухнул обратно.

Мутный учился писать, а заодно помогал. Теперь приятель старался переписать первую страницу, и попутно делил сложные знаки на составляющие.

– Если ты запутался, распутывайся в обратном направлении, – предложил он искателю.

– Вечно ты со своими поговорками. Хорошо. Отбросим последние рассуждения. Начнём с того, с чего начали, – парень взъерошил волосы.

На противоположной стороне дороги, на маленькой, не по размерам скамье сидел Невинный. И что-то чертил, в небольшом карманном блокноте.

– Давно он здесь? – спросил Пытливый у Мутного.

– Кто?

– Твой сокамерник.

– Ааа, мой духовный брат, моя половинка, – Мутный слегка сдвинул брови, – пускай. Пока не уйду, будет сидеть. Такая работа…

– Он помогал мне на кухне. Однажды. И постоянно жевал. Поэтому я беспокоюсь – как он там? Может, проголодался? – искатель расстроился. Конечно, картинно.

– Ну вынеси что-нибудь, чтобы не мучился. Хотя … пускай посидит. Голодать полезно. Саммака поголодает – тогда и бруму гоняет.

– А твоя воительница? Она… как ей твоя половинка?

– Быстрорукая ушла на охоту, – Мутный сказал как отрезал. Говорить о невесте ему не хотелось.

– Ммм…даа, – Пытливый задумался, – начнём, сталбыть, заново. Так… Общее количество знаков 188. 32 простых. Гипотеза – звуки. 156 сложных, можно разделить на простые. Это важное замечание, – искатель поднял кверху палец, – потом. Знаки не похожи на наши. А если похожи, то только частично. Первая часть встречается чаще, вторая – реже. Итак…

– Тяжелую задачу ты мне подкинул, – Мутный выписывал букву, – я и по-нашему то писать не научился.

– Труден путь искателя, да сладок плод.

– Терпеливый.

– Да. Он любил поговорки, – искатель прошёл мимо клетки и открыл многодверчатый шкаф, – подымим?

– У тебя есть?

– А как же ж, – ответил Пытливый с явным приморским акцентом, – жить у холмов и не насобирать холмистых чадилок? Дружище, мне не надо пилить полравнины, чтобы покупать неизвестно что, неизвестно где, да еще втридорога. Вот, – он достал небольшую коробочку и протянул её гостю, – чистейший, собранный этими руками, – искатель раскрыл ладони.

Мутный слегка улыбнулся.

Открыв коробочку, он долго втягивал аромат, знакомый, терпкий, и даже прикрыл глаза, чтобы лучше впитать этот запах.

– Более чистый, чем тот, которым дымили мы, в нашу последнюю встречу, – я, ты, Щербатый… – Пытливый нахмурился. Он вспомнил историю, услышанную от Мутного. Неужели это случилось? Неужели они никогда не соберутся втроём?

– Давно не дымил, – глаза у Мутного стали красными и будто бы влажными. То ли от кропотливой работы, то ли от нахлынувших воспоминаний, – заряжай.

Искатель набил самокрутки, и стал утрамбовывать содержимое.

– Тебе не страшно? – спросил его Мутный, когда они задымили.

– Что именно?

– Ходить на холмы. Говорят, там живут чёрные ангелы.

– Ах, ангелы… – Пытливый закрыл глаза, затянулся и стал выдыхать колечко, – и ради этого лишать себя удовольствия? – приятель всем видом показывал, что получил удовольствие, – возможно, они существуют, возможно. Но днём их не видели. А значит, сидят по норам и не высовываются. А если кто высунется, у того спрашивают – "тебе не страшно?"

Мутный пожал плечами:

– Говорят, многие уходили на холмы, но никто не возвращался. Я не имею в виду собирателей, вроде тебя, я о тех, кто уходил далеко.

– Были такие. Я слышал. Возможно, там и живут. Возможно, нашли себе Лес, и поселились. Я бы сказал тебе больше, но не могу, – Пытливый многозначительно пыхнул.

К потолку поднимался дым, закручивался книзу, и, изогнувшись, убегал сквозь решётки окна. Дым уносил тяжёлые мысли, и эти мысли не волновали. Думать совсем не хотелось, да и не думалось…

– Вот это я понимаю, – Мутный встал, пошатнулся, и посмотрел на искателя. Глазами, налитыми кровью, – как нам работать? Теперь?

– А никак, – искатель уплыл, – сегодня отбой.

– Уверен?

– Уверен.

– Можно я заберу листочек? – приятель смотрел на каракули, – хочу глянуть дома. Вдруг догадаюсь.

– А забирай, – Пытливый вдохнул. И выдохнул, – вдруг догадаешься.

Мутный забрал листочек, и медленно, как в полусне, проплыл мимо клетки, из которой глядели глаза. Так удивлённо, загадочно, как никогда ещё не глядели.

– Всё говорит, говорит…

– Я не слышу. Для меня он щебечет под настроение. Для тебя целый день, – Пытливый пожал плечами, – мы разные.

Он посмотрел на Мутного, который остановился у зеркала и что-то разглядывал:

– Любуешься? Хочешь увидеть цвет своих глаз?

Тот не ответил.

Он глядел на исписанный лист, точнее, его отражение, и шевелил губами. Безмолвно.

А потом прочитал, медленно, растягивая слова, так, будто читал молитву:

"Прошел целый месяц, как уплыл последний корабль. Никто не вернулся."

Это было прекрасно.

В рот будто вставили кляп из плотно спрессованного воздуха, грудь придавило чем-то тяжелым, а в голове проносится вихрь, срывая остатки мыслей.

Первую тошнило, крутило, вытряхивало, мышцы сводило судорогой, холод вползал под кожу (несмотря на меха, в которые её закрутили), но девушка просто вопила от счастья. Буквально.

Не так, как тогда, в прошлый раз.

Может, всё дело в скорости. Или в огромных белых горах, которые будто совсем уже близко, а ты летишь им навстречу, песчинкой, и – йе-хху! ба-бах! Ща как вдаришься в эту громаду!

Тогда, в прошлый раз, было страшно, Первая ощущала себя потерянной. Маленькой девочкой, которую что-то несёт, а куда – непонятно. Теперь же полёт заставлял трепетать и в то же самое время смеяться. Да, маленькая, да, девочка, но, в конце то концов, это прекрасно, можно и потерпеть.

А горы и впрямь необъятные.

Где-то там, уголком сознания, девушка понимала, что это только кажется, что они близко, до них еще лететь и лететь, как до самого моря, а, может, и дальше, и эта безмерность её поражала.

"Уфф" – Первая вздрогнула, когда они приземлились. Словно пьяная, освобождалась она от пут, и, словно обкуренная, смотрела на своего оруженосца. Всегда услужливый (хи-хи) Луы помогал ей спуститься.

– Вот это полет. Тррр, – девушка затрещала, как плащеносец. Она произнесла это звонко и радостно, не смотря на то, что тело болело, голова кружилась, а воздуха было мало, – здесь тяжело дышать.

– Это горы, – ответил Луы, – мы у подножия.

– Горы? Мне то казалось, до гор далеко.

– Это только начало гор. Горы больше равнины, и больше холмов.

– Брр… Как тут холодно.

Первая потопала, помахала руками, чтобы согреться, но вдруг поняла, что это плохая затея – она дышала, как загнанный саммака, и чуть не валилась с ног. “Дыхание не сбивай, не восстановишь”, – усвоила девушка.

И огляделась.

Здесь, в предгорьях, растительность отличалась от той, что росла на холмах, и уж тем более на равнине. Отличалась заметно. По большей части скудостью. Почва не везде покрывала землю, кое-где обнажались скалы. Куда ни глянь – всюду мох с какими-то усиками, которые колыхались под порывами ветра, маленькие ползущие растения с разрезанными листиками, крушинки… и всё. Не было даже тянучек. Что говорить о незримых растениях. Уже на холмах их становится меньше, в основном это злаки. Здесь же они исчезли.

Крушинки какие-то странные – мелкие, полуоткрытые. Дома они закрывались сразу, как только ты появлялся, бывало, так плотно, что даже топтун бросал безнадёжное дело, и не решался вскрывать. Но если ты отходил, они обнажались, полностью. Здесь же крушинки не схлопывались, а если вокруг было тихо, не открывались. Они словно начали открываться, и замерли. Но почему? Возможно, от ветра, который то затихал, то подымался, холодный, резкий, порывистый.

Чуть вдалеке разнообразия было больше – красные, синие, фиолетовые пятна. Видимо, где-то природа богаче. А может, это отблески небосвода играли на начищенных до блеска камнях. Играли на самом краю этого мира, где скалы дышали – и выдыхали живое.

– Никто не пробовал перевалить через горы? – спросила Первая, скорей удивляясь вопросу, чем ожидая ответ.

– Никто, – голос Луы поражал своей сухостью, – для нашего народа это невозможно, – он помолчал и добавил, – Ээф.

– Ээф? Что за Ээф?

– В горах, – Луы посмотрел на вершины.

К нему присоединились другие.

Вся синяя стая глядела в горы, словно застыла в молитве.

– Там спит Ээф, – объяснил пестрокрылый. Низко и глухо. Почти прорычал, – Создатель мира.

– Обиженный? Наш Обиженный – ваш Ээф?

– Это он. Тот, кто послал вас сюда. Тот, кто привёл ваш народ.

– Значит, Вы тоже верите в Остров, – девушка закуталась поплотнее, пытаясь укрыться от этого бесконечно холодного ветра, который искал лазейки в одежде – и находил, – если два народа верят в одно и то же, значит, . Вот только вы говорите – привёл, но у нас люди приходят, сами. А Обиженный как будто не при делах.

Синекрылый молчал.

– Каков он, Ээф? – спросила, зевая, девушка. Подозревая, что ей опишут высокого статного пестрокрылого с правильными чертами лица.

Луы опустил свою голову. Потом произнес, словно взвешивал каждое слово:

– Ээф большой и могучий. И длинный. Глаза Ээфа сверкают. Шерсть Ээфа блестит. Он летает легко и быстро, как длинноносик. Сейчас Ээф спит в горах, свернувшись у входа. Но скоро проснётся. И слушающие услышат.

"Как неожиданно" – думала Первая. Когда она размышляла о Боге, то представляла сурового дядьку, который накажет. За шалости. Высокого, бородатого. Ты пошалишь, а он тебя – на! И накажет.

Фантазия пестрокрылых её поразила. Но, может, они знают больше?

Коэ, стоявший чуть поодаль, что-то сказал, обращаясь к собратьям. Девушка ничего не услышала, но то ли по трепетанию воздуха, то ли ногами, обутыми в мягкую обувь, она уловила, что сказано громко.

– Хранители там, – обратился старейшина к девушке, махнув в сторону гор, словно напоминая, зачем они здесь.

Стая отправилась по узенькой чуть заметной тропинке, уходящей к высокому тёмному камню. Крушинки втягивали лепесточки, мох пригибал свои усики, когда компания из пяти крылатых мужчин и одной потерявшейся девушки ступала по грунту, тревожа безмолвие, в котором твердотелки, и те не летали.

За камнем оказался проём. Скорее, вход.

Первая вздрогнула, ей стало страшно. Она никогда не входила в горы. Да, из каких-то полузабытых рассказов, пересказанных бабушкой во время их посиделок, обрывков книг, в том числе приключений того же Листика, она знала, что в горы можно войти. Что там живут большие лохматые существа вроде драконов и охраняют сокровища. Да что там драконы, говорят, рудокопы Заводья тоже бывают в пещерах.

В пещерах. Она даже вспомнила это слово.

Как много приключений выпадает на долю маленькой проводницы. Но это не так уж плохо. В конце концов, с ней рядом те, кого она понимает, кому доверила тело во время полета. Да, пестрокрылые – трусы, они не спустились к людям, похитили спящую девушку. Но девушка в целом и общем довольна, и даже… ну да, благодарна.

Первая улыбнулась.

В пещере было темно. Сполохи что-то ещё рисовали на стенах, у самого входа, но стая двигалась медленно, стараясь не оступиться. Только Коэ впереди чуть ускорился.

– Он не боится? – спросила Первая у Луы.

– Он слушает.

– Слушает?

– Слушает стены. Голосом. Здесь много поворотов.

– Я ничего не слышу.

– Да, – сказал Пестрокрылый, – возможно, что ты не слышишь.

Первая не поняла, как это – слышать стены, но особо и не пыталась. Всё, что происходило в обществе высоких двуногих ангелов, невозможно понять до конца. Она и так знала многое. Столько, что всё это нужно собрать, уложить, осмыслить. И да поможет Обиженный, она когда-нибудь это сделает.

Здесь было холодно, и темно, ветер дул в спину. "Ветер дует туда, где теплее, – думала Первая, – с холодных гор на прохладные холмы, с холмов на равнину, с равнины на море. Значит, там, впереди, тепло". Эта мысль, конечно же, согревала. Но ещё бы знать, далеко ли выход, долго ли красться в пещере.

Впереди появилось пятно. По мере продвижения пятно расширялось, всё больше и больше – и превратилось в проём. Или обрыв.

Путники остановились.

Коэ подошел к самому краю, прыгнул вперёд и… исчез.

Потом исчезли другие.

Первая растерялась.

Её схватили и понесли.

“Бог мой Обиженный”. Свет ударил в глаза, ноги лишились опоры и она поняла, что летит, в какую-то бездну, поддерживаемая с обоих сторон.

"Долго ли нам ещё падать?" – подумала девушка, надеясь, что спутники расправят наконец свои крылья и мысленно умоляя об этом. Обиженного, Ээфа, да и самих её спутников.

Наконец Коэ, а следом за ним и другие молитвы услышали, и стая словно по желобу влетела в ярко освещённое пространство, на сводах которого горели мириады светящихся точек. "Возможно, это и есть те самые звёзды, которые видел Листик. Возможно, он плыл под сводами гигантской пещеры, – у Первой перехватило дыхание, – а если так, то это не сказки. Значит, не сказки и всё остальное. Значит, и солнце может ходить по небу, куда ему вздумается". Девушка открыла рот, не в силах представить, какие бы это имело последствия.

Вдалеке сверкали непонятные зелёные, красные, синие огоньки. Разбросанные повсюду. Словно пылающие небеса пробились в самое сердце гор, но застыли, не в силах вырваться. Каменный пол пещеры отражал идущее сверху сияние, как будто это вовсе не камни, будто это груды огранённых кристаллов, разбросанные в исполинском подземелье, спрятанные от посторонних глаз.

Впереди, на достаточном отдалении девушка увидела радугу. Да, это была радуга, самая настоящая. Каменный пол обрывался вниз, и она появлялась за выступом, откуда глубоким раскатистым рокотом слышался шум падающей воды. Как после водяной мельницы, но во много, во много раз громче. Первая никогда не видела водопадов, только небольшие пороги, которых полно в Долине, Прихолмье или далеком Заводье, там, где несут свои воды быстрые реки. Водопады были чуть дальше, уже за Заводьем, где холмы резко превращались в предгорья, и можно было услышать рокот, похожий на топот тысячи топтунов. Первая не была в тех местах, но знала по рассказам, и если это хоть отдаленно походило на то, что она сейчас слышала, то не удивительно, с каким воодушевлением ей об этом рассказывали.

В пещере было тепло. Не так, как на равнине, но гораздо теплее, чем перед входом. Волны тепла шли откуда-то снизу, и казалось, что если они спустятся, туда, за выступ, за которым шумела вода, ласковый ветер обнимет их так, будто они у моря.

"Арраэхон! – крикнул Коэ, настолько громко и зычно, что мурашки пробежали по коже, – Арраэхон!"

Раскатистый звук отразился под сводами, перекрывая шум водопада, потом зазвучал в отдалении, дальше и дальше…

Коэ обернулся, сузив большие жёлтые глаза. Первая сузила тоже. Она настолько привыкла к мимике пестрокрылых, что это получалось непроизвольно, само собой. Как будто она улыбалась.

Спутники перестали двигаться и слегка опустили головы. В воздухе замерло ожидание.

Первая вглядывалась вперед, туда, за таинственный выступ, ожидая со всеми. Хотя и не знала чего.

И услышала.

Еще вдалеке, тихо-тихо.

Как будто кузнец куёт гвозди. Слегка распрямляя металл. Бриньк-бриньк.

И вот уже целая группа кузнецов стучит по металлу. Бриньк-бриньк.

Из-за выступа показалось… яйцо. Сплюснутое, растянутое. Второе, третье, четвёртое… Яйца словно всплывали, одно за другим.

И вот уже Первая насчитала четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать яиц.

Существа были мелкие. Достаточно мелкие – если сравнить с людьми (и уж тем более с пестрокрылыми). Что-то размером с собаку. Из яйца выглядывала морда (назвать её лицом было сложно), узкая, будто у черепахи, сморщенная, с чёрными бусинками глаз. Морда кончалась тупым и подвижным концом, на котором угадывалось что-то похожее на рот. По бокам шли какие-то дыхальца. Дыхальца поднимались и опускались, словно жабры у пойманной рыбы, брошенной в лодку. "Косматый оценил бы моё сравнение" – подумала Первая, чуть улыбнувшись.

Вытянутое яйцеобразное тело поддерживало шесть достаточно длинных и тонких лап, хотя казалось, что лапы эти должны поломаться. Впрочем, наблюдая настоящих пауков, Первая всегда удивлялась, как это они умудряются на таких тонких ножках поддерживать такое объёмное тело.

Ещё две лапы торчали под мордой, в них существо что-то держало – что-то похожее на трость, сделанную из яркого серебристого металла. И вот концом этой трости оно и стучало о камни, издавая "бриньк-бриньк".

Когда подошло последнее из существ, звук прекратился.

– Арраэхон, – произнес незнакомец, тот, что стоял впереди, гораздо глуше и тише, чем это сделал Коэ.

– Арраэхон, – повторили за ним пестрокрылые.

Коэ подошел чуть ближе и что-то сказал.

Быстро и непонятно. Процокал, пробулькал, причмокнул.

Незнакомец втянул морду в яйцо, потом снова вытянул. И заговорил.

Говорил он медленно, тихо, делая паузы. То булькал, то скрежетал. Недолго, и, как показалось Первой, по делу.

Коэ обернулся:

– Те, кого мы называем хранители, приветствуют Вас, – он внимательно посмотрел на девушку и снова сузил глаза. Но в этот раз слегка по-другому. "Натянуто, – подумала Первая, – так улыбаются, если вдруг нужно ответить улыбкой".

И тоже сощурилась.

– Скажи, что и я их приветствую. Спроси, откуда знают о нас. Где узнали, что мы едим и как справляем потребности.

– Хранители знают всё, – Коэ повторил то, что говорил накануне. Так, что, возможно, только Первая его и услышала.

Он повернулся к пришедшим и что-то сказал. Точнее, присвистнул. "Как мало слов, – подумала девушка, – вряд ли он передал мою просьбу".

– Они наблюдают за вами. Они наблюдают за миром. Мир огромен, мы – это малая часть. Знать и хранить свои знания – самое важное в жизни, – продолжил Коэ после ответа незнакомца. Потом помедлил и тихо добавил, – потому они и хранители.

– Пускай, – ответила Первая, – пускай будут хранители. Паучки. С палочками…

“Прошел целый месяц, как уплыл последний корабль. Никто не вернулся. Они уже не вернутся, сказал отец, в темноте не возвращаются. Если небеса погасли, море потопит. Он сказал, это хорошо, что мы остались, а не уплыли.

Боже, зачем ты это делаешь? Зачем убиваешь? Пастор сказал, что мы избранные, ведь нас ты оставил в живых, а остальные погибли. Но они-то в чем виноваты? Моя мама, моя сестренка, она же совсем кроха, она еще (неразб.) сисю (неразб.) никому не сделала зла. За что ты её убил? (неразб.)

Лучше бы я уплыла на этом корабле (неразб.) утонула. Я не могу (неразб.) оставаться, слышать крики сожжённых. Это же те, кого мы любили (неразб.) огородились частоколом и не пускаем. Ты сжёг (неразб.) разум и они умирают.

Так и будем (неразб.) темноте как крысы. (неразб.) сказал, что небо должно снова измениться, а нам надо выстоять. Пускай оно изменится. Пускай даже снова загорится солнце, я больше (неразб.) нормально спать. (неразб.) этим жить дальше.

Я буду писать дневник, чтобы не умереть от ужаса. (неразб.) используя лампу. Пусть отец меня убьет или пастор. Мне всё равно. Боже, на кого мы похожи? За что ты нас так?”

Мутный перечитал написанное и замолчал.

– Сожжённые. Где-то я это слышал, – сказал он, подумав.

И вспомнил. Карету, путешествие, и ту, которую потерял. Навсегда.

– Ну и как ты думаешь, кто они такие? – спросил Пытливый. Он подошёл к окну и посмотрел на дорогу. Скамейка была пуста.

– Тронутые?

– Да, тронутые пылающими небесами, чей разум сожжён. Интересно… Люди уплыли. И не вернулись… А те, что остались на Острове, обезумели. Выжили только немногие. Избранные. То есть прикрытые… Небеса загорелись внезапно… А может, они и раньше пылали, но без последствий… И ещё темнота… Ах да, Терпеливый говорил, что на Острове нет зримых душ, а значит… а значит, и Ле́са… – искатель взъерошил волосы и радостно выдохнул, – это неописуемо. Ещё столько предстоит узнать…

– Удивительный ты человек, – откликнулся приятель, – как ты можешь так радоваться? Где твоё сострадание?

Пытливый нахмурился:

– Ты прав. Но… – он постучал пальцем по рукописи, – если мы поймём, что написано здесь, то научимся и сострадать. Переживают тому, что понимают.

Мутный усмехнулся:

– Состраданию не учатся… Ладно, ты есть, какой есть. Таким и оставайся, – он посмотрел на страницу, – эти неразборчивые пятна – слёзы. Читать будет непросто.

– Но оно того стоит! – Пытливый не оставлял своего ликования, – пошли, отметим.

– Ну, выпить то я не прочь, – Мутный поднялся с кресла и поглядел на пушистика, – лучше бы ты его выпустил. Совсем извёлся, бедняга.

– Это для тебя он извёлся. Для меня молчит, – Пытливый подсчитывал гирики, мелкие деньги равнины, – знаешь, дружище, иногда мне кажется, что ты – моя совесть. Уедешь – и я её потеряю.

Он улыбнулся, как всегда криво, и начал завязывать плащ. Мутный накинул свой, и приятели вышли во двор.

Минут через десять друзья сидели за длинным столом, сделанным из крепкой, как железо, древесины. “Саммачка”, – заметил Мутный.

Кроме них, в помещении было пусто. За перегородкой суетился хозяин, чуть слышно напевая известную песенку ("мы опять, мы опять на холмы пошли гулять"), да где-то поблизости попыхивал пыхчик. Всё это создавало удачный шум, в котором приятно беседовать.

Перед друзьями стояли кружки, наполненные не особо крепким пенистым напитком, очень популярным у жителей Прихолмья, и не встречавшимся больше нигде. Напиток варили с холмистых тянучек, чем, собственно, и определялась его оригинальность. На широкой тарелке лежало мясо, провяленое, но достаточно мягкое в самом начале ночи, да ещё смачные дольки каких-то засушенных фруктов. Друзья макали всё это в широкую чашку с кленовым сиропом и таким образом закусывали.

– И всё-таки мы молодцы, – Пытливый сиял, медленно прихлёбывая из кружки, – ты́ молодец.

Мутный редко видел друга настолько довольным, ну разве что когда тот стащил у Сипатого карту. Он и сам был доволен не часто. Вместе они составляли довольно угрюмую парочку, и только Щербатый спасал положение. Вечно улыбающийся Щербатый.

– Молодец, – повторил искатель, – мне бы твою смекалку. Я бы сумел отгадать все загадки.

– Нуу, – Мутный пожал плечами, – это случайно.

– Не скромничай. Мы же не верим Его Мудрости Случаю. Мы верим в Господа Бога Обиженного. А у Господа Бога Обиженного случайностей не бывает.

– Господь не играет в кости.

– Вот-вот.

– Только ты в него не веришь.

Пытливый вздохнул:

– Конечно, то, что мы прочитали, веры не добавляет.

– Это точно. Выпьем.

– Давай.

Друзья выпили и закусили.

– Я думал, почему это произошло, – Пытливый жевал своё мясо, – федь, фот сфотфи, фто фолуфяется, – он проживал до конца, и продолжил, – текст написан слева направо, а не справа налево, как пишем мы. Понимаешь? – Приятель покачал головой, – подумай, в каком случае так происходит.

Мутный напрягся.

– Понималка уже не работает.

– Ладно. Скажу, – искатель сделал загадочное лицо и медленно, по слогам произнес, – кни-го-пе-ча-та-ни-е.

– Хмм…

– Пластины. На которых выбивают текст, – Пытливый прогулял свои пальцы по столешнице, – чтобы потом напечатать. На пластинах текст слева направо. Также, как в рукописи. Только в рукописи ещё и буквы объединены по слогам. Вот!

– Хмм… – Мутный обдумывал сказанное, – Поймаешь хвост в темноте, вытянешь пыхчика.

– Так я его вытянул, – искатель выдержал паузу, – знаешь пластины, медные, которые хранятся у стражей? С текстом, что выбивали, когда Обиженный был с людьми?

– "Приключения Листика"?

– Именно! Считают, что так выбивали текст, чтобы он лучше хранился, – Пытливый наклонился чуть ближе и таинственно произнёс, – так вот, это не просто текст. Это печатные доски.

Мутный согласно кивнул:

– Теперь понимаю. Если учиться читать и писать с этих пластин.

– Которых много, – искатель раздвинул руки, – словно вся типография. Как так произошло, Обиженный знает. Но если с Острова перевезли только пластины, а книг не было, то это всё объясняет. Мы пишем справа налево, а раньше писали наоборот.

– Выпьем за наши догадки, – Мутный придвинул кружку. Пытливый придвинул свою, – я всегда поражался твоей сообразительности.

– Веришь не веришь, я сам поражён.

Глаза заблестели.

– Считай, что мы квиты. Я похвалил тебя, ты меня. Сегодня хороший день, – искатель взял кусок мяса и обмакнул в сиропе.

– Хорошо, если так, – согласился Мутный, – расскажи про холмы.

– Да что там рассказывать, – искатель пощёлкал по кружке, – мы на холмах. Видишь речку, – он показал за окно, – такой бурной нет даже в Долине. Прихолмье – Лес не равнинный. Частично.

– Вот как? – Мутный нахмурился, – а что ты знаешь о сонхватах? Тех, что живут в долине.

– А почему так вдруг? Ах да, – Пытливый вспомнил, – там же уснула твоя проводница. Ты не волнуйся. Сонхваты с карет не вытаскивают. На незримых они не охотятся. Да и в долину приходят на время случки, ну и ещё присмотреть. За плодами. Но охотятся – нет, не в долине. Точнее, не только в долине. Где ты встречал хищника, который устраивает засады в одном и том же месте? – искатель скорчил гримасу, – а что с проводницей… ну… может, проснулась. А если проснулась – ушла. Зачем ей сидеть? Чего ей ждать в этой карете?

– А если она поняла, я имею в виду ту, другую, что книги нет, и вернулась? – Мутный казался подавленным.

– Вариант, – Пытливый произнёс это просто, как будто они говорили о жизни каких-то жучков. "Вот за это я тебя одновременно и люблю, и ненавижу" – подумал Мутный, и, чтобы сменить тему, сказал:

– Давай продолжим о пластинах. Там, говорят, столько всего непонятного.

– Пластины, – искатель задумался, – "Приключения Листика". Эта книга есть почти в каждой уважающей себя библиотеке. Но понять её непросто. Нет, она написана легко, типа твоих "сказок"…

– О чём там написано?

– Хм… – Пытливый задумался. "Дольше соображает, – усмехнулся приятель, – да и меня вроде как сносит. Видать, напиток наш крепче, чем кажется".

– Там описано приключение какого-то парня, который отправился в плавание. Ну и вскользь, мимоходом говорится такое… такое… В гильдии стражей долго ломали голову, как это всё объяснить. Народ то просит объяснений.

– Например.

– Ну, например… Например, получается, что земля круглая. Не как вот это, – Пытливый потрогал тарелку, – как мяч. Что можно уплыть из одной её точки, и вернуться обратно.

– Бесподобно, – Мутный присвистнул, – это же надо додуматься. Чего это Листик курил?

– Да там не только Листик. Там целая компания, – Пытливый икнул, – Но утверждение безумное. И опровергнуть его не трудно.

– Попробуй.

– Нуу… Допустим, мы в Большом Приморье. И видим корабль. Допустим. Он уплывает всё дальше и дальше, – Пытливый чуть пригубил.

– И что, плавали?

– Плавали.

– И что?

– Ну, корабль, если земля круглая, должен исчезать. Ты же не видишь твердотелку, если она уползает за мяч.

– Не вижу.

– Так и корабль.

– И что, только ради проверить плавали в море? Всё дальше и дальше?

– А ты как думал? – искатель улыбнулся, – всё ждали, когда исчезнет. А он не исчезает.

– Даа. С этим не поспоришь.

– Не поспоришь…

– И что говорят по этому поводу стражи?

– Они говорят, – Пытливый икнул, – они говорят, что корабль этот плавал вдоль берега. Море то круглое, – он начертил воображаемый круг, – всё оплывешь, и вернешься обратно.

– Гениально.

– А то. Это же стражи.

– Выпьем, – Мутный поднял свою кружку.

– Давай…

– А я, – сказал Мутный, после того как они выпили и закусили, – я слышал одну вещь.

– Какую?

– Я слышал про солнце. Будто оно падает и подымается, – он показал руками, – как мяч. Вверх-вниз, вверх-вниз. Но ме-едленно.

– Есть такое, – Пытливый нахмурился, – если с землей все боль-мене понятно, то с солнцем… Пфф… – он покачал головой, – тут уже просто какая-то околесица… Представь солнце, – искатель развёл свои руки, – над головой. Везде. В Прихолмье, в Заводье. В одном и том же месте. Это как же оно далеко от нас, какое оно огромное. И вот всё это вот падает, – парень ударил ладонью, – а потом подымается, – он опустил свою челюсть, чем стал походить на рыбу, которую бросили в лодку.

– Мысли. Есть какие-нибудь мысли? – Мутный глядел на искателя.

– Мысли есть. В смысле мысли есть всегда, – Пытливый задумался, – но не сейчас.

– Выпьем.

– Давай.

– Даа, – протянул Пытливый, когда они снова выпили и закусили, – чего-то не хватает.

– Чего?

– Вернее, кого… Где твой сокамерник? – он показал на окно, – сегодня его не видно.

– Сокамерник… Невинный? Так его и не будет. У него дела, – приятель вздохнул, – быть может, мне доверяют. Уже.

Из-за перегородки показался хозяин. Он подошел к пыхчику, сгрёб в охапку и вынес за дверь. Пыхчик легонечко пискнул, но сопротивляться не стал.

Теперь только чавканье раздавалось в харчевне, перемежаемое голосом двух собутыльников.

– Пора, – сказал Мутный, вставая, когда неожиданно отворилась дверь, – за мной пришли.

Пытливый обернулся и остолбенел.

В светлом проёме стояла женщина. В высоких сапогах, коротком, но плотном плаще, талия схвачена поясом с длинными ножнами. Вдоль плеч рассыпались волосы, губы манили, глаза… Глаза заставили задержаться.

Он уже видел пассию друга. Но сейчас, но сегодня, в этой харчевне, в дорожном наряде она выглядела божественно.

Девушка улыбнулась и взяла под руку жениха, которому и вправду не мешала поддержка.

– Пытливый – Быстрорукая, Быстрорукая – Пытливый, – пробубнел жених, показывая руками то на одного, то на другую.

– Мы уже знакомы, – сказала девушка ("божественно!").

– Знакомы, – искатель поднялся. Парочка вышла за дверь, а он всё смотрел, размышляя.

"Не надо так пить, – заметил он наконец, – а то можно совсем потерять… Чего потерять? Рассудок… И всё-таки, чем она его зацепила? Нет, конечно же нет – чем он её зацепил?"

Пытливый вышел во двор.

Спустившись к реке, он долго смотрел на течение, присев на корточки и пуская случайные камушки.

Потом окунул лицо, и держал, держал. Пока не стал задыхаться.

И так несколько раз.

Слегка протрезвев, искатель поднялся. “Как хорошо, – думал он, – я даже смогу поработать. Впереди ещё столько всего интересного".

До дома он шёл уже твердо.

Дверь была нараспашку.

"Да я её, наверное, не закрывал. Сейчас приду, лягу, посплю, там, часок – и за работу".

Пытливый услышал шаги.

– Вы? – парень не удивился, увидев старейшину. Он удивился тому, что тот держал рукопись, сунув под правую руку, – я ещё не закончил.

– Не скромничай. Невинный всё рассказал. Считай, это первое задание Ордена, и ты его выполнил, – Лобастый хотел проскользнуть.

– Зачем вы её забираете?! – Пытливый встал перед дверью. Он не мог даже представить, что больше её не прочтет, ни строчки. Что никогда не узнает, что же случилось на Острове.

Старейшина встал совсем близко.

– Во имя Ордена, замолчи. Эта книга бесценна. Её прочитают старшие. И только они решат, что делать дальше.

– Эту книгу должен прочесть каждый. Во имя истины.

– Истина может быть открыта только тем, кто встал на путь истины. Первое правило.

– Тогда я выйду из Ордена.

– Из ордена выйти нельзя, – Лобастый оскалился, – как же ты это не понял.

– Я имею право первым её прочитать! – Пытливый вцепился в книгу.

Старик увернулся и зло посмотрел в глаза.

– Ошибаешься, – процедил он сквозь зубы, – зря ты пришел. Сидел бы в харчевне…

Острая жгучая боль вспыхнула где-то в боку и разлилась горячим сиропом.

Искатель стал падать. Всё дальше, и дальше…

Пока не упал.

Первая стояла перед собравшимися, и ощущала себя персонажем самого старого и самого странного произведения. Он тоже стоял на корме корабля, который отправлялся в дальние страны, и прощался с родными. В те времена в море ещё не водились чудовища, типа бивнебоев, да и корабли были более устойчивы, то ли от того, что не дули такие сильные ветра, то ли просто строили лучше. А значит, и плавали дальше, туда, куда теперь не доплыть.

Книга настолько древняя, что даже стражи о ней говорят и приводят как лучшее доказательство того, что зримые души были созданы после незримые. Всё потому, что в книге нет ни одного упоминания зримых. Зато есть совсем уже необыкновенные животные, типа огромных огнедышащих ящериц или здоровенных косматых чудовищ, похожих на кошек или собак, но крупнее, гораздо крупнее. Возможно, они до сих пор существуют в далёких краях, куда отправился Листик (так звали героя), возможно, эти земли лежат по ту сторону моря. А если море огромно, если оно необъятно, как утверждал Терпеливый, то теперь туда не доплыть.

В книге происходили и другие, совсем уже странные вещи. К примеру, дни и ночи сменялись часто, почти как сутки – ночью ты спал, днём работал. Солнце не просто светило в небе, солнце по небу гуляло. И если с первым могли согласиться – для незримых это комфортно, даже желательно, то второе вводило в ступор. “Неисповедимы пути Обиженного”, – отвечали обычно стражи и заводили глаза.

Но книга читалась легко. Будучи девочкой, Первая часто её доставала, из большой папиной библиотеки, и пожирала буквально глазами, начиная читать, уже не могла оторваться.

И вот теперь, отправляясь к себе на равнину, она представляла себя героем, покидающим гавань.

"Перед тем, как корабль унесёт меня в неизвестность, позволь поймать твой последний взгляд, самый лучший взгляд во вселенной. Пускай останется в моем сердце. И когда я вернусь, спустя много лет, старый, больной, я узнаю тебя по этому взгляду".

И хотя не было и сотой доли того расставания, которое испытывал герой, девушка вспомнила эти строки, и где-то в глазу появилась слезинка.

“Трусы, – думала Первая, – довольные трусы. Радуются, что исполнили волю Бога. А я отдувайся как знаешь – рассказывай своим соплеменникам сказки про высоких крылатых существ, которые строят жилища”

Девушка усмехнулась.

– Самим то спуститься никак?

Коэ промолчал. Он опустил свою голову и задумался.

– Мы не живем на равнинах, – ответил Луы.

– Если вы так боитесь маару…

– Мы не живем на равнинах, – повторил пестрокрылый. И сузил глаза, чтобы она не обиделась.

– Слышала, – девушка глубоко и протяжно вздохнула, – вы – на холмах, мы – на равнине. И не сойдёмся. Как Быстрая с Длинной, – Первая вспомнила реки.

– Люди живу́т на холмах, – заметил Луы, – у самых гор.

– Да? – задумалась девушка, – что-то не слышала. Далеко?

Пестрокрылый показал куда-то рукой.

– Там Прихолмье. Оно почти на холмах.

– Нет, ближе.

– Хмм, – девушка вскинула бровь, – интересно. Что же вы с них то не начали? Не надо бы было спускаться.

– Их мало. Ночью они не выходят из Леса.

– А нас много. И мы выходим, – Первая усмехнулась, – ну да… ну да… Вот скажи мне, друг пестрокрылый, эти ваши паучки, – она улыбнулась, зная, что её собеседник не поймёт этого слова, – эти хранители, они-то чего не выходят? Так много знают о нас, а не выходят.

Коэ посмотрел на Луы, потом на Первую:

– Хранителям солнце вредит, – сказал он, подумав, – но, думаю, хранители встречались с вашим народом, часто встречались.

– С теми, что на холмах?

– С теми, что в пещерах.

– Понятно, – ответила девушка, хотя ничего не поняла. Откуда люди в пещерах? На холмах то понятно, были истории, когда кто-нибудь уходил на холмы, а после не возвращался. Но пещеры…

– Хранители – древний и мудрый народ, – продолжил Коэ, как будто рассказывал лекцию, – мы многому у них научились. Они знают нас. Они знают вас. Они знают мир. Они знают другие миры.

– Довольно, – отрезала Первая, – моя голова сейчас лопнет, – шучу, – объяснила она, когда пестрокрылый встревожился, – я много чего услышала, много увидела, и хочу отдохнуть… Иначе я стану хранителем, – проговорила она вполголоса, с интересом смотря на Коэ.

"Так я и думала, – заметила девушка, – шуток не понимают".

Но, несмотря на это, было в них что-то. Что-то такое. Достоинство, прямота, может быть, честность. Что-то, что её зацепило. И расставаться было действительно грустно, недаром же вспомнила Листика. "Я вернусь. Не скоро, потом, но вернусь" – пообещала девушка, пообещала себе. Она чувствовала, что так думают и другие, и Луы, и Коэ, и каждый из этих высоких крылатых мужчин.

– Жалко, – сказал Луы, – нам всем очень жалко, что вы не слышите нас, – он соединил свои руки, и, помолчав мгновенье, добавил, – есть многое, что мы бы могли рассказать, но только на языке Народа. Если бы был у вас кто-то, кто может услышать. Кто-то, кто может понять наш язык.

– Кто-то, – в ответ повторила девушка. Откуда-то дунул ветер и растрепал её волосы, – я знаю такого человека.

В небе носились ласточки и ловили не расторопных насекомых. Пахло слежалой травой после привала, сочной, еще молодой крапивой, только что зацветшей акацией… Запахов было много.

– Здесь всё по-другому, – Щербатый откусил травинку и начал жевать, – солнце бродит по небу, поднимается и падает, когда поднимается – наступает день, когда падает – ночь. Ночью всегда темно, можно спать с открытыми окнами. Люди, да и другие незримые так и делают – спят по ночам и просыпаются днём.

– А зримые, как они живут по ночам? – Пытливый сидел, обхватив свои ноги. Яркое, даже слишком яркое солнце щипало глаза, и он не смотрел в его сторону. Стояло оно не над головой, как обычно, а чуточку ниже, и эта деталь настораживала – казалось, ещё немного, и упадет. За то время, что они разговаривали, солнце немного подвинулось, но, это, возможно, казалось.

– Зримые? – Щербатый улыбнулся. Его широкая немного беззубая улыбка всегда дарила хорошее настроение, и Пытливый улыбнулся в ответ, – не, не встречал.

– Ты шутишь? – Пытливый внимательно поглядел на приятеля.

Тот покачал головой.

– Это Остров?

Щербатый пожал плечами:

– Не думаю. Возможно, это Лучший край. То место, куда мы попадаем после смерти.

Пытливый усмехнулся:

– Тогда это Остров. Так говорят Стражи… Мы умерли? – спросил он приятеля.

– Да, – Щербатый лег на траву и заложил руки за голову, травинка торчала у него изо рта, – мы умерли… Тебя убили?

– Ну если мы умерли, значит, убили, – ответил Пытливый. Громко и весело.

– Ага, – Щербатый смотрел на солнце и щурил глаза, – и мы опять встретились. Разве что Мутного не хватает.

– Появится, – искатель произнес это буднично, мимоходом, и приятель опять улыбнулся,– осталось чуток подождать… Мутный! – он закричал, растерянно глядя вокруг, как будто искал, – Мутный!

Щербатый улыбался и весело покачивал головой.

– Мутный!

– Я здесь, – ответил голос, далёкий и близкий. Одновременно. Поляна, на которой они лежали, вдруг задрожала, Щербатый исчез, а вместе с ним солнце, цветы, деревья и насекомые…

Пытливый открыл глаза. Белокурые волосы, шрам над правым глазом, лицо, задумчивое и внимательное одновременно.

– Это ты? – спросил он чуть слышно. Во рту пересохло. В груди что-то ныло и не давало подняться.

– Я, – ответил приятель. В глубоких словно озёра глазах играл огонёк.

– Это был сон, – искатель сказал это тихо, и будто разочарованно, – знаешь, я видел Щербатого.

Мутный кивнул:

– Ты жив, это главное. Тот, кто тебя ударил, видно, спешил – нож только скользнул, по ребрам, и важного не задел… Лекари здесь хорошие, возможно, одни из лучших.

– Где Лобастый? – искатель опёрся на локоть, – где книга?

– Так это он? Лобастый? Мы так и подумали. Когда это случилось, Лобастый сбежал, – парень пожал плечами, – но знаешь, убежать убежал, да убежать не получится. От Быстрорукой не скроешься, – и усмехнулся, – как ни пытайся.

– А книга? Книга?

– Ну, если её здесь нет, – Мутный искал глазами, – значит, она у него. Но ты не волнуйся, Быстрорукая – дочь самого Заговорённого. И не вставай, лежи, я о тебе позабочусь, – приятель помог улечься и укрыл одеялом.

– Но вы уезжаете.

– Мы никуда не уедем. Пока не поправишься.

– Спасибо, – Пытливый пожал запястье.

– Как неожиданно с твоей стороны, – Мутный пожал в ответ.

"Никогда не упустит возможности поиздеваться"– подумал Пытливый и попытался изобразить улыбку.

Получилось не очень.

Дверь скрипнула, и он повернулся на звук.

На пороге стояла девушка. Грустная, растерянная и немного испуганная.

Искатель хотел было забыться и уйти в спокойный ненавязчивый сон, но Мутный его опередил:

– Очнулся, – сказал он вошедшей и, снова взял приятеля за руку, – я пойду. Надо заняться… не важно. А ты не теряйся, и, пожалуйста, – он наклонился чуть ближе и тихо добавил,– будь немного повежливее.

Потом поднялся, оставил какой-то сверток, и, пройдя мимо девушки, вышел.

"Вот гад" – подумал Пытливый. Но улыбнулся.

Косматый прищурил глаза. Что-то носилось, возле тянучек, у самой дороги. Что это – свора саммак или собачья стая? Небеса над головой постоянно меняли цвет и даже с таким зрением как у него было трудно увидеть детали. А видел он хорошо, недаром когда-то его звали Зоркий. Когда-то он был впередсмотрящим на одном из самых быстроходных кораблей Приморья. Пока не случилось несчастье. Тогда он стал капитаном и спас полуобезумевший экипаж. Но на Посту уже жил человек с таким именем, и первое имя, которым Косматого звали ещё до того, как попал на корабль, стало единственным.

Парень зевнул.

Проделать такой долгий путь и почти сразу попасть в наблюдающие. Зря согласился, надо было выспаться. "Эх, бивнебой меня протащи, – Косматый взлохматил волосы, – высплюсь. Вот подежурю, рухну на койку, и – спать."

Он посмотрел на листопадную рощу – в основном березы, но есть также клёны, ольха и другие. Нежные листики, как всегда в это время.

Скоро небо погаснет, и они опадут. Зато в темноте можно будет собрать сок деревьев – берёзы, клёна, варить сироп. Не такой сладкий, как у тянучек, но более питательный и без ненужных последствий. Хотя сироп тянучек такая вещь – если однажды попробовал и полюбил, уже не разлюбишь. И будет крутить живот всю твою жизнь.

Но шкод его знает, погаснут ли небеса, с природой творится неладное.

Собако-самаки продолжали носиться, в небе кружили два плащеносца и делили добычу.

Странно. Вот чтобы плащеносец отбирал пойманного бруму или там носатика у бегуна или другого хищника – такое он видел – случай не редкий. Но чтобы два плащеносца что-то не поделили. В полёте…

Косматый прищурился.

Плащеносцы летели на Пост.

"Заряди в меня гарпун, – Косматый вгляделся в тени, – да они не дерутся, они несут, вдвоём. Что же они несут?" Он нахмурился, а когда разобрался, то открыл от изумления рот и заморгал, не веря глазам. "Это никакие не плащеносцы. И это не чёрные, порази меня бой, – те не летают в пылающие. Но кто тогда, кто?!"

Когда же он разглядел добычу, которую несли эти двое, то просто застыл, не в силах о чём-то думать. Да, это был человек, и человек был привязан к какой-то конструкции, которую неизвестнокто держали в передних лапах.

Они уже подлетели к самым воротам Поста, стали снижаться, и надо было спуститься, звать остальных, а Косматый стоял и стоял, не в силах пошевелиться.

"Порази меня восп, – на лице просияла улыбка, – и убей меня черный!" Он закричал, и этот крик услышали все, кто находился внизу. Кто-то бежал к воротам, отдавал команды, а он всё глядел и глядел, как непонятные двуногие существа не торопясь разбирают доски и бережно отвязывают девушку. Наконец он не выдержал и начал спускаться, сломя голову, перелетая через ступени, думая об одном – сегодня праздник, сегодня у них объявилась та, которую ждали, та, о которой переживали и о которой молились. Самая отвязная девчонка на этом Посту, дочь Искушённого – Первая!

– Йоххууу! – кричала девушка, и махала рукой на спутников, – смотрите, и не говорите, что вы не видели! Смотрите, пока они здесь!

– Дочка! – крикнула мать, и побежала в объятия, – доченька…

– Ма, – та закрыла глаза и заплакала, – прости меня, ма…

Косматый пустил слезу. Всё это было похоже на сказку, волшебную, со счастливым концом. Он посмотрел на неведомых ангелов, что стояли там, за воротами и глядели на людей своими большими прищуренными глазами – и прищурился в ответ. "Плащеносцы, – подумал он, – или кто вы такие, спасибо".

Подошла его очередь обниматься, и скоро все, кто хотел, получили свои обнимашки.

Все, кроме одного.

Он вышел из дома. Медленной и какой-то хромой походкой.

– Па! – кинулась Первая, – мне столько нужно тебе рассказать…

– Стрекляточка, – отец запустил в её волосы руки, – расскажешь, обязательно расскажешь. Всё мне расскажешь… Договорились?

– Договорились.

Ночью дожди случаются реже. Да и выпадают в основном мелкие, моросящие. Больше всего в сезоне пылающих. Но если начнутся, то льёт и льёт, и сложно угадать, когда этот дождь закончится, и уже не помнишь, когда начался.

Такой затяжной накрапывающий дождик действует на нервы. Крушинки, кубышки схлопываются, тянучки прижимают листочки, даже животные, которые по ночам живут на равнине, уходят в Лес.

В Лесу более сухо.

Хотя вода всё равно просочится. Что-то уйдет по стволам, а часть этого бесконечного потока найдет свою дырочку, и будет лить, лить, лить… Будто из прохудившейся крыши. Но если избегать таких дырочек, можно остаться сухим.

На равнине ничто не спасает.

Проехав от Долины, точнее, пролетев на недовольном прыгуне, Первая промокла насквозь. Теперь, покинув равнину, она уже не дрожала, а когда добралась до самого дальнего и самого странного селения Прихолмья, так и вовсе согрелась. В Лесу было влажно, но в Лесу было тепло.

Под ногами хлюпала грязь, и пока девушка отводила наконец успокоившегося прыгуна к загону, который в такую погоду походил на большую огороженную лужу, два раза чуть не упала. "Будь аккуратной, – сказала она себе, – а то испортишь свидание".

Ходкий кружил, готовый отправиться куда угодно, под какой угодно дождь, чтобы доставить какое угодно послание.

– Спасибо, – Первая потрепала его по загривку, когда тот опустился и обхватил её шею своими мягкими немного пушистыми крыльями. При этом прищурился (прямо как пестрокрылые), и коснулся кончика носа, – ты самый верный ангел на свете.

Ходкий отлетел, потом поднялся, открыв свой рот, будто пытаясь что-то сказать, и девушка вдруг поняла, что он и вправду что-то сказал, только она не слышит, как не слышала пестрокрылых. Она многое узнала об ангелах, побывав у Народа Холмов.

Что если бы у людей были такие же братья, похожие на них, как похожи пестрокрылые и плащеносцы. Что если бы они улыбались, смеялись, грустили, как человек.

Но у Обиженного не хватило воображения.

Первая села камень (к счастью, он оказался сухим) и на минуту задумалась. Потом расстегнула сумку, достала бумагу, небольшой карандаш, и стала писать.

Дописав, она просунула бумагу в конверт, и позвала Ходкого.

– Мне жалко, мой друг. Мы так давно не виделись, а уже приходится расставаться. Но ты должен доставить это на Пост, – Первая чуть прищурилась и вложила конверт в кармашек на правом боку. Кармашки были у многих зримых – в конце ночи и в самом начале дня в них подрастало потомство. Но у плащеносцев, живших с людьми, потомство не появлялось – в кармашки клали письма.

– Лети, – Первая вскинула руки, и Ходкий поднялся.

Потом встала и осторожно пошла по дороге.

Здешние дома заметно отличались от тех, что она видела в Длиннолесье, Междуречье или других центральных Лесах. Их фасады не украшали узоры, на них не стояли башенки с маленькими уютными беседками, они были сколочены просто и надёжно. Этот стиль Первой нравился, впрочем, ей вспомнился Пост – на Посту не любили излишеств.

На Посту… Что на Посту? Наверное, думают, что она поехала к стражам, ведь это и было целью её визита в Прихолмье. Письмо от отца и текст, что диктовал пестрокрылый. Трусы. Какого труда ей стоило уговорить их спуститься к людям, сколько усилий она потратила, пока преодолела всё это тягучее сопротивление, с долгими размышлениями, со взвешенным и осторожным подходом. Она повторяла, что люди не такие, что на равнине никто не поверит ей на слово. Они молчали. И думали, думали, думали…

Проводница вздохнула.

Пойдёт она к стражам, пойдёт обязательно. Но не сейчас. Но потом. После. После того, как встретит его. Встретит, и не отпустит.

У неё было время подумать, оттуда, с холмов, отстранившись от сиюминутных дел, со стороны наблюдая за тем, что любила, за что держалась, пересматривая всё, что оставила на равнине. Теперь Первая знала, чего она хочет. И в центре желаний был он – угрюмый и довольно странный человек, с красивыми светлыми волосами и шрамом над правым глазом.

Девушка улыбнулась.

Она подошла к самому крайнему дому и постучала. "Войдите" – сказали внутри.

Дверь отворилась. Сама.

"Чудеса" – подумала Первая. Но удивляться уже не могла. И не хотела.

Внутри было просто, как и снаружи, только неведомые механизмы тянулись вдоль потолка. Что-то похожее она видела и в Долине, но не в жилище, а в ремесленной мастерской, которых там много, почти как торговых лавочек в Междуречье. Невысокая просто одетая женщина лет сорока с волосами, собранными в узел и большими (непомерно большими) очками неспешно проплыла навстречу.

– Добрых суток, – сказала женщина, медленно и вальяжно, словно время остановилось и можно уже не спешить.

– Суток, – ответила Первая, – я хочу найти человека. Он ехал сюда с Терпеливым, Его зовут … Бесполезный, – она покраснела, представив, каким ужасным и глупым именем одарила возлюбленного, – но, возможно, его зовут по-другому…

Женщина внимательно изучала вошедшую. Подавляя спокойствием.

– Был такой, – сказала она после паузы, которую вставила, чтобы добавить сказанному ровно отмеренное количество весомости,– приехал от Терпеливого, назывался Бесполезным. Потом оказался Мутным.

– Светлые волосы, – продолжила Первая. Внутри колотилось, как будто кто-то стучал.

– Светлые волосы, – подтвердила хозяйка, все также вальяжно.

– Шрам над правым глазом.

– Да, помню, был шрам. Над глазом. Думаю, правым.

– Почему – был? – Первая чуть не кричала.

– Потому что они уехали. Только вчера, кажется.

– Кто – они?

– Он и его невеста. По-моему, в Длиннолесье…

Как будто ткань разорвалась перед глазами, в груди что-то съёжилось…

Первая не помнила, как вышла на улицу. Не попрощавшись, не закрыв дверь.

Было уже не важно. Уже ничего не было важно.

"И поделом. Ты просто привыкла, что все уделяют внимание. Привыкла, что всё тебе падает в руки. Считаешь себя богиней. Казнишь, милуешь. А на деле – избалованный ребенок. Кто дал тебе право убивать тех несчастных, кто дал тебе право решать, кому жить? Надумала, что он тебя любит. Потому что ты такая неотразимая."

Нетвердой ковыляющей походкой добралась Первая до дома, на котором была нарисована кружка. Заказала местный напиток и тарелку чего-нибудь погрызть (она так и сказала – "погрызть”) и тут же упала на стул.

Мыслей не было. Ничего не было.

Одна пустота. Давящая, гнетущая. Даже плакать не было сил.

Напиток оказался необычным, с непонятным каким-то привкусом. Возможно, крепким. Возможно, не очень. Какое это имеет значение.

У окошка попыхивал пыхчик. За перегородкой суетился хозяин. Всё как обычно, всё, как всегда, так же, как и во всех других заведениях.

Но мир стал другим. Мир уже никогда не будет прежним.

Девушка глядела в окно.

На деревьях горели цветы – зелёные, жёлтые. Стебли тянучек раскрылись, распрямляя свои лепестки, крушинки открыли раковины.

"Да, дождь закончился. А я не заметила. Последний дождь сезона пылающих, – она посмотрела на кружку, уже опустевшую, – что же, пора уходить."

Дверь заскрипела.

Кто-то вошел.

– О, – хозяин вышел навстречу, – вы вернулись.

– Я никуда и не уходил, – раздался голос.

Знакомый.

Голос.

Первая съёжилась.

– А ваша невеста? – хозяин говорил громко, слишком громко. Или это казалось, все слова звучали набатом.

– Она не моя невеста, – вошедший чихнул, – это всё дождь, извините. Провожал свою гостью.

Девушка встала.

Стремительно.

Как бегун, настигающий жертву.

Она пронзила вошедшего взглядом, и тот обернулся.

Глаза человека расширились, челюсть отвисла, и шрам над его правым глазом стал более виден.

– Первая, – прошептал он губами.

– Бесполезный, – глаза увлажнились, коленки забила дрожь, и девушка чуть не упала.

– Первая, – он подошел. Медленно, стараясь ничем не вспугнуть, не отогнать своё счастье, – привет.

– Привет.

– Столько всего случилось. Одни приключения.

– У меня приключения интереснее. Спорим?

– Спорим. На что?

– Поцелуй.

– Что же, – Мутный приблизился и взял в ладони лицо, – Я проиграл.

ГЛАВА 4. ДНЕВНИК БЕЗЫМЯННОЙ ДЕВОЧКИ

Иногда я подхожу к забору и смотрю. Между досками. Там, с другой стороны, сожжённые. Они рычат, стучат кулаками, грызутся. Бывает, много, бывает, никого.

В этот раз я увидела маму. Я сразу её узнала. Хотя она изменилась. Волосы были спутаны, в них ползали какие-то насекомые, или гусеницы. Лицо расцарапано, раздуто. Она грызла кость и как-то странно глядела на забор, хотя меня не видела.

Пастор говорит, что сожжённые безумны, они всё забыли. Но мама посмотрела так, как будто знала, что я здесь. Ну, мне так показалось.

Вся одежда, которая была на маме, слиплась и превратилась в грязные лохмотья.

Но я вспомнила.

Однажды мы поехали в столицу. Мама для этого случая всегда хорошо одевалась. В своё лучшее платье. Красное с синими и чёрными цветочками. Это было очень красивое платье. Я тогда хотела, когда вырасту, носить точно такое же. Волосы были уложены. На ногах туфли, такие золотистые, почти невесомые. И аромат маминых духов… Она заказывала лучшие духи.

Мы поехали в открытой повозке. С нами ещё сидела её подруга, с дочкой. Где эта девочка, не знаю. Среди нас её нет. Может, тоже сожжённая. А может, погибла. Многие сожжённые погибли.

Я помню, как мы гуляли по центру. Видели Дворец Стратега, фонтаны вокруг дворца, ходили по аллеям. Мама тогда нам купила какие-то сладости. Я ещё помню, как они пристали к зубам и на обратной дороге я всё пыталась их отковырять.

Даже в столице мама была самая красивая. А как она улыбалась, когда я ходила вся чумазая, после этих сладостей. Она подвела меня к фонтану и я умылась.

Мама.

Тогда на ней было то же самое платье. Сейчас от него ничего не осталось, только лохмотья, прилипшие к телу.

Я заплакала возле забора. А мама как будто прислушалась и даже оставила кость.

Отец потом меня оттащил, отругал.

Но я видела, как он плакал перед сном. Я стояла за дверью помещения для взрослых, и тоже плакала.

Интересно, а мама? Плакала она или нет?

Из дневника безымянной девочки, найденном на Острове

Ему снилось Заводье. Глубокое ущелье, в котором бурлила и рокотала вода. За этим ущельем домики рудокопов, с односкатной пологой крышей. Почерневшие от пыли, покосившиеся от времени. Ведь их строили из сосны, впопыхах, строили времянку. Кто же знал, что руды окажется много, и придётся задержаться на несколько дней.

Солнце пока светило. И рудокопы работали, всё свободное время – поспят, поедят, и работают. Ведь скоро наступит ночь, и они отдохнут. А сейчас надо стараться, чтобы у них были деньги. Хорошие деньги. Плавильные печи не остановятся ночью – пока остаётся руда, эти печи будут гореть. А руды много, очень много, жила оказалась богатой.

И рудокопы кололи, кололи, забыв об усталости, о боли в мышцах, спине, об одеревеневших от долгого стояния ногах. В штольнях горели огненные часы, горели, пока не закончится масло.

Мысли были не здесь, а где-нибудь там, на междуреченском рынке, где перед самым Угасанием будет твориться невообразимое. Народ повалит со всей равнины, чтобы превратить заработанное во что-нибудь крупное, что-то, о чем мечтали с праздника Возвращения.

А сейчас тележки, запряжённые топтунами, вереницей тянулись через ущелье, по крепкому мосту из самачьего дерева, или саммачки. Его светло-фиолетовая древесина, промазанная смолой остролапок, до сих пор не потеряла свой цвет. А прошел не день, и не два. И даже не десять. Вряд ли мост перестраивали со времен самой глупой и самой ненужной войны – войны ресурсов. Почти двадцать дней прошло с той поры, как закончилась эта война, а воспоминания до сих пор не изгладились. И стражи грозятся – не будет порядка, и вновь пойдет селение на селение, снова начнут убивать, снова начнётся голод, болезни. Но ведь живут же озерники, без всяких там стражей, и вроде как не воюют. Да и двудушные как-то справляются. Но двудушные – случай особый, у них в Безвестном свои порядки, никто на самом деле не знает, как там живут.

Бескостный созерцал.

Этот сон он готов был смотреть бесконечно. Здесь, на самом краю равнины, где она резко, практически сразу переходит в предгорья, природа особенно живописна. Скалы, нависшие над головой, ущелья, куда стекают потоки, водопады, в брызгах которых сияет радуга. И прямо под этим Лес, прижавшийся к скалам. В любом другом месте Лес выглядел могучим исполином, выраставшим посреди ровной и безмятежной равнины. Здесь же он будто заполз под отроги, встал под защиту огромных и вечных гор.

Заводье далеко. Очень далеко. Озёра, в которых он спит, на другом конце мира.

Но память рисует сны. О крае, который покинул, и неизвестно, вернётся ли снова.

– Ми́ла, перестань, – Бескостный чесал свой нос. Картинка исчезла, и он с огорченьем вздохнул. И сразу же улыбнулся – ну разве можно сердиться, когда перед тобой носится струйка и касается клювиком носа? Впрочем, не только. Губы, лоб, щёки – всё получило внимание.

– Бррр, – отшельник затряс головой, – ну ты и шалунья!

Струйка перестала кружиться и тут же застыла в воздухе, разглядывая мужчину.

– Ну, ладно, ладно, ты меня разбудила. Как всегда, на самом интересном месте. С тебя картина, – Бескостный продолжал улыбаться. Сердиться не было смысла – струйки не чувствуют плохих эмоций. Да и сердиться ему не хотелось.

– Эхх, – художник расправил руки, и смачно зевнул – где твой гээд? Сбежала?

Струйка

Гостья тоненько пискнула и тотчас же юркнула из жилища. Обычно струйки послушные и редко покидают ветви своих древоходцев. Но Мила была особенной. Даже внешне. Не просто желто-зеленая, а с фиолетовым пятнышком на голове. Привязалась она к нему почему-то, и не любила смотреть, как он спит. Струйки не спят. Для этих созданий сон – вроде небытия. Быть может, потому и будила. Словно спасала от смерти.

Ночью на равнине темно.

Но если тебя благословил древоходец, ты можешь видеть зримых. Как светлые и раскрашенные силуэты. Даже камни немного светятся, но только чуть-чуть, и приходится быть осторожным, чтобы не оступиться, не споткнуться о ветку или корягу.

Бескостный вышел наружу. Мила носилась, всё время виляя телом, и тыкала носиком в воздух.

– Конечно же, Мила, вижу. Вот твой хозяин.

Да и как не заметить – гээд светился как башенка, украшенная десятками лампад. Такие зажигают, как только выходят из Леса, и начинается Возвращение – первый и самый великий праздник равнины.

Светился не столько сам древоходец, сколько струйки в его ветвях. Как только Мила приблизилась, они радостно зачирикали, приветствуя вернувшуюся беглянку. А может, обрадовались Бескостному. Тот давно стал своим, показывая забавные картинки, которые рождались в его голове. Струйки смотрели и пересказывали гээду. Иногда мужчине казалось, будто он слышит смех. Не совсем смех, да и совсем не смех. Просто гээд был доволен, и шелестел листвой.

Древоходцы звуков не издают. Но им и не нужно. Как не нужны глаза. Струйки – вечные спутники гээдов, всё и всегда покажут, расскажут. Древоходцы не слепы. Как не слепы деревья в огромном зримом Лесу. Теперь то он знал.

"Мила тебя волновала" – раздался голос в его голове.

Это не было речью. Гээд как будто проник в его мысли и положил свою. Сверху. Как мать, которая накрывает ребенка.

По телу пробежал холодок.

"Не ругай её, она заботится" – подумал Бескостный. Именно подумал, говорить необходимости не было.

"Хорошо".

Мила спряталась в ветви и затерялась среди сестер. Десятки глаз глядели с развесистой кроны гээда, мелькая то тут, то там, танцуя свои неспешные, одним им понятные танцы.

"Знаешь, мне снилось Заводье. Опять. Думаю, я скучаю"

"Ты можешь уехать".

"Могу. Но тогда я буду скучать по вам. Кто мне поможет нарисовать?"

"Возвращайся".

"Это долго. На другом конце равнины. Может, пойдём все вместе?"

Древоходец вздохнул. Точнее, так показалось Бескостному. Ветерок пронесся в ветвях, и затих.

"Не уйду. Ты это знаешь".

Теперь вздохнул и отшельник.

"Я предложил. Времени много. Могли бы пройтись."

"Хороша́ прогулка" – великан рассмеялся. Своим весёлым беззвучным смехом. Струйки опять зарезвились, довольные хорошим настроением древоходца.

"Но ты же ходил в Длиннолесье".

"Ходил".

"Ты благословил одного человека".

"Спасал от смерти".

"И даже перенес на равнину".

"Да".

"Он стал видеть и слышать".

"Только слышать. Я дал ему ровно столько, сколько необходимо. Чтобы он жил".

"То, что мы называем душой".

"То, что вы называете душой".

"Вот как, – Бескостный улыбнулся, – ты говорил, что у всех людей есть душа. Зримая".

"У всех. Но её мало. Ваш народ живёт здесь недолго. Душа есть у всех. Иначе бы вы не увидели души тех, кого называете зримыми".

"Сложно всё это понять. Душа не душа. Зримая незримая. Но ты вдохнул в меня больше, чем у других. Спасибо".

Древоходец молчал.

"Одолжишь мне на время Милу?" – спросил наконец Бескостный.

"Как я могу одолжить тебе ту, которая решает сама? Спроси у неё".

– Мила, – мужчина смотрел на струйку, – пойдём на озеро. Покажешь картину, а я нарисую.

Мила коснулась клювиком носа и снова нырнула в ветви.

– Ну Мила, пойдем… Я покажу тебе водопад, – продолжил он после раздумья.

Предложение было заманчивое, и Мила затрепыхала. Восторженно.

На озере было туманно. Бескостный поставил треногу, закрепил доску, натянул сверху холст. Мила летала над озером и поглядывала на огнетелок. "Ищет точку для наблюдения" – думал Бескостный и чесал свою бороду. Но струйку не торопил. Мила – девушка своенравная, может и передумать. Да и торопиться им некуда.

Поэтому он и поселился здесь, в этом краю, чтобы никуда и никогда не торопиться, жить плодами труда и наблюдать за природой. Рисовать картины. Днём на равнине, ночью в Лесу. Построил избушку из обычной березы. Развёл огородик. Охотился. Так и жил.

Пока не стало вдруг плохо, так плохо, что не мог разогнуться, изо рта пошла кровь. Выполз он на равнину и стал помирать.

Тогда-то и спас его древоходец. Вылечил, благословил дыханием и оставил лежать на опушке.

Стал он ближе к природе. Бродил по равнине, спал в бывшей берлоге, которую когда-то покинул шептун. Мылся в озёрах, рисовал картины.

А однажды закрыл глаза, и привиделось ему что-то в радужных точках, даже не точках, скорее брызгах, маленьких, разноцветных. Поначалу он удивился палитре, настолько богатой и необычной, это было профессиональное удивление художника – и даже не пригляделся к тому, что привиделось. А как пригляделся, ахнул – это был он, но портрет был написан так точно, как будто ты смотришь в зеркало и рисуешь на его поверхности, копируя каждую чёрточку, но нанося её брызгами, точно и элегантно.

Так познакомился с Милой.

Струйки обладали поразительной способностью передавать другим то, что видели сами. Гээд не слепой, пока рядом струйки, он видит что видят они. Со всевозможных сторон, с разного ракурса.

Бескостный закрыл глаза.

– Мила, я жду, – сказал он чуть слышно, зная, что струйка услышит. Сами слова она не поймёт, но уловит его интонацию. Уловит правильно. И выполнит то, о чём просишь.

Если захочет.

И струйка хотела.

Она показало озеро, и огнетелок, резвящихся в нем. Показала тянучки, которые чуть колыхались в воде, вытягивая кверху свои острые, но такие нежные лепестки. Показала нежданчиков, что шныряли поближе к зарослям, выискивая себе пропитание.

Бескостный рисовал, то открывая, то закрывая глаза, чтобы ещё раз увидеть, что показала струйка. Рисовал такими же брызгами.

С каждым разом у него получалось лучше, он всё точнее и точнее переносил то, что увидела Мила, и теперь достиг мастерства, такого, что струйка сама подолгу разглядывала картины и радостно щебетала. А это было самой высокой похвалой его творчеству.

– Вижу, тебе понравилось, – улыбнулся художник, глядя, как та облетела картину. Несколько раз, – извини, что так долго. Наверно, устала.

Мила как будто фыркнула и сделала разворот. "Пустяки" – словно сказала она.

"Хорошо, если так" – подумал отшельник.

И улыбнулся.

– Скоро сезон пылающих. Появится работа. А то… скушновато, – Первая рисовала на стене пестрокрылого. Тенью от света лампы. Такой способ рисунка давался ей лучше, она даже фыркнула, и почувствовала себя художницей, пусть не великой, но начинающей – настолько живым казалось изображение.

– Мне не скучно, – Мутный лежал на кровати, заложив руки за голову. Ему не хотелось ни приключений, ни тайн, он в кои то веки чувствовал себя счастливым и умиротворённым. На столике лежала книга, которую посоветовал Пытливый – "Племя кошек и племя саммак". Местная библиотека оказалась богатой, книжек в ней было много – читать не перечитать.

Первая легла рядом. И смотрела, смотрела на Мутного, пока тот не обратил внимание и не начал её щекотать. Девушка взвизгнула, и стала пихаться руками.

Всё закончилось как обычно.

Спустя какое-то время, разомлевшие и умиротворённые, они лежали в кровати и изучали потолок. Теперь вместе.

– Ладно, ты тут полежи, а я пойду прогуляюсь до кухни. Помогу там с уборкой, – прощебетала девушка, заставляя себя подняться.

Мутный взял её за руку:

– Пойдём вместе.

– Ты будешь помогать.

– Ну… буду. Мне нечем заняться. Твой отец просил подойти, разобрать кое-какие запасы, но это не скоро.

– Какие запасы?

– Не знаю, – парень пожал плечами, – он так и сказал "кое-какие запасы".

Первая встала и стала себя одевать. Мутный ещё лежал.

– Ну… – сказала она, видя, что тот не торопится.

– Сейчас, – парень поднялся с кровати, – Быстро только ангелы стрекочут. Делай всё медленно, чтобы не уронить достоинство.

– Свое достоинство ты уже уронил, – заметила девушка, и томно вздохнула, когда Мутный решил доказать обратное.

И всё началось сначала.

– Мы никуда не уйдем, – подытожила Первая. Точнее запела, – мы не уйдём.

– Угу, – согласился Мутный.

– Давай попытаемся встать, на счёт три, – девушка напряглась, словно готовясь к рывку, – раз… два… три…

И осталась лежать. Невозмутимая, как кошка, встречающая саммаку.

– Опять ты меня разыграла, – парень одел штаны и, улыбаясь, разглядывал девушку.

Первая села:

– Теперь ты́ меня подождешь.

Через пару минут они стояли за дверью.

Было темно.

Уличные фонари этой ночью не зажигали, хотя раньше была такая традиция. Что-то непонятное творилось с природой, пылающие оказались какие-то усечённые, и масло пришлось экономить.

– Мы не взяли фонарь, – девушка нащупала руку.

– Я сейчас, – Мутный освободил свою, и уже хотел возвратиться. Но замер.

К ним приближался огонек.

Это был часовой, которых дежурил на воротах, ведущих в сторону Долины.

– К вам гость. Точнее, гостья, – обратился он к Первой.

– В такое-то время? – девушка фыркнула.

В темноте ездили редко. Ведь кроме тьмы, поглотившей равнину, стоял туман, а единственный ориентир, Белая Россыпь, была видна только в безоблачную погоду. Однако которые сутки небо было затянуто, и путешествовать во время полного межсезонья, как называли это самое тёмное время, казалось безумием.

"Значит, очень надо" – подумала Первая, и стала гадать, кто это пустился в опасное путешествие. Со стороны Долины. Какие-то родственники жили в Длиннолесье, но Длиннолесье не в той стороне, к нему ведут другие ворота.

– Пойдём, – сказала она часовому.

И они отправились в путь.

"Зачем на Посту часовые, зачем стены? – думала девушка, – кто будет пытаться проникнуть, в такую-то темень? Лес далеко, идти в межсезонье, да вдобавок и в полное". Загадки, загадки, загадки…

Например, этот флюгер на крыше, один в один, на всех трёх Постах. Она спрашивала бабушку, пока та была жива, но бабушка и сама не совсем понимала.

Поначалу проводники жили на корабле, рассказала она историю, которая, как легенда, передавалась из поколения в поколение, и только потом появился Пост. Первый, второй, третий. Поэтому и флюгер в виде корабля, и башня похожа на корабельную. А стоял корабль на берегу, вдали от Леса, и много было охочих на корабль тот пробраться. Время было такое, что все воевали со всеми. Вот и поставили часовых, возле трапа, а на башню дозорного. Такая история.

Но бабушка в неё и сама до конца не верила. Уж больно история странная, притянутая. Зачем было селиться на корабль, с какой целью? Да еще и в Приморье, не в центре – на перекрестках торговых путей. Загадки, загадки, загадки…

Они приближались.

Гостья сидела в сторожке, у небольшого окна. Разглядеть лицо было трудно, свет был неяркий. К тому же туман. Густые темные волосы – вот, пожалуй, и всё, что заметила девушка.

Пока не приблизилась.

"Любящая".

Сердце забилось в бешеном ритме, в висках застучало.

– Ты??? – Первая готова была вцепиться в эти ухоженные длинные волосы, превратить их в безобразные космы, и занесла уже руку.

Но Мутный остановил.

– Подожди, пусть скажет что-нибудь в оправдание, – прошептал он любимой, хотя понимал, что оправдания тут не помогут. Преступление слишком явное, не отвертишься.

– Я знаю, о чём вы думаете, – женщина смотрела на Мутного. Первую она то ли боялась, то ли не хотела тревожить – а значит, опять же боялась, – мы посидим втроём, часовой подождёт. Выслушайте меня, пожалуйста. И потом принимайте решение.

Часовой с подозрением посмотрел на прибывшую, но Первая молча кивнула. Тогда он ушёл.

Наступило молчание, вязкое, словно слюна ползунов. Все трое дышали, громко, впитывая всё, что у них накопилось – ненависть, подозрения, воспоминания о поездке, которая могла завершиться достойно, но…

– Ты убила Долговязого, – сказала Первая, точнее, процедила. Сквозь зубы, – убийца.

– Кто бы мне говорил, – Любящая раскачивалась и с каким-то рисованным непониманием глядела на стол, – так убивать беззащитных, привязанных к дереву. Протыкать их тела словно мясо, насаженное на вертел, и глядеть, как они подыхают. Это, конечно, прекрасно.

Первая молчала, поражённая даже не обвинением, а такой удивительной осведомлённостью.

Женщина посмотрела на девушку:

– Ой, только не надо, – сказала она, – Свои секреты у каждого. Я не собираюсь кого-то сдавать, тем более так, без повода… А Долговязого я не убивала.

– А кто же тогда? – спросил Мутный и сжал руку девушки, так, что та побелела.

– Давайте сядем, – Любящая придвинула стул, – что вы знаете о Терпеливом? – спросила она, когда собеседники, нехотя, против воли, но всё же уселись.

– Это был один из лучших людей, с которыми я встречался, – ответил парень, спокойно – настолько, насколько он мог успокоиться в этих условиях. Эмоции были некстати.

– Вам знакомо вот это? – Любящая достала твердый продолговатый предмет и положила на стол.

– Это потеряшка, – ответил Мутный, – Терпеливый никогда с ней не расставался.

– А знаешь почему? – спросила женщина.

И улыбнулась – нежно, как только она одна и умела.

Потом положила предмет в левую руку и навела в сторону пыхчика – тот беззаботно посасывал пыль в полуметре от правой ноги проводницы.

Сверкнула вспышка – и пыхчик замер.

– Какого… – сказал было Мутный.

И вспомнил.

"С этим предметом поосторожнее, вдруг выстрелит". Говорил тот самый борец из Озёрного Края, когда во время их путешествия они встречались на этом же самом Посту.

– Можете проверить, он мёртв, – Любящая кинула потеряшку на стол. Она прокатилась и остановилась напротив девушки, – ты же знаешь, как были убиты те двое. Все, кроме Терпеливого, – женщина посмотрела на Мутного. И улыбнулась (в который раз), все так же, нежно и ласково.

Первая сжалась в комок. Казалось, ещё немного, и этот комок покатится, словно с высокой горки, и, набирая скорость, сметёт говорившую с ног.

– Я тебе не верю, – сказала она, – не надейся. Ты сгниешь в подвале. Одна. В тёмном глубоком подвале.

Любящая посмотрела на девушку, как смотрит учитель на несмышлёного ученика, который никак не поймёт, почему два его яблока превратились в одно.

– Милая, – сказала женщина, тихо, губами, – в таком случае мы будем сидеть вдвоем. Потому что вся равнина узнает, скольких убила дочь самого влиятельного человека на самом богатом Посту. И никакие папины деньги тебе не помогут. Совет – не стражи, совет подкупить не получится. А стражи простой поножовщиной не занимаются. Тебе это известно.

– Говори, – процедила Первая, – что тебе нужно.

Любящая вздохнула:

– Не сердитесь. Я не желаю зла. Ни вам, ни кому-то еще. Видит Обиженный, не я убивала Долговязого, и уж тем более Веселёхонького. Я знала Веселёхонького с детства, он был почти что сын. Или брат. Их обоих убил Терпеливый, а я убила его, чтобы остаться в живых. Если бы я помедлила, на долю секунды, то лежала бы там, вместе с другими.

– Зачем Терпеливому тебя убивать?? – Мутный как будто кричал. Тихий, задумчивый Мутный.

– Есть такой орден, – ответила женщина, после небольшого молчания, – называется Орден Свидетелей Карты. Нас было шестеро. Тех, кто отравился, на тот самый Остров. Трое из Ордена, трое нас. Эта организация – что-то вроде вершины искателей, туда принимают самых достойных. И самых талантливых, – она поглядела на Мутного, – в сумке лежало письмо. Сопроводительное. В нем Терпеливый описывал тебя, то, как ты дорог, как он тебя полюбил. Больше, чем брата, – женщина продолжала глядеть на юношу, – И просил принять тебя в орден, пока в кандидаты, но даже минуя гильдию. Писал – ты талантлив и можешь услышать то, что не слышат другие. Поэтому будешь полезен… Письмо у меня, в этой сумочке. Зачитать?

– Не надо, – Мутный хрипел.

Любящая чуть наклонила голову.

– Живут они на холмах. В основной своей массе. Не в Прихолмье, а именно на холмах, в Верхнем Лесу, как они его называют. Но некоторые остаются в Прихолмье, типа Лобастого.

– Ты знаешь Лобастого?

– Знаю, – Любящая усмехнулась, – я много кого знаю. Когда мы решили ехать на Остров, то пришли на холмы и предложили ордену сделку – мы отправимся вместе, но, только найдем дневник, орден его напечатает и отправит по разным селениям. Использует своё влияние, свои деньги, чтобы люди узнали, что случилось на Острове. Чтобы захотели вернуться.

– Куда? – промолвила Первая. Точнее, выдавила. Её наполняла злоба, настолько ёмкая, что любой разговор мог её выплеснуть.

– Туда, откуда мы родом, – женщина говорила спокойно, как будто разговаривала с приятелями. Но смотрела всё время на Мутного, на него одного, – ты же читал дневник? Хотя бы начало?

– Читал. Но я ничего не понял. Дневник у Лобастого.

– Ошибаешься, – Любящая как-то странно смотрела на парня, – дневник у меня.

– Значит, вы заодно – ты и Лобастый, – ответил Мутный. И словно сложилась картина – слева злодеи, типа этих двоих, справа – герои, злодеями оклеветанные. Мир становился понятнее.

Но женщина улыбалась. Все той же улыбкой, в которой не было и намека на какие-то злобные мысли:

– Опять ошибаешься. Дневник мне дала Быстрорукая.

– Но она упустила Лобастого.

– Не упустила.

– Тогда зачем же она отдала? И почему именно Вам?

– Потому что я – её мать.

Мутный открыл было рот. Но ничего не сказал.

Он понял, кого напоминает Любящая. Те же волосы, тот же нос, те же глаза. Правильные, красивые, и в то же время волевые черты лица. Быстрорукая говорила, что мать их покинула ночью. Ушла, но потом не вернулась.

Допустим.

Но всё же дневник. Она отдала, но зачем? И почему не сказала ни слова, ни гильдии, ни ему. Чем же Любящая её убедила?

– Я сказала, что если она отдаст мне дневник, – ответила та, будто читала мысли, – я больше её не увижу. Не потревожу, уже никогда. С этим условием. Она меня ненавидит, – женщина постарела. В ту минуту, когда говорила. Вечно обворожительная улыбка слетела, точнее, сползла, как театральная маска по окончании действия. И парень увидел лицо, настоящее – грустное, понурое, бледное. В глазах горела искра, в глазах затаилась цель, но вокруг этих глаз было пусто.

И в этот миг, вот сейчас, он понял, для себя, неожиданно, что Любящая говорила правду. Если ТАКОЙ ценой забрала дневник. Если назвала эту цену.

– Но зачем Терпеливый убил?

Женщина тихо вздохнула:

– Я кое-что поняла на Острове. Но было поздно. Нам не надо было идти на холмы, впрягать в это дело Орден. Орден любит секреты. Чем больше он знает тайн, тех, о которых не знают другие, тем выше в своих глазах. И в глазах тех, кто хочет в него вступить. Но есть еще одна причина, – продолжила женщина, – о ней вы узнаете, если пойдёте со мной.

– Куда? – Первая с Мутным спросили одновременно. Уходить не входило в их планы. Тем более с Любящей.

– Вы мне нужны, – та будто не слышала, – точнее, не мне, своему народу.

– Почему именно мы? – процедила Первая.

"Спокойно, – подумал Мутный, – она сама к нам пришла, хотя и знала, что это опасно. Значит, мы ей нужны".

– Да, – словно в ответ его мыслям, продолжила Любящая, – именно вы. Есть причины, по которым должны пойти именно вы. Из тех, кто живёт на равнине.

– На равнине? – не понял Мутный.

– Да. Я представляю тот самый народ, что остался на Острове. Я – одна из потомков той девочки, которая написала дневник. Теперь мы живем в горах.

– Я слышала, – Первая вспомнила, что говорил ей Коэ, во время прощания. "Те, что в пещерах" – сказал он о людях, с которыми встречались хранители.

– Да, – Любящая вздохнула, – жизнь на Острове была невыносима. Как только наступала ночь, мы как крысы прятались в дома. От темноты, от потомков сожжённых, которые выжили и превратились в дикарей, потеряли человеческий облик, и нападали на наш городок. Не все, кто рождался, были способны противостоять небесам. Конечно, с годами таких становилось больше. Но как глядели те, кто был вынужден прятаться, на счастливчиков, что выходили во двор с началом пылающих. Можно было построить корабль, и попробовать уплыть. Но ни один из кораблей не вернулся. Кто знал, что там, за пределами Острова, Зримые Леса, освещенные пещеры. Те, что уплыли – предали нас и не вернулись, – Любящая глядела в пол, – все знают эти предания. Это написано в дневнике. Дневник переписали, напечатали и везут по селениям. Каждый узнает о том, что случилось. Каждый узнает правду. Ту, которую хотел скрыть Орден Свидетелей Карты. Это не наша земля, нас бросили сюда, как бросают в воду щенят. И мы должны вернуться. В тот самый мир, который описан в "Приключениях Листика", да много в каких других книгах, – Любящая вздохнула, – мы отправимся на встречу с Создателем. Если он привел нас сюда, то сможет вернуть обратно. Надеюсь, что сможет.

– Обиженный? – Мутный не верил ушам. Он было подумал, что Любящая повредилась рассудком. Быть может, когда встретилась с дочерью. Но что-то его убедило, что это не так. И женщина знает, о чем говорит.

Та встала и повернулась к выходу:

– Жду через час. За этими воротами.

– Нет, – ответила Первая и взяла потеряшку.

– Не пытайся, – гостья даже не посмотрела.

Первая фыркнула и положила на стол. Женщина дёрнула ручку, но о чём-то задумалась и вернулась обратно

– Вы не против? – спросила она, забирая предмет.

И ушла. Не оборачиваясь.

Она знала, что эти двое придут.

И они пришли…

Любящая ждала за воротами, как обещала.

Впереди что-то было. Чёрное и внушительное.

"Странно, если это карета, то очень большая, просто огромная". Первая вцепилась в любимого.

Они подошли ближе.

Мутный приблизил фонарь.

Из каких-то картинок, набросков, которые рисовали очевидцы, детских историй, что говорили шепотом, сидя под одеялом, он понял, что это такое.

И обомлел.

Перед ними стоял черный ангел.

Больше всего на свете он любил вырезать. Мелкие деревянные фигурки. В основном животных – бруму, собаку, плащеносца. Все эти фигурки он вырезал тонким маленьким ножичком, вырезал из цельного куска древесины, и только у брумы отдельно делал колёсики. Так же, как у кареты.

Работать с древесиной листопадных, к примеру, берёзой, приятно. Материал податливый. Режется мягко, послушно. Потом, уже после работы решит – что-то оставит детям, что-то себе, в свою небольшую коллекцию. Или подарит, гостям. Которых много. Должность такая, всё гости и гости…

Шестой нахмурился. Лицо шептуна казалось слишком веселым. В коллекцию не годится.

"Деткам, так деткам, – подумал старик, – Осталось немного". Вставил в глазницы зелёные камушки, вытянул руку, оглядел поделку со стороны. "Шептунишка-шалунишка, ты задорный как мальчишка", – произнёс он губами.

И улыбнулся.

Тело от долгого однообразного сидения затекло, глаза защипало. А нога… это отдельная история.

"Пойти, прогуляться".

Свет острокрылок умиротворял и приводил мысли в порядок. Но иногда хотелось спать. Здесь, в этой части Леса, деревья бегунов, или, как их ещё называли, бегуньи, почти не встречались, а ведь зелёный свет, который испускали цветы этих деревьев, считался самым приятным – он успокаивал, и в то же время бодрил. Но старик обычно не жаловался – фиолетовый цвет для стража-заступника самое то, не дает превратиться в сурового, злобного старикашку. С людьми надо помягче.

Так он думал до недавнего времени.

Пока не случилось невероятное.

Двадцать дней, после того, как закончилась война ресурсов, авторитет стражей можно было сравнить с зеркалом, в которое смотришь, и видишь своё отражение. Ты же не спрашиваешь у зеркала, почему он показал тебя именно так. Чтобы сделать своё отражение безупречным, ты меняешь себя.

И вот – это самое зеркало дало трещину. Да ещё какую. Само существование гильдии оказалось под вопросом.

Теперь надо быть суровым и жёстким, чтобы доказать, что трещины нет. Теперь надо карать.

Старик накинул зелёный плащ, застегнул ярко-алую застежку, и, опираясь о свою серебристую трость, вышел во двор.

Городок, в котором поселились самые влиятельные люди равнины, был небольшим. Все домики аккуратно причёсаны, построены в скромной озёрной манере (старик усмехнулся – два полюса этой равнины, можно сказать, идеологические противники, вопросы быта решали одинаково). Здесь не было междуреченской роскоши или ощущения вечного праздника, которое охватывает тебя, как только въезжаешь в Длиннолесье. Всё просто, но в то же время со вкусом.

Не было даже башенок, столь популярных у обычных селян. Впрочем, так было во всем Прихолмье, от городка стражей до общины искателей. Что в Лесу, что на равнине.

– Добрых суток, заступник, – поздоровался служник.

Ближайших к хранителю стражей именовали служниками, так же, как в различных историях называли мифических помощников Обиженного. Были они, эти помощники, или их не было – решение отдавали на откуп мирянам. Сами стражи не говорили ни да, ни нет – предания Шестипалого об этом молчали.

– Ты ко мне?

Служник заколебался:

– Д-да.

– Что так неуверенно?

– Я думал пойти к секретарю, доложить о визите. И только потом…

– Пустые формальности, – Шестой поиграл своей тростью, – мы должны следовать традициям, а не пустым формальностям. Чувствуешь разницу? – он посмотрел на мужчину, который глядел на него широко открытыми глазами.

– Чувствую.

– А я вот нет… Ладно, пойдём.

Заступник хромал. Правая нога болела давно, иногда ступать было невыносимо. Лучшие лекари Прихолмья, Длиннолесья и Междуречья брались исцелить эту проклятую конечность, которую хотелось оторвать и выбросит вон, на съедение диким собакам. Но лучше не становилось. Временами она болела адско, временами терпимо. И он пытался найти закономерность в приступах боли, чтобы уменьшить первое и увеличить второе. Но закономерности не было. Нога жила по своим собственным законам.

– Присядем, – Заступник сел на скамейку, вся местность вокруг которой была окрашена синим, из-за многовековой плащеноски, росшей напротив.

– Что делать, Смуглый? – спросил он спутника. Острокрылы летали, как ласточки, быстро и ловко, и гоняли нерасторопных твердотелок.

"Как же всё мудро устроено, – думал старик, – будет много острокрылов – мало останется твердотелок, мало останется твердотелок – острокрылы не смогут выносить потомство, значит, их будет меньше, будет меньше острокрылов – будет больше твердотелок, будет больше твердотелок – будет больше острокрылов".

Больную ногу он вытянул, надеясь, что та уймется.

Куда там.

Старик усмехнулся.

– Что же нам делать?

– Обиженный его знает, заступник, – служник вздохнул и продолжил, как можно тише, – книга подлинная. Её действительно забрали с Острова. Серый сказал, была встреча с агентом, он подтвердил.

– Невинный?

– Да.

– Стало быть, Остров существует? – старик постарался расслабиться и придать телу непринуждённое положение. Лучше бы он этого не делал. Нога была против.

– Заступник, – Смуглый прижал руку к груди, – "я верую в Господа Бога Обиженного…"

– Давай по делу, – Шестой не любил пустые молитвы, – Остров существует?

– Но ведь Шестипалый говорил…

– Я не у Шестипалого спрашиваю.

Служник задумался.

– Заступник, – ответил он тихо, – по этому делу я к вам и пришел.

Старик нахмурился:

– Говори.

Смуглый поднял свою голову:

– Меня послала Братия. Мы уже подписались под этим документом, – он вытянул из-за пазухи свернутую в трубочку бумагу, – надо меняться. Существование Острова не противоречит трудам Шестипалого. Происходит переосмысливание его трудов.

Старик молчал.

“Братия” – значит, так они называют эти свои посиделки, на которых молодые члены гильдии хотят что-то решать за старших. Ну-ну…

– Люди вышли с Острова и расселились по равнине, – продолжал говорить Смуглый, – Тем самым нарушили завет Создателя. И были наказаны. Незримые души созданы на Острове, зримые – на равнине. Противоречий нет.

– Кроме одного, – промолвил Шестой.

– Кроме…

– Одного обстоятельства. Маленького обстоятельства. Такого маленького, что можно его упустить. Тем более Братии. Братия же мыслит широко, глубоко, куда ей вдаваться в детали? Давай бумагу.

– Какого… обстоятельства? – служник казался растерянным.

– Да не бери себе в голову. Давай.

Старик развернул протянутый свёрток:

– Так я и думал. Ни слова.

– О чём? – Смуглый глядел на заступника и пытался прочесть его мысли. Впрочем, он, кажется, догадался.

И молча опустил свою голову.

– Ты читал дневник? – старик говорил мягко, даже немного лениво.

– Да, заступник.

– Что случилось на Острове?

– Там неожиданно наступила ночь. Зажглись небеса. Люди сошли с ума.

– Почему это произошло?

Служник молчал.

– Смелей, – подбодрил Шестой.

– Возможно, их наказал Обиженный?

– За что? – старик заморгал, – они же не нарушили завет.

– Не знаю, – Смуглый мотал головой, – возможно, он знал что они нарушат. Возможно…

– Вначале преступление, потом наказание. А как же иначе? Но люди ничего не нарушили. Они ВЫНУЖДЕНЫ были отправиться на равнину. Вынуждены. Потому что злой Демиург решил над ними поиздеваться. Ведь так?

Служник качал головой:

– Заступник…

– Какой я тебе заступник? Нет больше такой должности. Кого я защищаю? И главное, перед кем? Это Обиженный должен просить прощения, за всё, что он сделал.

– Но это ересь.

– Это правда. В дневнике написана правда. Ты сам сказал.

– Но…

– Что?

– Что делать, учитель? – Смуглый назвал старика самым почитаемым именем. Так его не называли с той самой поры, как он оставил свой пост в академии, стал служником, а потом и заступником.

Шестой посмотрел на сидящего. В этот раз более мягко.

Несмотря на свет, исходящий от плащеноски, щёки его собеседника казались пунцовыми. То ли от напряжения, то ли от стыда, то ли от неумения выразить мысли.

Старик отвернулся.

– Для начала, – он потянул за бумагу и разорвал её пополам,– начнем с чистого листа. Был дневник и нету, – Шестой продолжал делить бумагу на части, медленно, наслаждаясь каждым движением, – нет никакого дневника, – он разбросал кусочки перед скамейкой. Так, будто рассыпал зернышки, – есть попытка опрокинуть существующий порядок. Внести раздор. Для этого и была написана рукопись. Кто её написал, мы не знаем. Но мы знаем с какой целью. От этой мысли и будем отталкиваться.

– Но что, если в книге написана правда? Что, если истина… – не унимался служник.

– Истина… Истина не выскакивает неожиданно, из-за угла, как какой-то разбойник. Истина – хорошее вино. Хорошее вино должно быть выдержано. Годами. Днями. Столетиями, – Заступник взял трость, и начертил под ногами три круга, соединенные линиями – символ их гильдии, – то, что хранили стражи, то, на чем держался порядок, может быть разрушено. Каракулями какой-то девчонки… Зачем она, гильдия, если нечего искупать? Зачем отправлять мёртвых к Острову, если можно отправить живых? Зачем сохранять традиции, если они бессмысленны? И, наконец, кто будет поддерживать мир на равнине, если стражи уже не авторитет?

Служник молчал. Воздух вокруг сидящих сгущался, как сгущается темнота в момент Угасания.

– Что делать, Заступник? – произнес Смуглый. Вернее, прошептал. Губами.

– Действовать. Наступило время действовать, – старик сжал свои зубы.

Адская боль пронзила конечность.

Это был чёрный ангел. Ангел смерти, как называли его впечатлительные.

Вытянутая морда, похожая на заостренную лопату, хвост, длинный и кривой, словно коготь исполинского шептуна. Крылья не сложены, как у птицы и плащеносца, а раскинуты в стороны, словно сейчас полетит. Или с лёту вцепилось в добычу. Тело чёрное, настолько чёрное, что кажется порождением ночи, её самой зловещей частью.

И это чудовище дышало…

Мерно, негромко. Чуть слышный гул исходил из утробы. Как будто плавили металл.

Первая вздрогнула.

– Не бойся, – ответил Мутный и сильнее прижался к девушке. Ему самому было страшно.

Однако что-то было не так.

Чудовище не шевелилось. Оно замерло и даже не смотрело в их сторону. Да и смотреть вроде как было нечем. Глаза животных, что живут в темноте, днём в Лесу, а ночью на равнине, светятся от случайного лучика света, а ангел казался слепым.

– Да, – ответила Любящая, после того, как дала насладиться мгновением, – это он. Чёрный ангел собственной персоной. Как видите, не опасный. И даже немного застенчивый.

– Это машина, – глаза у парня полезли вверх, настолько ошеломляющим казалось открытие.

– Это летающая машина, – поправила женщина.

– Вы сами её построили?

– Нет. Её построили те, что забрали нас с Острова, – Любящая посмотрела на девушку, – Те, кого ты назвала паучками. Хранители.

– Откуда ты знаешь? Ах да… – Первая усмехнулась, – пестрокрылые меня обманули. А я-то думала… Теперь всё стало ясно – и познания в кулинарии, и способности к языкам.

– Ошибаешься, – женщина улыбнулась, – это неуловимый народ. Просто так на контакт не идут. Ты была первая, это точно. Но они верят своим легендам. И они верят хранителям. А откуда я знаю… Вот.

Она вытянула правую ладонь и провела по ней левой. Будто делала надрез.

Воздух между ладонями задрожал, словно это не воздух, а поверхность озера, по которой бежала рябь – и появилось изображение, светлое и удивительно правдоподобное. Будто изображение рисовал дотошный художник, перерисовывая с натуры, один к одному, чёрточку к чёрточке, не опуская ни одной самой мелкой детали.

Но еще удивительнее оказалось его содержание. На рисунке была она. Она с пестрокрылыми. Они стояли в пещере, освещенной мириадами огней, или звезд, как называла их девушка, в тот самый миг, когда Первая посещала хранителей. Она поняла это сразу. Каждые сутки, проведённые на холмах, чётко ложились в памяти. Иногда ей казалось, что это своеобразное колдовство, или какая-то способность её новых знакомых, которая передается и тем, кто бывает в их доме. А может, то, что случилось, потрясло её так, что она всё запомнила?

Картинка зашевелилась. Пестрокрылые с Первой задвигались, и раздался голос, поразивший своей правдоподобностью:

"– Те, кого мы называем хранители, приветствуют Вас.

– Скажи, что и я их приветствую. Спроси, откуда знают о нас. Где узнали, что мы едим и как справляем потребности."

Любящая щёлкнула пальцами. Картинка остановилась.

– "Хранители знают всё" – повторила она за Коэ, – к сожалению, нет. Они не знали, откуда мы появились. Остров вызывал у них недоумение и отвращение. Он возник из ниоткуда, нарушая все существующие законы. Они говорили, что это… неправильно, это уродливо, потому что внезапно и непонятно… Такое есть слово, – Любящая задумалась, – его ещё любят искатели… аномалия. Кажется, так. А мы – аномальные.

– Зачем же они вас приняли? Ведь вы – аномальные? – Первая фыркнула.

– Они хотят всё вернуть. Чтобы тот, кто привел нас сюда, отправил обратно. Не только нас, но и Остров, и даже людей на равнине. Они провели расследование, и расследование показывает, что это мог сделать тот, кто находится за пределами мира. Только он. Работа слишком затратная, и проделать её столь быстро никто в этом мире не может. В легендах крылатых сказано, что это Создатель.

– Крылатых? – спросила Первая.

– Ты называешь их пестрокрылым, – женщина помолчала, – Хранители нам помогают, нам – это тем, кто остался, после того, как ваши предки уплыли, – сказала она после паузы, – это они забрали нас с Острова. И этим спасли. Пять лет, во время ночей, мы страдали от холода и темноты. На Острове нет ни зримых Лесов, ни пещер, в которых светло, а земля по ночам не греет. Продукты можно выращивать в ограниченном количестве. И мы страдали. Пять лет мы ждали дня, но когда этот день наступал, нам приходилось бороться. Селения осаждали потомки сожжённых, и пять долгих лет мы отбивались. Хранители нам помогают. И всё для того, чтобы однажды мы встретились с Богом и попросили о милости.

– Я не хочу никакой милости, – ответила девушка. И посмотрела на Мутного, – может, ты хочешь милости?

– Нет – парень сжал её руку, – это мой дом.

– Вы не понимаете, – Любящая занервничала. Даже с её то способностью держаться, – это не наша земля. Здесь всё не так. Мы должны засыпать, только Солнце уходит, и просыпаться, когда появляется. Небеса не должны пылать и сводить нас с ума. Лес не должен пугать темнотой. Мы должны видеть наши, незримые души. И только. А здесь всё чужое. И мы здесь – чужие.

– Это тебе паучки диктовали? – поинтересовалась девушка.

Любящая улыбнулась:

– Дневник.

– Не читала я никакой дневник.

– Прочти. Один экземпляр я оставила в сторожке. Странно, но жить на Посту и не знать новостей… – Любящая посмотрела на Мутного, после на Первую, потом снова на Мутного, – хотя оно и понятно. Вы заняты только друг другом.

И улыбнулась, усталой и потускневшей улыбкой.

– Сейчас темно, – промолвила Первая, – проводники в межсезонье ездят не часто. Те, кому нужно отправиться в путь, ожидают пылающих.

– Я не сказала о главном, – женщина помолчала, словно указывая на важность того, что собиралась сказать, – Создателя нашли. Точнее, его воплощение. И воплощение спит.

– Пестрокрылые говорили о каком-то Ээфе.

Любящая кивнула:

– Воплощение скоро проснётся, и мы заставим его вернуть всё обратно

– Заставите? Вы?

– Не мы, – Любящая пропустила иронию. А может, ей было не до неё, – Хранители. С помощью нас. Им нужен чистый, нетронутый мир. Без аномалий, без аномальных. Они дадут нам то, что потребуется.

– Допустим. Создатель проснётся. Если уж Бог, Обиженный там, или Ээф, а может быть, кто-то ещё перенёс этот Остров, наверно, была причина. Вряд ли он согласится вернуть всё обратно. Он, милая моя, Бог, а не проводник на Посту, – девушка объясняла простые понятные вещи. Точно так же, как пару часов назад, в сторожке, то же делала Любящая. Точно таким же тоном.

"Ох, женщины, – Мутный смотрел на обоих и думал, – как же вас много, когда вы вдвоем".

Но Любящая казалась невозмутимой. Как кошка при встрече с саммакой.

И Первая вдруг поняла, что говорила напрасно. Наверняка та давно всё передумала, проиграла в своей голове все возможные сценарии возможной встречи с возможно Создателем.

– На этот случай есть козырь. Когда придёт время… – женщина замолчала, возможно, считая, что может сказать что-то лишнее, – прошу, – повернулась она к машине и плавно взмахнула рукой. Бочина открылась.

Внутри была мгла.

– За мною, не бойтесь, – Любящая посмотрела на спутников и улыбнулась.

– Скажи, зачем? Зачем мы тебе? – спросила Первая.

– Мне нужны люди с равнины.

– Почему мы?

– Потому что вы знаете. Потому что поверите. Потому что пойдёте, – женщина выдохнула и сделала приглашающий жест.

Первая фыркнула, и ещё крепче вцепилась в Мутного. А Мутный вцепился в девушку.

Медленно, словно танцуя, парочка вплыла в чудовище.

Бочина закрылась, и стало страшно.

Неожиданный свет ослепил и заставил зажмуриться. Белый, как молоко, исходящий от стен, пола и даже потолка. Первая вспомнила дом, в котором жила на холмах. Там тоже был свет, такой же ровный и не навязчивый. Хотя, пожалуй, помягче. Тот успокаивал. Этот бодрил.

Как только глаза попривыкли, она огляделась.

Помещение казалось пустым. Нет, не казалось – оно было пустым. Какие-то ниши в стенах, несколько кресел перед доской, широкой и белой. И всё.

В одном из кресел сидел человек. Лохматый, но с аккуратно подстриженными усами, в блестящей чёрной жилетке, надетой на голое тело, со светлой, почти бледной кожей. Как у Любящей. Или Веселёхонького, упокой Обиженный его душу. Свет лишь подчеркивал бледность, намекая на сходство с двудушными.

– Пришли, – мужчина поёрзал на кресле, но остался сидеть.

– Да, – ответила женщина, – всё прошло благополучно. Спасибо, что дождался, не улетел.

– Опасно от так открываться.

– Знаю. Но дело того стоило. У нас гости.

– Ща плетим. Птичка вже заскучала.

"Какой странный выговор, – подумала девушка, – вроде приморский, а вроде и нет. Говорит быстро и кратко, слова проглатывает. Как Косматый. Но всё же не так."

Мужчина обернулся, вернее, не он – обернулось кресло, вместе с мужчиной.

– Добр суток. Сударыня. Сударь. Разшит представиться – мня звут Хвостень, я каптан этой птички.

– Первая, – промолвила девушка.

– Мутный.

– Ну что, плетели, Фиалка? – мужчина воззрился на Любящую. И подмигнул. "Фиалка? Пожалуй, идёт" – подумала девушка. Но всё-таки фыркнула.

– Ущипни меня за попу, Хвостень. И зацелуй меня до смерти. Ты умеешь уговаривать девушку, – Любящая выдохнула последнее слово.

Капитан дёрнул ус и повернулся к доске. Руки взлетели, будто он отпускал плащеносца на празднике Возвращения. Перед доской возникла картинка. Точки, линии, мелкие, крупные, какие-то надписи, цифры. "Карта" – подумала девушка.

Хвостень мигнул пару раз, и точка в правом верхнем углу этой карты расширилась, запульсировала, словно раздутая шишка у зримых.

Картинка исчезла, сложившись с боков, и Любящая попросила садиться.

Первая уселась, и тут же почувствовала, как что-то вдавило в сиденье. Как будто она оттолкнулась ногами. Но ноги свисали рядом.

Она посмотрела на Мутного. Парень закрыл глаза. Первая тоже закрыла и постаралась расслабиться.

Потом открыла:

– Ну что, когда полетим?

– Вставай, – ответила Любящая (она же Фиалка).

– Зачем?

– Прилетели.

Деревья ангелов – плащеносцев и острокрылов, были излюбленным местом селян. Именно здесь появлялись селения. Летающие существа редко опускались на землю, предпочитая обсиживать ветви, а синий или, тем более, фиолетовый свет успокаивал, даруя спокойствие и безмятежность.

Конфликтов и так слишком много. Люди, запертые ночами, особенно когда на равнине пылающие, становятся нервными. Пускай в зримом Лесу и просторно, пускай звуков много, и все они разные – в душе кто-то шкодит. Особенно когда смотришь вверх. И видишь косматые тени.

Шокеры – отвратительные создания.

И если ты заперт в Лесу, выбирай плащеноску – тихо, спокойно, и слышно негромкое стрекотание, вперемешку с пением птиц.

Но воины – гильдия особая, безмятежность им не нужна. В любой момент тебя могут дёрнуть и ты уедешь, за несколько суток от дома. Какая тут безмятежность?

Да и в своем Лесу нужен порядок. Совет старейшин любит давать задания. А случись что серьёзное – кто поможет? Гильдия воинов не только карает, гильдия спасает от неприятностей, будь то пожар или внезапное нападение воспов, которые время от времени сходят с ума. Надо быть начеку. И постоянно тренироваться.

Поэтому и поселок выглядел по-другому. Зеленые, сине-зеленые, желтые краски преобладали. Деревья бегунов, саммак, шептунов. Главное – держать хозяйство подальше. Шептун – животное сильное, а группа этих животных, которых, как и других шестилапов, тянет к своим деревьям, может снести постройку.

Но Заговоренный нуждался в спокойствии. Чтобы лечить свою память. Хотя и знал, что никогда не залечит.

Поэтому и выбрал дом на окраине, так, чтобы в окно светил синий свет, свет плащеноски. Этот свет убаюкивал, позволял забыться, расслабиться. Позволял – забыться не получалось.

Он снова готовил завтрак, и снова для неё. Хотя и знал, что съест его не она, съест другая, близкая и далёкая одновременно.

А та умерла. Ту он уже не увидит.

Заговорённым восхищались – как он любит своих женщин, приносит завтрак в постель. И никто ведь не знал, никто в посёлке не знал, для кого он готовит. Воин представлял, как приносит поднос, ставит на столик. А в постели она – просыпается, и улыбка… Эта улыбка. Редкая и незабываемая.

Он бередил свои раны. Хотел залечить, но делал больнее.

Три дня прошло с той поры, как простился. Поцеловал её пальчики, посиневшие губы, пятно, то самое пятно на лбу. Душа рвалась в клочья, а он целовал.

Тогда он не плакал. Слёз не было. Возможно, выплакал всё, наблюдая её страдания. Проживал её боль, мучительно долго, пытался вжиться и забрать себе всё, но он и представить не мог, насколько ей больно.

Двудушные не сжигают, двудушные не отправляют за море. Двудушные хоронят. Заговоренный знал, где её могила. И в мыслях туда возвращался. Снова и снова. Но только в мыслях. Прийти он не мог. Да и не надо. Прошлого не вернешь, не искупишь. Но если бы было возможно, он сделал бы всё по-другому. Если бы было возможно…

Безвестный Лес. Странное и зловещее место. Так думают многие. Лес, в котором живет паразит, зримая душа, не имеющая собственного тела, и заражающая других, по большей части ослабленных и больных. Животное выздоравливает, но когда приходит пора размножаться, оно выпускает новорожденные души живущего в них паразита, которые заражают других. Раз в десять лет, в начале ночи. В остальное время паразит не опасен.

Но люди в Лесу не живут. Точнее, живут, но только те, что переродились, и при этом остались живы. Их называют двудушными.

В самый разгар Угасания, как только солнце меняет свой свет и становится тусклым, со всех концов равнины, разными путями, кто тайно, кто явно, в Лес съезжаются люди. Те, что готовы продать свою душу и совершить самый страшный грех – грех слияния. Тем самым нарушив главную заповедь Обиженного – не использовать зримые души, и нарушив её в извращённой форме. Стражи за это казнят. Поэтому двудушные не покидают Безвестный, который называют Девятым, а днём, когда светит солнце, живут по ту сторону Леса, где к морю подходят предгорья. Чтобы попасть в это место, нужно пройти через Лес, таинственный и пугающий.

Почему человек заражается сразу, не знает никто. Слабый, здоровый, старый, молодой – заражаются все. Быть может, всё дело в отсутствии зримой души, а если тело свободно, проникнуть легче.

И паразит проникает.

Начинается ломка. Перерождение, как называют её двудушные.

Это время боли и страдания. Человека лихорадит, внутренности выворачивает, кости сжимает в тисках. Лоб краснеет, его середина выпячивается, кажется, что-то стучит изнутри, пытаясь выйти наружу. И это что-то выходит, темное и шершавое, подсыхая, словно засушенный плод.

Эта шишка, вырастающая на лбу, напоминается шишки других зримых душ. Если её оставить, человек погибнет, как только пройдет новый цикл и снова закончится ночь. Новорожденные души паразита выйдут из тела и будут искать жертвы. Поэтому шишку после перерождения удаляют, оставляя большой кровавый рубец.

Тогда человек живёт долго и почти не стареет. Видит и слышит то, что не слышат другие, а его осязанию позавидует слепой. Раны заживают, болячки уходят. Но он становится двудушным.

Стражи двудушных презирают. Но торговлю при этом ведут. И отправляют легатов.

Или представителей гильдии воинов.

Это решение выглядит логичнее. Никто не задаёт лишних вопросов, а если и спросят, то можно сказать, что это разведка. Боем. Ну или подобную чушь. В чушь верят с охотой, она необычна.

Шли последние пылающие.

Ему, тогда еще не Заговоренному, в то время его звали Задорный, предложили работу. Нужно было съездить в Девятый и забрать товар. На равнине за Лесом росла трава, экстракт которой считался лучшим обезболивающим. В диком виде она росла и в других местах равнины, но встречалась редко и обезболивала хуже. Да и готовить лекарство умели только двудушные. Для них это было важно, ведь во время перерождения человек испытывал боль, которая считалась одной из самых мучительных. Выживали немногие, даже с лекарством, а без лекарства – уже единицы.

Задорный тогда согласился.

Потому что не мог отказаться. Точнее, мог, но не хотел. Бежать от задания не в его характере, ни тогда, во времена молодости, ни теперь, когда стал командиром отряда Длинного Леса.

Было страшно. Вначале. Да, время не то, самый конец ночи, заразиться нельзя. Но кто его знает? Говорят, в Девятом Лесу и другие напасти. Не все возвращались обратно. "Девятый Лес, Девятый Лес" – повторял он во время поездки. Если чего-то боишься, называй это вслух. Пока не перестанешь бояться.

С виду местность была обычная. Безвестный не отличался от других таких же Лесов – Длиннолесья или Долины. Те же деревья, те же лохматые тени над головой, те же острокрылы ловят тех же твердотелок. Птиц было меньше, как и других незримых. Но в остальном – Лес как Лес.

И двудушные оказались самыми обыкновенными. Немного менее озабоченные, и, вроде как, более гостеприимными. Кузнецы, ткачи, скотоводы, те же ремесленные мастерские, та же кухня, сочетавшая в себе всевозможные блюда, которые готовили в разных районах и в разных общинах. Ведь в Девятый стекались все – кто бежал от прошлого, кто порвал прежние связи и хотел начать новую жизнь, бежали от правосудия, бежали от того, что этим правосудием прикрывалось, бежали, казалось, без всякой причины, а чаще даже и не бежали, а просто шли – медленно и упорно, к намеченной цели, той цели, к которой давно готовились, взвесив все за и против, шли, чтобы остаться уже навсегда.

Все пришедшие в Лес отдавали плату во время перерождения и приносили клятву верности. А после становились частью Безвестного.

Здесь попадались старожилы, которых можно бы было назвать глубокими стариками, ведь они помнили события самой кровопролитной войны – войны ресурсов, то время, когда и стражей то не было. Но старики ковали, строгали, готовили наравне с остальными.

Были те, кто моложе, допустим, бывшие разбойники, которые одумались и решили начать новую жизнь. О бандах давно забыли, или же они стали чем-то вроде предания, все части которого перемешаны и уже не понять, где там правда, где вымысел. Никто на равнине не думал, что герои преданий живы, и что живут те не где-нибудь, а в самом далёком Лесу.

Здесь были искатели, те, что стояли у истоков создания гильдии. Были посланники стража-заступника, которые не вернулись и у стражей считались мучениками, пострадавшими за веру. Если бы они видели довольные или, скорее, умиротворённые лица всех этих мучеников, то, наверное, поменяли бы своё отношение. Не к двудушным, к посланникам.

Были и молодые. Действительно молодые. Пришедшие в последнее Угасание.

Среди этих пришедших была и она.

Он её задирал. Постоянно. Иногда девушка обижалась. Тогда он давал задний ход и становился серьёзным.

Парень не мог понять, чего же его зацепило, что влечет к этой странной и неказистой девчонке. Желание понять, или, может, желание помочь? Но вскоре он понял, что это другое желание.

И тогда его жизнь изменилась.

Он не мог её покинуть. Не мог уйти. Он полюбил её странности, её манеру молчать, когда о чем-нибудь спрашивал. Её рисунки на воде, которые исчезали, стоило лишь подуть на поверхность. Её задумчивость и её созерцательность.

Она редко смеялась. Почти никогда. Но если у него получалось её рассмешить, на глазах проступали слезы. Он радовался за неё и за себя. Буквально сиял от счастья. Он обещал самому себе, что сделает её счастливой.

И не сдержал обещание…

Она любила рисовать. Медленно, аккуратно. Кисточка только касалась воды, но вместо расплывчатых пятен появлялся узор.

Она никогда и никуда не спешила. "Прекрасное всегда неторопливо”.

Но он её не понимал. Зачем так стараться, если то, что рисуешь, исчезнет так быстро?

– Зачем ты здесь? – спросил он однажды. И думал, она не ответит.

Но она ответила.

– Я хочу уйти от времени, – сказала девушка. Сказала, и снова взялась за работу.

Она любила всё медленное, застывшее. Ей хотелось, чтобы прекрасное замерло и осталось уже навсегда.

И рисовала по воде…

Когда она пришла и он увидел её состояние, то даже не знал, что же делать – радоваться или тревожиться. Лихорадочный блеск в глазах, и улыбка, которую он не забудет. Ему постоянно снится эта улыбка – напряженная и в то же время торжествующая.

– Что случилось? – спросил он её. Понимая, что что-то случилось.

– У нас будет ребенок, – сказала она.

Воин знал, что это означало. Уже знал.

Двудушные редко имели детей. Ведь чтобы выносить ребенка, нужно вытерпеть страшные боли. Душа паразита, живущая в человеке, поддерживает тело здоровым, препятствуя любым изменениям. Если ты сломал руку, она срастается быстро, но при этом болезненно. И если в теле женщины появляется ребенок, начинается борьба. Обычно природа берёт своё, и ребенок рождается. Но муки, которые при этом испытываешь, невыносимы.

И на ребёнка решались редко.

Она решилась.

Им предстоял долгий и мучительный путь, который нужно пройти. Вдвоем.

Но он не знал, чем этот путь закончится.

Он проводил с ней все время, переживал её страдания. Он не отходил от нее ни на шаг.

Но однажды он отошел.

И когда вернулся, было поздно.

На столике у изголовья стояла пустая баночка. Баночка с обезболивающим. Девушка выпила всё.

И умерла.

Тогда Задорного не стало. Тот человек, который вернулся в Длиннолесье, не был похож на весёлого развязного парня. Его перестали так называть. Говорили – "приятель", "дружище".

А потом он стал Заговорённым.

Безвестный Лес – не какое-то особое место. Там люди верят, любят, страдают. Так же, как в Длиннолесье, Приморье или Долине. Быть может, в Девятом меньше суеты, быть может, больше думают о вечном.

Но для него этот Лес стал особенным.

Заговоренный перевернул прожаренный ломтик и чуть больше закрыл поддувало. Запах ароматного хлеба носился над кухней и заставлял желудок сжиматься.

Готовить его научила она. Девушка была из Заводья, а кухня тех мест считается лучшей кухней на равнине. Там не боятся пробовать новое, и смело добавляют что-нибудь зримое – те же специи из перемолотых тянучек или сало речных ползунов.

А потом он готовил для неё, и каждый раз, когда она просыпалось, на столике у её изголовья стоял завтрак. Каждый раз.

Он поставил всё на поднос и медленно вышел из кухни. "Прекрасное всегда неторопливо".

Игривая сидела в кровати.

Она взвизгнула, как довольный саммака, и повисла на шее.

– Тише, тише. Я ещё не поставил.

– Необыкновенный, заботливый, милый, – щебетала Игривая (та, из Девятого, не щебетала), – куда пойдем?

– Погоди, – Заговорённый разлил компот, – что происходит в селении? Почему все такие озабоченные?

– А, это… Дневник. Может, слышал?

– Что за дневник?

– Девочки с Острова. Если рассказывать вкратце, – женщина вздохнула, – Обиженный оказался подонком.

– Я не верю в Обиженного.

– Но ты веришь стражам.

– Я верю в порядок. А стражи и есть порядок.

– Но они нас обманывали. Остров существует, Обиженный сам нас заставил уйти. Так что заступничество стражей не нужно.

– Нет никакого Обиженного.

– Всё то же, по кругу, – Игривая подошла и потянула мужчину за руку.

Они вышли во двор. Миновали кухню, беседку. Прошли между бегуньями.

– Куда ты меня ведёшь? – удивился Заговорённый, – я думал, мы будем завтракать. Во рту пересохло.

– Командир! – услышал он голос, – к вам прилетели.

У дороги стоял Палёный, взводный отряда. Перед ним, стрекоча и хлопая крыльями, важно шагал плащеносец.

– Подожди, – Заговорённый освободил свою руку, – давай.

Взводный вручил конверт.

Сломав печать, Заговорённый начал читать:

– "Канцелярия Стража-Заступника. Командиру отряда Длинного Леса. Прошу явиться к концу десятого межсезонья двадцать первого угасания к Плацу Прихолмья вместе с вверенным Вам отрядом. При себе иметь всё необходимое для строевого построения. Проводники в дороге."

Заговорённый поднял глаза:

– Даже не в сезон пылающих. Интересно. Что же такого срочного?

– Дневник, – подсказала Игривая.

– Дневник…

Воин задумался.

– Хорошо, – сказал он мужчине, – готовьтесь. У нас восемь суток.

Первая стояла на площадке, огороженной светящимся контуром, и ощущала себя героем самого древнего и самого странного произведения. Листик так же стоял на мостике, когда корабль после долгих скитаний приплыл в необычную и загадочную страну, так не похожую на его собственный остров.

Солнце уже погасло, и город, к которому они приближались, утопал в сотнях, а, может быть, в тысячах огней. Фонари зажигались с наступлением ночи, и горели, горели…

Еще будучи маленькой девочкой, Первая поражалась жителям Дальнего города, которые ради освещения собственных улиц, не всегда необходимого, изводили такое большое количество масла. Но если учесть, что ночь в мире "Приключений" длилась десяток часов, такая щедрость казалась не расточительностью, скорее, рачительностью его обитателей.

Листик, однако, и сам удивлялся. На его родном острове этого не было – фонари зажигали в самых нужных местах, и только тогда, когда это действительно необходимо.

Пещера хранителей и та пещера, в которую влетел черный ангел, были похожи, но похожи не абсолютно. То же ощущение чего-то громадного и величественного. Тот же шум падающей воды. Те же мириады светящихся точек, разбросанные под сводом. Однако здесь не было разноцветных огней, благодаря которым пещера хранителей походила на пол исполинского подземелья, покрытого драгоценными кристаллами, которые охранял огнедышащий дракон.

Но здесь был город. Настоящий, большой город. По размеру напоминавший торговые посады Междуречья. Но только по размеру. В остальном окружающее наводило на мысли о Дальнем, из “Приключений”. Те же дома, построенные из камня, те же прямые улицы, та же аккуратная застройка. И всё это тонуло в бесчисленных белых огнях.

– Сами построили? – спросила у Любящей девушка.

– Что? Город? – переспросила та, – ну да, город построили мы. Хранители помогли. Они поделились… возможностями.

– Конечно же, бескорыстно?

– Конечно же , нет. Разве кто-то что-то делает бескорыстно? – женщина посмотрела на девушку. Не так, как зрелый человек смотрит на юного с высоты своего опыта. И даже не так, как мать смотрит на дочь. Заботливо и в то же время слегка настороженно. Нет. Она посмотрела с надеждой.

"Что, забери меня чёрный, ей нужно?" – подумала Первая. И покосилась на ангела – теперь поговорка звучала иначе.

– Мы все нужны друг для друга, – продолжила Любящая, – люди Острова, люди равнины, хранители. Что-то произошло, и в результате имеем то, что имеем. Теперь предстоит понять, зачем это нужно, и исправить ошибки.

– Искатели знают о городе? – Мутный старался разглядеть как можно больше деталей в том многообразии, которое открывалось глазам.

– Искатели нет. Орден знает. Орден… Это было ошибкой. Зря мы их взяли на Остров, – женщина сузила взгляд, – Орден держит любое важное знание взаперти, внутри собственных стен. Они хотят знать, что не знают другие. Я поняла это поздно.

– Почему вы отправились на корабле? – продолжал спрашивать Мутный, – почему не на ангеле?

Любящая усмехнулась:

– Представляю, что бы случилось, узнай Орден об ангеле. Мы бы на Острове и остались. Убитые или потерянные. Все, кроме меня, погибли, и я не уверена, что кто-то погиб случайно. Уже не уверена, – женщина помолчала, – чёрный ангел – слишком ценный подарок, и только один.

– Постой, – нахмурилась Первая, – ещё моя бабушка рассказывала, что однажды увидела стаю.

– Хранители, – ответила женщина.

– Зачем?

– Они собирают информацию. Для них очень важно знать всё обо всём.

– Но черные ангелы забирают людей.

– Люди – тоже информация, – Любящая замялась, – я не думаю, что хранители делают что-то плохое.

По улицам города двигались какие-то повозки. Одни закрытые, другие открытые сверху, словно прогулочные кареты.

Мутный щурился, стараясь увидеть детали. Если у этих повозок и были колёса, то спрятаны они глубоко и снаружи почти не видны. Но больше всего поразило не это. Повозки никто не тащил – ни топтун, ни лошадь. Никто. Колёса, если таковые имелись, крутились за счет непонятной внутренней силы.

Впрочем, после черного ангела всё удивление было размыто.

– А как же вы возвращались? – спросил он, подумав, – с Острова? Терпеливый сказал, что нужно плыть ночью. А в самом начале ночи вас подобрали в Лесу, Длиннолесье. Значит, вы плыли днём?

Любящая посмотрела на Мутного. Как будто пыталась понять, чего же он хочет.

– Мы плыли не днём, – сказала она, – на Острове много чего случилось. Да мы и не плыли. Корабль сожгли, и сделали это люди – не люди с равнины, не горожане, другие… Потомки тех, кого тронули небеса, но которые выжили. Обезумели, но всё-таки выжили. И у них появились дети, – Любящая посмотрела на спутников, – потомки тронутых не говорят, они лишь бормочут. И что-то показывают.

Первая слушала, пытаясь среди хаоса звуков, раздававшихся снизу, разобрать отдельные голоса. Город бурлил, и жил своей жизнью. Насыщенной, многообразной. Сколько там жителей? Тысячи?

– С Острова мы улетели, – продолжила Любящая и покачала головой, увидев, как Мутный кивнул, – не на ангеле. Чёрные ангелы днём не летают – это условие, которое дали хранители. Мы улетели на шаре.

Мутный открыл было рот.

– Да, – подтвердила женщина, – на том самом шаре, про который рассказывал Веселёхонький. И на котором мы чуть не погибли. Все вместе, – она посмотрела назад и улыбнулась своему вечно неунывающему капитану. Тот делал движения – вправо-влево, вверх-вниз, танцуя какой-то безумный танец. Эти движения напомнили Первой упражнения гильдии воинов. "Будьте изворотливыми, как струйки" – говорит инструктор, в то время как ученики попеременно парируют удары, изгибаясь всем телом.

Хвостень продолжил своё упражнение, закрутившись в воздухе словно волчок и слегка оторвавшись от пола. "Как это он?" – думала девушка.

– Шар начал терять высоту, – продолжила Любящая, после того как Хвостень поставил жирную точку в занятиях, медленно и изящно спустившись, – мы упали на остров. Маленький рыбацкий остров у побережья. Наш капитан погиб, насадившись на вертел. На мачту. И дальше мы плыли на шхуне.

– Представляю, как глядели рыбаки.

– Рыбаков уже не было. Мы плыли в одиночестве…

Первая не знала, чему удивляться – пещерному городу, рассказу Любящей или капитану воздушного судна, творившему нечто невообразимое.

– Как будем спускаться? – поинтересовалась она, – ведь мы же спустимся в город?

Скала отвесно падала вниз – ни ступенек, ни лестницы не было.

– Конечно, – женщина улыбнулась. Обворожительно и естественно. "Как у нее получается?" – подумала Первая. Ей хотелось насадить эту спокойную уверенную в себе самочку на мачту, как того капитана. Тогда бы она потеряла свою обаятельность.

– А как это будет – ответила женщина, – вот, – и показала рукой. Из скалы выступало что-то овальное, с разрезом посередине.

– Хвостень! – крикнула женщина.

– Что?

– Спускаемся.

Капитан воздушного судна махнул, словно пускал плащеносца на празднике Возвращения, и произошло очередное маленькое чудо. Створки вокруг разреза раздвинулись, и Первая с Мутным вошли в помещение, освещённое тем же светом, которым светился и город.

Затем вошла женщина.

Хвостень смотрел на Любящую, излучая какое-то безграничное восхищение, но только они зашли, радостно хлопнул в ладоши.

Двери закрылись.

"Мы в западне, – подумала Первая, – зачем же я согласилась?"

Но было поздно. "Ты, девушка, засунешь пальцы в любое тесто" – говорила бабушка. И была, как всегда, права.

Что-то задвигалось, и девушке показалось, будто они полетели. Вниз, на огромной скорости.

Вначале она стала легче. Потом тяжелее. Как будто несёшься на прыгуне. Только наоборот – тебя отпускает, а потом словно вдавливает. И ощущения, конечно, не те. Ты не видишь, куда летишь, с какой скоростью, и не знаешь, когда это кончится.

Но в целом, терпимо. И даже понравилось.

"Сколько ещё ощущений мне предстоит испытать этой ночью?" – подумала девушка, и снова вспомнила тесто.

Створки открылись.

В уши ударил рокочущий шум падающей воды. По лицу пробежал холодок.

– Здесь необычный воздух, – заметил Мутный, – как будто с запахом, – он вытер ладонью лицо и смахнул с пальцев капли.

– Брызги водопада, – ответила Любящая, – слишком мелкие и почти незаметные. Вода падает вниз, и брызги взлетают вверх.

– Так пахнет после грозы, – Мутный дышал полной грудью, слегка раздувая ноздри.

– Надышишься. Времени много, – ответила женщина.

Девушка вспомнила ту, первую пещеру, в которой встретила паучков. Воздух там был такой же – тяжёлый и лёгкий одновременно, он поражал чистотой, но его как будто бы не хватало.

Напротив стояла повозка. Точнее, висела в воздухе. "Так и есть, – думал Мутный, – совсем без колёс".

Но только стоило сесть, она опустилась. Пока не коснулась дороги.

Плавно, словно кто-то посредством лебёдки спускал подвешенный груз.

В повозке не было ни рычагов, ни ручек, ни даже кнопок. Впрочем, и в чёрном ангеле, и в машине, в которой они спускались, их не было тоже.

Любящая взмахнула рукой, и появилась картинка. Всё те же линии, точки, кружочки. Женщина слабо прищурилась, будто пытаясь что-то увидеть, моргнула.

Повозка слегка оторвалась.

И полетела…

Первая стала смотреть.

Дома были высокие, от трех до пяти этажей. Квадратные, с окнами, входами, похожими, как отражения в зеркалах. Даже Первая, с её любовью к простому и функциональному, приуныла. Здесь легко потеряться, а жить в таком городе скучно.

Все строения каменные, в основном тёмно-серые. Но попадались и черные, и бардовые, даже в крапинку. "Хоть какое-то разнообразие" – вздохнула девушка.

Камни большие, как плиты, на которые позже наносятся надписи. Такие ставят на месте, где случилось что-нибудь грандиозное. Например, стояние у Квадратной Рощи, самое важное из событий войны ресурсов, после которой гильдия стражей стала первой гильдией мира. Здесь же из похожих камней выложены дома. Все, деревянных не было. Каменные блоки подогнаны ровно, хотя и не так, как в домах пестрокрылых, стыки просматривались легко. Окна большие, и в основном без решёток.

Между домами деревья, везде. Сосны, березы, осины.

"Света здесь много” – подумала девушка. И посмотрела наверх. "Звезды" горели ярко. Но над дорогой было светлее – по обеим её сторонам тянулись светильники, в виде столба, на самой вершине которого находился большой светящийся шар. "Неэкономно, – подумала девушка, и ужаснулась, представив, сколько же масла уходит на свет. Хотя, может быть, они горят не всегда, да и кто его знает, вдруг это не масло? Деревья же светятся? Светятся. И огнетелки, и зонтики. А масла в них нет.

Повозка остановилась. У правой обочины.

– Приехали, – Любящая вышла, медленно и, как всегда, грациозно, заставив девушку фыркнуть.

Она посмотрела на Мутного, точнее, проследила за направлением взгляда. Парень воззрился на женщину и будто о чём-то задумался.

– Ты чего? – спросила она.

– Погоди, – Мутный слегка отстранился, – откуда у Вас письмо?

– Письмо? – переспросила женщина.

– Ну это. Сопроводительное.

– Ах… – Любящая задумалась.

– Его же не было в книге.

– Конечно не было. Оно лежало в сумке у Терпеливого.

Парень занервничал. Первая еще никогда не видела его таким возбужденным. Стало даже обидно.

– Как же он хотел передать книгу без сопроводительного письма?

– А я почём знаю? – женщина смотрела в упор, почти прожигая взглядом, – этот подонок убил Веселехонького и напал на меня. Мы пять лет (пять лет!) прожили вместе. На Острове. И что, я должна разбираться, что он хотел передать?!

Любящая была похожа на меч из алмазной стали, который можно считать отдельным героем из “Приключений”. Такой же острый и несгибаемый. "Похоже, она говорит правду, – подумала девушка, – Долговязого убил Терпеливый. Если бы сразу, вот так, без этих улыбок, жеманства. Без этой ненужной иронии. Я бы поверила."

Мутный молчал.

Он опустил свою голову и будто смотрел на дорогу. Но в душе жила буря, и Первая это видела, хотя и не знала причину.

– Послушайте, я не хочу никого оправдать, – парень взглянул на женщину, прямо, – я просто пытаюсь понять. Мне нужно понять… Хорошо, – он вздохнул, – вы знаете человека по имени Дельный?

– Почему ты спрашиваешь?

– Терпеливый велел передать ему книгу.

Любящая усмехнулась:

– Дельный кто-то вроде старейшины. Но Дельный не в Ордене. Терпеливый не мог так сказать.

– Но он СКАЗАЛ, – Мутный, казалось, вскипел, – и ещё. Простите за домыслы, но я спрошу. Терпеливый хотел Вас убить, я в это верю. Но почему же тогда́, а не раньше? Что его останавливало? Ведь у него была потеряшка?

Любящая смотрела в упор.

Парень смотрел в упор.

Первая хмурилась.

– Я задавалась этим вопросом, – ответила женщина, – но я могу лишь сказать – не знаю. А что касается письма, оно адресовано Лобастому.

– Будто два разных человека.

– Да.

– Там, на Посту, был такой тип, с Озёрного. Помните?

– Помню.

– Так вот… – Мутный задумался, и посмотрел в никуда, – он сказал одну вещь. Странную. Она тогда показалась странной. Но я запомнил. Потому что всё остальное, что он говорил, было правдой. Он знал кто мы, откуда, узнал потеряшку. Вот про потеряшку он тогда и сказал, – парень нахмурился, будто пытался вспомнить, – он сказал, что это еще непонятно, кто кем владеет – человек потеряшкой, или потеряшка человеком. И я теперь думаю, что имел в виду?

– Они угрожают? – герцог похлопал лошадь по морде. Та отстранилась и фыркнула, – ещё обижается… Угрожают?

– Да, угрожают. Но не в открытую, так, по сути… Да. Страж-заступник велел передать, что за добро надо платить добром.

– Как, как?

– За добро надо добром. Платить, – Бледный стоял у стены, скрестив руки и ноги, и разглядывал кончики туфель. Сквозь проёмы меж досками лился розовый свет топтуньи – дерева топтунов.

Обычно постройки возле таких деревьев не строили. За исключением, может быть, склада, в котором лежит то ненужное, что до наступления Возвращения точно не пригодится. Да и место для селения выбирали подальше. Кому захочется во второй половине ночи слушать топот десятков массивных лап? Топтуны возвратятся к деревьям, все шестилапы к ним возвращаются, земля задрожит, а низкий гортанный звук, пожалуй, не лучше топота.

Но в этот раз дали маху. Герцог уже вставил тем самым строителям, что на пьяную голову да на скорую руку возвели здесь конюшню. А эти вот оправданья – бу-бу-бу, мы же не знаем, что это такое, мы и лошадей-то в глаза не видели, он посоветовал им засунуть… они догадались. Но для склада самое то – ни один грабитель не сунется. Ладно, время покуда терпит, но в середине ночи нужно переносить.

– За добро добром… И какое добро, по-твоему, они имеют в виду? – Длинноногий решил поприбраться. Всё, что касается лошади – чистки, кормёжки и выгула, он делал сам, прислуги в конюшне не было. А то и без того сердится, что времени не уделяет. Сварливая женушка. Недаром он так её и назвал – Герцогиня.

– Они намекнули, что закрыли глаза на то, как вы стали герцогом. В нарушение традиций селения.

– Так это не они, это я тогда сделал добро. Весомое, – Длинноногий засучил рукава и взялся за ёжистый веник, собранный из жёстких равнинных тянучек.

– Они всё помнят, мой герцог, – дознаватель нахмурился, – они помнят тоннели, помнят наше несчастье, с этими вислоухими саммаками.

Длинноногий остановился.

– Хмм… Кто бы ещё сомневался. Гильдия стражей и шантаж. Причина и следствие… И что ты сказал?

– Что Вы велели.

– ?

– Что нужно жить по справедливости, а не по закону.

– Да, – герцог начал мести, – а ты как считаешь?

Бледный задумался.

– Если позволите дать Вам совет.

– Говори.

Дознаватель подошел ещё ближе и встал за спиной Длинноногого. Тот развернулся и посмотрел в глаза. Тусклые и такие уставшие. "Не спит, бедняга. Думает. Решает вопросы" – улыбка вползла на лицо, буквально вползла.

– Конечно, не мне вам советовать, – сказал дознаватель, – но я бы не сорился с гильдией. Что бы не случилось, гильдия выстоит. Всё останется на своих местах, всё вернётся к порядку. Вы знаете – я ни разу не ошибался. Поверьте, мой герцог. Стражи – та сила, которая выстоит.

Длинноногий молчал.

– Вот как? – сказал он, задумавшись. И для пущей наглядности почесал себе лоб, – ладно, иди. Совет мудрый.

Дознаватель замешкался:

– Я… от всего сердца мой герцог…

– Иди, – Длинноногий махнул рукой.

– Иди, иди, иди, – повторял он вполголоса, когда дознаватель ушёл, – иди и не возвращайся.

Конюшня преобразилась.

Стало чище, уютнее, что ли. Хоть самому переезжай.

Герцогиня заржала, словно довольная хозяйка. Розовый свет падал на светлые бока и делал Её Высочество неотразимой. Необыкновенной. Мифической. Лошадь сама по себе – животное почти что мифическое. Мало кто видел, а держат её единицы. Ну, герцог и ещё там с десяток. Кто ради престижа, кто из-за любви ко всему необычному. Да ещё, пожалуй, заступник с парочкой служников – эти тоже любят покрасоваться во время торжественных выездов. Такое у них положение. Не может заступник нарушить завет и садиться на зримых. Всё может, а вот садиться не может.

Герцог задумался.

Дневник безымянной девочки спутал все карты. Те, чей авторитет был непререкаем в течение последних столетий, оказались обманщиками. Или глупцами. Что в этом случае хуже, Обиженный знает. Да и сам Обиженный – фигура неоднозначная. За что покарал свой народ? За какие такие непослушания? Ребенок не послушался, а ты его на! – со всей дури.

Всё разойдется по швам и обвалится. Весь порядок, который держали стражи. Рассыпется, будто карточный домик.

Надо рвать. Все отношения, все связи с этими неудачниками. Надо. Герцог это почувствовал. А по поводу того, что говорит Бледный… Ему ещё многое предстоит рассказать.

– Я здесь! – Упитанный возник словно из неоткуда.

– Напугал. Напугал, – Длинноногий оперся о веник, – как всё прошло?

Капитан показал кулак, что означало, что дело сделано.

– Сопротивлялся?

– Да не особо. Точнее, нет, не сопротивлялся. Но был удивлен, над сказать, – капитан казался довольным. Его главного соперника, можно сказать, ходячую тень, посадили в темницу. Теперь можно выдохнуть, – мудро, очень мудро с вашей стороны, мой герцог. Я давно подозревал, что он предатель.

– Так чего не говорил?

Упитанный замялся. Удовольствие тут же сползло и исчезло. Как не бывало. Губы двигались, но не решались сказать.

– Ладно, расслабься, – герцог поставил свой веник к стене и накинул плащ. Этот плащ всегда приносил удачу. Именно с ним он и стал когда-то тем герцогом, которого знает всё Длиннолесье. С этим плащом он встречался когда-то со стражами, и с этим плащом он готовился разговаривать с Бледным. Не с Бледным – дознавателем Его Высочества герцога, а с Бледным – агентом Его Святейшества стража-заступника.

Дыхание участилось, плоть хотела вырваться наружу и сделать всё то, о чем он мечтал. Взять её силой, порвать эти ненужные одежды и засадить.

Ооо, как давно он желал эту женщину!

Телец пытался взять себя в руки.

Ему, Первому Капитану Города Надежды, конечно, многое прощалось. Но не сейчас, не в этом случае. Он должен выполнить то, что должен. А после…

Телец облизал свои полные губы.

Уж после засадит.

– Старшая рулевая, – ответил откуда-то голос.

– Зовите, – капитан сел на стул и попытался собраться. Дыхание нужно восстановить, плоть успокоить. Дыхание, плоть…

"Чего это я? В мои то годы, на такой-то должности, а разволновался, ну ты посмотри…"

Он подошел к графину и быстро налил в бокал. "Фантазии… Сейчас не время фантазий. Одно неосторожное движение…"

Раздался скользящий звук, створки в стене раздвинулись, и появилась она.

– Ааа, – капитан поставил стакан и улыбнулся вошедшей. Широкой и плотоядной улыбкой, – Фиалка. Я ждал.

– Я знаю, – женщина улыбнулась и села. Уверенная и самодостаточная. Как всегда.

– Выпьешь?

– Выпью.

– Здесь воздух какой-то, – Телец помахал перед носом.

– Ну так живём же в пещере. Может, какой-нибудь газ, – женщина беззаботно откинулась и заложила ногу на ногу.

"Я так долго не выдержу. Убейте меня сожжённые" – подумал мужчина, чувствуя, как что-то стучится. В штаны. Плеснул из графина и нарочито лениво приблизился.

– Спасибо, – женщина улыбнулась. Взяла бокал, при этом немного помедлив, как будто бы делала милость, и, пригубив, поставила рядом.

– Как там равнина? – поинтересовался Телец.

– Равнина? – вошедшая вскинула брови, – на равнине ночь. Как раз середина. Хотя…

– Хотя да. Теперь ни в чем нельзя быть уверенным.

– Ты прочитал мои мысли.

– На то я и капитан этого корабля. Надеюсь, последний перед отплытием.

Наступило молчание.

– Что? – Телец посмотрел на Фиалку. Понимая, что та ничего не делает просто, даже молчит.

– Всё сложно, – ответила женщина, – равнина бурлит, но… я не думаю, что они согласятся.

Мужчина нахмурился:

– Если даже никто не согласится, это что-то меняет?

– Это ничего не меняет, особенно с тем подарком, который дадут хранители. Но… – женщина вздохнула, – мы мечтали о другом. Мы мечтали, как весь народ, в полном согласии, взявшись за руки и распевая псалмы, вернётся домой. Мы мечтали увидеть радость на лицах, и благодарность, – она склонила голову набок и усмехнулась, – мечта идиота.

– Это НАША мечта.

Женщина как будто не слышала:

– Получается, мы ничем не лучше того же Обиженного, как называют его на равнине. Он бросил нас, не спросив. А мы куда-то бросаем их.

– Не куда-то, – Телец смотрел плотоядно, хотя и пытался выглядеть этаким благодушно-ленивым саммакой. Женщина смотрела в ответ, она словно раздевала всё это благодушие и вынимала на свет его мысли, – мы их отправим домой.

– Они считают, их дом – это здесь. Я их понимаю.

– Пускай. Пускай так считают, – Телец улыбнулся, – всем угодить невозможно.. Как, кстати, стражи? – спросил он, вздохнув, чтобы сменить тему встречи.

– Боятся. Учение Шестипалого рвётся. Наш агент в Прихолмье, ну я рассказывала, тот, который навёл на дневник…

– Невинный?

– Невинный. Говорит, что возможна война. Заступник зовёт отряды.

– Они лояльны?

– Не знаю, – женщина пожала плечами, – у воинов два управляющих центра – совет старейшин Леса, в котором живут, и этот заступник. Как ляжет карта.

– Как ляжет, – Телец облизнул свои губы, – стражи – наша проблема. Когда окажемся ТАМ, они могут подмять под себя всех вернувшихся – и с равнины, и с Острова.

– Значит, стражи должны проиграть, – женщина улыбнулась.

Капитан улыбнулся в ответ:

– Что там гости?

– Гости? Да ничего… отдыхают.

– Ты извини, что спрашиваю. С этими постоянными соответствиями, рапортами, разбирательствами. Понимаешь, как сложно. Но… насколько они необходимы?

– Настолько, насколько необходимы и мы. Они представляют равнину. Мы представляем Остров. Две половины одного человечества. Точнее, три, выделяя проводников.

Мужчина задумался.

– Вот как.

– Девушка, к тому же, встречалась с крылатыми. А с ними у Создателя особые отношения. Парень обладает даром, и может услышать то, что не слышат другие. Не только услышать, но и понять, – женщина показала два пальца, – так что эти двое необходимы вдвойне.

Мужчина вздохнул и налил себе снова:

– Ты отважная, Фиалка. Я поражен.

– Да брось, – гостья слегка усмехнулась, – в свое время ты был самым отважным, – она подняла бокал и приблизила к свету, – за общее дело.

– За общее, – Телец осушил свой до дна.

И облизнулся.

"Лучше бы что-то покрепче" – подумал мужчина.

– Вот. Вот. Еще один. Ещё вот здесь, – кукла размахивала своими фетровыми ручками и показывала другим таким же куклам, куда ставить кирпичик. Папье-маше – лёгкий материал, и герои разыгравшегося представления, приводимые в движение ловкими пальцами кукольника, без труда достроили стену.

Всё это происходило по правую сторону ширмы. А по левую бегали куклы, другие, на спинах которых развевались тонкие красные ленты. Ленты колыхались, приводимые в движение воздухом, который нагнетали меха.

– Ты видишь, Застывший? – Шестой оценил выдумку, – сожжённые изображены так, будто и вправду горят. У людей, знакомым с "Дневником", не возникает вопроса, кто же тут бегает.

И усмехнулся. В этом была очередная насмешка – стражи не воспринимали Остров буквально, а кукловоды буквально изображали сожжённых. Такая инверсия…

Он посмотрел на Застывшего, хотя и знал, что смотреть бесполезно. Понять, о чем думает экзекутор, всё равно что представить мысли покойника, отправляемого в лодке. Это была болезнь, при которой лицо одевало одну и ту же маску – то ли безразличия, то ли презрения к окружающему. Поэтому он и заслужил свое имя. С самого детства Застывший сталкивался с непониманием и насмешками. Но в гильдии над ним не смеялись, в гильдии его ценили – за преданность, исполнительность и аккуратность, а также бесцеремонность с врагами Его Святейшества. За последнее его боялись, а, значит, и уважали.

А на помосте тем временем происходили удивительные вещи. Маленькая кукла с длинными волосами, очевидно, девочка, заглянула за стену и стала лить слезы, которые двумя нескончаемыми ручьями разлетались в стороны, забрызгивая стоявших поблизости

– Хочу к маме, хочу к сестренке! – кричала она, в то время как высокая фигура в зеленом плаще пыталась оттащить её от стены. Наконец оттащила, и две фигурки, сцепившись, упали. Мгновение спустя фигура в плаще вновь появилась на сцене, и, вскинув голову кверху, сказала:

– Мы избранные, а они, – кукла махнула налево, – проклятые! Так решил Обиженный, и мы должны благодарить его за великую милость.

– Но они же не сделали ничего плохого, пастор, – ответила девочка, пытаясь подняться.

– Неисповедимы пути Обиженного! – воскликнула кукла в зелёном и бросила ту за помост.

Только сейчас заступник вдруг понял, кого напоминает эта фигура. Особенно когда она, медленно и какими-то скачками, проковыляла перед строителями. В руке появилась трость, а высокий рост, помноженный на худощавость, зелёный плащ, седые волосы и нос, похожий на нос хищной птицы, не оставляли сомнений – это был он, он – Его Святейшество страж-заступник.

Народ недолюбливал стражей, а последние события словно бы сделали дырку в ведре нечистот, и нечистоты попали на гильдию. Например, в виде этого кукольного представления.

– Пора, – старик сделал знак.

Застывший махнул.

В ту же минуту из-за длинного строения, выполнявшего функции какой-то хозяйственной постройки и находившегося со стороны, противоположной помосту, показалось с десяток высоких плечистых мужчин, в светло-зеленых масках, такого же цвета плащах и перчатках. Сбоку висела дубинка, серые брюки были подвязаны серебристым шнурком. Мужчины рассыпались в стороны и стали двигаться к сцене, стараясь охватить её с каждого направления.

Народ зашумел, кто-то свистнул.

– Зелёные! – кричали со всех сторон.

В то время прибывшие, словно ножом, уже разрезали толпу, которая в испуге шарахалась в стороны.

Герои представления спрятались, исчезнув за ширмой.

Тут же упала и ширма.

Сцена была пуста. Если не считать впопыхах оставленного инвентаря, кукол, разбросанных, словно здесь разыгралась история массового убийства и пары-тройки опрокинутых стульев.

– Сюда! – закричал "зелёный". Откуда-то справа и к нему устремились другие.

В этот раз толпа не расступилась. Она сжалась плотной стеной и не давала пройти.

Но было поздно.

Другая группа исполнителей (так называли в гильдии исполняющих волю Его Святейшества) уже держала двоих – дородного бородатого мужчину в чёрной жилетке и широких коричневых штанах, который стоял, уперевшись, как дикий топтун, и молодого худощавого юношу. Юноша испуганно озирался по сторонам, пытаясь найти спасение, а по его молодому лицу стекала струйка. Алая, будто ленточка бегавших кукол.

Но толпа смотрела уже не на них.

На площадь вышел высокий хромой старик с острым носом, похожий на героя недавнего представления. На его спине красовался плащ, схваченный ярко-алой застёжкой, а в руке он держал блестящую трость с серебрянным наболдажником. Рядом стоял его спутник, который ещё никогда не снимал свою маску.

– Застывший, – зашелестела толпа, боясь спутника больше, чем старика.

Какой-то служник вёл под уздцы стройного серого коня со светлыми отметинами по бокам.

Он подвел его к старику и поставил у ног ступеньку.

Заступник остановился.

Он передал служнику трость, после чего встал на ступеньку здоровой левой и перекинул правую через животное. Лицо скривила гримаса внезапной боли, впрочем, всего на мгновение.

Когда, спустя много лет, знаменитый художник решится нарисовать стража-заступника, он нарисует его так, как запомнил – верхом на коне, с развевающимся зеленым плащом за спиной, который ещё не опал после того, как страж взлетел на коня, и убийственной мукой на гордом и умном лице.

Мгновения было достаточно, чтобы оно запомнилось навек.

– Вот смотри, Мила – мы на озере, – Бескостный закрепил холст на рамку. Но только верхнюю часть – нижнюю он держал в руках, – вот это я, – он показал в левый нижний угол, – стою и рисую. Ну, как? Ничего?

Художник свернул этот холст и достал уже следующий – камыши, тянучки, кубышки, между которыми струился ручей. Бескостный гордился этой работой. Казалось, ещё мгновенье, и полотно оживёт, ручей зажурчит, потечёт, залив собой рамку, а вместе с ним краски, которыми рисовал.

Мила потыкалась носиком в маячки, горящие на холсте, потом перебралась к кубышкам, и вдруг начала щебетать, громко и безостановочно.

– Что случилось? – художник нахмурился, – ну да, кубышка. Всё правильно… Не тем цветом?

Но струйка опять щебетала.

– Не понимаю. Что-то не так? – Бескостный глядел то на холст, то на струйку, пытаясь понять причины внезапного возбуждения.

Мила подуспокоилась, зависла в воздухе, и стала рисовать клювиком. Отшельник напрягся. Но он был художником, поэтому, следуя контурам, которые пыталась чертить его муза, тыкая клювиком то тут, то там, рисуя какие-то чёрточки, понял, что та хотела сказать.

– Мила, прости. Проморгал.

У струек прекрасная зрительная память. Даже слишком прекрасная. Они запоминают всё, что видят в течение жизни. Он догадался сам, за время их долгой совместной работы. Художник специально запоминал отдельные детали, совершал как будто случайные движения, а спустя какое-то время просил Милу вспомнить, что она видела.

И струйка вспоминала.

Эти создания хранят бесконечные образы в своей маленькой зоркой головке, и Бескостный постоянно думал о том, насколько плотно там всё упаковано. Вот и сейчас Мила указала художнику на неточности. Из кубышки должна была выглядывать мордочка живущего в ней носатика. Но мордочки не было.

Бескостный вздохнул, и стал натягивать нижнюю часть холста.

– Ты молодец, девушка. Как это я? Не понимаю. Наверно, отвлекся. Наверно. Что-то мешает. Но что?

Струйка защебетала.

Художник вынул из сумки палитру, достал краски, кисточки, скипидар и начал готовиться к работе.

"Неважных деталей нет, – сказал он себе, – важно всё".

По небу пробежала зеленая полоса, и тут же исчезла. Потом красная, синяя. Вспышки вполнеба прорезали темноту ночи, во всех направлениях. Начинались пылающие.

Но не так как всегда. Через некоторое время полос не стало. Небо погасло.

Художник смотрел то на струйку, то вверх:

– Вот это меня и беспокоит, Мила. Что-то случилось с природой. Ночь начинается раньше, пылающие наступают не вовремя, да так, будто им лень, – Бескостный склонил голову набок и начал смешивать краски, – однажды опустится ночь, уже без сезонов.

Струйка защебетала и стала игриво бить хвостиком.

– Эх, Мила, Мила. Мне бы твою беззаботность. Может быть, всё образуется? Может, и волноваться то нечего? День придёт как обычно, и всё потечёт как всегда…

Однако уверен он не был. Ничего не бывает случайно, и если уж что-то пришло, так просто оно не уйдет.

"Надо спросить у гээда" – подумал художник, макнув кисть в палитру и нанося на холст точки – блестящие глазки носатика.

– Всё, девушка, всё. Большое спасибо Вам за работу. За вдохновение, – он взмахнул своей кисточкой и начертил в воздухе линию, изящную и непринужденную.

Струйка защебетала и унеслась.

Художник собрал инструменты, загасил свою лампу, и, сев под треногу, задумался.

После того, как гээд вдохнул в него душу, он научился мыслить глобально, чувствовать этот мир как гармоничное целое, где всё определяется всем, и маловажных деталей действительно не существует. Мир работал словно большие, однажды заведённые часы, со своим сложным часовым механизмом. Он сам был частью этого механизма, и ощущал свою вовлеченность в происходящее.

Но последнее время в механизме что-то сломалось. А, может быть, проржавело.

Что-то было не так.

Бескостный обхватил колени руками и посмотрел в воду.

Огнетелки резвились как ни в чём не бывало, подплывая и уносясь, в заросли водных тянучек. По небу прошла полоса, и снова погасла.

Что будет, если ночь никогда не закончится? Если исчезнут пылающие? Даже пылающие. Смогут ли эти создания поддерживать свет, постоянно? И что случится с тянучками, которые не могут без света?

Когда он был маленьким, всё казалось ему непонятным. И удивительным. За ответом он обращался у старшим. "Сделаю так и сейчас" – подумал художник и отправился на поиски древоходца.

Долго искать не пришлось – великан стоял там же, на том самом месте, что и сутки назад.

"Мила сказала, что вы работали", – прошелестел в голове его голос.

"Да, мы рисовали, гээд".

Легкий ветерок коснулся ветвей и затерялся в листве. "Смеётся" – подумал художник. Струйки задвигались, почувствовав хорошее настроение хозяина.

"Вы многому научились, ты у неё, она у тебя, – сказал великан, – Мила – замечать главное, а ты научился видеть детали".

"Не совсем" – ответил художник.

И рассказал о последней картине.

"Ничто не приходит сразу, – заметил гээд, – Всему надо учиться. Ты ещё молодой. Ты ещё многому научишься".

Бескостный улыбнулся.

Голос древоходца звучал в голове и снимал напряжение. Он словно гладил, как гладила мать, тогда, в раннем детстве. Художник забыл, зачем он пришёл.

Но в небе опять пронеслась полоса, и заставила вспомнить.

"Хочу спросить".

"Спрашивай".

"Что происходит, гээд? Время сместилось. Ночь начинается раньше, пылающие позже".

Как будто безветрие тронуло листья.

Гээд задумался.

"Я многое помню. Помню те времена, когда люди пришли на равнину. Помню, что было раньше, ещё до людей. Помню, как на равнину ступили высокие стройные существа, они пытались проникнуть в мысли, мои и моих собратьев. Бродили долго, но после ушли, оставив опасные подарки. Помню, как покидали равнину крылатые существа, чтобы не стать рабами чужих желаний. Я был ростком, ещё маленькой порослью, и в горы пришли чужие. Пришли, и остались. Но ни тогда, ни потом, когда появились пришельцы, ни после, когда они уходили, ни в час, когда нас покидали крылатые, ни тогда, когда на равнину ступили люди – такого ещё не было. Ночь всегда наступала вовремя, межсезонья сменялись сезонами, солнце загоралось и солнце гасло. Семьдесят дней живу я на свете, и семьдесят дней был порядок. Но порядок нарушен, – тут будто вздох пронёсся в ветвях, – и я не знаю причины".

"Я тоже, гээд, и это меня беспокоит… Ты раньше рассказывал о пришельцах" – добавил Бескостный.

"Пришельцы были давно" – ответил гээд.

"Это они оставили потеряшки? Те, что ты называешь подарками".

Древоходец задумался:

"Да. Это умные и организованные существа. Но вряд ли они изменили природу. Пришельцы – создания этого мира. А всем в нём живущим нужен порядок. Солнце одинаково светит для всех".

"Обиженный – это он меняет природу?"

"Не знаю… Мы – дети Создателя, Создатель не будет губить детей".

"Но кто тогда, гээд? Чужие?"

"Чужие – мирный народ. Для них порядок – главное в жизни. А живут чужие в пещерах, где колесо жизни крутится по-особому."

"Колесо жизни … А может, ступицу колеса кто-то не смазал, и скоро оно остановится?"

"Я понимаю твоё беспокойство. Возможно… Возможно… Но что-то во мне говорит, что колесо не должно останавливаться. С Создателем или без".

"Что делать, гээд?"

Древоходец молчал.

"Ждать, – сказал он чуть позже, – и наблюдать".

"Я не буду ждать" – подумал Бескостный, но так, чтобы гээд его не услышал.

ГЛАВА 5. ГОРОД НАДЕЖДЫ

Это был Дальний Город, самый загадочный город на свете. И самый большой.

Когда Листик стоял на мостике "Веточки", и видел все это великолепие, он даже представить не мог, насколько оно огромно. Город терялся в дымке, сошедшей с предгорий, и самых дальних его кварталов было просто не видно. К тому же издалека всё кажется меньше.

По улицам города, ровным, как аллеи Дворца Стратега, разъезжали узорчатые повозки. И все бы ничего, за исключением интересного обстоятельства – было непонятно, что их тащило. Ни лошадей, ни мулов, ни каких-нибудь хвостатых рабов, как в Чертовски Приятной Пустоши, не было. Кареты катились сами.

– Как так? – удивился Листик, – ни лошадей, ни мулов, ни хвостатых рабов?

– Магия, – вздохнул чародей, – мы вселяем души в предметы, и заставляем работать.

– Весьма интересно, – парень притянул к себе провожатого – жест, которому научили матросы, – а я-то думал, там, шестеренки, паровые котлы, какие-нибудь магниты.

– Нет, это слишком сложно, и трудноосуществимо, – мужчина поёжился. Как видно, тяжелая рука капитана тяготила его не меньше, чем обязанность встречать новоприбывших.

Листик убрал свою руку, и тот облегченно вздохнул.

– Легче вселить в тело душу, чем изменять конструкцию, – продолжал чародей, – если ты хочешь, чтобы человек работал, то скорее назначишь дворником Его Наимудрейшества, чем приделаешь веник вместо руки. Так и тут – вещи работают, если вселяешь в них понимание, для чего они созданы.

– А свет, что горит у вас ночью? У фонарей тоже души?

– Да, – чародей улыбнулся, – у них души светильников.

– И они не против гореть без масла?

– А чего они будут против? У них восьмичасовой рабочий день. Днём эти души свободны, и покидают тела, чтобы, допустим, выпить баночку света, сыграть в догонялки. Или поспать.

– Ого, – Листик присвистнул, – совсем как люди.

В небе летали орлы, сильные гордые птицы, спустившиеся с гор.

– А их, – капитан посмотрел на небо, – их вы тоже заставляете работать?

– Зачем, – чародей изумился, – их души слишком чисты, чтобы мараться о дело. Мы благодарны орлам за одно только их появление.

Из "Приключений Листика"

Тусклый свет люстры, подвешенной к потолку, освещал круглую залу. Стены, пол, потолок – всё было каменным. Как и стол, который стоял в центре, круглый, как и само помещение.

За столом заседали. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь мужчин, в одинаковых серых плащах, с обрюзгшими и немного застывшими лицами.

Весь стол занимала карта, кончавшаяся строго по его периметру, и свет, собранный зеркалами, подвешенными с разных сторон висящей над залой люстры, освещал эту карту столь хорошо, сколь хорошо оттенял сидевших.

Каждый сидевший не видел того, кто сидел напротив, а потому только слушал, и лучше обдумывал сказанное.

Какого-то особого места не было. Все сидевшие в зале были равны.

Если бы вы вдруг сумели забраться на люстру, и глянуть оттуда вниз, вам бы казалось, что вы на равнине и смотрите вверх, на ночное небо, настолько рисунок на карте напоминал Белую Россыпь.

Однако это было не просто пятно, каким видят Россыпь с равнины, и не скопление маленьких точек, если подняться на башню. Да, точки здесь были, да, пожалуй что яркие, но все они были собраны в небольшие окружности. Между этими окружностями тянулись тонкие линии и струились какие-то надписи на непонятном чужом языке. Кое-где на пересечении линий находились уже не окружности, составленные из точек, а более интересные символы – треугольники, звезды, квадраты, где-то вписанные, где-то не вписанные в такие же звёзды, квадраты, окружности, помеченные цветами и подписанные такими же буквами.

В самом помещении не было окон, не было даже дверей. "Как же попали сюда эти люди?" – спросите вы.

И тогда я проведу Вас к стене, и попрошу надавить на чуть выпирающий камень. Вы надавите, поначалу легонько, потом посильнее. И вдруг этот камень уйдет, сдвинется вбок, а вместе с ним и другие, обнажая проём, достаточный, чтобы пройти человеку. "Смелее" – шепну я на ухо и дам Вам фонарь. Скрепя своё сердце войдете Вы в темноту, и увидите лестницу. Ступенька, другая, Вы будете опускаться всё ниже и ниже, с обоих сторон будут стены, и слева, и справа, тёмные, каменные и немного холодные. Вам будет страшно, и Вы сожмёте фонарь, как самое ценное, желая одно – чтобы он не погас, пока не закончится спуск. И он не погаснет, и спуск закончится. Вы попадете в тоннель, и продлите ваши молитвы. Из тоннеля ступеньки поведут Вас наверх, все выше и выше. И наконец Вы упретесь в какую-то дверь, и поймете, что это не дверь, а тупик, а может, и дверь, но она вроде заперта. Да, заперта. А ключа у Вас нет. Вами овладеет отчаяние, Вы пойдете назад, и пройдёте весь этот путь, но проём будет закрыт. Вы постучитесь, но Вам не ответят. В отчаяньи сядете вы на ступеньки, и будете ждать.

И думать – ах, лучше б остался на люстре.

– Пожалуй, начну, – сказал человек с сильно посаженным голосом, – тема нашего заседания вам известна. Мы эту тему уже обсуждали, так, между собой. Теперь пришло время прийти к какому-то общему мнению.

– Хриплый, мы в курсе, – ответили справа.

– В курсе, – сказали напротив. И громко вздохнули.

– Мысли? – спросил председатель.

Справа прокашлялись:

– Ну, мысли на этот счёт разные. Кажется, стражи уходят, их учение оказалось ошибочным. С другой стороны, гильдия обладает очень большим запасом прочности, и авторитет не может взять и рассыпаться. В одночасье… Моё мнение следующее – да, стражи уйдут, но это случится не скоро. Процесс будет долгий и постепенный. Со всеми вытекающими обстоятельствами.

– То есть болезненный?

– Да.

– Особых потрясений не будет, – ответили слева, – стражи собрали воинов. Никто, кому выдали предписание, не отказался. В Прихолмье прибудут все. Ну, кроме, возможно, Приморья – там своих проблем выше крыши.

– Да? – удивился Хриплый, – откуда сведения?

– Невинный, наш осведомитель.

– Невинный? Это тот, который потерял дневник?

– Ннн… Это не он потерял дневник. Дневник потерял Лобастый. Невинный тут ни при чем.

– Но он был рядом.

– Лобастый его отпустил. Всё случившееся – его собственная инициатива. А Невинный инициативу не проявляет, он совершенно такой… безынициативный. Зато хороший исполнитель. Сообщения Невинного всегда достоверны. Абсолютно.

– Даже так?

– Да. Он ни разу ещё не ошибся.

– Конечно, причастный?

– Кандидат.

– Без артефакта?

– Без.

Наступило молчание.

– Хорошо, – Хриплый выдержал паузу, – нужен прогноз.

– Я уже говорил, войны не будет.

– Будет, – возразили напротив, – стражи обязательно сделают глупость.

– Я согласен, – ответили справа, – что-нибудь будет.

– Скорее всего нет.

– Равнина гудит, – сказал председатель, – всё зависит от личности. От того, кто стоит во главе этого муравейника. Лично я считаю, что со времен Шестипалого Шестой – лучший из стражей.

– Что значит лучший? – спросили напротив, – если быть твердым – можно сломаться. В ситуации, когда тебя ненавидит полмира, нужно проявлять гибкость.

– Шестой всегда проявляет гибкость.

– Позвольте не согласиться. Закрывать глаза, если на эти глаза положили монеты – не гибкость.

– Согласен, – ответили справа, – жадность сыграет со стражами шутку. Весьма неприятную. Они погонятся за монетами и растеряют остатки авторитета.

– Стражи сами виноваты в том, что случилось, – прошумел чей-то голос. Казалось, что вместе с голосом кто-то раздувает кузнечные меха, – Они поверили в сказки Шестипалого. Если бы позиционировали себя как силу, способную объединить человечество, всего бы этого не было.

– Стражи и возникли как последователи Шестипалого, не было бы Шестипалого, не было бы и стражей. Сейчас поздно что-то менять, гильдия слишком инертна, а народ её ненавидит. Стоит ей попытаться отыграть всё назад, как от порядка, сложившегося после войны, не останется камня на камне.

– Нет. Руководящий центр останется руководящим.

– Каждый Лес станет самостоятельным.

– Войны не избежать.

– Войны не будет.

– Довольно, – Хриплый прервал перепалку, – в любом случае условия игры поменялись. Мы пытались этому помешать. Но, что случилось – случилось. Дневник прочитали. Чтобы что-то решить, нужно начать с главного – вызывает ли подлинность дневника хотя бы какие-нибудь сомнения?

– Сложно сказать, – сказал тихий и вкрадчивый голос, – Вроде бы да. Нашли то его на Острове. Но написать можно что угодно и когда угодно. То же учение два пэ, самое неоднозначное. Начнем, хотя бы, с названия. Почему два пэ? Я не уверен, что даже уважаемые члены Совета знают причину. На самом деле всё просто. Кто-то зовёт основателя Проклятым, кто-то Просветлённым, вместе – два пэ. И что же пишет этот основатель? А он, почти как автор дневника, пересказывает свои ощущения. И утверждает на полном серьёзе, что бывал там-то и там-то, видел то-то и то-то, беседовал с Богом, посещал его в первые минуты творения. Возможно, дневник то же самое. Кто-то придумал историю про мерзкого Бога, которому нравится издеваться.

– Вы, наверное, плохо цитали дневник, – ответил мужчина с сильным озёрным акцентом, – И потом, Церпеливый не мог ошибиться. Проведзя на Острове дзень, он наверняка забрал самое главное.

– Терпеливый, – председатель нахмурился, – он отдал жизнь, чтобы дневник не попал в чьи-то руки. Значит, знал его ценность.

– И в то же время вручил его первому встречному, – ответили справа.

– Вы имеете в виду Лобастого? – спросили напротив.

– Я имею в виду паренька. С Длиннолесья.

– Ах, этот.

– Замечание, Холёный, – Хриплый смотрел в упор, хотя и не видел лица собеседника, – Лобастый был членом нашего ордена. Он многое сделал, и сделал бы больше, если бы не ошибся. Прошу не отпускать колкости в адрес нашего брата, пускай и бывшего.

– Что-то Вы так не думали, когда согласились его загасить.

Хриплый напрягся. Он решил помолчать, ожидая поддержки.

– Мы все согласились, – спокойно ответили слева, – нельзя допустить, чтобы секреты Ордена вышли наружу. Лобастого могли отдать стражам, а что может делать Застывший, мы знаем. Прошу сохранять холодную голову и не вступать в перепалки.

– Замечание принято, – ответил Холёный, – приношу свои извинения.

– Хорошо, – Хриплый продолжил, – как всё случившееся отразится на Ордене? Какие будет иметь последствия для его благополучия? Средний, Ваши предположения?

– Если, как я считаю, стражи останутся у власти, – ответили слева, – значит, правила прежние, и благополучию тоже ничто не грозит. Если же стражи совершат ошибку и порядок сломается, в чем я глубоко сомневаюсь (Холёный прокашлялся), ну… Допустим, будет существовать восемь центров. Совет старейшин каждого Леса… Но это почти ничего не меняет. Мы живем на холмах, в Верхнем Лесу, и не подчиняемся власти. Ни стражей, ни Совета.

– Меняет, – прохрипел председатель, – нам нельзя допустить разрозненности. Это обязательно приведет к конфликтам, а значит, поставит под сомнение нашу главную цель. Человечество должно быть едино, как едина Белая Россыпь.

Холёный усмехнулся:

– Человечество не будет единым. Стражам доверили власть, чтобы они держали порядок, а вместе с властью большие возможности. Но большие деньги всегда стоят рядом с большими возможностями. Не дневник безымянной девочки погубит гильдию, подумаешь, Обиженный оказался садистом (сидящие зашевелились). Новость из прошлого, мы живем в настоящем. Гильдию погубит жадность. Падая, она увлечет за собой всё, куда сумела залезть. Война ресурсов покажется приятным воспоминанием. Поэтому в наших интересах не дать гильдии сдохнуть.

– Поддерживаю, – сказали справа.

– Поддерживаю.

– Поддерживаю.

– Поцерживаю.

– Поддерживаю.

– Да, – Средний помедлил, – в любом случае падение стражей совсем нежелательно. Поддерживаю.

– Поддерживаю, – Хриплый склонился. В свете люстры сверкнул стеклянный глаз председателя, – теперь перейдем к горожанам.

– Какой приятный свет, – Мутный провел рукой по светильнику, – белый, ровный. Как будто светит солнце… Это не масло, – сказал он подумав, – масло так не горит.

– А Мне вот нравится хлопать в ладоши, – Первая ударила раз – свет погас, ударила два – загорелся.

– У них тут всё не как у людей, – Мутный сделал отмашку. В воздухе появился рисунок с пульсирующей точкой посередине, – мне кажется, это карта. А это – мы, – он показал на точку.

Парень задумался.

Потом посмотрел на браслет.

Тот светился мягким, голубоватым светом. "Как камни Заводья" – подумал Мутный.

И вспомнил, как в детстве любил разглядывать подарки, привезенные дядей. Среди них было и ожерелье, собранное из ярких разноцветных камней. Эти камни светились, так же загадочно и необычно. Особенно когда оденешь. Словно тепло человеческих тел превращается в свет. Мама одевала ожерелье, а Мутный не мог оторваться, и всё глядел, глядел…

Но браслет был не каменным, запястье не натирал. Мягкий и гибкий, как будто из кожи, но все же не кожаный. Так из чего же он сделан?

– Послушай, – Мутный прижал к себе девушку, – давай оставим браслет. И убежим.

– Предложение заманчиво, – Первая положила руки на плечи, и посмотрела в глаза, – но как ты его откроешь?

– Не беспокойся, – Мутный коснулся спины и стал целовать – щеки, глаза, кончик носа, но губы манили, и он задержался.

Девушка застонала.

– Да… – парень боролся с дыханием, – да…

Спустя полчаса, вконец обессиленные, они лежали на той же кровати и рассматривали браслеты.

– Зачем же снимать? – спросила девушка, – вещь красивая. На равнине можно продать, за хорошие деньги.

– Ты проводница, – ответил Мутный, – и думаешь как проводница.

Первая встала над парнем и посмотрела в упор. Волосы лезли в глаза, и Мутный зажмурился.

– Зато я самая веселая девчонка на Посту, а ты, – девушка опустилась ниже, – самый занудный мальчишка. Из Длиннолесья.

– Хорошо, хорошо, я не прав, – парень раскинул руки.

– И всё? – обиделась девушка, – ты даже не будешь бороться?

– Зачем? Бесполезно. Переспорить женщину невозможно. А с красивой спорить и вовсе бессмысленно.

– Вот не пойму, – задумалась девушка, – ты говоришь комплименты. Но что-то не так. Какая-то муть.

Парень надулся:

– Меня не изменишь. Там сидит шкодник и постоянно бормочет, – он посмотрел за плечо.

– И меня не изменишь, – девушка стала тереться о нос. Своим вздёрнутый носиком.

Спустя полчаса, еще более обессиленные, они всё так же лежали в кровати и разглядывали браслеты.

– Зачем его снимать? – спросила Первая, – вещь красивая.

– Ты говорила.

– Нет, правда.

– Не знаю, – парень заложил руки за голову, – это как будто клеймо. Такими клеймили разбойников.

– Старейшины тоже носят.

– Но они снимают и одевают. А этот защелкнул и – цык. Как будто капкан. Мне это не нравится.

– Давай попытаемся снять.

– Во имя Обиженного, ты согласна, – Мутный присел.

– Ну мы же не пленники. Делаем всё, что хотим, – девушка улыбнулась.

Парень коснулся браслета и попытался его разобрать. Тщетно.

– Надо что-нибудь острое. Например, гвоздь.

– Возьми, – девушка вынула шпильку. Непонятно откуда – волосы были распущены.

Мутный пытался протиснуться в щель, но шпилька при этом скользнула и уколола.

Первая оторвала кусок от лежащего на столе полотенца.

– Давай, – сказала она, после того, как замотала запястье.

Мутный нахмурился. Ему казалось, что шпилька соскочит и снова сделает больно.

"Оставь" – хотел он сказать.

И не сказал – Первая держала браслет. Точнее, две половины.

И улыбалась.

"Какая она красивая, когда торжествует" – думал парень, и улыбался в ответ.

– Теперь снимем мой, – ответила девушка, – я сама.

Взяла свою шпильку и стала протискивать в щель. Браслет разошелся.

– Какая ты замечательная, – поддел её Мутный, – так и хочется сделать замечание.

– Да ну тебя, – Первая засмеялась.

– Пойдем.

– Куда?

– Наружу.

– Вначале покушаем, – девушка подошла к столику, накрытому кушаниями и выловила аппетитный кусок, – я пвоговодавась.

– Вначале оденемся, – Мутный смотрел взглядом усталого хищника, – а то я не выдержу.

Пришлось одеваться.

Город Надежды не был похож ни на что. Даже примерно.

Казалось, что все строения стоят на одной высоте. Словно вначале выровняли площадку, нанесли сетку улиц, и только потом стали строить дома – квадратные, высокие и почти одноцветные. Между домами виднелись рощи – в основном это были березы, но попадались и клёны, и ели, и сосны – короче, те же незримые, что росли на равнине.

Всё однообразное многообразие этого города было заботливо скрыто под сводом, похожим на свод гигантского купола. И на поверхности этого купола, словно звезды из "Приключений", были рассыпаны огоньки.

Но горожанам и этого было мало. Вдоль улиц тянулись столбы, тонкие, словно поросль незримого леса. На вершине светился шар, по виду стеклянный. Светился мягким, рассеянным светом, как в солнечный день. Этот свет не мигал, не менял свою яркость, и совсем не давил на глаза.

Да, если бы не скучная однообразная застройка, здесь можно бы было остаться. Как сказала им Любящая, горожане ведь так и жили, посещая холмы только днём, большей частью во время работы. Может, им запрещалось, может, они не хотели, а может, не у всех была такая возможность. Но город бурлил, внутри громадной пещеры, не растекаясь наружу. И Первая теперь понимала, отчего у бывших островитян такая светлая кожа.

"Почему бы вам не поселиться у нас, и не построить там город?" – спросила она как-то у Любящей. Понимая, что город затмил бы всё – и Посты, и селения Леса, даже прекрасные городки Междуречья. В межсезонье это было бы самое популярное место на свете, а во время пылающих горожанам нечего бояться – за время жизни на острове островитяне стали прикрытыми.

"Не всё так просто, – вздохнула Любящая, – горожане не любят равнинников. Те их когда-то предали, уплыли и не вернулись. Нам пришлось выживать, спасаться от тех же сожжённых, а после от их потомков. В межсезонье сидеть в темноте. Спасибо хранителям, приютили".

"Не все так просто" – повторила за женщиной Первая. И стала думать о паучках – тихих, умных и безотказных. Она вспомнила "Приключения Листика", где главному герою помогал уродливый карлик – маленький человечек с огромной душой. "Я-то их не взлюбила. А они, гляди, помогают – и людям, и пестрокрылым".

Много раз Первая с Мутным спускались в город, они потеряли счёт суткам, но каждая эта прогулка их волновала. И возбуждала. Всё накопленное возбуждение они разряжали потом, когда возвращались в каюту (так жители города называли свои комнатушки). Чтобы заснуть, и снова отправиться в город…

Здесь были харчевни, где всё выдавали бесплатно. Театры, где можно смотреть представление, любое, на вкус. Смотреть на большом полотне, что было ещё интереснее, чем если смотреть вживую. Пускай не всё, не всегда, было понятно, ведь жизнь горожан – не равнина, но думают все одинаково, и желают примерно то же. Первая с Мутным грустили, Первая с Мутным радовались, так же, как грустили и радовались актёры.

Здесь можно было играть в различные игры, к примеру, в мяч. Игра напоминала нога-рука-тело, в которую Первая часто играла в детстве, за исключением маленького обстоятельства – мяч был нарисован. Но при этом скакал даже лучше, чем настоящий.

– В чём же секрет? – крутила руками Первая, – все эти повозки, мячи, представления?

– Не знаю, – Мутный задумался, – Может, они используют души, но только предметов. Помнишь, ты говорила. А может быть, магия. Вот магнетит, есть такой камень в Заводье, к нему прилипают предметы. Наверное, магия.

– Магия, – девушка улыбалась, – души предметов. Как интересно.

Люди здесь были приветливые, но чуточку отстраненные. Как будто всё время тревожились.

Первая вспомнила Любящую.

"Город Надежды – корабль”, – говорила та с придыханием.

Старейшина города звал себя капитаном, комнатки называли каютами. Чем шкодник не шутит, думала девушка? И, бывало, с тревогой смотрела наверх, а может, и не с тревогой – надеждой, ожидая услышать звук, тот самый звук, что уже слышала, читая о “Веточке” – звук парусов, расправляемых в небе, и почувствовать телом, как город подался, всей мощью, вперёд, и плывёт, сквозь пещеру…

Здесь говорили иначе – быстро, как будто глотали. Иногда исчезали звуки, а бывало, слова. Первая с Мутным привыкли, и порой замечали, что сами так говорят.

В этот раз они решили лететь далеко.

Девушка посмотрела на карту:

– В левый угол, – сказала она уверено.

– Назад то вернёмся?

– А как же? Я проводница.

В левом углу оказалось темнее. И как-то тоскливее. Здания были черные, совсем не такие, как в центре. Город пуст. Абсолютно.

– Здесь пусто? – спросила девушка. Скорее, сказала, – здесь пусто.

Мутный мотал головой, как брума, которая хочет прислушаться:

– А мы без браслетов…

Первая прямо опешила:

– Добрых суток, цветок плащеноски. Это же ты так решил.

– Сняла то их ты.

– Изумительно, – девушка улыбнулась.

Мутный пожал плечами и взял её за руку.

Бродить в этой части не было смысла, и они решили вернуться.

И тут услышали стоны.

Далёкие, но отчетливые.

Это не было механическим звуком, или звуком, которое издавало животное (хотя Обиженный его знает, какие в предгорьях животные). Это стонал человек.

В другой части города они бы его не услышали. Но здесь было тихо, подозрительно тихо, а контуры каменных зданий, строгие и высокие, заставляли прислушиваться.

Звук раздавался из дома, такого же, как и другие дома в этой части. Он звучал глухо, и это было понятно – стены то толстые. И Мутный подумал – каково это там, внутри этих стен.

– Пойдём, – прошептал он чуть слышно. И развернул к себе девушку.

Но та увернулась.

Мутный вздохнул, и отправился следом.

Внутри было тускло.

Свет от светильника, который тянулся вдоль черной и пыльной стены, словно светящийся меч "Приключений", освещал довольно крутую лестницу. Один пролёт этой лестницы поднимался вверх, другой уходил в подвал.

Стонали внизу.

– Идём, – промолвила Первая, и поёжилась – здесь было холодно. Мутный взял её за руку, и они стали спускаться.

Ступенька, ступенька…

Лучше идти по тёмному Лесу, тёплому тёмному Лесу, слушать стрекотание ангелов, видеть их крылья, чем опускаться в холодный сумрак, и слышать стон, в котором сквозит безысходность.

Лестница загибалась и уходила всё ниже, звуки звучали всё громче…

Наконец спуск закончился.

И показался проём. В большое тусклое помещение.

Внутри были клетки.

Трое пустых. Из четвертой слышался стон. Громкий, похожий на крик, он заполнял собой комнату, лестницу, здание, и терялся на улицах. В самой безлюдной части самого населённого города.

Сквозь сумрак слабо горящей лампы, подвешенной перед входом, они увидели человека, точнее, его очертания. Одетого в серое, а, может быть, грязное. Человек как-то съёжился, сжался в комок. Он обхватил свою голову и стонал:

– Аааа.... Аааа....

Первая попыталась войти. Она дёрнула прутья, в надежде, что клетка откроется, но решетку что-то держало, держало намертво, хотя замка вроде не было.

– Кто это Вас? – спросила она у сидевшего, громко, чтобы несчастный услышал.

Человек приподнял свою голову и посмотрел. Казалось, он видит Безухого, самого страшного шкодника, причём в самом мерзком его воплощении.

– Не надо! Не надо! – кричал он отмахиваясь.

Потом вдруг поднялся и стал прижиматься к стене, как будто хотел исчезнуть, войти в эту стену, замуроваться, – убейте! убейте! Вы обещали!

– Мы не хотим тебя убивать! – Первая пыталась перекричать этот визг.

– Нет! – продолжал человек, – не отдавайте меня! Не надо!

На лестнице послышались шаги.

Сердце учащенно забилось, капельки пота проступили на лбу, несмотря даже на то, что в помещении было холодно.

– Сюда, – Мутный толкнул девушку в нишу.

Сидящий вдруг замолчал.

Он услышал.

Шаги приближались, сердце стучало, глаза хотелось закрыть, но они открывались. Всё шире и шире.

В проёме возникли двое. В тёмной одежде, тёмных плащах, чёрных масках в районе глаз и сапогах, которые глухо стучали по полу. Один высокий и крупный, с пухлыми почти пунцовыми губами и головой, сидящей на толстой шее. Второй пониже, широкий, как будто кузнец. У этого шеи не было, а голова просто привинчена к телу.

– Его? – спросил он у первого.

– Ну а кого? Ты здесь ещё кого-нибудь видишь? (Первая вжалась в Мутного).

– Не надо, – сказал человек, в начале чуть слышно, потом закричал, – не надо! Не надо!!

Второй приложил какой-то предмет, и клеть отворилась.

Потом достал из-за пояса палку и ударил оравшего в голову.

– От судьбы не уйдешь.

– Он сам накаркал судьбу… Живой? Посмотри, – высокий чуть наклонился.

Коротышка потрогал лежащего:

– Дышит… Ты знаешь, я всё-таки профессионал. Хозяева будут довольны.

– Они не хозяева. Мы с ними так, поскольку. Скоро решится, Молот, скоро, возможно, решится…

– Скажи, Телец, – спросил коротышка, – а что делать с этим? Ну знаешь…

– С Ветром? Так он не подох?

– Может, его, того? Тоже?

– Нет, – ответил высокий, – я не могу рисковать. Эти, как ты говоришь, хозяева, могут сделать всё что угодно. Могут определить его в няньки. Могут оставить для опытов. Мне нужно, чтобы он сдох. Если всё вдруг получится и мы окажемся там… понимаешь?

Коротышка кивнул.

– Ээээй! – закричал он в проем.

Из проёма вышли ещё два человека, но без плащей, с рукавами в каких-то манжетах.

– Несите, – сказал коротышка, и пнул лежащее тело, – словно мешок. С фекалиями.

Высокий загоготал.

"Как он противно смеется" – подумала Первая. Ей не хотелось бы снова когда-нибудь услышать этот гортанный смех.

Мужчину схватили за руки, за ноги и потащили.

Высокий шёл следом.

Коротышка закрыл решетку, и осмотрел помещение. Он почти дошел до той самой ниши, в которой сидели гости, но постоял, а потом повернулся

Десять минут Первая с Мутным сидели, боясь шевелиться, не то что сказать.

Медленно-медленно вышли они из ниши. Озираясь по сторонам, прислушиваясь к звукам, думая об одном – лишь бы кто-нибудь не попался. Всё это время держались за руки, так, что побелели костяшки пальцев. И попытались расслабиться только тогда, когда разглядели повозку. Ту, в которой приехали.

Но там уже кто-то стоял.

Сердце забилось и упало куда-то вниз.

– Любящая, – крикнула Первая, как только смогла приглядеться.

Первый раз в жизни она радовалась этой встрече. Было желание прыгнуть на шею, расцеловать, эту милую женщину, которая улыбалась так, что хотелось размазать эту улыбку по такому красивому и вечно довольному лицу.

– Ну и зачем? – спросила она у девушки, – зачем вы ломали браслеты?

Первая с Мутным стояли, держали друг друга за руку – и молчали. Два непослушных ребёнка. Словно бы ждали, что если они будут стоять так и дальше, их не накажут.

– Ладно, – сказала женщина, – полезайте.

– Ты думала, мы сбежали? – спросила у Любящей Первая, как только повозка поднялась

Женщина вскинула бровь:

– Сбежать вы отсюда не сможете. Ну если недалеко. Всё равно ведь вернётесь. Можно угнать машину, чёрного ангела. Но тогда придется иметь дело с Хвостнем, а это непросто.

Девушка вспомнила, что вытворял капитан воздушного судна, и поняла, что непросто – сказано мягко.

– Браслеты нужны для вашей же безопасности. Если бы вы гуляли, пешком, я бы вас не нашла. Но у машины есть метка, и где эта метка – известно.

– А можно удрать на повозке? – зачем-то спросила Первая.

– А вот этого делать нельзя, – ответила женщина, улыбнувшись самой лёгкой из арсенала своих улыбок, – повозка, или машина дальше города не полетит.

– Да мы бы и не удрали.

– Я знаю, – сказала Любящая, посмотрев на сидящих так, словно пыталась о чем-то вспомнить,– то, что мне нравится в вас, людях равнины – ваша детская непосредственность. Вы широко живёте, широко любите, – женщина вздохнула, – это шикарно. Но мы этот шик потеряли.

– Вот зараза, а? – герцог посмотрел на Упитанного, – а еще дознаватель. Ведь должен же знать, что добиться от человека признания это как вычистить пыхчика.

Он незаметно лягнул ножку стула. Стул рухнул. Вместе с привязанным телом.

– Фу, сколько пыли, – Длинноногий закашлял, – вы хоть когда-нибудь убираетесь?

Упитанный молчал. Он лишь сурово смотрел на Бледного, как хозяйка смотрит на нашкодившего питомца.

Бледный заохал. Он попытался перевернуться на спину, и снова свалился обратно.

Капитан хотел поставить всё так, как и было – не потому что ему жалел валявшегося, скорее, любил порядок, но герцог остановил:

– Отойди, Упитанный, отойди. Не видишь – человек решил полежать. А ты его сразу на попу. Нет в тебе сострадания.

Капитан ухмыльнулся и лихо поправил усы. Картина доставляла ему удовольствие. Сам Бледный, зловещий дознаватель Червивого, лежал в ногах. И стонал.

Герцог посмотрел на лицо капитана.

И подумал, что хватит. Хорошего понемногу.

– Иди, Упитанный, отлей. Ну или там, прогуляйся. А мы побеседуем.

– Давай, Бледный, по-хорошему, – сказал он после того, как капитан подчёркнуто плотно закрыл за собою дверь. Мне про тебя всё известно.

– Откуда? – прохрипел дознаватель, всем видом пытаясь сказать, что источники бывают ошибочными.

– Ты считаешь, я идиот? Откуда… У меня есть дядя, у которого есть жена, которая общается с подругой. У этой подруги есть сын, а у сына невеста. У этой невесты тетя, которая работает в канцелярии его святейшества. Понимаешь? Нет?! Объясню по-другому. Потому что у тебя яйца разного размера! Кретин!

Герцог пнул дознавателя в пах. Тот съежился и застонал.

– Нет, это неправда, мой герцог, – зачем-то ответил Бледный. Ох, лучше бы он молчал…

Длинноногий изобразил удивление:

– Да?? А меня уверяли, что… Надо исправить.

Бледный застыл, широко открывая глаза.

– Думаешь, я не сделаю? Думаешь практики маловато? – герцог опустился к лежавшему, и прошептал, – правильно думаешь, любое дело надо доверять профессионалам… Чёрный!

Дверь отворилась, и в комнату вошел высокий молодой человек, в красивой красной рубахе с засученными рукавами, заправленной в широкие штаны. В своей правой руке он нёс небольшой деревянный ящичек, из которого выглядывали очень необычные инструменты. И очень непонятные. Однако Бледному они показались почему-то знакомыми. Ящичек приковал внимание.

– Чёрный, – начал Длинноногий, – поработайте с яйцами господина дознавателя. Бывшего дознавателя. И, возможно, бывшего господина. Как говорится, слово не шестилап, выбежит – не поймаешь. Сказано – разные, значит разные. А если нет, то… не обессудьте. На нет и суда нет. Короче, фантазируйте, импровизируйте. Молодой человек, всё в ваших руках…

Черный улыбнулся, поставил свой чемоданчик, и еще выше закатал рукава.

– Не надо, не надо, – прохрипел лежащий мужчина, ползая вместе со стулом. От того постоянно спокойного дознавателя, которого боялось селение, не осталось и тени. Бледный умоляюще глянул на юношу, потом посмотрел на герцога, и заплакал:

– Мой герцог, пожалуйста. Пожалуйста. Я правда не…

– Хватит! – оборвал его Длинноногий, – раньше надо было думать. Твоё признание, собственно, даже не нужно. Я все это делаю так, во имя искусства. Пока. Работайте, думайте, исправляйте…

И вышел.

Капитан стоял на крыльце.

– Ну что, капитан, готов идти до конца? Или ты тоже, как этот?

– Да я… Да мне… – Мужчина расправил плечи. Грудь подымалась, глаза выражали волю.

– Да я… Да мне… – поддразнил его герцог. Из дома послышался крик, и Длинноногий, взяв капитана под руку, тихонько увёл подальше, – скоро будет Совет. Сколько за нами, не знаю. Надеюсь, что много. Озёрники тоже приедут. Упитанный, – герцог вздохнул, – я знаю, мы сможем. Двадцатидневная пытка закончится, – крики послышались снова, будто бы намекая, что не всякая пытка кончается, – Длиннолесье будет свободным. Как Озёрный, Девятый, – герцог закашлял, – Девятый постольку поскольку.

– Мне-то что делать? – спросил Упитанный.

Герцог глядел в эти яркие незамутненные глаза, чистые, как у недавно рождённого, и думал, каких же помощников послал ему Случай: один умный, но подлый, другой вроде верный, но глупый.

– На-блю-дать, – сказал он с улыбкой, – Всё, иди. Иди, Упитанный, с Богом.

Капитан развернулся и зашагал, выполняя приказ. Нарочито уверенным шагом.

Герцог вздохнул и вернулся обратно.

В домике было тихо.

"Неужто раскололся?" – подумал Длинноногий, но заходить не стал, а сел на крыльцо и задумался.

Он сам пригласил старейшин Длинного Леса. Селения Светлого, Благочестивого и даже Граничный поселок уже прислали своих представителей. Скоро приедут другие. Приглашение выслали и воинам, хотя, по слухам, всё это войско отправилось к стражам. Побежало по первому зову.

От этого собрания зависит многое. Если большинство скажет “нет”, ничего не изменится. Кроме одного обстоятельства – ему наступит конец. Сдадут даже местные. Возможно, останутся верные, типа Упитанного, а может, и тот убежит.

Но выбор сделан, и отступать уже поздно. Он как тот брума из сказки, что несётся вперед. Бегуны так и охотятся – один гонит, другой поджидает. Зверёк развернуться не может – колёсики всё же не лапы, и врезается в хищника.

Дверь заскрипела, на крыльцо вышел Чёрный.

– Ну что? – спросил его герцог, даже не оглянувшись.

– Сознался, – практик вытер ладони.

– Яйца проверил?

– Проверил. Хозяйство господина дознавателя на месте.

– Бывшего дознавателя.

– Как вы и говорили – одно больше другого.

Герцог повернулся.

И посмотрел на юношу.

Тот наклонился к горшку и нюхал какой-то цветок, чистый, невинный, он улыбался во весь свой широкий рот. Самый лучший практик дознавателя. Самый любимый практик.

– И что, тебе его не жалко?

– Кого?

– Ну твоего бывшего начальника.

– Дерьма-то? – парень вдыхал аромат.

– Это я спросил, чтобы понять, что испытывает человек в такой ситуации, когда щемит яйца тому, кто считал его лучшим учеником, – объяснил Длинноногий, – я так-то книгу пишу, мне нужно знать, что происходит в душе человека, какие он при этом испытывает эмоции, ну понимаешь…

– Понимаю.

– Ничего-то ты не понимаешь, – герцог вздохнул, – ладно. Что ему стражи велели?

– Велели ждать. Сказали, указания будут позже.

– Это хорошо. Значит, скоро появится ангел. Если, конечно, он действовал в одиночку, – Длинноногий смотрел на Чёрного. Тот не моргнул. "Этот вряд ли, – подумал герцог, – или я не разбираюсь в людях от слова совсем".

– Иди, убери за бывшим, – велел он практику, – даже отсюда воняет. И, слышь, посади его в дом, его собственный. А то, боюсь, ангел развернется и улетит. Стражи там как-то по-особому их дрессируют, чтобы не просто летали, по адресу, а передавали нужному человеку. Пускай прикуют, основательно. Можно к стойке кровати. Понял? – практик кивнул, – охрана должна глядеть. В оба. Если что-то пойдет не так – сам понимаешь.

Чёрный ушёл.

– Эх, молодежь, молодежь. Этот мир. Куда же он катится? Шарик… Но говорят ведь, не шарик, плоский как блин. Или шарик? Или всё-таки плоский?

Герцог пошёл по дороге. Сзади, как будто привязанный, волочился охранник. Да пусть бы даже Заговорённый. Разве это спасет? Если придут, держи он хоть целую гвардию, вместе с Упитанным, толку то.

Вся надежда теперь на Совет.

Бросить вызов самой могущественной гильдии на равнине. Безумец…

– Отпустите. Мы не воюем с народом, – заступник сидел в затенённом помещении и глядел через полупрозрачное стекло. Такое стекло пропускало свет, шедший оттуда, и то лишь отчасти. Лица тех, что сидели здесь, были невидимы.

Поэтому актеры смотрели в зеркало, видя свои побитые рожи, и не знали, что с той стороны эти рожи кто-то разглядывал.

– Возьмите обещание, что больше подобного ставить не будут. Хотя… всё равно ведь будут. Народ такой народ, – старик посмотрел на Застывшего.

Экзекутор кивнул.

Он прошел в помещение, где сидели артисты, и что-то сказал.

Глаза сидевших смотрели почти не моргая. Они, казалось, не верили в то, что свободны, и ожидали подвоха.

"Мы сами виноваты, – Шестой наблюдал за эмоциями, – мы превратили гильдию из инструмента поддержки в инструмент наказания. Ну что же… раз это так, значит так будет и дальше. Никогда не меняй направления”.

Сидевшие, казалось, подуспокоились и уже более смело глядели на стражников. И даже с каким-то вызовом. Парень – так тот вообще развалился на стуле и, наверное, ковырялся бы пальцем в носу, если бы руки не были связаны.

Экзекутор вошёл обратно, закрыл поплотнее дверь и посмотрел на заступника. Вопросительно. Хотя, конечно же, нет. Смотрел он никак, потому как застывший.

– Отрубите те пальцы, которыми они играют. И отпустите, – Шестой сказал это ровным почти безразличным тоном, как будто отвечал на вопрос своего личного повара, какое же блюдо готовить.

Он наблюдал, как изменились лица артистов, как раскрылись глаза, после того как стражники их встряхнули и экзекутор что-то сказал.

– Нннееет! – юноша упирался, пытаясь прижаться к полу, вдавиться в нарисованные окружности, но его несли, будто мешок, набитый соломой. Тогда он, возможно, жалел, что такой худосочный. Наверное, первый раз в жизни.

Мужчина же просто повис. Челюсть упала, язык показался наружу, руки висели, как плети и почти что касались пола.

Краем глаза заступник косился на экзекутора. Что-то понять по лицу Застывшего было нельзя, впрочем, как и всегда, и он перевёл взгляд пониже, ожидая увидеть то, что увидел. В штанах у Застывшего стало тесно, казалось, непрочный материал вот-вот разорвётся, и выпустит их содержимое.

Шестой отвернулся.

Он вспомнил, как в детстве мечтал стать лекарем, чтобы облегчить страдания. В итоге подался в стражи, стал лекарем душ. Точнее, не сам – в семье богатого торговца сыновей отдавали в самые престижные гильдии.

Но он не знал, что такое душа, он её ни разу не видел. У зримых души есть, это правда, но у незримых…

Потом, уже в юности, он внимательно прочитал учение Просветленного, как называют этого недоделанного пророка последователи Озерного края. Пресловутый Два Пэ считал, что душа и тело Бога суть одно, они неделимы и представляют собой нечто целое. А значит, у человека, созданному по образу Божию, всё едино. То есть душа совершенна, она, как у Бога, вошла в полную гармонию с телом. Зримые души – несовершенны, у них души и тела разлучаются. А незримые наоборот, к ним таинство Расставания неприменимо. К ним применимо таинство Растворения. Когда тело разлагается, отдавая себя природе, то же самое делает и душа, растворяясь и наполняя собою мир.

Шестому нравилось это учение, оно казалось более законченным, чем учение Шестипалого и куда менее противоречивым. Но тогда, на заре своей юности, он впервые встретил людей, подобных Застывшему, и понял, что не всякой душе следует растворяться. Сказка, рассказанная Просветленным (он же Проклятый, он же Два Пэ) слишком прекрасна, чтобы быть правдой. А, значит, опасна, как всякая ересь. И, как со всякой ересью, с ней надо бороться.

Заступника затошнило. Он взял свою трость и медленно встал со стула. Боль не давала покоя. Вот уже которые сутки она только усиливалась. К тому же появилась одышка.

Старик вышел на воздух и огляделся, выискивая глазами посыльного.

– Серого. Зови… – выдохнул он подбежавшему.

И сел на ступеньку, стараясь вытянуть ногу. Это никогда не приносило облегчения, но почему-то казалось, что, если он вытянет её максимально свободно, она отвалится и прекратит его мучать. Ну или хотя бы исчезнет. На время.

Заступник вздохнул.

Жёлтый свет саммачих деревьев падал на окружающую обстановку и возбуждал и без того неспокойные мысли.

Длиннолесье хочет уйти вслед за Краем. Скоро в одном из селений соберется Совет, на котором появится этот… как его… герцог. Они могут принять решение, которое, если пройдёт, может всё поменять. Если уйдёт Длиннолесье, уйдут и другие. Кроме, возможно, Прихолмья.

Быть главным в Прихолмьем – значит, быть главным нигде. Здесь находятся центры различных духовных гильдий, которые имеют свои целеполагания, а учение Шестипалого молча считают внешней и не всегда необходимой обузой. Пожалуй, Прихолмье отвалится тоже.

А стражи станут чем-то вроде ордена древоведов. Хотя, может быть, хуже. Ведь против ордена нет аргумента, доказывающего его ненужность. А против гильдии существует дневник.

Поэтому нужно действовать. В борьбе побеждает самый отчаянный, самый дерзкий. Кто не будет обдумывать ход, а просто его совершит.

– Заступник?

Шестой повернулся на голос.

Перед ним стоял невысокий худой человек в какой-то рыбьей чешуе, покрывавшей щеки и скулы. Высокий ворот рубашки был поднят, и из-под этого ворота смотрела такая же серая кожа.

– Садись, Серый, рядом.

– Я постою.

– Садись.

Чешуйчатый сел.

– Длиннолесье? – старик спросил это тихо, чуть наклонившись к сидевшему.

Тот вынул записку и аккуратно её развернул.

"Герцог не решится что-либо предпринять. Большая часть старейшин осталась за стражами. Скорее всего, присягнет вам на верность. И это всё я. Жду награды"

Заступник разгладил помятые уголочки и посмотрел на головки брумидов.

Из дома слышались крики.

– Когда прилетел плащеносец?

– Седьмые сутки. Десять Часов.

Старик улыбнулся.

– Герцог решил со мной поиграть. Да как выражается. Нет, вы послушайте. “Присягнет вам на верность, это всё я, жду награды". Ему бы книжку писать, этому герцога, а не лезть в серьёзные игры.

– Я тоже подумал, что что-то нечисто. Никогда ведь так быстро не прилетал.

– Это очевидно, Серый, это очевидно, – старик взял свою трость, и стал рисовать. Три круга, соединенные линиями. Символ гильдии стражей, – на этом герцоге клейма негде ставить. Начиная с того, как он вообще сделался герцогом, в нарушение всех традиций. Эх, Серый, Серый. Если бы мы не закрывали глаза на всякие безобразия, всего бы этого не было.

– Но кто же знал, Ваше Святейшество.

– Кто знал, кто знал… ты что-нибудь слышал о каменном масле?

– Горючая жидкость. Кажется, где-то в Озерном.

– Она хорошо горит. Очень хорошо… Ты когда-нибудь видел, как горит Лес?

Серый посмотрел на заступника:

– Зримый Лес почти не горит. Может, молния, но она должна быть чудовищной. Со времён Шестипалого…

– Времена меняются, Серый. Мы пишем историю, – старик показал своей тростью куда-то вперёд, будто протыкал воображаемого врага, – не они, мы пишем историю. То, что раньше было немыслимо, становится возможно. Обиженный умеет не только жалеть, но и наказывать.

Серый смотрел, не мигая:

– Обиженному будет сложно покарать. Даже если кто-то прольет каменное масло. Случайно.

– Я что, идиот? – старик посмотрел на служника, – я знаю, Серый, я – знаю, – ногу пронзила боль. Шестой пытался её переставить, но сделалось хуже, – Есть орден какой-то там карты. Малоизвестный. Но очень влиятельный. Скажу больше, Серый. Многие торговцы состоят в этом ордене, самые богатые из торговцев, – он перешёл на шёпот, – так что, сам понимаешь.

Служник кивнул.

– Их цели нам не известно, – продолжал старик, – известно только, что молятся они на Белую Россыпь.

– Проводники?

– Да, в этом ты прав – проводники тоже молятся, и тоже на Россыпь. Но лишь тогда, когда потерялись. А эти всегда, – Шестой с облегчением откинулся. Боль вроде как отпустила, – сутки назад они прислали письмо, и в этом письме предлагали помощь. Невинного знаешь?

– Искатель?

Заступник кивнул.

– Он многое знает об ордене. Даже знаком кое с руководством. Так вот, Невинный уверяет, что у ордена есть шары. На которых можно летать.

Старик посмотрел на служника. Чтобы увидеть реакцию.

– Я слышал, такое возможно, – реакции не последовало, – воздухоплавание, кажется, так. Если об этом сказал Невинный, думаю, можно верить.

– Ты правильно думаешь, Серый.

Наступило молчание.

– Я понимаю Ваши опасения, заступник, – тихо сказал секретарь, – Но тут мы уже не поможем. Нам остается ждать и молиться. Возможно, Обиженный смилостивится.

– Возможно, – старик поднялся. С усилием. В желтом свете саммачьих деревьев словно отблеск огня сверкнула застежка, – как там решит Совет… Всё, Серый, иди.

Служник кивнул. И ушёл. Медленно, словно под тяжестью мыслей.

Заступник глядел ему вслед.

"Мы пишем историю, – слышал он собственный голос, – Не они, мы пишем историю".

Веры не осталось, осталась воля. Воля победить, или погибнуть.

Бросить вызов самой природе. Безумец…

Солнце под потолком почти достигло зенита. Огромное куполообразное помещение было полностью заполнено народом.

– Здесь далеко не все, – объяснила Любящая, закрывшись рукой, настолько ослепительно было под сводом. Грудь поднималась и опускалась, словно волнуемая Залом, Залом Надежды – так назвали его горожане.

Площадка, на которой они стояли, была заполнена меньше. На этой площадке, словно на мостике, находились лишь самые главные, те, что готовят корабль к отплытию.

– Отплытие. Что это такое и чем оно будет? – поинтересовалась Первая.

Любящая посмотрела на девушку и улыбнулась:

– Отплытие – всего лишь такой оборот. Правильнее сказать "возвращение".

– И все-таки – как?

– Неисповедимы пути Обиженного. Мы даже не знаем, зачем же он нас наказал. Тем более непонятно, как он вернет нас назад. Может, перенесет всех на Остров, а Остров отправит обратно. Может, только людей. Или город Надежды.

– Но вы же уверены, что вернёт.

Женщина сперва не ответила. Она посмотрела на солнце, которое подымалось всё выше, почти незаметно, как подымается в том самом мире, где жили их предки.

– Хранители обещали – вернёт, – сказала она вполголоса, – А если вдруг не захочет?.. Ну что же. На всё есть решение.

– А если мы не хотим?

– Нет ничего невозможного. Ведь это Создатель. Вы – часть равнины, как скажете, так и будет. Равнину оставить сложнее. Те, что живут в этом месте, сплелись с окружающим миром, возможно, Богу сложнее порвать эти связи. Гораздо легче отправить Город Надежды, с Островом или без. С другой стороны, – женщина усмехнулась, – откуда я знаю, что ему легче?

– Скоро, совсем скоро! – кричал чей-то голос. Откуда он раздавался, понять было сложно. Голос гремел повсюду, словно это сам город говорил с горожанами.

Первая вздрогнула.

– Как скоро? – спросила она.

– Это знают хранители. И это знают крылатые. Пестрокрылые. Легенды этих существ хранят точное время и место, когда проснется Обиженный. Или Ээф, – Любящая взглянула на девушку, – это случится в конце десятого сезона.

– Так это вот-вот.

– У нас четверо суток.

– Мы не успеем, – ответила Первая, представив, какие же горы огромные, как в них легко потеряться. К тому же, время, проведенное в городе, похоронило любое желание путешествовать. Девушка считала себя горожанкой, и отрывать свою попу, куда-то срываться ей не хотелось.

– Если только на ангеле, – подсказала она.

– Успеем, – женщина улыбнулась, – мы отправимся через сутки. И не на ангеле, ангел не полетит. Мы отправимся ножками.

– Ножками?

– Ножками.

Девушка сдвинула брови:

– Там, наверное, холодно.

Первая не забыла предгорья, перед пещерой хранителей, не забыла тот холод, что доставал до костей. Ээф, как сказали ей Пестрокрылые, спал выше. Гораздо выше.

– Одежда у нас очень тёплая, – успокоила Любящая, – да и идти далеко нам не надо. Город Надежды построен поблизости.

– От места, где спит Создатель?

– Да. От Обители.

– Обители?

– Так мы зовём это место.

Девушка фыркнула. Она вспомнила легенду, которую когда-то поведал Коэ́.

Давным-давно, рассказывал тот, Ээф поселился в горах. Он спустился к Народу Холмов, он спустился к Народу Равнины (тогда пестрокрылые жили везде).

Посетил их Господь и увидел, что живут они хорошо. И решил погостить.

Это было прекрасное время. Каждый, кто видел Ээфа, радовался близости Господа, и каждый стремился стать лучше. Казалось невероятным, что существо, сотворившее Мир, из всего того многообразия, которое было создано, выбрало их. И именно с ними ведёт беседу.

Долго летал Ээф. Наблюдал, как живут творения. Общался Народом, рассказывал о Вселенной, о трудностях и особенностях быта в том далеком высоком мире, откуда пришел.

Многое не понимали пестрокрылые, но всё-таки слушали. "Трудно быть Богом" – вздыхали они.

Но пришло время прощаться. И Ээф пригласил их к себе. В то место, где появился. Народ выбрал слушающих, тех, что подымутся к Богу, попрощаются и вернутся. С новым заветом.

Поднялись слушающие, и услышали Бога. И спустились обратно.

– Теперь мы знаем, где спит наш Господь, – сказали они, – Давайте поселимся ближе, и будем ждать пробуждения.

– Нет, – возразили другие, – мы не можем покинуть сестёр.

– Да и холодно там, – ответили третьи.

– И кушать там нечего, – сказали четвертые.

– У нас же есть избранные, – подсказали пятые, – они совершили свой выбор и скоро уйдут на покой.

– Да, – подхватили шестые, – Только они достойны Ээфа.

Так и решили. С тех пор пестрокрылые оставляли тела своих братьев, что отдали душу их сёстрам, рядом с жилищем.

Дни проходили, проходили ночи. Межсезонья сменялись сезонами, солнце появлялось и гасло.

И вот Ээф пробудился.

Лучшие из лучших встали у входа и собрались приветствовать.

“Чем так воняет?” – подумал Господь и открыл свои веки.

У жилища лежали трупы. Много, много трупов.

Возмутился Ээф и ударил своим хвостом.

– Уберите мертвецов, – сказал он сердито, – Не надо заваливать вход. Лучше сжигайте. Дым от костра уйдёт к небесам, считайте – поднимется к Богу.

– Мы больше не будем, – ответили слушающие и стали оттаскивать мёртвых.

Первая вспомнила, как долго она смеялась. Не столько над тем, что рассказывал пестрокрылый, сколько над тем, ка́к он рассказывал. Многим хорош их народ, но с юмором туговато.

– А вот и он, – вернула к реальности Любящая.

К ним приближался мужчина.

– Сударь. Сударыня, – мужчина слегка поклонился, – рад приветствовать вас в нашем городе.

– Наш капитан, – женщина улыбнулась, – а это наши герои. Они представляют равнину. Лучшую часть.

– Ах молодость, молодость, – зачем-то сказал капитан, – как вам в пещере?

– Неплохо, – ответил Мутный

– Терпимо.

"Где-то я слышала этот голос, – подумала девушка, – вот только где?"

Мужчина отвёл женщину в сторону и что-то стал объяснять. Та отвечала. Эти двое общались так, как будто только они контролировали происходящее. И только они решали. Одна и правда решала многое, а вот второй…

– Странный тип, – сказала Первая вслух, – Как будто я его где-то видела.

И посмотрела на Мутного.

Тот посмотрел на девушку.

Их взгляды встретились, и Первая поняла, что за тип разговаривал с Любящей.

– Ты не ошиблась, – Мутный взял её за руку, – Это он.

– Командир!

Коренастый воин, который не брился, наверное, с тех самых пор, как они покинули Длиннолесье, смотрел почти с вызовом. Заговоренный даже забыл его имя, настолько он утонул в своих собственных мыслях. И в этом знакомом запахе. Запахе лагеря.

Но всё-таки вспомнил:

– Да. Говори, Гнусавый.

– Народ волнуется, командир. Почти пятьдесят суток, а мы стоим. Какого шкодника? У меня вон, – он слегка оттянул рубашку, – к телу прилипла.

– Так отдай в прачечную.

– Ха! Для этого надо идти в другой конец лагеря. Да жалко всё-таки, вдруг потеряют. Моя вон сама стирала.

– Ну если ты не можешь проследить за своей одеждой, что говорить об оружии. Завтра сдашь взводному.

– Командир…

– Иди.

Гнусавый потопал на месте, как будто хотел что сказать, но, сплюнув, ушёл.

– Зря ты так, – воин в черной рубашке, черных штанах, черной повязке на лбу, заросший черной как смоль щетиной смотрел уходящему вслед, – люди устали. Если бы было дело…

– Ты, Острый, не видишь главного, – командир посмотрел на сотника, и опустил свою голову, – зачем мы стоим. Думаешь, нас позвали на сборы? Постоять и уйти?

Сотник нахмурился.

– Так это правда? – спросил он вполголоса.

– Да, Острый, правда. Совет Старейшин играет в какие-то игры. Поэтому нас и вызвали.

Воин знал, о чем говорит командир. Гильдия подчинялась двум разным центрам – стражам в Прихолмье и Совету старейшин Леса. И если два этих центра вступали в конфликт, то воины шли за первым, кто отдаёт приказ. Такое было в Приморье, во время рыбацкой войны – воины этого Леса остались верны Совету. Слава Обиженному, всё закончилось быстро.

– И что теперь? – Острый нахмурился, отчего стал чернее, – война?

– Войны не будет. Во всяком случае, я на это надеюсь. В Длиннолесье раскол, голосовали почти что поровну. Когда вернемся, многие передумают. А сила за нами.

– Так это герцог, – рука мужчины легла на эфес, – скользкий тип… Вот только не понимаю. Ладно бы этот. Но почему остальные? Они же знают, что мы вернемся.

– Я тоже не понимаю, Острый. Совсем. И потому беспокоюсь.

Заговорённый смотрел вперёд.

Лагерь, в котором две сотни. Суровых отчаянных мужчин, посвятившим свою жизнь изнурительным тренировкам. Почти весь отряд Длиннолесья. Дома остался маленький гарнизон, дома осталась дочь. Что там у них, неизвестно. С тех пор, как завязли в Прихолмье, не прилетал ни один – ни Важный, ни Крепкий.

К ним приближался всадник. Ярко-зеленый плащ, на груди такого же цвета эмблема – три круга, соединённые линиями. Он направил прыгуна в самую гущу воинов, то ли по неопытности, то ли из-за свойственного его гильдии призрения ко всем остальным, отчего тут же узнал о себе много чего неприятного. Не отреагировав на сказанное ни единым мускулом и даже не повернув головы, парень посадил животное и сразу отправился к командиру:

– Его Святейшество будет здесь через сутки, – сказал он с таким серьезным и важным лицом, что стоявшие рядом воины прыснули.

"Как эти стражи высокомерны, – подумал Заговорённый, – даже безусый юнец ведет себя так, как будто может приказывать командиру отряда"

– Передай Его Святейшеству, пусть бережёт свои нервы, – сказал он настолько спокойно, насколько взволнованным казался прибывший, – мы здесь. Уходить не намерены.

Посыльный открыл было рот, но тут же закрыл. Спокойный вид командира отряда Длинного Леса действовал отрезвляющего на любого, кто хотел возразить.

– Если устал с дороги, прошу, – Заговоренный кивнул головой в сторону большой длинной палатки, – сотник, отведите молодого человека в столовую. И пусть покажут барак.

– Нет-нет, я не устал. Всего хорошего, – последние слова парень выговаривал уже на расстоянии, после чего вскочил на толком не отдохнувшего прыгуна, и унёсся, оставляя позади хохот десятков мужчин. Наконец то они увидели хоть что-то забавное во время этого бесконечного стояния.

– А ведь у некоторых зажиточных торговцев есть обычай отдавать одного сына в стражи, другого в воины. Это же какая разница в воспитании, – промолвил сотник, задумчиво теребя свою бороду.

– Все зависит от человека, Острый. Хотя, пожалуй, ты прав – если назвать голубя уткой, он начинает крякать.

– В Заводье говорят – если назвать прыгунчика брумой, он встанет на колёса.

Заговорённый улыбнулся:

– У вас в Заводье красивые поговорки. А я вот ни разу не видел вашего озёрного прыгунчика. Говорят, у них тоже колёсики.

– Они скачут на средних лапах. А колёсики помогают плавать.

– Вот как.

– Ну на то они и озёрные… Эх, командир, – сотник вздохнул, – оставим всё и уедем в Заводье. Дочка твоя уже выросла, время на службе ты отработал. Пора подумать и о себе.

– Когда всё закончится, Острый. Когда все закончится. Но нас двоих не отпустят.

Сотник задумался.

– Такие места, ты бы видел… – сказал он мечтательно.

– Уедем, Острый, обязательно уедем. Я давно тебе обещал, что побываю в Заводье. Но, кроме тебя, даже не знаю, на кого оставить отряд.

– Палёный, он справится.

– Я подумаю.

Сотник кивнул:

– Пора, командир. Ухожу на разведку.

– Береги себя, Острый. Без тебя тут никак, – Заговоренный пожал запястье. И улыбнулся. Второй раз подряд. Заговоренный, который редко когда улыбался.

С Острым было легко, вся тяжесть куда-то стекала, и вечно серьёзный командир отряда Длинного Леса становился чуть более похожим на того самого Задорного, которого помнили. Да, были даже такие.

Это при том, что сотник и сам был не слишком весёлым, а улыбался… нет, сотник не улыбался.

Но он был честным, открытым. Если что говорил, то по делу, грустил по делу и по делу отчитывал подчиненных. Лучший фехтовальщик в отряде, изящный, будто прыгун и изворотливый, словно струйка. Он был не слишком быстрым, но, когда фехтовал, казалось, всё замирает. Как будто умел обращаться со временем – и оно подчинялось.

Прекрасное всегда неторопливо.

Воспоминания возвращались, они никогда не оставят в покое.

Заговорённый подошел к арене. Воины как раз тренировали "танец скорпиона", один из самых сложных элементов в их тренировках. Суть в том, чтобы заставить противника сцепиться холодным оружием, и, пока заняты руки, ударить ножом, который ты прячешь в ноге. Сам элемент был коварным, здесь не было честного единоборства, но однажды в открытом бою этот танец спас ему жизнь. Правда, в его руках не было даже оружия. Противник настолько боялся Заговорённого, что отразил его руки, как будто в каждой из них по кинжалу. И поплатился.

Сам удар называют "укол скорпиона", ну или "воспа", как кому нравится. Заговорённый предпочитал второе – он знал, что такое восп, каждый житель равнины знал, но скорпион – животное "Приключений", а значит, мифическое, подобно драконам, медведям и львам. Воспы – всё-таки ближе, понятнее.

Мужчина остановился.

Воины всю жизнь тренируются, оттачивая своё мастерство. Десятки стоек, танцев, ударов. Но порой хотелось всё бросить, и уехать в Заводье, уже навсегда. Хотя бы в память о ней.

Воспоминания возвращались, они никогда не оставят в покое.

– Ангел! – крикнул дозорный.

Заговорённый смотрел на небо.

В красивом тёмно-синем наряде, редком даже для ангела леса, в небе кружил плащеносец.

Намотав с десяток кругов, чтобы привлечь внимание, животное село на стойку. Это был Важный, тот самый, которого они отпустили, как только встали в Прихолмье.

Однако он не прогуливался вперёд и назад, как делал это обычно, и не щебетал, чтобы ему уделили внимание. Ангел просто стоял, сложив свои крылья. "Как будто его только что вынули из воды… Или огня" – подумал Заговорённый, разглядывая странные подпалины по бокам.

– Кто ж тебя так? – ласково спрашивал воин, в то время как командир доставал из кармашка письмо. "Без конверта" – удивился мужчина, зная, что Быстрорукая обычно ничего не забывала.

Собравшиеся расступились, понимая, что написанное может быть адресовано только Заговорённому.

"Два слова" – подумал мужчина, пытаясь осмыслить написанное.

И осмыслил.

– Герцог, – сказал он губами.

Командир передал письмо в первые руки, и зашагал к самой дальней палатке, понимая, что вляпался.

"Длиннолесье горит" – пронеслось по отряду.

"Длиннолесье горит, Длиннолесье горит, Длиннолесье горит…"

Два слова звучали в лагере, два слова не выходили из головы, и каждый переживал их по-своему.

Деревья уже остыли.

Кое-где дотлевали последние угли и слышался треск. Обугленные стволы всё так же тянулись вверх, но листья скукожились, и сквозь обгоревшие ветви виднелось небо. Небо пылало.

Шли сорок седьмые сутки десятого сезона двадцать первого Угасания.

"Слухачи, наверное, сходят с ума" – подумала Синеокая, вспоминая, как сжал черепушку Сипатый. Он лучший, да что значит лучший, последний слухач в их селении. Когда-то их было больше, когда-то был Мутный, но Мутный исчез, и теперь, говорят живёт на Посту, с какой-то там вертихвосткой.

Синеокая вспомнила, как удивилась. Нет, поначалу она не поверила. Потом удивилась. Мутный – прикрытый? Да, это как если сказать, что Корявый старейшина.

В детстве они играли в опасные игры. В самом конце межсезонья ходили к опушке, вставали в ряд и ожидали пылающих. Спиной к Длинному Лесу. Специально брали Красивого, сына дозорного – затем, чтобы не сдал их родителям. И заодно подсказал, когда всё начнётся. И начиналось. Именно тогда Синеокая и нашла в себе дар – сопротивляться пылающим. А Мутный, укуси его шкодник, бежал. Почти сразу. С первым сполохом в небе. Даже Пытливый, и тот оставался, а Мутный бежал.

Слухачи были первыми, кто заметил пожар. Вернее, почувствовал. Почувствовал что-то неладное.

Деревья вдруг закричали. Сипатый метался, велел собираться, бежать. Но куда? И зачем?

Потом пришел запах. Как будто жгли шкуры.

Потом показались животные. Бегуны и саммаки носились, как разъярённые воспы, а люди бежали в дома, искали засовы, пытались закрыть, но закрыть не могли – ведь до этой поры засовы не трогали. Засовы никто никогда не использовал.

Налетели и сами воспы – самое страшное в зримом Лесу. Налетели и стали кружить.

А потом стало жарко.

Поселок окутал дым. Дышать было нечем.

И люди начали вылезать.

Родители хватали детей, кутали в плед, убегали.

Но куда? Кругом стоял дым, и разобраться, что и к чему, было трудно.

Где-то кричали "сюда!", где-то “назад!”, кто-то вопил, сыпал проклятия. Люди начали задыхаться, многие падали, теряли сознание и становились жертвами пламени.

Это был ад.

Пожар разгорался, распространяясь на новые земли, всё шире и шире. Но, дойдя до какой-то черты, замирал, не решаясь продвинуться дальше. Притом как-то резко, как будто горело то, чему гореть предначертано. Как будто пожар – не хаос, а строгий расчёт.

Когда развеялся дым, стали считать потери. Червивого, Дельного, Рудный, Заречный и ещё два посёлка – сгорели. Военный, Граничный – задело, как и посёлок Светлого, родное селение Синеокой.

Кто-то кричал, что огонь пришел в наказание, что это кара Обиженного, что он не потерпит отступников. Другие взывали к ответу, проклиная при этом герцога.

Кто не верит в Обиженного, ходили понурые и озадаченные. Лес горел сверху. А это значит, что сверху пришёл и огонь. Спалить Зримый Лес могла только молния.

Однажды подобное было. Однажды молния чуть не убила пророка, первого стража-заступника, но всё же ударила в дерево. И расколола его пополам. Оно сгорело, почти моментально. Остался обугленный ствол.

Но это было однажды.

Листья зримых деревьев сочные и просто так не горят. Древесину живого дерева не сожжешь. И даже, пускай, гроза – но почему же её никто не услышал? Небесный огонь, но без грома?

А запах?

Говорят, перед пожаром слышали запах. Сладковатый, какой-то прокисший. С деревьев стекала жидкость. Но что это было? Масло? Откуда на небесах взяться маслу? А может, сочились деревья? И сами себя подожгли?

Бред…

Синеокая бродила с прикрытыми и искала выживших. Несколько раз пришлось переворачивать трупы, в том числе и детей. Это было несправедливо, страшно несправедливо, всё это хотелось развидеть. Но как? У неё у самой есть ребенок. Огонь пощадил её дом, и селение Светлого по большей части не пострадало. Но радоваться и даже благодарить Обиженного Синеокая не могла. Не время для радости…

Внутренности выворачивало, но, когда пару раз стошнило, стало немного легче. Девушка потеряла счёт тому времени, что ходила по пепелищу. Есть не хотелось, да и съешь она что-то – всё выйдет наружу.

Из загона несло чём-то жареным. И слышалось стрекотание. Острокрылы, падальщики зримого мира, заедали свой страх, тот ужас, что испытали совсем недавно.

Синеокая вспомнила, как однажды, вместе с ребятами, решила проверить, едят ли ангелы жареное. Пожарили пару носатиков, захотели скормить плащеносцу. Не получилось. Родители их отчитали, да так, что дети забыли и о носатиках, и об ангелах, и о том, для чего всё затеяли.

Ну вот, как видно, едят.

Девушка усмехнулась.

Но это была не усмешка, всё, что её окружало, вызывало одно отвращение. Других ощущений не было.

Выживших всё же нашли. Одна старуха лежала навзничь. Нога была сломана, лицо обгорело. Но она продержалась и даже сохранила рассудок. Парень, тому повезло меньше – огонь почти не задел, возможно, он потерял сознание, когда падал, но листья скукожились, небо открылось – и стало сводить с ума. Тронутый бормотал заклинания и почти не видел спасателей, он видел что-то другое, невидимое, куда постоянно тянул свои руки, и разговаривал с теми, кого рядом не было.

Да, тронутого уже не спасти, можно облегчить страдания. На это есть лекари.

Бывают, кому везет. Взять, к примеру, Корявого, сельского плотника. Двое суток бродил под пылающими, головой повредился так, что не мог говорить, да что говорить – не держал даже ложку. А через год уже вылечился. Строгал, вырезал – как обычно. Лекари – те всё время кружили около дома, заходили, беседовали. Пока Корявый их не послал. Но они приходили к соседям, выпивали, закусывали. Кто-то из них сказал – Корявый одним глазом не видит, поэтому разум его повредился наполовину. Ну а потом та половина, что оказалась здорова, стала сильнее. Ну, потому что здорова.

Но Корявый – явление уникальное, исключительное, утешительный анамнез, который только подтверждает неутешительный диагноз, как любят шутить в этой гильдии. Редко кому везёт. Да и вылечился плотник не до конца. Смеялся к месту и не к месту. А однажды зашёлся так, что пришлось привязать.

Обычно же тронутые до конца своих дней живут в общем доме – большом, в решётчатых окнах, без башенок, и там постоянно кто-то дежурит. Режим, занятия, вроде вязания, спокойные, монотонные, прогулки в закрытом дворе, и всё это время присмотр – а вдруг что случится. Подобных домов немало, один вот сгорел. И что там случилось с жильцами – Синеокая это не знала.

Девушка взяла обгоревшую палку и стала ломать уголёк. Ещё не истлевший. Совсем недавно на этом месте была стена. Большого красивого дома. Видимо, сделан он был из незримых, возможно, березы. Или сосны. Те, что были из зримых, стояли. Пускай обгорелые.

Да, подумала девушка, то, что сезон – это к лучшему. Было бы трудно бродить в темноте, наполненной дымом, прислушиваться, чтобы услышать стон, переворачивать тело, светить фонарем. А потом вспоминать эти лица.

"Эгоистка, – Синеокая бросила палку, – думаешь о себе". Хотя, будь сейчас межсезонье, ее бы и не послали. Бродили бы лекари, ну или кто там покрепче – талант у прикрытых такой, что нужен в пылающие.

Раньше девушка редко видела смерть. Первый раз умирал её дедушка. Потом умирал её дядя. Он умер от какой-то страшной неизлечимой болезни. Иссохший труп, почти что скелет впечатлил тогда так, что она целый месяц ходила убитая.

Но сегодня девушка видела больше.

Гораздо больше.

Под остатками бывшей стены Синеокая заметила труп. Почерневшая рука с остатками обгоревшего мяса торчала из-под развалин того, что когда-то кому-то было жилищем. Запястье этой руки было охвачено толстым кольцом, а от кольца начиналась длинная цепь, и эта цепь тянулась к железной кровати, точнее её каркасу – все деревянные части выгорели. Синеокая покопалась в потухших углях, горелых, но до конца не сожжёных досках, и раскопала лицо, местами обугленное, с пустыми глазницами, но ещё сохранявшее какое-то подобие человеческой маски.

Девушку стало тошнить.

– Пошли, – сказала она своим спутникам.

И обомлела…

Рука сжала пальцы. Раз, другой, третий. Тело, погребенное под сгоревшими досками, забилось в конвульсиях. Голова дёрнулась вправо, потом дёрнулась влево. Из груди послышалось бульканье. Запах стоял тошнотворный, и Синеокая сморщилась.

– Воды, – прохрипел умирающий. Прошипел. Остатками рта. Синеокая схватила флягу, которая висела на поясе и поднесла к почерневшим губам. Но это были не губы, скорее, оскал, из-под которого проступали кости с целыми нетронутыми зубами.

Сопровождавшие девушку спутники стали искать носилки. "Поздно, – подумала Синеокая, – его не спасти". Она удивлялась, как этот труп мог шевелиться, не то что разговаривать. Да ещё попросил воды. Девушка знала людей с очень низким порогом боли, её подруга не замечала укусов, а однажды, сломав свою ногу, ходила. Но чтобы вещать с того света…

– Герцог, – человек мотал головой, как будто пытался увидеть.

"Мы же в селении Червивого" – вспомнила Синеокая.

– Герцог далеко, – сказала она.

Человек замер на время, как будто прислушиваясь.

– Заступник, – умирающий трясся, – это всё он. Но зачем?

И повернулся в ту сторону, откуда услышал голос:

– Они хотели спалить Озёрный, – прохрипел умирающий, как будто собрав последние силы, хотя эти силы должны были кончиться, – И Девятый. Предупредите. Они…

Синеокая слушала. Но было поздно. Труп замолчал.

Прибежавшие тут же носильщики молча смотрели на тело.

– Пойдёмте, – шепнула девушка.

И задрожала.

Сны. Это сказочный мир. Похожий на этот, но всё же другой, параллельный. Он открывает себя, когда засыпаешь. И закрывается, только проснёшься.

Сны, что видела Первая, всегда были красочны. Она пыталась запомнить, каждый свой сон, и, проснувшись, часто лежала, не решаясь открыть свои веки. Боясь потерять сновидение.

А когда-то даже записывала, в тетрадь. Толстую, сшитую из многих школьных тетрадей. Эта тетрадь до пор лежит на Посту, под грузом увесистых книг. Когда-нибудь она её прочитает. Вернее, перечитает. Когда-нибудь, когда снова окажется дома.

Кому-то снятся кошмары. Но Первой они не снились. Девушка даже не знала, что это такое. И однажды спросила у бабушки.

– Счастливый ты человек, – ответила та, – если не знаешь.

И посмотрела с улыбкой.

Эх, бабушка, бабушка, тебя бы в мои сновиденья. Они бы стали прекраснее.

Но бабушка в сновиденья не приходила.

Зато приходили другие.

И однажды пришёл целый город. Город Надежды.

Сегодня ей снилось, что он подымается, будто по волнам – и медленно уплывает. Подавая вперед свою мощь, сквозь большой необъятный проход. Как будто бы рядом стоит Косматый и указывает на звезды, и говорит, что это не звёзды, а звёзды появятся позже, как только корабль выйдет море, и поплывёт уже дальше, к далёкому Острову.

– Тебя не тошнит? – спросил он у девушки. И посмотрел ей в глаза, – а то ведь качает.

– Нет, – ответила Первая, наблюдая, как ветер схватил её волосы, – я же морячка.

– А то ж, – парень держался за снасти, улыбаясь широкой рыбацкой улыбкой, – пронзи меня бивень! Я знал!

Волосы лезли в глаза, щекотали губы и ноздри.

Но это было прекрасно.

Выйти наружу. Забыть своё прошлое и начать новую жизнь. С новой строчки. С новой главы. С новой книги.

В глазах зарябило…

Она смахнула с лица налетевшие пряди и посмотрела на Мутного.

Мутный смотрел на неё.

– Как думаешь, видят ли сны пестрокрылые? – спросила вдруг девушка.

– А я разве знаю? – парень присел на кровати, – нашла, что спросить.

– Ну плащеносцы же спят? Редко, но спят. Значит, и сны они видят.

– Видят, – ответил Мутный.

– Интересно, что же им снится?

Парень пожал плечами.

– Быть может, Ээф? – продолжала девушка, – А может быть, горы? Тебе снятся горы?

– Не знаю.

– Наверное, после нашего путешествия мне будут сниться горы, – девушка заморгала.

– Не слишком ли много у нас путешествий? – нахмурился парень.

– Скажи, а ты бы остался здесь, в этом городе?

– Нет, – Мутный ответил сразу, – я же с равнины. Мне нужно небо, мне нужен Лес. Но не пещера.

– Мне тоже, – вздохнула Первая, – интересно, что на Посту? Мы пропустили пылающие.

– Не первые и не последние.

– Да, оно так. Только… Мутный?

– Ну.

– Что значит “ну”?

– Ну ты же чего-то хотела.

– Будто не знаешь.

– Знаю, – парень склонился над девушкой.

В дверь постучали.

– Какого? – спросила Первая.

– Это я, – ответила дверь. Голосом Любящей.

– Зачем же так рано?

– Ладно. Даю полчаса. И спускайтесь.

– “Даю полчаса” – повторила за женщиной Первая. И улыбнулась. Так это здорово получилось, что Мутный чуть ухмыльнулся, что, собственно, означало улыбку, – нам хватит?

– Вполне.

Прошло полчаса, и наши герои, довольные, разомлевшие, спускались по лестнице.

– Знакомьтесь, – сказала Любящая, – Висмут и Кобальт. Эти люди нас доведут. До места.

Мужчины кивнули. Один молодой, высокий и жилистый. Второй постарше, заросший как рудокоп из Заводья. На черной одежде в районе груди красовалась нашивка – что-то подобное рогу, который заточен снизу. Со стороны казалось, что это охранники, а может, и конвоиры. Первой не хотелось верить в последнее.

– Я решила внести изменения, – женщина посмотрела в глаза. Мутному, Первой, – Мы. Уходим. Сейчас.

– А торжество? Проводы, слезы? Последние напутствия? – девушка приуныла.

– Всё это лишнее. Как сказал один классик: "Прекрасное не терпит суеты".

– "Прекрасное всегда неторопливо".

– Вот-вот. Поэтому и уходим. Чтобы спокойно, неторопливо дойти. Церемония состоится, но нас в этой части будет. И пусть капитан рвёт и мечет – мы далеко. Примерим? – женщина показала на свёрток.

Капитан. Первая вспомнила. Она давно хотела спросить, и всё не решалась.

"Потом", – подумала девушка, и развернула одежду.

Это оказался комбинезон, похожий на те, в которых работают рудокопы. Ну или гимнасты, на представлениях. Светло-серого цвета, закрывающий тело, от верха до низа. Легкий, просторный, но, кажется, теплый. Хотелось надеяться. Она не забыла предгорий, не забыла тот холод, что проникал сквозь одежду и доставал до костей.

– Надеюсь, я не замерзну.

– Не беспокойся, – ответила женщина, – он сделан из шкур остролапов.

Первой это ни о чем не говорило.

Но проводница увидела, что Любящая одевает такой же, и сомнений уже не осталось – да, шкуры у остролапов действительно вещь.

Она натянула боты, толстые, высокие и тоже обитые шкурами. Девушка заметила, что боты подогнаны по размеру, хотя и не помнила, чтобы кто-то снимал с неё мерку.

– Пойдем впятером? – поинтересовалась она. И оглядела собравшихся – комбинезоны были похожие, но Висмут и Кобальт носили ещё и эмблему – всё тот же серебряный рог.

– Да, – ответила женщина, – мы представляем исходы. Тех, что покинули Остров. Первый – когда стоял день, – женщины посмотрела на Мутного, – вторых, что приплыли ночью.

– Это я? – спросила у Любящей Первая.

– Ты и потомки первых проводников. Тех, что первое время жили на корабле, не решаясь сойти на равнину.

– Так вот почему флюгер похож на корабль, – “И вот почему это флюгер. Стрелка флюгера показывает туда, откуда приходит ветер, а ветер приходит с моря”. Девушка даже не удивилась, откуда Любящая всё это знает, настолько правдоподобно казалось объяснение. Теперь она вспомнила, что говорила ей бабушка: "вначале проводники жили на корабле". "Эх, бабушка, бабушка, а я-то не верила, думала, это легенда. Но кто-то совсем посторонний сказал мне о том же, и я ей поверила. Да, странно устроены люди".

– И третий исход – это мы, те, что живут в этом городе, – закончила женщина – есть, правда, ещё и четвертые. Но это уже не исход…

– А Висмут и Кобальт?

– Они провожатые, и будут нас ждать. Пестрокрылые не хотят, чтобы к Богу ходили толпами (Первая фыркнула). Причём просили, через хранителей, чтобы взяли тебя. Они тебя любят.

– Тогда понятно, – последнее замечание женщины девушка пропустила. Ну или сделала вид, что не слышала, – понятно, почему именно мы представляем человечество.

– Я рада, – та улыбнулась и протянула запястье, – пора уходить. Чем раньше мы это сделаем, тем проще будет в дороге. Надеюсь, сезон не закончится.

Все пятеро вышли из дома.

Редкие прохожие останавливались и смотрели, как будто слегка озадачены.

– Сейчас узнают, кто мы такие, и прибегут, – заметила женщина, садясь в большую повозку. Позади провожатые поспешно складывали провиант. Да еще небольшой сундучок. Так аккуратно, как будто в том сундучке что-то особое, к примеру – душа. “Души предметов” – вспомнила Первая, и улыбнулась.

Когда провожатые сели, повозка качнулась.

И полетела – не медленно, как это бывало обычно, во время прогулок, а быстро, как будто за ней погоня. Первая так не летала – ни раньше, на прыгуне – ведь это тоже полёт, какие-то двадцать метров прыгун проводит в воздухе, ни в обществе пестрокрылых. Ну, может, на чёрном ангеле, но тогда она даже не поняла, что летела, и ощущений особых не было.

Вскоре они попали в то самое место, с которого видели город. Как на ладони.

Всё, как тогда – та же площадка, те же перила. Не хватало лишь ангела с его эксцентричным пилотом.

Любящая показала на нишу, в которой стояла повозка.

– Чуть покатаемся, – сказала она, – заметаем следы.

– Мы же вернемся? – девушка обернулась и посмотрела на город. Так, будто оставила здесь немножечко больше, чем целый сезон своей жизни.

– Я думаю, да, – женщина открыла повозку, – впереди у нас самое важное.

Больше всего на свете он любил вырезать. Мелкие деревянные фигурки.

А еще ему нравилось строить из этих фигурок макеты. К примеру, селения. Большая комната вмещала огромный, сделанный под само помещение стол, и на этом столе стояло множество аккуратно и очень правдоподобно выструганных фигурок, украшенных синими, зелеными, желтыми точками – деревьев зримого Леса.

Под деревьями домики, похожие на маленькие шкатулки, спрятанные большим великаном. На самом краю загон, с высокой оградой. В этом загоне топтун, скорее всего, однодневка – он будто ходил, переступая массивными лапами. Два прыгуна ковырялись во рту, как обычно. Забыв обо всём. Перед оградой прогуливались плащеносцы, поднимая переднюю лапу. Важные, будто вернулись с задания. Рядом сидела кошка, и если внимательно приглядеться, то можно было заметить маленький трупик, воссозданный очень точно. Да, кошка поймала мышку.

На макете суетились селяне, десятки фигур – и каждый занимался своим особенным делом. Кто-то строгал, кто-то пилил, кто-то готовил. Мамаша ругала ребенка, красиво одетые девушки делали вид, что беседуют. На девушек поглядывало трое парней, с озорным и в то же самое время весьма озабоченны видом. Высокий мужчина в фартуке, быть может, хозяин харчевни, вытряхивал пыхчика. Сутулая бабушка работала в огороде, орудуя совсем уже крошечной тяпкой. Несколько детей в пестрых ярких рубашках носились вдоль берега, наблюдая кораблики, и эти кораблики плыли по небольшой равнинной речушке.

Если хорошо приглядеться, то в глубине этого Леса можно было заметить пару мужчин в темно-зеленых плащах. Один опирался на трость с серебристым наболдажником. Другой стоял прямо и простирал свою руку.

Проследив направление, в котором она показывала, мы бы увидели мужчину, невысокого, худощавого, одетого в чистую голубую рубашку, светло-коричневые брюки и ботинки из бурой кожи, отполированные до блеска.

На рубашке человека нашивка в виде темно-синего плащеносца с виноградной кистью в зубах (да-да, детализация была невероятная) – отличительный знак селения Червивого. Скорее, всего, это и был пресловутый герцог – когда-то честный налогоплательщик, а теперь злейший враг самой могущественной гильдии в мире.

Всё, что стояло на столе, представляло детальный макет центральной части селения, с некоторых пор самого известного в Длиннолесье, но сгоревшего в результате пожара.

Всё было так, за исключением Леса – кроны зримых деревьев смыкаются, а на макете сквозь лес было видно. Но тут уж приходится выбирать – либо смотреть только сбоку, используя лампу, либо разглядывать сверху.

Шестой обожал макеты.

Когда-то он воссоздал поселок, в котором родился и рос. Каждый домик старательно зарисовывал, каждое расстояние замерял, сосредоточенно высчитывая шаги, забыв про больную конечность. А потом уходил в мастерскую отца и долго работал.

Он бы стал резчиком. Ему нравилось выстругивать заготовку, придавая ей форму, чувствовать податливость материала, слегка нажимая на инструмент.

Он словно вкладывал души в свои изделия, одухотворял каждый кусочек, и этот кусочек вдруг оживал, превращаясь в деревья, животных, людей.

Или он находил эту душу, повторяя её изгибы, и душа выходила, душа становилась свободной.

Шестой был шестым ребенком и третьим сыном в семье богатого междуреченского ремесленника. В мастерской его отца работали искуснейшие резчики. По обычаям богатых семей Междуречья наследство переходило старшему. А следующих по старшинству отдавали в лучшие гильдии. Лучшие – значит самые уважаемые. Шестому уготовано было быть воином. Но он родился калекой, и в воины не годился. Жизненный путь будущего стража-заступника был начертан заранее.

А он хотел вырезать.

Интересно, стоит ли ещё до сих пор тот макет, что он построил в посёлке? Макет, созданный руками самого стража-заступника. Племянник, должно быть, продал – ведь это такие деньги. А деньги торговцы считали.

Сейчас Шестой вырезал еще одну маленькую фигурку. Фигурку Бледного. Именно Бледный когда-то по его настоятельной просьбе подготовил план и сделал зарисовки Червивого. Это обстоятельство сблизило их настолько, что, прибывая в Прихолмье, дознаватель и правая рука пресловутого герцога гостил у заступника. Беседовать с Бледным было приятно, он понимал с полуслова, и делал точные, а главное, нужные предположения. Бывало, старика заносило, и тогда, сидя за столиком и вдыхая аромат благовоний, он выдавал свои планы. И всё-таки понимал, что дознаватель не из болтливых. Лишнего он не скажет.

Заступник вздохнул. Умных людей очень мало, их не хватает, умных надо ценить. Кругом одни идиоты.

Он вспомнил Застывшего – и губы скривила гримаса.

Нож соскользнул и резанул по фигурке, оставив глубокий срез в том самом месте, где когда-то был нос. "Вот незадача, – подумал Шестой, – Никогда же такого не было".

"Это старость, да, это старость…" – шептал ему голос. Старик покрутил фигурку в руках – но отложил, понимая, что оплошность уже не исправишь.

"Селение Червивого, – он посмотрел на макет, – чем же ты мне понравилось? Во что же ты превратилось? Интересно, где сейчас Бледный, и будет ли он со мной, как и прежде?" Старик понимал, что дознаватель про всё узнает, вернее, узнал, и это было единственное, что его беспокоило.

В дверь постучали.

– Серый, – сказал Шестой, даже не повернув головы.

– Заступник, – ответил знакомый голос. Знакомый до отупения.

Старик даже вздрогнул. И обернулся.

– Ты что же, следил? – спросил он сердито. Так, бывало, он разговаривал со своими фигурками.

– Я по делу, – Застывший замялся, как будто чего-то стесняясь, чем сходство с фигурками стало заметнее. И посмотрел на дверь.

За спиной появился Смуглый.

Старику стало дурно. Да, до него доходили какие-то слухи, он и сам замечал потёки на запястьях вошедшего, или следы, вроде рубца, на шее. Причем в эти моменты служник сиял, как будто только что видел Обиженного. Но чтобы вот так, в открытую, проникать в святая святых, намекать на свои отношения. Это, простите…

– Я ничего не желаю знать, – ответил он твёрдо, – тем более здесь.

– Ваше святейшество! – начал вдруг Смуглый, – Просим заступничество перед Обиженным. Мы любим друг друга, – он словно подплыл к Застывшему, и нежно, до ужаса нежно коснулся груди, – благословите священный брак.

Шестому вдруг показалось, что он впервые смог разглядеть какие-то чувства на застывшем лице экзекутора.

– Не здесь. Не сейчас. Не сегодня. Никогда! Вон отсюда, ублюдки! Терзайте себя, мучайте, бейте плёткой, теребеньте свои теребоньки, но только не здесь, не сейчас, не в мастерской, не в селении! Воооон!!

Всё это сказал бы заступник, будь он моложе. Но теперь, глядя на двух извращенцев, он перестал что-то чувствовать. Не было ни сметения, ни гнева, ни озабоченности. У него заболела нога, заныла так, что, найди он пилу, то начал бы резать. Глаза стали мокрыми. "Каков пастырь, такова и паства" – повторил он слова Шестипалого. Повторил про себя.

А вслух промолвил давно заученный текст:

– Благословляю Вас от лица Господа Нашего Обиженного. Будьте вместе и в радости, и в печали. Живите дружно, помогайте друг другу во всем. Плодитесь и размножайтесь.

Лагерь гудел.

Воины хотели домой.

То, что случилось, затронуло каждого.

Два слова на сложенной наспех бумажке, два слова, отпечатанные на обожжённом боку плащеносца – эти два слова тревожили. Проникали в бараки и вместе с удушливым воздухом вызывало одну только мысль.

– Когда выдвигаемся?

Воины задавали этот вопрос и смотрели в глаза.

– Как только будет приказ, – отвечал командир.

И всё.

Заговорённый и сам хотел знать, когда же они выдвигаются. Небеса давно отгорели, и, даже шагая пешком, можно было прибыть в Длиннолесье всего за пятнадцать, нет, даже четырнадцать суток. С привалами, остановками, всё, как положено. Двигаясь по более короткой Громкой дороге, оставив слева и Пост, и Долину.

Он отложил свою книгу, которую читал в те минуты, когда пребывал в смятении. "Дневник полководца". Во времена Великой Войны, которую ещё называют Войной Ресурсов, творилось ужасное. Каждый боролся с каждым. Военачальников было много, главарей местных банд ещё больше. И только один побеждал, раз за разом, часто даже не начиная сражения. И в конце концов именно походы этого человека восстановили порядок, скреплённый авторитетом первого стража-заступника, легендарного Шестипалого.

Сутулый насилие не любил, пролития крови боялся, и, говорят, от одного её вида мог потерять сознание. Но он был стратегом.

"Никогда не дели свое войско" – эту фразу Заговорённый запомнил. "Лучше одержать убедительную победу в одном сражении, а второго избежать, чем с трудом выиграть оба".

Чтение успокаивало, а чтение умного человека наводило на нужные мысли.

Пожар.

Нет, он не верил, что это небесный огонь. Такого не было со времен Великой войны. Легенда гласит, что, когда Шестипалый подходил к Междуречью, неся своё Слово, в него ударила молния. Точнее, чуть не ударила. Но что-то, а, может быть, кто-то увёл её в сторону. Небесный огонь расколол одно дерево, одно только дерево в Зримом Лесу. Говорят, что селяне, стоявшие рядом, а их было много, тут же спросили причастия.

Нет, Заговорённый не верил в Обиженного. А в кару его и подавно.

Это сделали люди.

Точнее, один человек.

Только ему был выгоден этот пожар, и только он мог решиться на подлость.

Скользкий и мерзкий тип. Мошенник, который всего добивался обманом. И каждый раз ускользал. Как ящерица, что оставляет свой хвост, или шая, которая надувается и улетает. Как шар, пустой и надутый. Изворотливости негодяя мог бы позавидовать Про́клятый. Тот убегал от погони, вылезал из ловушек, и даже сумел одурить целый край, поселившись Озерном и сделавшись Просветлённым.

Да, Длинноногий…

Заговорённый выдохнул. Громко.

Само упоминание этого имени заставляло зубы сжиматься.

Ни в ком другом не могло зародиться подобное. Никто другой не обладал и десятой долей возможностей. С многочисленными тоннелями и схронами, с почти безграничной властью над целым поселком.

Осталось винить во всем стражей – и Лес сплотится, а если вдруг отобьется, то герцог станет не просто главным в селении. Главным в Совете. Считай – правителем Леса.

Но он просчитался.

Заговорённый его не оставит, не даст ускользнуть.

Заговорённый положит жизнь, чтобы достать этого выродка.

– Командир, – перед ним появился Острый, – мы отправляемся.

“Я не заметил, что кто-то вошёл” – подумал мужчина.

– Езжайте, – сказал он спокойно, – вы доберетесь раньше. Надеюсь, и мы не задержимся. Только, послушай, – Заговоренный пожал запястье, – без приказа… не смей.

– Понятно, – мужчина кивнул, – не беспокойся, мы едем домой, не в Девятый. Коротышка не сунется. К тому же там Ваша дочь, а с Быстрорукой шутить… сами знаете.

– Вот об этом и беспокоюсь – вздохнул командир, – Быстрорукая легко может вляпаться. В какую-нибудь гадость. Без приказа сидите тихо, поддерживайте порядок. Работы много, – Заговоренный нахмурился, – а о Девятом… Знаешь, я был в том Девятом, и, по-моему, это самое тихое место.

Острый скривил свои губы, чуть приподняв уголки.

– Знаете, командир. Я Вам не рассказывал, – он опустил глаза, как будто разглядывая лежащий чуть поодаль камень, – у меня там осталась сестра. Написала записку, ушла в Угасание, и не вернулась. Мне было шесть, но я хорошо её помню. Помню лицо. Помню, она мне читала, "Сказки Длинного Леса", знаете, эту книгу читают везде, в том числе и в Заводье. Помню волосы, они ещё лезли мне в рот. Запах крема. Помню, мама читала письма. Читала, и плакала. А потом, – Острый пожал плечами, – сестра исчезла. Ни писем, ни весточки.

Заговорённый молчал.

– Она любила искусство, – продолжал капитан, – такое, знаете, рисовать, но почему-то не по бумаге, а по воде. Любила стихи. Темнобрового. Кажется, это, – капитан посмотрел куда-то за стены и произнёс, тихо, слегка выделяя слова, как будто он рисовал, по той же воде, аккуратно касаясь кисточкой:

Как медленно рождаются цветы,

Под солнцем распускаются лениво.

Прекрасное не терпит суеты.

Прекрасное всегда неторопливо.

Свет от деревьев едва проникал на поляну, но масло решили не тратить – дел было много.

– Голова и ручки, голова и ручки, – причитала какая-то женщина и смотрела на дом. Точнее, на то, что осталось.

– Что у неё? – герцог немного помедлил. Он застыл с обгоревшей доской, но спохватился и подал напарнику.

– Стена её дома упала и придавила ребёнка. А она убивается, – Зоркий, хозяин харчевни, разумеется, бывшей, забросил доску в телегу. И громко вздохнул – не от того, что ему тяжело, нет, человек он был крепкий и жилистый. Но всё, что случилось, не нравилось, ох как не нравилось…

– Ты то не веришь в кару? – спросил Длинноногий.

– Я верю в людей, – мужчина смотрел на герцога. Так, будто он не правитель, а просто собрат. По несчастью. Собственно, так всё и было. Жители поселка своего жилья не имеют. Нет никакого посёлка. По крайней мере, в Лесу. А значит, и править нечем.

– Люди бывают хорошие, бывают плохие, – продолжил напарник, – от тебя я плохого не видел.

"Спасибо тебе и на том" – подумал герцог, не смущаясь нисколько, что тот обращался на “ты”. Горе сравняло всё – звания, титулы, и пока не отстроят поселок, все они – погорельцы.

– Я отлучусь? – спросил он чуть тихо. Зоркий кивнул.

Упитанный стоял в стороне, и выглядел так, словно он плащеносец и принёс долгожданную весть.

– Ну что? – спросил Длинноногий.

– Нескольких мы поймали, – сказал капитан, – знаете, что любопытно, мой герцог?

– И что любопытно?

Капитан наклонился чуть ближе:

– Они живут в Длиннолесье, но сами – не местные. Кто-то приехал с Прихолмья, кто-то – с Долины. Мой герцог, они, вероятно, шпионы. Забери меня чёрный, шпионы…

– Сколько? – Длинноногий нахмурился.

– Человек шесть. И все говорили, как будто читали, вы уж меня извините, что я повторяю, – Упитанный скорчил рожу, как будто то, что он собирался сказать, несусветнейшая и наинелепейшая чушь, – “герцог спалил Длиннолесье”.

– Народ то им верил?

– Нет, что Вы, что Вы, мой герцог, да как в это можно поверить?! – глаза капитана вылезли, – … сомневаются, – добавил он тихо.

– Ах вот оно что, – Длинноногий погладил щетину. Он не брился с тех пор, как сгорело селение, – хорошо подготовились, сволочи.

– Продолжать?

– Продолжай.

– А что мне… а что… а что же мне с ними делать? – спросил он растерянно. Так спрашивает ребенок, показывая корзинку с грибами. Сияет и спрашивает.

– Отдай их Чёрному. Этот знает, что делать. На опушке много бесхозных домиков. Пусть проводит дознание.

– А масло?

– Что – масло?

– Где достать масло? Его же мало, а дознание и без света…

– Упитанный, всё, – Длинноногий махнул, – Выполняй. Ищи, лови… Чёрный сам как-нибудь разберется. Он парень опытный.

– Иду, иду, – капитан гордо выкатил грудь и, развернувшись, ушёл.

"Бледный, тебя спалил твой хозяин, – подумал герцог, – но Чёрный тоже хорош, ведь мог отвязать, зараза. Ты же вложил в него душу. Эх, молодёжь, молодёжь…”

Он вспомнил, как к нему подходила прикрытая и передавала последние слова дознавателя. Что Длиннолесье ещё не конец, что дальше будут Озёрный, а может, Девятый. Если всё это так, то Бледный, можно сказать, покаялся перед смертью.

Хотя, конечно же, чушь. Мертвецы говорить не умеют. А Бледный сгорел.

Скорее всего, у девушки разыгралось воображение. Столько увидеть и не поплыть головой. Сильная девочка…

Герцог постоял в стороне и сел на большой плоский камень. До пожара на этом месте была арена, на камень вставал победитель. Он сжимал свои руки, и, подымая их вверх, взывал к чувствам зрителей.

Толпа взрывалась восторженным криком. Пока тот, сияющий, не сходил с пьедестала, и не скрывался в той самой толпе. Чтобы когда-нибудь снова подняться.

Теперь ничего здесь не будет. Это место так и останется мёртвым.

"Тени ушедших эпох

Будут танец свой танцевать."

Длинноногий нахмурился. "До пожара". Как будто из прошлой жизни.

Он залез в свою сумку и достал небольшую коробочку. Потом вынул трут, кремень, кресало, и приготовился выжигать. Но помедлил.

В свете цветов острокрылок кто-то шагал.

Был лишь один человек, которого хотел видеть герцог.

И этот человек приближался.

Ночью в Лесу светло.

На деревьях распускаются цветы – синие, зеленые, фиолетовые, и освещают своим радужным светом богатый красками мир.

Но в погорелом Лесу темно. Деревья погибли, и только свет на окраине гари напоминает, что это Лес.

Быстрорукая верила, что отец с отрядом вернётся. Вернётся, чтобы защищать свою землю. Иначе и быть не может, самая главная обязанность воинов – защищать дом от врага.

А кто этот враг, девушка знала.

Кто пришёл на их землю, чтобы наполнить болью.

Кто спалил их дома, сжёг их деревья.

И кто не появится здесь никогда.

Не появится, пока жива Быстрорукая.

Не появится и потом. Потому что она уничтожит всю эту банду, в том числе главаря – Его Святейшество стража-заступника.

Она верила в то, что сказала ей Синеокая, бывшая пассия бывшего жениха. Человек с того света не врет. Не строит предположений. Человек с того света знает.

Девушка прошла нетронутый Лес и вступила в гарь.

Здесь суетились люди, десятки людей. Находили то, что огонь не спалил, наводили порядок, собирали и вывозили мусор.

Погорельцы. Их можно поселить у себя, в Военном. Тех, кто еще не нашёл себе места.

Отец поймет.

Военный затронуло слабо. Сгорели постройки, в которых жили животные. Погиб топтун-однодневка, пара свиней, коз, овец, опалил свои крылья ангел.

И всё.

Огонь прекратил свою жатву и дальше уже не пошёл.

Что это за странный пожар, как этот пожар начался и почему так резко закончился, оставалось загадкой. Говорят, скоро приедут озёрники, может, они что-то знают. У озёрников всюду глаза, всюду уши, иначе бы им не выжить. Люди Озёрного Края бросили вызов гильдии, которая долгое время держала равнину. В своих цепких лапах.

Работы шли у самой границы селения. Фонари не горели, а света от окружавших деревьев здесь не хватало.

И всё-таки Быстрорукая разглядела.

Того, кого хотела найти.

Чтобы помочь, чтобы принять, чтобы вместе одолеть всё то зло, что проникло в их дом.

Он сидел на большом плоском камне и что-то держал. Она подошла, ладони раскрылись, и то, что было в руках, упало. Скатилось по камню.

Мужчина встал и постарался вытянуться. При этом поднявшись на цыпочки.

Девушка усмехнулась.

Она подошла и посмотрела в глаза. Как тогда – сверху вниз. Быстрорукая никак не могла понять, чего же больше в этих глазах – страха или обожания? А может быть, восхищения?

"Второй раз в жизни я захотела открыть своё сердце, и второй раз на меня так смотрят" – подумала девушка.

И сказала:

– Привет. Дел очень много. Давай делать вместе.

– Мы собрались, чтобы ещё раз подумать – что же случилось.

Председатель вздохнул. За столом было тихо. Никто не хотел быть первым, в кого полетят камни.

– Человечество далеко от идеалов Белой Россыпи, – продолжил он тихим, слегка виноватым голосом, – мы продолжаем терзать своё тело вместо того, чтобы сплотиться. Если возникнет угроза, мы не ответим.

– Угроза возникнет, – сказали справа, – сезоны короче, межсезонья длиннее. Что-то случится.

– Поддерживаю, – раздался голос напротив, – Это чем-то закочится, и точно ничем хорошим.

– Проблема есть, и мы эту проблему обсудим, – кивнул председатель, – но нужно понять, что случилось. Как мы превратились в убийц.

Собравшиеся закашляли.

– Не надо сгущать, – сказал Средний, – действовали не мы. Орден пошёл навстречу. Но, как оказалось, нас обманули. Такая формулировка будет достаточно точной.

– Я, кажется, предупреждал, какие это мерзавцы, – последнее слово Холёный сказал сквозь зубы.

– Обвинениям тут не место, – председатель блеснул своим глазом, сделанным из стекла, – решение поддержали все, здесь сидящие.

– Да, мы давали шары, но только и исключительно для разведки, – продолжил Средний, сделав ударение на слове "исключительно".

– И всё-таки снова, – Холёный нагнулся к столу, открыв присутствующим круглое гладковыбритое лицо, – впредь, принимая решения, давайте не забывать, с кем мы имеем дело. Это кучка жадных до денег негодяев, которая не остановится ни перед чем, чтобы остаться у власти. Потому что пока эта кучка у власти, у них будут деньги.

– Шестой – не самый плохой заступник, – ответил Хриплый, всё тем же слегка виноватым голосом, – я думаю, на него надавили. А может, даже действовали за спиной. Тот же Серый или Застывший.

– Застывший – экзекутор, – возразил председателю Средний.

– Но что же это как не экзекуция, – усмехнулся Холёный, – а Серый… он, конечно, исполнитель хороший, но с воображением у него туговато. На такое безумие мог отважиться только Шестой, – Холёный сказал это твёрдо, видимо, ожидая обоснованных возражений. В основном со стороны председателя. Тот знал заступника лично, и потому постоянно его защищал.

Но Хриплый молчал.

Случившееся потрясло его больше других. Он понимал, что без одобрения стража-заступника никто ничего бы не сделал. Понимал, но отказывался верить.

– Вопрос ребром, – сказал наконец председатель, – поддерживаем мы стражей или нет. После того, что случилось.

– У нас другого выхода даже и нет, – ответили справа, – в любом деле надо быть последовательными. Метания – путь к разложению. Так говорит Белая Россыпь… Поддерживаю.

– Поддерживаю.

– Поддерживаю.

– Поддерживаю.

– Поддерживаю, – сказал Холёный, – однако… – он выдержал паузу и продолжил, – нужен ли нам такой заступник?

Сидевшие смотрели на председателя. Тот должен был что-то сказать.

– Я понял Вас, – да, Хриплый понял, что отмолчаться уже не получится, – то, что сделали стражи, ужасно. Но… Давайте пока подождем.

– Подождем. Хорошо. Вы полагаете, это такая многоходовочка, – Холёный вздохнул, – что-то дальше произойдет, что-то случится в Длиннолесье, и это что-то будет на руку стражам. Но… многоходовку не начинают столь глупо. Зачем было действовать в пылающие, если тебя могут увидеть? С того же Поста.

– Может, они спешили? – предположили справа.

– Я полагаю, стражи боялись, что воины Длиннолесья, которые стоят в том же Прихолмье, уйдут. Как только получат вести, – ответил спокойный чуть слышимый голос.

– Ага. Как будто сейчас, как только закончился сезон, они не уйдут.

– За это время можно было многое сделать. Например, убедить их остаться. Вы сами знаете, как стражи бывают порой убедительны. Потом, Военный Поселок практически не задет.

– Хмм, – Холёный задумался, – возможно, это аргумент.

За столом стало тихо.

– Теперь, – сказал председатель, и повернулся к Среднему, – ваш информатор и кандидат в сопричастные, как его…

– Невинный.

– Невинный… оказался не в курсе намерений стражей. Не сделал ничего, чтобы предотвратить трагедию.

Средний улыбнулся.

Свалить всё на одного человека – не в стиле председателя, как, собственно, и самого Ордена Карты. Коллективное принятие решений и коллективная ответственность – краеугольный камень дисциплины. Это идеал Белой Россыпи, к которому они так стремятся.

– Об операции было известно немногим, – ответил мужчина спокойным и рассудительным голосом, – думаю, её планировало двое – заступник и его исполнитель. Возможно, Серый. А в этом случае любая утечка исключена. Что-то узнать от Первого Служника невозможно.

– Первого служника Его Святейшества избегают многие, – добавил тихий вкрадчивый голос, – из страха заразиться рыбьей болезнью.

– Обычно болезнь смертельная, – ответили справа, – и заразная. Но когда выживаешь, зараза уходит, потому как уходит болезнь. Остаются последствия. Не опасные. Жаль, что многие это не знают.

– Кандидат, – сказал Хриплый, и тут же закашлял, – он здесь?

– Он на лестнице. Как и положено кандидату, – ответил Средний, вставая.

– Наверное, убивается, этот ваш кандидат, – Холёный попытался подняться со стула, – думает, замуровали. Помню, как сам чуть не обделался.

Он все-таки поднял своё грузное тело, отчего стул, на котором сидел, с облегчением скрипнул. Сам же Холёный засопел и задышал часто-часто, словно бежавший саммака. При этом он не терял присутствия духа и задорно оглядывал окружающих.

– А я, помнится, встал в дальний угол и молился Обиженному, – сказал тот, что справа и тоже поднялся.

– А я не молился. Я стучал и просился наружу, – ответил голос, больше похожий на свист раздуваемых мехов, – пока меня не освободили. Правда, разбил костяшки.

Собравшиеся прошли к дальней стене помещения и встали полукругом. Председатель надавил на камень, который чуть заметно выпирал из стены. Камень сдвинулся вбок, вместе с ним сдвинулись и другие, оставив проём, за которым члены Узкого Круга думали найти отчаявшегося молодого человека.

– Зажгите фонарь, я ничего не вижу, – сказал председатель. Губы его скривились в ожидании неизвестного.

Когда фонарь наконец зажгли, и Хриплый вступил в небольшое тёмное помещение, он чуть не упал, споткнувшись о что-то мягкое, лежащее на полу.

– А вот и он.

Невинный спал, подложив под голову руку и пускал беззаботные слюни.

ГЛАВА 6. ОБИТЕЛЬ

Важным представляется следующее.

Делать вывод о причинах заражения, основываясь только на его размерах, нельзя. Необходимо тщательно изучить феномен. Мелкие, кажущиеся незначительными детали могут оказаться существенными.

В то же время заниматься подготовкой обновления в новых условиях не представляется возможным. Прошу дать разрешение на приостановку работ в этом направлении.

По поводу причин случившегося.

В настоящее время прорабатываются две гипотезы:

1. Вмешательство удалённых (которые называют себя едиными):

В этом случае заражение не может быть злокачественным. Источник энергии находится внутри этого мира. Однако сам факт произошедшего вызывает недоумение. Развитие удалённых происходило не с опережением, а с отставанием от нашего собственного. Мы же, в свою очередь, не обладаем даже ничтожной долей возможностей осуществить нечто подобное.

Отдельное мнение Черного Шэа:

Сам характер развития нашего общества не предполагает экспериментов, в основе которых лежит включение чего-то инородного, т. е. заражения. Поэтому сравнивать развитие двух систем некорректно.

В случае, если достоверность гипотезы достигнет трёх величин, необходимо признать ее рабочей. В этом случае заражение считается потенциально неопасным. По достижении правдоподобности в четыре величины работы по обновлению можно возобновить.

2. Беспрецедентное вмешательство Демиурга (Создателя, который после первого своего воплощения (Хэа) отвернулся от избранных):

Исходя из истории взаимодействия Демиурга с созданным миром событие представляется маловероятным.

Отдельное мнение Черного Шэа 1:

Исходя из характера заражения гипотеза вмешательства должна считаться приоритетной.

Отдельное мнение Черного Шэа 2:

Легенды Крылатых позволяют провести параллель между их Создателем (последнее воплощение которого т. н. Ээф) и нашим Демиургом. Если это так, последняя локация Демиурга ещё одно доказательство его вмешательства. В этом случае правдоподобность гипотезы сразу достигает двух величин.

В случае, если правдоподобность гипотезы 2 достигнет трёх величин, заражение следует считать чрезвычайно опасным и, возможно, злокачественным. Диагноз зависит от причин вмешательства, которые в этом случае необходимо установить.

Архивация приостановлена.

Старый Хенши,

объяснительная записка Собранию

Прочитав представленные объяснения, Собрание учло следующее:

1. Явление не имеет прецедента в истории.

2. Явление не может считаться вытекающим из логики развития мира.

Собрание постановило:

Явление изучить, используя самые мягкие и самые осторожные инструменты.

Не предпринимать никаких дополнительных действий.

Работы по подготовке обновления (эксперимента) остановить, вплоть до выяснения причин случившегося, работы по архивации тоже.

Последнюю архивную версию считать окончательной.

Решение Собрания Избранных

– Вы, наверное, облазили всё, – Любящая внимательно посмотрела по сторонам.

– В этом районе мы тоже были, – Первая сжала руку Мутного так, что она побелела.

– Я и не сомневалась.

Девушка фыркнула.

– Странное место, – сказала она, – никто не живёт.

– Этот район стал опасным. Как только здесь расплодились пещерные монстры… Пошли, – в руке у Любящей что-то блеснуло.

– Потеряшка?

– Подарок от Терпеливого, – женщина покрутила предмет, – хорошая вещь. Когда обходишь район. У горожан нет такого оружия. Есть маломощные электрошокеры. И арбалеты. Да, арбалеты вещь, но слишком громоздкая.

– Что за монстры? – спросила девушка, ускоряя шаг, и при этом прислушиваясь, не отстали ли провожатые. Нет, Висмут и Кобальт всё так же шагали сзади, невозмутимые, как и раньше, и их присутствие успокаивало, даже больше, чем потеряшка в руках у Любящей.

– Эти существа пришли вместе с хранителями, – ответила та, – давно, тогда ещё не было ни Острова, ни людей. Обиженный знает, что за твари. Может, что-то подобное крысам. А может, свинки, тех же хранителей. Хранители – они кушают то же, что кушаем мы, пища всяких там шестилапов им не подходит.

– Теперь понимаю, – сказала девушка, вспомнив, чем угощали её пестрокрылые.

– Может, монстров они разводят. Может, их развелось слишком много, они разбежались, хотя правильнее было бы сказать – расползлись. А есть то им хочется. Монстрам. Всякие брумы, остролапы или крушинки – это они не едят. И вот заползли они к людям и поняли, что люди съедобны. А люди поняли, что съедобны монстры. Когда терялись в пещерах и есть было нечего, только монстры и выручали. Но тут либо ты, либо он. Замкнутая пищевая цепочка – сказал бы ваш Терпеливый, – женщина посмотрела на Мутного.

– Незримые души, – Первая выдохнула. Они шли быстро, почти бежали, и девушка запыхалась.

– Нет. Я видела, как они подыхали. Сползала такая душа, очень плотная. Как молоко.

– Любопытно, – заметила Первая, – мы скоро придём?

– Уже, – Любящая замедлила шаг, – нам туда – она указала на высокую арку у последнего дома.

– Почему мы не сели в повозку? – спросила девушка.

– Пещерные слышат не хуже сов. И видят получше лесных острокрылов. Мы и без того слишком громко идём. И слишком громко разговариваем.

Первая вздрогнула. “Надо же, а мы здесь гуляли, и даже не думали об опасности. А нас могли съесть.”

Любящая остановилась, приложила палец к губам, и прислушалась.

– Пошли, – сказала она наконец.

Путники приблизились к арке. За аркой темнел проём, возможно, тоннель, темнел пугающе, потому что его темнота была абсолютной.

– С фонарём тут опасно, но без фонаря тут никак, – женщина спрятала потеряшку и достала небольшой плоский предмет. Белый свет осветил тоннель, с потолка которого свисали какие-то сопли. И эти сопли имели крылья. Что это крылья, Первая поняла сразу – по тому, как сопли этими самыми крыльями двигали, то расправляя, то прижимая к себе. Медленно, но постоянно.

“Склизняки, только с крыльями. А может, и выделения. Вдруг эта пещера живая? Вот Листик однажды шёл, шёл, и шёл со своим отрядом. А потом оказалось, что они попали в пасть огромного существа и ходили по пищеводу…"

– Летульки, – ответила женщина, увидев её удивление, – так мы зовём эту пакость, – типа летучих мышей, но только без глаз, ушей и конечностей. Как будто поиздевались над мышкой и измазали в гадости. Короче, мерзость.

– Пакость, мерзость, гадость, – повторила за Любящей Первая, – здесь все такие?

Женщина не ответила.

– Идём, – кивнула она головой и нажала какую-то кнопку. Свет стал рассеянным, теперь он светил как лампа. И оказалось, что мерзость, пакость и гадость существует не только на потолке, эта гадость ползёт по стенам, и даже по полу.

– Бррр, – вздрогнула девушка.

"Ладно тебе, успокойся, – шептала она про себя, – здесь не так уж и страшно. Впереди Любящая, позади провожатые. И Мутный. Он тоже. Здесь. Рядом".

Она вспомнила, как входила в пещеру, тогда, с пестрокрылыми. Да, ей было страшно. Но присутствие тех, что были с ней рядом – спереди, сзади, её успокаивало, казалось, случись что плохое, они подхватят, и понесут её прочь. И ещё ей казалось, а может, оно так и было, а может быть, члены Стаи делали всё, чтобы она так и думала, но, находясь на холмах, Первую не покидало ощущение безопасности.

Теперь этого ощущения не было.

Быть может, из-за летулек. А может, из-за того, что у них был фонарь, и казалось, что там, впереди, он высветит что-то, что их остановит. И заставит бежать.

Хотя Любящая и уверяла, что они ценней некуда, что миссия важная, а путь у команды знакомый, но почему-то казалось, что, случись какая опасность, и каждый будет сам за себя. Даже Висмут и Кобальт. А если судить по рассказам – опасности были.

– Да, поход не из легких, – женщина словно читала мысли, – преодолеем тоннель, и вступим в предгорья. Холодные, но красивые. Только бы небеса не погасли.

"А что, они могут погаснуть?" – спросила бы Первая. Раньше. Сейчас же она понимала, что погаснуть они могут, и даже, скорее всего, погаснут, и мысль, что такое может случиться, добавила ей беспокойства.

Одно беспокойство, второе. А путь только начался.

Вначале казалось, что путь этот выдолблен, словно забой рудокопов. Но своды тоннеля расширились, потолок ушёл вверх, вместе с пакостью-мерзостью-гадостью, на правой стене появились наросты, а левая вообще куда-то пропала – и девушка вдруг поняла, что команда идёт вдоль огромного грота.

– А-а, – почти закричала она и услышала, как звук отразился под сводами.

– А вот это ты зря, – ответила Любящая, – лучше нам не шуметь. Я, кажется, предупреждала про монстров.

"Как глупая девочка" – подумала Первая и прикусила губу.

Она аккуратно дотронулась до наростов на правой стене, вдоль которой они продвигались. Это оказалось что-то упругое, но податливое, и всё-таки склизкое.

“Вот ты и вляпалась в мерзость, – подумала девушка, проходя мимо очередного нароста. И из-за свойственного ей с рождения любопытства и стремления доводить только что начатое до конца, она не удержалась и запустила пальцы чуть глубже.

Но тут же отдернула. Холодный ужас пополз по руке и дошёл до запястья, наткнувшись на плотно сидящий костюм. Вещество охватило руку, словно перчатка, повторяя её изгибы. Первая почувствовала давление чего-то чуждого и живого, чего-то, что хотело сжать её руку и раздробить. Пальцы начали скручиваться, запястье сжиматься, в ладони что-то кололо. Девушка сжала зубы, чтобы не крикнуть, и со всего размаху налетела на женщину.

Та обернулась.

– Тебя, моя милая, не переделать, – сказала она вполголоса и направила потеряшку в ладонь. Разряд сильной боли прошёл по руке и затерялся где-то в предплечье. Девушка сжала челюсти так, что хрустнули зубы. Вещество сползло, как сползает склизняк, если взять его в руки, и вязкой желеобразной массой плюхнулось вниз.

– Молодец, даже не пискнула, – похвалила Любящая. А может, не похвалила – поиздевалась, – ну вот и всё. Рука поболит, поболит, а после пройдет, – она улыбнулась, как улыбается мать, вынимая занозу, – Только, пожалуйста, поменьше движений. Здесь, кроме схватов, хватает и других неприятностей.

Предплечье горело, словно по нему ударили молотком, рука затекла и висела как плеть. Первая вспомнила бабушку. "Ты, девушка, засунешь пальцы в любое тесто", говорила та вместо нравоучения. "Не только в тесто, бабушка, я засуну пальцы в любую гадость", – подумала проводница и решила, что постарается измениться. Хотя это трудно, но постарается.

Мутный взял её за руку. Первая вспомнила, что точно так же держал и отец, чтобы она была рядом. Время прошло, девушка повзрослела, но осталась всё той же девочкой.

– Схваты – создания мерзкие, – добавила Любящая, – с ними надо поосторожнее. Людей они не едят, но руки ты могла лишиться.

Она сказала что-то ещё, но Первая не расслышала. Рука оживала, а вместе с тем появлялась и боль – всё ниже и ниже. “Ммм” – девушка сжала зубы.

Тоннель не кончался.

Казалось, они так и будут идти, вдоль длинной высокой стены, пока не уткнутся. В тупик. Где-то в сторонке горел огонёк, что-то чуть слышно капало, раздавался далёкий и непонятный скрип.

Пару раз она на что-то наткнулась, и это был вовсе не камень. Быть может, летулька, быть может, зверёк.

– Здесь много пещерных брум – объяснила ей женщина.

– Чем эти брумы питаются?

– Они не питаются. Они прячутся. В предгорьях живут остролапы, их много. Если наткнулись на брум, значит, скоро и выход.

После очередного поворота пришёл ветерок. Стало заметно свежее, и в то же время прохладнее. Холодок лишь легонько коснулся лица, тело, согретое тёплым костюмом, его не почувствовало.

Наконец показался и свет. Вначале маленький, тусклый, он разрастался, становился всё ярче, и превратился в пятно, которое играло всеми цветами пылающих.

“Небеса, – подумала девушка, – небеса не погасли”.

И улыбнулась. Довольная, пьяная после всего, что случилось, она повернулась к Любящей.

– Поздравляю, – сказала та, – мы вышли не там.

– Как такое могло случиться? – задумалась женщина и посмотрела на провожатых, – ведь мы всё время держались право.

– Понятия не имею, – Кобальт сбросил мешок. Висмут снял свой, но снял аккуратно, как будто в нём самое ценное и молча смотрел наружу.

Горы. Величественные и недоступные. Как великаны, которые смотрят вперёд, и не видят, что под ногами. Ты превращался в песчинку, твои проблемы казались ничтожными – и становилось легче. Ведь вот оно – то величие, выше которого нет.

Первая сделала шаг.

Земля не везде была мягкой. Небольшая прослойка тёмно-коричневой почвы покрывала её лишь частично. Кое-где обнажались скалы.

Растительность скудная. Всё те же растения сине-зелёного цвета – одни с длинными, закрученными на кончиках усиками, другие с разрезанными надвое листиками, прижатые к земле и будто ползущие. Крушинок немного, все они мелкие, полуоткрытые, тянучек не видно совсем. Как и незримых.

Какие-то фиолетовые, а кое-где синие, красные шарики. Такие она не видела. Они кучковались возле камней, вплотную, а если камни были высокие, то находились под ними. Может, скрывались от глаз, а может, от ветра, который в этих краях дул порывами, и, казалось, хотел раскидать всё живое.

Девушка сделала шаг, чтобы взять в руки шарик. Но то, что случилось в пещере, остановило.

– Жданки, – сказала Любящая, проследив направление взгляда, – пища пещерных брум. А почему жданки? Да потому что ждут, когда ты появишься. И прячутся. А брумы – те едут тихо и отгрызают.

Она подобрала камушек и бросила в кучку. Мимо.

Метнула другой.

Шарик качнулся и спрятался. Но не один – исчезла вся кучка.

– Чуть кто-то подходит – и исчезает.

– Быстро.

Первая услышала запах, резкий и неприятный, как будто компания стриклов решила опорожнить кишечник.

– Это они?

– Да. Жданки не любят компанию. Хотя правильно говорить – ОН, это один организм, – Любящая покопалась в мешке, оставленном Висмутом, и достала коробочку.

– Компас, – сказала она, – только более точный. Показывает не одно только направление, но и расстояние до Магнитной горы.

На экране забегали цифры.

– Так. Мы чуть дальше, чем нужно. Что это даст? – женщина села на камень.

– Придётся вернуться, – сказала она, чуть подумав, – не могу узнать это место.

– Я в этой части пещер не бывал, – Кобальт пожал плечами, – хотя и догадываюсь, где мы ошиблись.

И посмотрел на девушку.

– Точно, – за ним посмотрела и Любящая.

Мутный поймал её взгляд и тоже уставился.

– Вы, дорогие, дыру протрёте, – Первой стало неловко, настолько явно её разглядывали.

– Как рука?

– Ничего. Немного болит.

– Я виновата, – сказала женщина, и поглядела на Кобальта, – когда она вскрикнула, я уронила фонарь. Потом подобрала, но мы пошли прямо, и пропустили развилку. Вернёмся?

Кобальт кивнул.

– Но вначале покушаем.

– Точно. А то упадём, без сил.

– Мы найдём это место? – спросила у Любящей Первая.

– Не знаю, – ответила та, – скорее всего, найдём. Но, если что, пройдём заново, только назад.

Кобальт открыл мешок и стал вынимать продукты.

"Как-то всё буднично, – подумала девушка, – как будто речь о прогулке. Вернёмся, покушаем."

– Ну что же, – сказала она, – я не против.

Возвращаться назад всегда неприятно. Это как переделать работу, которую сделал неправильно. А возвращаться туда, где сыро, темно и опасно, не хочется вообще.

Старались держаться левее.

– Теперь внимательно, – предупредила Любящая, – скоро пройдём это место.

Сверху кто-то вспорхнул, за ним ещё и ещё.

– Летульки? – вздрогнула Первая.

– Нет, – женщина посветила. Сверху глядела мордочка с ороговевшим ртом, похожим на клюв, и толстым квадратным носом. Глаз у животного не было, – это местные острокрылы. Питаются всякой мелочью, которую вынимают из трещин.

– Летулек не ловят?

– Нет. Летульки – их молодь. Только живёт не в кармашках.

– Вот как? – Первая фыркнула, – а где же их мамы?

– Они однополы, – ответила женщина.

“Странно, – подумала девушка, – или они в своём городе не знают загадку шестилапов, точнее, разгадку, или в пещерах и правда всё по-другому”.

Мимо пролетел огонёк.

"Как в Лесу, – подумала девушка, – там тоже летают светящиеся твердотелки. Только в пещере их меньше".

– Вот и оно, – женщина наклонилась. Под ногами застыла лужа, – тот самый схват, что начал душить твою руку, – она посветила вокруг, прошла чуть вперёд, чуть назад.

– То самое место, – Кобальт потрогал стену, – я помню эту отметину, – он показал на глубокий след, как будто бы кто-то прошёлся ножом, но острым и из хорошей стали. Говорят, в Девятом вытачивают такие – могут разрезать камень.

– Копатель точил свои когти.

– Что ещё за копатель? – поинтересовалась Первая.

– Типа шептуна, только пещерный и меньше. А когти копателя толще, и твёрдые, будто металл. Хороший металл, – объяснил Кобальт.

– Интересно у вас.

– Интересно то интересно, – сказала Любящая, ведя фонарём вдоль стены, – только я немного запуталась… В тот ли вход мы вошли?

Развилки не было.

Стена не поворачивала, а тянулась вперёд. Так же, как и назад.

– В том ли городе мы поселились? – съязвила Первая.

– Город Надежды один, – ответила женщина, как будто не замечая издёвки.

– Наверное, я совершила ошибку, – призналась она наконец, – если бы мы не сбежали и пошли верхним путем, всего бы этого не было. Что будем делать? – спросила она у Кобальта.

Тот подобрал фонарь и постарался пройти вдоль стены.

– Идти назад – это потеря времени, можно нарваться на неприятности.

– Даа. Телец – тот еще жук, – женщина посмотрела на спутников, – значит, пойдём к выходу. Надеюсь, мы не заблудимся.

– Если опоздаем… – Первая не закончила мысль.

– Лучше об этом не думать, – ответила рулевая, – плана Б у меня нет. Наверное, я плохо подготовилась.

Перчатки сидели как будто влитые. Тонкие и в то же время тёплые, сверху они были покрыты мягким, но плотным мехом, похожим на мех их одежды, но более нежным.

– Остролапы, – пожала плечами женщина, – их много. Есть большие, средние, маленькие. Последние чуть больше брумы. Первые едят вторых, вторые третьих, третьи твердотелок. Такая цепочка, – она коснулась своей потеряшки, – значит, к Магнитной горе. Немного левее. Так… Твои пестрокрылые вылизали Обитель, так её вылизали, что мы заметим. Должны заметить.

Рулевая смотрела на девушку.

И Первая впервые заметила неподдельную, настоящую тревогу в этих глазах, тревогу, которую женщина пыталась запрятать. На поход она поставила всё, всю свою жизнь, и теперь рисковала. Что будет, если они не дойдут, если всё это море тревоги прорвётся? Сможет она его успокоить? И будет ли успокаивать? Вряд ли…

Идти в горах тяжело, тем более подниматься. Где-то подъем был крутой, где-то не очень. Вокруг расстилался всё тот же бедный ландшафт – маленькие приземистые растения с небольшими включениями ждунов. И всё. Ни кустиков, ни деревьев, ни даже тянучек.

Над головой расстилалось небо, небо пылало, и добавляло свои, необычные краски. Где-то падали камни, заставляя тревожиться.

– Что за зверь? – спросила у Любящей девушка, взглянув на пятно, что гуляло по склону.

– Это и есть остролап, – ответила та.

– Который из?

– Средний. Тот, что ест мелких, и за которым охотятся крупные.

– На людей нападают?

– Зачем? Люди для них несъедобны.

Девушка фыркнула. Но в этот раз с удовольствием. Понимать, что ты несъедобна, прекрасно, когда путешествуешь в неизведанное.

– Но крупные нападали. Крупные, они немного другие. У этого лапы острые, как зацепы. Тело серое, – Любящая показала на склон, – а крупные… они такие. Как будто голубоватые, с синеватым отливом. И лапы у них высокие, как ходули. Сама я не видела, но говорят, на людей нападают. У нас же на лбу не написано, что мы незримые и потому не съедобны. Отведают кусочек, другой – и больше не трогают.

Первая съёжилась.

– Скоро река, – сказала женщина, – надо снять обувь и нести в руках. Но аккуратно, пожалуйста – камни здесь острые, можно пораниться. Как перейдем, ноги следует растереть, чтоб не замерзли. Вы к холоду не привычные, можете заболеть.

"Как добрая мама" – фыркнула девушка.

Она слышала, что рудокопы, работавшие в Заводье, часто болели. "Всему виною ветра, – объяснял ей отец, – холодные и порывистые, на равнине они не дуют".

Да она и сама чихала, и даже покашливала, пока гостила у пестрокрылых. А иногда, просыпаясь, не могла дышать носом. Так что придётся прислушаться. Иначе можно испортить очередное своё путешествие.

Очередное.

Своё.

Путешествие.

Ммм…

Река была бурная. Гораздо более бурная, чем, допустим, реки Долины. Быть может, в Заводье и есть что-то похожее, да, скорее всего, есть, но в Заводье она не бывала. Пока. Если её будет и дальше кидать по углам этого мира, глядишь – побывает и там.

Вода пенилась, рокотала. Ступить было боязно – казалось, ступишь, и тут же снесёт, прямо на камни, а может, и унесёт.

Но не снесло. Не унесло. Правда, вода оказалась холодная, в такую холодную воду она ещё не ступала.

Первая вышла на берег, растёрла затёкшие ступни и сунула в боты. Порезов было достаточно, но она ничего не чувствовала. Стало тепло. Ноги почти не болели, только кололи – там, где порезалась, но, впрочем, кололи недолго.

Чем выше они поднимались, тем труднее было дышать. Может, устали, может, зашли высоко. Первая помнила, как летала, и знала, что воздух предгорий тяжелый. Но сладкий.

– Почему горы белые? – спросил как-то Мутный.

До того момента казалось, что он не проронит ни слова.

– Это снег, – объяснил ему Кобальт, – вода замерзает, когда слишком холодно. Становится твердой и белой.

– Понятно, – парень глядел на вершины.

– Ты не читал "Приключений", – добавила Первая, – там Листик как раз видел снег. Он падал и падал. А на земле уже таял и становился водой.

– Интересно, знает ли это Пытливый?

– Я думаю, знает. Все, кто читал "Приключения", знают.

– Когда-нибудь я прочитаю.

– Уж прочитай.

Каждый шаг давался с трудом. Мутный спросил поклажу у Висмута, но вскоре выдохся так, что еле стоял на ногах. Поступок, конечно же, благородный, подумала Первая, но парень потом шатался и часто-часто дышал, прямо в спину, сбивая дыхание.

Только Любящая носилась по склону, то убегала вперёд на разведку, то возвращалась назад.

– Здесь узкий проход, – сказала она, когда команда спустилась меж скал, – а вот и ниша, можно поспать. Палаток нет, поэтому спим на земле.

– На камнях, – заметила Первая, – костёр жечь не будем?

– А не из чего, – Любящая показала на растения, которые Первая когда-то назвала усиками и ползунами, – фисточки и беглянки горят очень плохо. Кустиков нет, веток тоже. Перекусим, и спать.

“Одежда мягкая, – подумала девушка, – может, и не замёрзнем“.

Кобальт раскрыл свой мешок и достал очередную провизию. Слишком вонючий сыр, который тут же испортил воздух, сухофрукты, хлеб и полоски сушёного мяса. А также бурдюк, который наполнили, когда проходили реку.

Девушка взялась за полоску и стала жевать. Вкус оказался нежным, но чуть горьковатым. И вяжущим.

– Что за мясо? – спросила девушка, понимая, что на свинину оно не похоже, на птицу тем более.

– Да вот оно, это самое, – ответила Любящая.

Девушка ещё пожевала, и вдруг до неё дошло. Она тут же всё сплюнула и попросила бурдюк.

– Зря, – ответила женщина и пожала плечами, – мясо вполне съедобное. Даже приятное.

Она подобрала кусочек и медленно, словно смакуя, сжевала:

– Какое-то время монстров пришло очень много. Мы просто не знали, что делать. Пока не придумали арбалеты, с лазерным наведением.

– Замечательная вещь, – отозвался Кобальт, – самое лучшее изобретение. Не какие-то шокеры, – и посмотрел на Висмута. Тот усмехнулся.

– Я с ним на остролапов ходил, пробивал на сто метров.

– У нас тоже есть арбалеты, но только без наведения, – добавила девушка.

Кобальт кивнул.

– Это вас хранители научили? – спросила она, когда Любящая потянулась за очередным кусочком, – ну кушать… монстров?

– Нет. Это скорее мы научили их есть остальное, – ответила женщина. Она откусила мясо и стала жевать, слегка прикрывая глаза, – они у нас просят продукты. Особенно сыр. Это особое лакомство.

– В том числе и вонючий, – заметил Кобальт.

– Вонючий и плесневелый, – поправила женщина.

– Даа, – протянула она, после того как наелась, – я до сих пор не понимаю, что же произошло. Вроде бы вход был тот, держались всё время право, а вышли не там.

Кобальт мычал, что-то пытаясь сказать, и при том жевать кусок мяса. Висмут пожал плечами.

Путники доедали свой ужин.

– Поставлю обманки от остролапов, – сказал после ужина Кобальт, – остролапы пугаются жданок.

Он снова залез в мешок и достал группу шариков, фиолетово-синих, из которых торчали иглы.

Всё это воткнул у входа.

– Жданки как жданки, – сказал мужчина, зевая.

– Лишь бы небо не гасло, – промолвила Любящая, натягивая на голову капюшон и принимая самую защищённую позу – позу эмбриона, – хороших снов.

Сны – другая реальность. Она, конечно, отличается от той, в которой мы проводим остальную, большую часть нашей жизни. Своей плавностью, незаконченностью, своей открытостью. Во снах мы можем делать больше, чем наяву. Мы можем больше сказать. Подумать о том, о чём не думаем в жизни.

Но мы недооцениваем сны, и считаем их чем-то второстепенным, ненужным. Чем-то, не имеющим большого значения. Почему?

Возможно, потому, что сон – отдельное повествование. Мы не видим продолжения предыдущего сна, когда засыпаем. А значит, последствий.

И что бы там, во сне не случилось, оно тут же разрушится, как дом, построенный из песка. Исчезнет, как исчезает душа животного.

И мы забываем. А если и помним, то только обрывочек, хвостик того, что увидели. Как дорожить тем, что легко ускользает?

Но Первая помнила сны. И, может, поэтому их и ценила. Даже когда-то записывала, в тетрадь.

Любовь была взаимной – обычно ей снилось хорошее.

Сейчас же ей снился Ээф. Или Обиженный. Или и тот и другой.

Он лежал, свернувшись калачиком. Как дракон в пещере из "Приключений". Такой же мохнатый и длинный, с красивой и умной мордой. Точнее, лицом. Ведь морда – это совсем не по-божески.

Ээф приоткрыл свой глаз. Большой и глубокий. В нем отражалась пещера, все грани которой сверкали от света, идущего сверху. А также равнина, предгорья, холмы. Всё отражалось, всё преломлялось и всё тонуло. Как в озере.

– Привет, – улыбнулась Первая. Легко, будто беседовала с приятелем.

– Угу, – приятель зевнул, – что скажешь?

– Не понимаю, – девушка села на камень и огляделась.

Те же звёзды под потолком, те же кристаллы. Всё необычно и в то же время по-домашнему близко.

– Я тоже, – ответил Ээф.

Первая фыркнула:

– Я думала, ты понимаешь. Ты всё понимаешь. Ведь это же ты создал мир. Конечно же, с умыслом? – она наклонилась к большой голове, как будто хотела услышать…

– Конечно же, с умыслом, – Ээф приподнял свою голову, – но увы, – он вновь её опустил, – всё вышло немного коряво.

– У меня всё и всегда проходит коряво, – сказала девушка, – а ещё я вечно хнычу, и вечно встреваю в какие-то неприятности.

– И я, – ответил Ээф чуть тихо и посмотрел грустно-грустно, – я ошибаюсь. Всегда, постоянно. Создаю мир, но настолько не совершенный, что приходится тусавать в нём живущих, как карты в колоде. Вечно обижаюсь. Я прячусь от критиков, и иногда жалею, что что-то создал. Непостоянный, капризный. Ты бы знала, как я себе не нравлюсь, – он безнадёжно вздохнул. Из ноздрей вышел воздух, похожий на пар. Или дым.

Девушка положила на голову руку, и улыбнулась.

– Как мы похожи, – сказала она, – люди и боги.

– Почеши чуть пониже, – ответил Ээф, и заурчал, как довольный топтун, – вот тут, вот… Ещё… Ещё… И ещё… Ооо… Блаженство.

– Блаженство? – спросил чей-то голос.

Девушка открыла глаза.

И ничего не увидела.

– Любящая? – спросила она, понимая свою беспомощность.

– Та самая, – было темно, но Первая сумела увидеть улыбку. Каким образом, она и сама не знала, – я поздравляю, небо погасло. Теперь будет трудно.

– Спасибо, – сказала девушка, – Вы умеете вдохновлять.

– Какого? – Кобальт зевнул.

Где-то в углу заворочался Висмут.

Проснулись все.

Кроме Мутного.

“Засоня, – подумала девушка, – обычно ты просыпаешься первым”.

Любящая засуетилась и стала искать фонарь – в создавшихся условиях это оказалась самая важная вещь.

Свет ослепил. Кобальт забрал светильник и вышел наружу.

– Странно, – мужчина чесал свою бороду, – кто-то унёс пару шариков.

Он наклонился у входа и стал собирать обманки.

– Брума. Кто же ещё, – Любящая залезла в мешок, пытаясь что-то нащупать.

– Но пещер рядом нет. Да и брума не утащила бы оба.

– Брума была не одна.

– Может, ветер, – предположил Висмут.

– Ветер. Брума. Нам хватит масла? – спросила Первая.

– Хватит, – рулевая достала продолговатый черный предмет, – к этому я готовилась. Только не масла. Светильники работают не на масле. Там… другой механизм.

Она повертела прибор, покрутила какой-то шарнир и надела себе на глаза. С обоих сторон оказались лямки, и эти лямки защёлкнулись.

В углу заворочался Мутный.

– Добрых суток, – сказала Первая.

– Суток, – парень опёрся на локоть и пытался хоть что-то понять.

– Вот и случилось, – сказал он собравшимся.

– Вот и случилось, – ответила девушка.

– Да не переживайте вы так. Светильник ещё горит, а в темноте мы можем использовать это. Вот, – она протянула прибор.

Первая покрутила, покрутила и захотела надеть.

– Выйди. Так будет лучше.

Девушка вышла наружу. Всего пару шагов. И то ей казалось, будто она слепая, бредёт в темноте, да ещё и с повязкой. Скорее всего, небо затянуто, иначе бы сразу увидела Россыпь.

Ни очертаний гор, ни намеков, куда же двигаться. Темно как в чулане, в котором все щели замазаны. Это не равнина, на которой маячки, зонтики или коконы ползунов хоть слабо, но светятся. И успокаивают.

"Фонарь погаснет, и нам конец" – подумала девушка, одевая странный прибор.

И от удивления чуть не упала. Она стала крутиться на месте, и пытаться запомнить всё, что увидела.

Горы, хоть слабо, но прорисовывались. Но самое главное – прорисовывались предгорья, каждый усик, каждое ползучее растение – всё было видно. Словно ткань из светящихся нитей виднелась тропа.

Она посмотрела назад, на то самое место, где они отдыхали.

И задержала дыхание.

Лампу она не увидела. Как будто и не было лампы. Зато были люди. Любящая, Кобальт, Висмут. Светились все. Довольно слабо, но всё же отчетливо. Но ярче всех в этом месте светился Мутный. Он горел словно башенка на празднике Возвращения. Ну, может, чуть менее ярко.

– Вот это да, – Первая передала прибор парню, – посмотри, хорошо ли меня будет видно? Как это работает? – спросила она у женщины.

– Я точно не знаю, – ответила та, – если просто… Ну, у всего есть душа, возможно, у каждой вещи, и душа эта светится. Даже когда темно. У живых существ души яркие, у предметов еле заметные. У гор силуэты.

– Души предметов, – шепнула Первая, имея в виду "Приключения".

– Показать бы Пытливому, – Мутный вернул прибор, – интересно, как он его назовет? Глаз души?

– Преобразователь другого видения. Так мы его называем. ПДВ, если кратко.

– Так просто?

– Да, – улыбнулась женщина, – он преобразовывает другое излучение в то, которое видит глаз.

– В предгорьях никак по-другому, – Кобальт казался серьёзным, – ночью погаснет фонарь, и всё. Дороги уже не найдешь.

– Понятно, – Мутный глядел наружу, – прибор интересный. Пытливый его бы стащил.

– У нас ещё два перехода и сон, – заметила Любящая, – ну а сейчас перекусим.

Кобальт порылся в мешке и извлёк содержимое.

В этот раз Первая была более благодушна.

– Я и не то ещё пробовала, – похвалилась она, сунув в зубы полоску мяса.

– Расскажи, – попросила женщина.

– Самое любимое лакомство пестрокрылых.

– Ну, судя по плащеносцам, это, конечно же, брума, – предположил Мутный.

– Почти, – ответила девушка, – они, как и люди, любят всё сладкое.

– И как плащеносцы.

– Нуу… Пожалуй, – Первая оторвала кусочек и стала жевать.

– Любимое лакомство пестрокрылых – это колесики брум, – сказала она, видя, что спутники думать не собираются, – жареные в масле и вымазанные в сладком соусе из тянучек.

– Ого. И ты это ела? – спросил её Мутный.

Девушка фыркнула:

– Ела. И, шкодник меня забери, это вкусно. Хотя и довольно жёстко.

– Я ел носатиков. Жареных. Ну и тянучки.

– А нас хранители чем только не потчевали. И мы чего только не пробовали, – Любящая посмотрела на Кобальта и заговорщески улыбнулась.

Мужчина улыбнулся в ответ.

– Есть напиток, – добавил он, – вкусный, зараза, крепкий. Но потом голова гудит так, будто по ней ударили. И раскололи.

Висмут чуть слышно хмыкнул.

– Если пить, то чуть-чуть, – Любящая притянула два пальца, – тогда ничего не гудит.

– Странно, – Мутный задумался, – напитки из зримых обычно не вызывают похмелья. Ну, если, конечно, в меру.

– Какое же удовольствие – пить в меру? – Кобальт достал бурдюк, – вода, – сказал он, попробовав, и немного поморщился, – ну что же, в долгом путешествии и вода пьянит.

– Ну, я бы не сказала, что путешествие долгое, – Любящая приняла бурдюк в руки и сделала пару глотков, – вы, горожане, совсем обленились, из пещеры почти не выходите. Ты бы видел, как путешествуют на равнине. Между Лесами, – она кивнула в сторону Первой.

– Они, между прочим, несли всю поклажу, – сказала девушка, посмотрев на Висмута так, что тот улыбнулся, – весь этот длинный переход. И почти не устали.

– Мы знаем друг друга давно, – ответила женщина, – Висмут и Кобальт лучшие. С другими бы я не пошла.

– Фиалка у нас рулевая, – добавил Кобальт, – с другой бы мы не пошли.

Женщина улыбнулась самой очаровательной из арсенала своих самых очаровательных улыбок.

– Спасибо, Ко, – сказала она, – Спасибо, Ви. Вы замечательные. Иначе и быть не может. Экипаж серебряного полумесяца.

– Полумесяц? – спросила девушка.

Любящая смотрела загадочно, и в то же время задумчиво, как будто певец перед тем, как хочет пропеть балладу.

– Давным-давно, – сказала она, – когда Остров находился не здесь, а в совершенно другом не похожем на этот мире, на небе ночами горели звезды. И сиял месяц.

– Я об этом читала, – сказала Первая, – в "Приключениях Листика". И думала – что за звезды.

– Кроме "Приключений", есть и другие книги. На равнине знают только одну, но эти другие не менее интересные. Память о том, что когда-то мы видели месяц, осталась у нас в языке. Достаточно посмотреть календарь. Год, месяц, сутки…

– А что же тогда полумесяц? – спросила девушка.

Женщина сделала пару глотков и отдала бурдюк Мутному.

– Иногда месяц был круглым, как солнце, и светил, как фонарь, подвешенный в небе. Ночь от ночи он уменьшался, становился всё меньше и меньше, а потом пропадал. Перед тем, как пропасть, от него оставался рожок, маленький, тоненький – полумесяц.

– Эмблема экипажа.

– Эмблема экипажа. Серебряного полумесяца. А потом он рос, становился всё толще, и превращался в круг. И так ночь за ночью, в течение месяца – тридцати ночей, ведь ночи там были короткие.

– Интересно, – задумалась девушка, принимая бурдюк, – звёзды. Месяц. Когда я попала в пещеру, то, было, подумала, что огоньки, там, вверху и есть эти звезды. И, значит, в то время, когда в “Приключениях” говорилось о звёздах, “Веточка” попадала в какой-нибудь грот, но только огромный.

– Это был мир, созданный для людей. Мы спали ночами, когда темно. Потом просыпались – светило солнце, – женщина помолчала и грустно продолжила, – зачем нас согнали сюда, с какой такой целью?

– Неисповедимы пути Обиженного, – ответила девушка.

Любящая вздохнула.

– Когда мы вернёмся, – сказала она, – я покажу тебе книги. Эти книги написаны в мире, который мы потеряли. Их много, и все они интересные. Одну ты знаешь, и, если она тебе нравится, понравятся и другие. Усядешься перед зеркалом, откроешь страницу и будешь читать, – женщина помолчала и тихо добавила, – если вернёмся…

Двигаться в полной темноте, когда тусклый свет фонаря освещает идущего перед тобой человека, со странным прибором на голове – ощущение не из лучших. Особенно, если ты идешь по извилистому ландшафту, по узким тропам, где даже днём легко оступиться.

Ты слышишь, как дышит тот, впереди, слышишь дыхание сзади, и это тебя успокаивает. Немного, но успокаивает.

Но каково тому, кто идёт последним?

Ты думаешь об этом, и стараешься прислушаться, тут ли он. Не отстал ли. Переживаешь за него, не без этого, но больше и за себя – ведь если он потеряется, сзади окажешься ты.

– Мы могли бы рассказывать истории, играть в игру со словами, – женщина сверилась с компасом, – но… лучше не надо. В этих краях легко заблудиться. Отвлечемся и потеряемся.

– Хоть бы облака эти рассеялись, – Первая смотрела на небо, надеясь, что скоро увидит Россыпь.

– У неба свои планы. Как, впрочем, и у Обиженного. Чего и боюсь, – Любящая отвечала неохотно. Девушка чувствовала её напряжение.

Вечно неунывающая Фиалка, самоуверенная, самовлюбленная и как будто всегда доброжелательная, казалось, сжалась комок, стараясь сконцентрироваться по максимуму, не оступиться и выполнить задуманное до конца.

Как ни странно, этот её вариант нравился больше. Так было всегда. Когда кто-то рядом проявлял неуверенность, раздражался по поводу и без, Первая словно получала второе дыхание, собиралась и становилась более спокойной. Возможно, она слишком корила себя, за то, что была такой вот капризной и раздражительной. И если видела это в других, терзания отступали, и приходила уверенность.

Как бы то ни было, но дыхание женщины Первая слышала. Не смотря на то, что впереди двигался Мутный. Учащенное и какое-то сбивчивое.

Но Мутный вдруг задышал. Часто-часто.

– Что-то случилось? – спросила девушка. Тихо, чтобы только он и услышал.

– Звуки. Слева. Как будто кто-то урчит. Или сопит, но громко.

– В чём дело? – Любящая сняла прибор с головы и посмотрела на парня.

– Слева. Кто-то урчит, – повторил Мутный.

Та посмотрела на девушку, снова на парня, снова на девушку.

– Он слышит. С тех пор как его долбануло, – ответила Первая.

– Я помню того топтуна, – рулевая одела прибор и попыталась всмотреться, – не видно. Возможно, там остролапы. Возможно, кто-то другой. Только бы не метальщики.

– Метальщики? – переспросила девушка.

– Типа острокрылов, но с большими широкими крыльями. На крыльях вырастают иглы, и этими иглами метальщики стреляют.

– Ого. Как у вас интересно, – заметила девушка.

– Я тоже слышу, – сказал неожиданно Кобальт.

– И я, – повторил за ним Висмут.

Первая постаралась прислушаться.

…Теперь услышала и она.

– Да что же это такое?? – Любящая оказалась на грани срыва.

Еще раз.

Любящая. На. Грани. Срыва.

Путники стояли как вкопанные.

Кромешная тьма, за которой кто-то урчал. И этого кого-то не видно. Даже в прибор.

– Да что это там?

Тьма стала вязкой, она окутала голову, руки, она мешала двигаться. Фонарь, который светил еле-еле, не помогал. Его свет лишь увязал в темноте, нисколько не ослабляя.

– Оно… вроде… стоит, – сказал Мутный.

– Может, из-под земли? – предположила Первая.

– Нет, – парень качал головой, – слева.

– Оно выжидает, – Кобальт сглотнул.

– Чего оно хочет?

– Дай погляжу, – Первая попросила прибор. Скорее, не попросила, а вырвала, прямо из рук.

Фисточки и беглянки горели ярко. Но их стало меньше. Почва, на которой они росли, выделялась заметным сиянием, в отличии от камней, которые были тёмные, но тоже чуть-чуть подсвечивалась. Еле видимые очертания гор терялись, растворяясь в ночной темноте, как будто художник, который рисовал эту картину, стёр их вершины.

Но причину звука она не видела.

Девушка шагнула на звук. Вначале медленно, после смелее.

Она шла и шла.

Пока не увидела.

Что-то.

Что-то продолговатое.

И это продолговатое лежало. На спине, вытянув руки вдоль тела.

Лежало и мерно храпело.

"Человек".

От неожиданности девушка даже и не заметила, как кто-то взял её за руку.

– Это я, – прошептал Мутный. И девушка сжала ладонь.

– Спит, – сказала она, – а он весьма яркий. Как усики.

– Кто?

– Человек.

– Человек??

– Да. Представь себе, да.

Она хотела уйти.

"Ну спит, и спит, – подумала девушка, – у нас свои дела, у него свои. Хотя… Возможно, ему нужна помощь".

– Давай разбудим, – предложила она.

– Зачем?

– Может, он заблудился.

"Не надо" – почти сказал Мутный. Но не сказал.

– Он просыпается, – Первая сжала ладонь.

Человек открыл глаз, второй, и глянул на путников. Глянул и улыбнулся. Широкой, открытой, и просто счастливой улыбкой. Как будто сейчас встретил тех, кого давно хотел встретить.

– Он видит нас, – прошептала в панике девушка, испугавшись этого больше, чем если бы ей угрожали ножом.

– Спокойно, – ответил Мутный, плотнее прижавшись к любимой.

– Спокойно, сударыня. Чего волноваться? – незнакомец присел и глянул на Первую. Весело и задорно.

– Эх, ваши годы, ваши годы, – мужчина поднялся и протянул свою руку, – Трёхглазый. А с вами мы раньше встречались, – он повернулся к Мутному и какое-то время стоял с протянутой рукой, – ах да, вы же не видите. Душа у вас тонкая, почти незаметная, – Трёхглазый убрал свою руку, – ну что же, ведите. Ведите меня к вашей душевной попутчице.

– Откуда вы знаете? – спросила Трёхглазого девушка.

– А как же ж, сударыня? Как же ж иначе? – мужчина глядел удивлённо, – где ваша поклажа? Ведь вы не могли без поклажи? И не могли её где-то оставить. Там наверняка кое-что важное, – незнакомец мигнул.

– Оо, кого вижу! – сказал он, встретившись с провожатыми, – добрые сутки, господа, добрые сутки. И вы тут, сударыня рулевая? – мужчина склонился в поклоне. Ужасно наигранном.

– Вы знаете, что я рулевая? – спросила женщина.

– А как же ж, как говорят в Приморье. А как же ж не рулевая? Ведь вы же ж всегда впереди? Вот у Вас даже следы от очков вокруг глаз. Кстати, покажите ваш компас.

– Зачем?

– Да покажите, не бойтесь.

– Покажите, – прошептал Мутный.

Любящая сморщилась, словно у неё попросили самое дорогое, но показала.

– Так, так, – мужчина задумался, как будто что-то высчитывал, – Возьмите правее, сударыня. Градусов так на десять. А лучше бы на двенадцать. Поверьте, сударыня, лучше бы на двенадцать, – Трёхглазый разговаривал так, будто он мастер, который обсуждает с клиентом план ещё не построенного дома, – тогда точно попадёте в Обитель.

– Вы знаете, куда мы идём? – спросила женщина.

– А куда же ж, сударыня? Куда же ж ещё? У вас костюмы горожан? Горожан. Вы, горожане, как и искатели, ходите по одним и тем же маршрутам – наверх, к Обители, и вниз, к Острову. Извините меня, конечно, сударыня, – мужчина положил руку на сердце, – но почему-то мне кажется, что к Острову вы не идёте.

– У Вас интересный способ рассуждать, – заметила Любящая, – Вы человек неординарный. И всё-таки – кто Вы такой?

– Я хожу то тут, то там. Продаю свои услуги. Тем и живу… Да, – улыбнулся Трёхглазый, – к совету прошу прислушаться. Поверьте, у меня тут всё хожено-перехожено. Ошибка исключена. Ах, чуть не забыл, – добавил он сразу, как будто вспомнил о чём-то важном, – возьмите, – и вынул из-за спины два фиолетовых шарика, – это же вы потеряли? Почему-то мне кажется, вы. Тут бывают такие ветра, господа, такие ветра, скажу я вам, – он вновь приложил руку к сердцу, – будьте поаккуратнее… Ну ладно, – мужчина чуть поклонился, как будто благодарил за приём, – держитесь курса, тогда не потеряетесь. А я пойду, пособираю грибочки.

"Грибочки?? Что он несёт?" – подумала Первая.

– Главное, не оставить фонарь, пока собираю… Ай ладно, держите, – в руке появился предмет, и Трёхглазый отдал его Мутному, – держите, – повторил он настойчиво, – вам это нужнее, – потом улыбнулся, поклонился, нарисовал в воздухе какие-то непонятные знаки, и стал уходить, – я эти грибы насквозь вижу, я их с закрытыми глазами найду. Я эти грибы… ух…

– Что будем делать? – спросила Любящая, тихо и как-то рассеянно. Первая удивленно воззрилась на женщину.

– Поверьте ему, – Мутный вздохнул.

Он знал, что Трёхглазый не враг. Враги действуют тоньше.

– Убейте меня сожжённые, – Любящая покачала своей головой.

Но направление скорректировала.

– Кто такой этот Трёхглазый? – спросил Кобальт, когда они остановились после очередного перехода.

– Знакомый, – ответила Любящая, доставая продукты, – вот, спроси лучше Мутного. Он с ним беседовал.

– Да я особо то не беседовал, – начал парень. Поставил фонарик Трёхглазого и обхватил свои ноги, – ну… он показался каким-то догадливым. Знающим. Знал кто мы, откуда, куда… Про потеряшку вот знал. Про людей на холмах. Что-то про Белую Россыпь. Хотя при чём эта Россыпь?

– При том, – Любящая взяла кусок хлеба и намазала маслом, – Терпеливый входил в Орден Свидетелей Карты, в Узкий Круг, то есть в тех, кто принимает решения… Что это за карта, знаете?

Она положила поверх бутерброда кусок монструозного мяса и предложила Мутному.

– Орден ведет начало от тех искателей, что отправились однажды в Озёрный и нашли карту. С городами, дорогами, реками. Всё, что было на карте, очень подробной, как сказал Терпеливый, напоминало Белую Россыпь. Особенно если смотреть в увеличительную трубу.

– Значит, там, на небе, всё устроено так же, как на земле? – спросила Первая.

– На небе нет, – женщина сделала второй бутерброд и отдала его девушке, – но мы видим не небо. Мы видим землю. Только другую. Даже не так – другую сторону той же самой земли.

Любящая поймала недоуменные взгляды и улыбнулась.

– Поясню, – сказала она, – всё это мне рассказал Терпеливый, когда мы находились на Острове. Была такая ситуация – мы думали, что уже не вернёмся,– женщина помолчала, достала ещё один хлеб и намазала маслом, – на Острове остались люди, – продолжала она, – потомки тех, кого мы называем сожжённые. Ну или тронутые, если по-вашему. Эти сожжённые потеряли свой разум, он у них будто сгорел, и разучились говорить. Но плодиться не разучились, – Любящая вздохнула, – и вот у этих сожжённых появились дети. Дети выжили, у тех появились свои дети, и вот потомки этих детей в большей массе стали прикрытыми. Но говорить не могут. Почти. Что-то мекают, а что, – женщина пожала плечами, – был момент, когда мы поссорились. Однажды они окружили наш частокол, за которым мы прятались – Я, Веселёхонький, Терпеливый, ещё человек, и хотели нас выкурить. Буквально. Подожги там солому, какую-то хрень, и всё это бросили к нам. Мы думали, долго не выживем. Единственное более-менее серьёзное оружие разрядилось, – Любящая погладила предмет у себя на поясе, с которым не расставалась ни на секунду. Укладываясь спать, она снимала фонарь, компас, но только не потеряшку, – вообще, это всё Терпеливый. Он использовал потеряшку во время охоты, – женщина откусила свой бутерброд, – вот тогда-то, – продолжала она, – сидя за частоколом, мы и стали открывать друг другу секреты. Всё равно ведь умрем, так хоть расскажем что-нибудь интересное. Я о технологиях, а Терпеливый больше о знаниях, что известны Ордену. Тогда мы и правда думали, нам конец. Спасла случайность. В тот момент, когда островитяне уже танцевали, показывая, что с нами сделают, им в спину напали. Другие островитяне.

Любящая замолчала.

– И что же сказал Терпеливый? – напомнила Первая.

– Терпеливый? – женщина откусила свой бутерброд и продолжила, – примерно так. Наш мир – не плоскость. Но и не поверхность шара, как написано в старых книгах. Возможно, поверхность шара – это тот самый мир, в котором мы жили. Мир твоих "Приключений", – Любящая посмотрела на девушку, – Вокруг него крутится солнце, месяц и звёзды.

– А вокруг нашего мира крутится Белая Россыпь? То есть не крутится, а висит? И солнце? – предположила Первая, доедая свой бутерброд.

Женщина покачала головой.

– Нет, – сказала она, – всё не так. То есть про солнце так, но не совсем. Наш мир – это как поверхность большого пузыря. Только ооочень большого. И изнутри. Мы ходим по этой внутренней поверхности. Но она такая огромная, что кажется плоской. Или даже так. Это похоже на сыр. Когда этот сыр ещё зреет, в нем образуются пустоты, которые растут и превращаются в дырки. Так вот, на внутренней поверхности этих дырок мы и живем. А в центре светится Солнце. Оно не падает, потому что его притяжение отрицательное… Тааак, сейчас объясню, – Любящая вздохнула, видя, что путники хмурятся, пытаясь понять, – мы притягиваемся к земле, поэтому падаем, когда пытаемся прыгнуть. А солнце – оно состоит из вещества, которое отталкивается, от нашей земли. Находится в центре дырки в сыру и отталкивается. Получается – отовсюду. Поэтому не падает.

– Хорошенький получается сыр, – Первая сидела, забыв закрыть рот, с остатками бутерброда в руке, настолько её поразило услышанное, – и что же мы, так и бродим по этой поверхности?

– По одной стороне. А на другой находится Россыпь. И эта Россыпь огромна. Она во много-много раз больше всей нашей равнины, наших холмов, наших предгорий и нашего Острова. Когда смотришь в трубу, видишь огромное множество светлых колечков. Каждое светящееся колечко – это равнина вокруг большого внутреннего моря. На этой равнине расположены города, и городов очень много. По ночам они светятся, ярче, чем Город Надежды. Но есть и другие места. Малая Россыпь, к примеру. Когда-то она светилась, но что-то произошло, и эта Россыпь погасла, а почему, мы не знаем. Остальные края мы не видим. Почти. Ночью они не горят, или горят, но слабо. Или маленькие, поэтому их и не видно. Или мешает туман.

– Я знаю, – ответил Мутный, – я смотрел в увеличительную трубу. Как же здесь не хватает Пытливого, – парень с досадой вздохнул, – Пытливый бы высосал всё, что вы знаете. Он бы считал это время лучшим временем жизни.

Женщина взглянула на Мутного и улыбнулась, самой непонятной из всех непонятных улыбок:

– Люблю, когда меня слушают. Предгорья, к счастью, не покрывает туман, – продолжала она, – и если облака вдруг рассеются, мы увидим больше, чем только Белую Россыпь.

– Мы увидим звёзды? – спросила Первая. И посмотрела на небо.

– Можно сказать и так. Всё это мне рассказал Терпеливый. А так, конечно, Орден много чего знает.

– Откуда? Из карты?– спросила девушка.

– Не только, – женщина склонила голову набок и тронула потеряшку, легко, будто гладила пальцами.

Мутный нахмурился.

– Не только, – повторила она, – им снятся сны. В этих снах приходят высокие существа и рассказывают. Или беседуют.

– Кому снятся сны?

– Тем, кто владеет потеряшкой.

– И Вам?

– И мне.

Наступила тишина.

– Зачем они рассказывают? – спросила Первая, – просто так? Или эти высокие существа чего-то хотят, взамен? Чего они хотят? – чутьем проводницы девушка понимала, что просто так ничего не бывает.

– Не знаю, – задумалась женщина, – Это очень красивый и красочный мир. Там нет ни войн, ни преступлений. Полный порядок, гармония. Каждое существо словно окутано в кокон. Каждое думает о других и делает нужное дело, – она прикрыла глаза и немного откинула голову, обнажив свою шею. На губах заиграла легкая чуть заметная улыбка, – В этом мире все счастливы. Все. Возможно, они хотят, чтобы и мы были счастливы.

Первая фыркнула.

– Они, наверное, добрые, – сказала она, и передала воду Мутному.

– Добрые, – Любящая не заметила прозвучавшей иронии. Или заметила, но пропустила. Она держалась за потеряшку, и, казалось, вспоминала свои сновидения.

– А как же Трёхглазый? – Мутный сделал глоток, – он утверждал, что бывал в Белой Россыпи.

Женщина усмехнулась:

– До Россыпи далеко. Очень далеко. Но если он бродит за городом и в полной темноте видит лучше всяких приборов… Не знаю. Вдруг он умеет летать. Или перемещаться. Мгновенно.

– Шкодник, – раздался голос.

Путники обернулись. Висмут разговаривал редко.

– Есть такая легенда об Очарованном Шкоднике.

– Я где-то слышала, – ответила девушка, – скорее всего, от бабушки. Но помню только название.

Висмут глянул на девушку и чуть задержал свой взгляд. Первая посмотрела в ответ.

– Жил-был шкодник, – рассказывал парень, – и, как любому шкоднику, ему положено было вредить. И мешать. Он делал прекрасные вещи ужасными. Шаю раздутой и безобразной, а склизняков противными и бесформенными.

– Про шаю есть и другая сказка, – заметила девушка.

Висмут пожал плечами:

– Сказок много… Так вот, – он отпил и передал бурдюк Кобальту, – Шкодник всё время вредил. И получал от этого удовольствие. Но однажды пришёл в Заводье, увидел реки, текущие в ущельях, увидел холмы. Увидел радугу в брызгах водопада. И Лес, на который падали брызги. И так очаровал его мир, что решил этот шкодник в мире остаться и жить, как простой человек. Очарованный шкодник пришел к Обиженному и сознался в грехах. "Смилуйся, – сказал он Создателю, – оставь меня в мире. Я перестану вредить и стану простым человеком". “Ну что же, – ответил Создатель, – вижу, что ты раскаялся. Оставайся, чего уж там. Но в наказание за то, что ты сделал, да будешь бродить по свету, продавать свои услуги, без дома, семьи, да будешь ты вечно странствовать”. Так и решили. Бродит с тех пор этот шкодник по миру и продаёт, что умеет. Хоть и рад, что остался, но задержаться не может. Всё время в дороге, всё время один. Без дома, семьи.

– О да, – ответила Первая, и с интересом посмотрела на Висмута. Тот улыбнулся, – будем считать, Трёхглазый и есть очарованный шкодник.

– Давайте спать, – рулевая легла, натянув капюшон. Ноги поджала, одну из рук положила под голову, ладонью другой накрыла потеряшку.

– Погасите фонарь, – сказала она, – завтра последний… хррр…

– Звёзды, – Первая смотрела на небо.

Маленькие, не такие яркие, как в пещере. Их было меньше, но эти мерцали. Как в "Приключениях".

"Пойду, пройдусь, – подумала девушка, – пощекочу свои нервы".

Она поднялась, и медленно, чтобы не наступить на кого-то из спящих, вышла наружу.

Россыпь была на месте, но горела ярче, чем на равнине. Гораздо ярче. Да, не было зонтиков, маячков, не пролетали огоньки-твердотелки. Но небо было чарующим. И темнота уже не пугала.

Девушка распростерла руки и прошла пару шагов, стараясь дышать полной грудью.

И тут же остановилась.

Впереди кто-то стоял.

Первая видела силуэт, тёмный силуэт человека.

И слышала дыхание.

– Шкодник, – процедила она сквозь зубы и чуть громче спросила, – кто?

– Тише, – ответил голос, – это я.

– Висмут?

– Первая?

На душе полегчало. Но дышала девушка часто. В предгорьях труднее дышать и успокоить волнение сложно.

– Уфф, – призналась она, – ты меня напугал.

– Извини, – Висмут взял девушку за руку, – ну вот. Это я, не маара, беспокоиться не о чем.

– У вас разве водятся маары? – спросила Первая.

– Нет. Но я бывал на равнине, и знаю.

– Я видела, как она пожирала душу животного, – почти прошептала девушка. От слов, сказанных в темноте, пробежал холодок.

– Наверное, это ужасно.

– Ужасно, – Первая вздрогнула, – лучше не вспоминать.

Висмут опустил свою руку.

– Не отпускай, – сказала она, и взяла её снова, – здесь очень темно и таинственно.

Они стояли и молча смотрели. На небо. А небо смотрело на них.

– Интересно, что это за огоньки? – спросил у девушки парень, – быть может, там города, или леса, которые светятся?

– Я думаю, города, – проводница прижалась, – а в них живут существа, похожие на людей. Или на пестрокрылых.

– Какие они, пестрокрылые? – спросил её Висмут.

Девушка не услышала, она прислушивалась к дыханию. Он дышал так же часто, и так же смотрел на небо.

"Конечно, в такую ночь" – подумала Первая.

И улыбнулась.

– Ты улыбнулась, – заметил Висмут.

– Да, – ответила Первая, – а как ты увидел?

– Не знаю.

Каждая звезда в этом небе светила по-своему. И каждую хотелось назвать.

Малютка, белянка, искорка.

Вокруг Белой Россыпи звёзд было больше, казалось, что это мошки, которых манила летучая мышь. И эти мошки слетелись, не зная, что летят на обед.

Высокие существа с добрыми лучезарными лицами. Что счастливы сами и хотят, чтобы все были счастливы. Кто они? И зачем потеряли теряшки? Теряли потеряшки? Потеряли…

По лицу побежало дыхание, и чьи-то тёплые губы прикоснулись к её губам.

– Не надо, – сказала она, и слегка отстранилась, – я знаю, ты славный парень, но… я уже сделала выбор.

– Не обижайся, – ответил Висмут.

– Ты тоже, – шепнула девушка. И сжала крепкую руку, – не будь у меня никого, я бы с тобой замутила. А так… замутила с Мутным, – Первая фыркнула, понимая, что произнесла каламбур.

– Ты так забавно фырчишь, – сказал парень, – сама научилась, или тебя научили?

– Меня научили,– ответила девушка, – я многим пошла в свою бабушку. Но до бабушки мне далеко. Бабушка была уверенная, она никогда и ни в чем не сомневалась. А я…

В укрытии загорелся свет.

"Как вовремя, – подумала Первая, – а то завела свою песню – а я, а я…"

И направилась к нише.

– Хорошо проводите время, – женщина улыбнулась, – у нас впереди переход. Последний и самый важный.

– Ты говорила, – заметила девушка, – а потом?

– Что – потом?

– Встреча с Создателем?

– Да.

– А как будем с ним… разговаривать? Жестами?

Женщина посмотрела на девушку и на мгновенье задумалась.

– Хороший вопрос, – сказала она, поднимая коробочку с компасом, – предположения?

Висмут стоял в стороне и будто о чём-то думал.

Девушка сделала вдох.

Девушка сделала выдох.

– Возможно, переведут пестрокрылые, – сказала она, – они же уже общались.

– Возможно, – рулевая открыла прибор, – а может, так, как с хранителями. Ты ведь не знаешь, как мы общаемся с хранителями?

– Как?

– Они читают образы, которые возникают у нас в голове, и отправляют такие же.

– Но я же слышала, как они говорят.

– Говорят то они говорят, – Любящая проверила стрелку и покрутила колёсико, – но вся их речь – это просто эмоции. Мимика плюс интонация.

Проводница задумалась.

– Ну, допустим, – продолжила женщина, – ты размышляешь о яблоке. И в голове у тебя “яблоко”.

Первая кивнула:

– Допустим.

– При этом ты можешь хотеть, чтобы яблоко тебе передали. Можешь просто желать условное яблоко, которого нет, но которое хочется. Можешь думать о яблоке сгнившем и морщиться. Можешь что-то с ним сравнивать. Можешь предлагать собеседнику. Можешь видеть, как яблоко падает с дерева. Можешь отвечать на вопрос. И в каждом из случаев твоя интонация отличается. И мимика тоже, – Любящая посмотрела на девушку, надеясь, что та понимает.

– Всё это мы говорим по-разному и по-разному морщим лицо, – ответила та.

– Именно.

– А хранители чирикают.

– Цокают. Булькают. Хрюкают. И даже шипят.

Первая вспомнила встречу, когда впервые спустилась в пещеру. Она услышала звуки, которые издавали эти создания. Но образы… она не видела образов. Никаких. Возможно, хранители не хотели, чтобы она их увидела, а может, и посылали, но она не сумела принять.

– Арраэхон, – девушка посмотрела на Любящую.

– Арраэхон, – повторила та, – это у них вроде приветствия. Или так – междометия. Типа "эй!" – рулевая повесила компас.

Мутный протёр глаза.

– Как всегда, ты проснулся последним, – заметила Первая, – и пропустил самое интересное, – она продолжила шепотом.

– Что пропустил? – парень в ответ проморгался и посмотрел на подругу.

– Мы говорили о том, как будем общаться с Ээфом.

– с Ээ… С Обиженным?

– С Обиженным.

– Как-нибудь договоримся.

Первая посмотрела на парня:

– Иногда ты бываешь скучным, – шепнула она.

– Расскажу я вам историю, – Любящая остановилась и снова сверилась с компасом.

Под светом маленьких мерцающих огоньков, которые Первая, следуя своим любимым "Приключениям", называла звёздами, идти было легче. Белая россыпь светила ярче и слегка освещала их путь. А может, на третий день их похода зрение Первой привыкло, и темнота не казалась кромешной. “Нет, – подумала девушка, – всё-таки это Россыпь. И звёзды.”

– Ты же просила молчать, – сказала она.

– Нуу… путь тут прямой, свернуть мы не можем. Трёхглазый прав… Если вообще существует Трёхглазый. Мне почему-то кажется, никакого Трёхглазого нет, а то, что мы видели – плод нашего общего помешательства.

– Даже в харчевне?

– Даже в харчевне. Уже тогда мы стали немного того. Хотя, возможно, всё это случилось на Острове. А в карете вы заразились. От нас.

Первая фыркнула.

Чем ближе они подходили к Обители, тем раскованнее становилась их рулевая. И тем безумнее звучало всё, что она говорила.

– Я пошутила, – женщина словно подслушала мысли, – Но. Правда бывает невероятной.

– Историю, – напомнила Первая.

Любящая вздохнула и снова пошла вперёд. Начинался подъем.

– Осторожно, – предупредила она, – на камешках можно легко оступиться. Полетите кубарем вниз и будем с вами играть… Как это у вас называется?

– В бруму, которая потерялась.

– В бруму. У нас по-другому. "Поймай копателя". Этих копателей в пещере только и слышно по стуку когтей о камни. Видеть не видно, но слышно.

– Вы что же, на них охотитесь? – спросил у Любящей Мутный.

– А как же? У этих копателей тёплая шкура. Не хуже остролапов. И когти такие твёрдые, будто ножи, и даже не тупятся.

– А души?

– Нет. Души у них безобидные. Хотя … не знаю. В тёмной пещере всего не увидишь. Тем более маару.

– Историю.

– Сейчас будет круче, – Любящая будто не слышала, – двое с мешками! – позвала она.

– Эй, – отозвался Кобальт. Порядком подзапыхавшийся.

– Возьмитесь за руки. И вы, ребята, тоже возьмитесь.

Путники взялись за руки и, почти что бочком, стали подниматься по склону.

– А вот и история, – продолжила рулевая, – вы её вряд ли слышали. Кобальт и Висмут, конечно же, помнят. Все горожане помнят… Это всё ночь, – вздохнула она, – ночь на Острове чем-то напоминает предгорья, вот я и вспомнила. Там так же холодно и такие же огонёчки над головой. У вас на равнине тепло, поэтому и туман. А на Острове земля остывает, как только погаснет солнце. У моря, конечно, теплее, но ветер дует не с моря. Зато нет тумана и ясно. Почти что всегда.

Первые ночи островитянам было тяжело, особенно в самую первую, которая описана в “Дневнике”. Нетронутые жили в домах, похожих на крепости, их осаждали сожжённые. Когда сожжённые уходили, они искали съестное. Вслепую. Грелись и снова искали. Мёрзли, голодали, боролись. Пять долгих лет. Кто-то впадал в отчаяние, не выдерживал. Мастерил какое-нибудь судёнышко и уплывал. А после не возвращался… Так вот, – продолжила Любящая, – есть история про одного такого уплывшего. Только он плыл не к равнине, в обратную сторону. Оттуда не возвращались. С равнины – да, оттуда вернулся корабль.

Человека этого давно уже похоронили, считали погибшим. А он взял – и вернулся. Худой, дрожащий, с круглыми, как монеты, глазами. И начал рассказывать.

Говорит, занесло его в море. Так, что уже много суток не видел земли. Небеса погасли, стало темно. А он плыл и плыл. Плыл и плыл. И всё на Белую Россыпь. Об одном только думал – лишь бы она горела. А то придут облака, и совсем потеряется. Будет кружить по большому-большому морю.

Отчаялся наш человек, с голоду чуть не подох.

И вот однажды вдруг видит – плывёт. Что-то. Тихо-тихо, почти незаметно. Он пригляделся – корабль. Но странный. Большой и широкий. В ширину почти такой, как в длину. И сделан будто бы не из дерева, а из какого-то странного материала. Ну или дерева, но необычного. Скользкого такого, блестящего. А по периметру корабля свет, тусклый и жёлтый. Такие как будто шарики.

И вот представьте.

Ночь. Темнота кромешная, не видно собственных рук. Кругом море. Судно качает на волнах. И вдруг появляется нечто. Совершенно необъяснимое. На корабль похожее только потому что плывёт. Сбоку висит вроде лестница, но без перил и ступенек, с наростами. Пришвартовал он суденышко, и по этим наростам поднялся. А на палубе – никого. Вообще. Всё чисто, как будто корабль только спустили на воду. Ну, стал он ходить, заглядывать. После того, как плывёшь в темноте, когда тебя ещё и качает, а снизу море, из которого может что-нибудь вынырнуть, заглянешь куда угодно.

И увидел двери. Эти двери тоже были странные – широкие, низкие, закрытые крышкой, с необычной такой ручкой. Тянешь на себя эту ручку, и отводишь дверь в сторону.

И вот там, внутри, он обнаружил. Что-то. Вернее, кого-то. Но это были не люди. За дверью стояли непонятные существа без голов и без рук. А вместо ног у них такие длинные присоски. И тело почти квадратное, а в середине шланг. Ну типа толстой кишки. А по бокам шланги поменьше. Человек сразу понял, что это не механизмы и не машины, а существа. Только стояли они и не двигались, словно статуи. Как будто мертвы, а будто и нет. Возможно, замерли, как только его увидели. И когда наш скиталец об этом подумал, когда понял, что, скорее всего, так оно и есть, его охватил ужас, он повернулся назад, убежал, и ни разу не обернулся. Спустился, сел в лодку, отчалил и стал плыть обратно. Пока не доплыл.

Тогда ему, конечно, никто не поверил. Возможно, человек просто сошёл с ума, и это не удивительно. Один в тёмном море, почти без еды, вот и привиделось. Или приснилось. Но рассказ записали. Эта история считалась фантазией, как "Приключения Листика".

– Приключения Листика" – фантазия? – удивилась Первая, – то есть всех этих скорпионов, драконов и призраков не существует?

– Теперь нет, – ответила Любящая, – теперь так не скажешь. Если есть маара, могут быть призраки. Или дракон. Чем наш Ээф не дракон? Скорпионы… да какой только нечисти нет в этом мире. А раньше – да, раньше "Приключения" считали сказкой. Как и рассказ вернувшегося. Но время прошло, и всё изменилось. Люди увидели столько, что любые чудеса больше не кажутся чудесами. А то, к чему мы идём, так и вовсе за гранью. Встречаться с Создателем – это же надо придумать.

Женщина замолчала.

– Я думаю, то, что ты рассказала – правда, – Первая перевела дыхание, – если все моря этого мира внутренние, то по ту сторону моря должно что-то быть.

– Ты сказала, с равнины вернулся корабль? – задал вопрос Мутный, – в "Дневнике" же написано "не вернулся".

– Нет, вернулся. Но днём, а не ночью, – ответила женщина, – во времена "Приключений" Остров находился не здесь. И за морем вместо равнины лежала страна. Её называли Солнечная.

– Читала, – ответила Первая. Слова давались с трудом, и она решила их экономить.

– Да, Листик там тоже бывал, – Любящая, в отличии от остальных, запыхавшейся не казалась, – большинство кораблей поплыло в эту страну. Многие потонули. В мире, где мы живём, всё по-другому, любое судно держится хуже. Может, это связано с тем, что всё стало легче. В дневнике есть подобный момент, девочка про это рассказывает. Но есть и другие намёки, что когда-то всё весило больше. Я спрашивала Хвостня, он разбирается, и Хвостень говорил про остойчивость. Корабли стали легче, и остойчивость сразу упала. Ночью море спокойнее, и плыть уже можно. Но днём подымаются волны. Да ещё бивнебои. Принимают за парусников, и таранят. Те корабли, что всё же добрались, обнаружили, что попали они не туда. Пища здесь не съедобна. Но страна в целом тёплая и красивая, жить, значит, можно. Но для этого нужно много чего завести. Растения, животных, инструменты. Собрали самых смелых, и эти смелые поплыли обратно. Приплыли, загрузились, и всё. И уплыли. А те, что остались на Острове, подумали, что уплывшие затонули.

– Последний корабль, – сказал Мутный, – они обещали вернуться.

– Да, – ответила Любящая, – этот корабль уплыл ночью. С ним уплыли прикрытые – будущие проводники. Есть описания тех, кто отправился, и есть описания первых проводников. Эти описания совпадают.

– Извини, – ответила Первая. Скорее, съязвила.

– Тебе то чего извиняться, – Любящая и не заметила иронию, – тебя же там не было.

Наступило очередное молчание. Оно было наполнено старательным пыхтением, как будто на Играх Возвращения участники из последних сил добирались до финиша.

– Может, люди живут и по ту сторону Острова? – сказала на выдохе Первая.

– Вряд ли. Тот берег дальше. Туда бы они не доплыли. Да и хранители ничего не рассказывали. А хранители знают всё.

– Поэтому они и называют себя хранителями?

– Поэтому. Они хранят знания.

– Пестрокрылые называли их так же.

– Они сами себя так называют. А ещё, кажется, избранными.

– Как долго, – девушка дышала с трудом. Легкие работали будто кузнечные меха – раздувались, сдувались…

– Мы уже близко, – Любящая, казалось, не уставала, она становилась бодрее и энергичнее. С каждым шагом женщина приближалась к своей самой заветной, да что там заветной – единственной цели, – еще немного сударыня, – сказала она, – скоро мы оставим провожатых и дальше пойдем втроем. Обратно идти будет легче… Если, конечно, вернёмся.

Проводница нахмурилась. Потеряться в предгорьях в тёмное межсезонье – это почти приговор.

Кроме трудностей с подъемом и неопределенности будущего ещё одно обстоятельство не давало покоя – она находилась между мужчинами, держала обоих за руку, и ни одну не хотела разжать.

Впереди была Обитель. Так им сказала Любящая. Как будто увидела солнце в начале дня. Солнце, которое ждали.

– Посмотри , – говорила она, отдавая прибор.

Девушка надела очки.

И тут же зажмурилась – так было ярко.

Тропа поднималась полого, но постоянно, и терялась в паре километров от путников. Куда она упиралась?

Вполне возможно, в пещеру. Возможно, в пещере спал он – тот самый Ээф, и, возможно, у входа стояли её пестрокрылые (ЕЁ пестрокрылые – да, она так подумала). Во всяком случае, движение было.

Растений прибавилось. Те же фисточки и беглянки, но росли они часто, как будто их специально высаживали. Больше стало крушинок. И даже тянучек, которых до этого не было.

Земля тут светилась. Ярко и празднично.

– Там твои, – Любящая улыбнулась самой беспечной своей улыбкой, которая так не вязалась с её состоянием, возбужденным и сосредоточенным одновременно. "Умеет держаться" – подумала девушка. И улыбнулась в ответ.

– Покушаем, – рулевая взяла часы – небольшой прибор, который носила на том же дорожном поясе, – время ещё позволяет.

Они зашли под скалу, которая, будто хищная птица, нависала над маленькой нишей, и уселись на почву.

– Тут всё так прибрано, – заметила девушка.

– Всё пестрокрылые, – женщина посмотрела на провожатых.

Кобальт расстегнул свой мешок, достаточно поредевший, и путники стали обедать.

На этот раз молча.

Каждый думал о чём-то своём, и все вместе думали о предстоящем.

Любящая, которая обычно начинала и поддерживала разговор, сидела в углу и просто жевала мясо. Напряжённая и в то же время спокойная. Словно боялась пролить, расплескать то, что скопилось внутри. "Два километра, – Первая посмотрела на рулевую, – два километра до дела всей жизни".

И только сейчас осознала, насколько невероятно и запредельно то, что они собираются совершить.

"Дело всей жизни".

Казалось, сейчас небеса запылают, и сразу покроют всё небо, или засветит солнце, ярко, как днём. Ведь не может же это событие проходить в темноте. Разговаривать с Богом, слушать его и просить – это казалось непостижимым. Девушка открыла рот и примерно минуту сидела, пытаясь понять.

– Да, это грандиозно, – женщина вновь прочитала мысли, – мне приятно, что ты осознала.

– Да. Уж, – ответила девушка, – грандиозно – иначе не скажешь.

Мутный чуть двинул бровью.

Парень смотрел на женщину, и видел, как видел не раз, что, даже на пути к своей цели, она держит. Всё то же. Свободной рукой.

– Что дает потеряшка? – спросил он у Любящей, – кроме снов.

Женщина вздрогнула.

– Не знаю, – сказала она, – с ней как-то спокойнее. Как будто тебя укрывает. От боли, проблем, от всего. Как будто кто-то поддерживает. Ты становишься частью большого.

– Чувство сопричастности, – Мутный нахмурился, – так говорил Терпеливый. Он боялся этого чувства. Но не противился. Противиться он не мог.

– Зачем противиться тому, что не делает плохо? – рулевая прикрыла глаза.

Парень пожал плечами.

– Пора, – женщина выпрямилась и стряхнула приставшие крошки. Что-то сказала Висмуту, и парень зарылся в мешок.

Достал сундучок, который они вместе с Кобальтом так осторожно упаковали, и передал его женщине.

– Ребята, – сказала та, принимая вещь так, как будто это самый желанный подарок, – не скучайте. Мы скоро вернёмся. Но, если правда, не знаю, как скоро – аудиенция не расписана.

Она обняла Кобальта, обняла Висмута. То же самое сделал и Мутный. Первая простилась с первым, и немного замешкалась. Но только немного. Объятия Висмута были особыми, так её раньше не обнимали, даже отец.

Она опустила глаза.

Шли втроём. Женщина, Первая, Мутный.

Мутный нёс сундучок, чем был похож на представителя гильдии лекарей ,или знахарей – в разных местах называли по-разному. Сундучок скрипел и раскачивался, и было понятно, что внутри вовсе не инструменты, мензурки и всякие порошки, а что-то другое, что – оставалось догадываться.

Девушка держала фонарь.

– Что же они во всё лезут? – спросила она, – я имею в виду хранителей.

– Хранители хотят знать, – ответила женщина, – всё. Знать и контролировать. Когда знаешь всё, можешь строить прогнозы. Наверное, так. А если строишь прогнозы, можешь что-то менять – чтобы прогнозы стали желательными.

Первая стала думать.

– Кажется, я понимаю. В их прогнозах что-то пошло не так. И это связано с нами. Вдруг появился Остров, и мы. Вылезло что-то, а что – непонятно. Поэтому они и хотят нас убрать, – девушка сделала жест, – чтобы мы не входили в прогнозы.

– Я бы сказала иначе. Они хотят нам помочь. Наши интересы и интересы хранителей находятся близко.

Первая фыркнула.

– Ваши интересы, – уточнила она.

– Ну, скажем так, – рулевая не стала спорить, – и ещё хотят знать, зачем же Создатель так поступил. Такие ребята. Дотошные. Им хочется видеть причины. Поиск причины они называют "прогнозом наоборот", или "обратным прогнозом"… Ну вот, смотри, – сказала она, чувствуя, что Первая не понимает, – появился Остров. И люди. А почему? Может быть несколько объяснений. И только одно будет правильным. Это как карета будет двигаться по одному только маршруту. Мы знаем, кто управляет, знаем какие планы – и строим прогноз. Но можно думать обратно. Карета могла выехать из Приморья, могла выехать из Длиннолесья. С десятка мест. Но выехала из одного. И мы строим прогноз наоборот – откуда карета выехала.

– Ненужные сложности. "Прогноз наоборот", – девушка усмехнулась.

– Вот они построили свой прогноз. И выяснили, что Остров, а с ним и людей поместил в этот мир Создатель. И построили предположение, что Создатель находится здесь. Вернее, его воплощение. А легенды крылатых предположение подтвердили.

– Что же они сами то не пришли? – спросил Мутный.

– Этого я сказать не могу. Возможно, у них не очень хорошие отношения. Я имею в виду с Создателем.

Парень присвистнул.

– Ну, или они думают, что не очень хорошие, – продолжила Любящая, – Может, Создатель вмешивается, а им это не нравится.

– А у нас какие отношения? – спросила девушка, – никакие, – ответила она на свой же вопрос.

– В легендах твоих пестрокрылых Бог любит нас. Просит принять, как собственных братьев.

Первая фыркнула:

– Странная всё же любовь. Я, конечно, не читала "Дневник", но примерно знаю, о чём там написано. Возможно, он такой же несовершенный, как мы. И тоже иногда ошибается.

– Да, – согласилась Любящая, – совершенно верно. Но ошибки можно исправить…

Кто-то стоял на широкой дороге.

Кто-то смотрел в темный саван небес.

Кто-то сидел, обхватив свои ноги,

В танце костра ожидая чудес.

– Да, не спешит-таки чудо

свершиться, -

Грузный мужчина тоскливо сказал.

Кто-то вздохнул:

– Чуду до́лжно случиться,

Так, между прочим, мудрец прочитал.

Мудрому мудрость дана от природы,

Видит знаменья, знает закон.

Сквозь бесконечные выходы-входы

Словно змея пробирается он.

Искорки прыгали, пламя трещало,

Дым от костра превращался в туман.

А над каретой все так же сияла

Белая Россыпь – ночной талисман.

Где-то за речкой саммаки зевали.

Над головой стрекотал острокрыл.

Шляпки у зонтиков мило мерцали:

"Чудо придет, так мудрец говорил".

Грузному путнику что-то взгрустнулось.

Пламя потухло, костёр догорал.

Вот уже солнце на небе проснулось

И осветило застывший привал.

– Да, неудача. Чудес не бывает.

Люди вздохнули:

– Ошибся мудрец.

Этой побасенки глупый конец

Словно песок между пальцев стекает…

Только добавлю я – чудо свершилось.

Но, несмотря на прекрасную ночь,

Взору людей ничего не открылось.

Если не видишь – сложно помочь.

Это стихотворение Темнобрового Первая знала наизусть. Хорошее было стихотворение, лёгкое, запоминающееся. И главное, в тему. Сейчас точно в тему.

Поэтому, наверное, она его и вспомнила.

Ведь они приближались. К тому, что казалось чудом. Чудом из чудес…

Девушка оглядела собравшихся.

Представители каждой стаи, в том числе радужнокрылые.

Она искала глазами Луы, но не нашла. Зато заметила Коэ. И прищурилась в молчаливом приветствии.

Коэ ответил тем же.

Все пестрокрылые казались серьёзными и озабоченными. "Не удивительно, – подумала девушка, – я тоже слегка озабочена". Шутка ли – существо, создавшее мир, собирается проснуться. Чтобы беседовать.

Её вновь окатило сознание чего-то большого и важного. И закружилась голова. Как будто в полёте.

Девушка остановилась.

Очнулась она от понимания того, что что-то упустила.

– Свет, – подсказал Мутный, видя её замешательство, – здесь очень светло.

И Первая вдруг поняла, что сумела разглядеть пестрокрылых, даже опустив свой фонарь. Про него она забыла, да и надобности в дополнительном освещении не было. Всё вокруг как будто светилось.

Изнутри.

Вначале она думала – это пещера, свет исходит оттуда. Но Мутный светился сильнее, хотя стоял ещё дальше. Так же светилась и Любящая. Члены стаи горели сильнее. Но в целом светилось всё, даже камни.

– Это чудо, – сказала женщина, – мы не должны светиться.

– Но всё-таки светимся.

– Да.

– Долго нам ждать?

– Мы пришли вовремя. Спасибо Трёхглазому.

– Когда-нибудь ты ему это скажешь, в глаза. Он встретится, и не раз, – Первая помолчала и после добавила, – точно. Я думаю, встретится.

– Очарованный шкодник, – Любящая сама казалась очарованной и говорила вполголоса, чтобы случайно не навредить. Не вспугнуть то, что уже намечалось. Она всё время поглядывала на сундучок, и казалась сосредоточенной и в то же время спокойной. Максимально спокойной и максимально сосредоточенной.

"Как же она владеет собой, как же умеет создавать нужное настроение" – думала девушка. И кусала от зависти губы. "Никогда не завидуй, – говорила ей бабушка, – иначе забудешь себя". Эх, бабушка, бабушка, как же тебя не хватает.

Достойна ли она того, что случится?

Первой казалось, что нет.

Есть люди гораздо более цельные, более уверенные, более добрые и более отзывчивые. А выбрали её, ту, которая ни в чем не уверена. Даже в том, кого любит. Теперь не уверена.

Она вдохнула.

И выдохнула.

Неудивительно, что такие мысли возникли сейчас, перед самым ответственным моментом. Удивительно то, что они возникали и раньше. Возникали, чтобы потухнуть. Она ничегошеньки не делала, чтобы стать лучше. Просто жалела себя – ах я такая-сякая, и всё. И оставалась всё той же капризной девчонкой.

Да. Уж.

Ей захотелось узнать, о чём сейчас думает Мутный. Залезть в его мысли. "Ты, девушка, засунешь свои пальцы в любое тесто" – говорила ей бабушка. Но девушка лезла. Пытаясь понять другого.

Но с Мутным было не так. Понять, о чём же он думал, непросто. Этот человек постоянно от неё ускользал. "Этот человек". Ей стало плохо от собственных рассуждений. Но парень никогда не казался открытым. Он был простым и сложным одновременно. Простым – потому что соглашался и редко противоречил. А сложным – потому что когда соглашался, впечатление было такое, как будто его заставили.

Ещё несколько суток назад она над этим и не задумывалась. Почти не задумывалась. Но последнее время что-то её беспокоило. И девушка знала что.

Мутный смотрел на любимую.

И любимую передёрнуло. Настолько чистым казался ей взгляд.

Они сели рядом.

– Что чувствуешь, – спросила она, – перед встречей?

Мутный пожал плечами:

– Как ни странно, почти ничего.

– А я вот чувствую. Обними.

Парень обхватил её сзади и сильно прижал.

– Теперь и я тоже чувствую, – сказал он негромко.

Первая улыбнулась.

Но это была не улыбка, точнее, улыбка, но улыбка натянутая. Ах нет, не улыбка, скорее, усмешка.

"Всему виной предстоящее, – сказала она своим мыслям, – потом всё вернётся, как было".

Но всё ли вернётся?

Коэ всё-таки подошел.

И протянул руку. По-человечески.

Первая пожала запястье.

– Я рад, – сказал пестрокрылый, – что ты снова с нами.

– И я, – ответила девушка, – я тоже рада, Коэ.

И она действительно была рада. Они стояли в окружении гор, где всё светилось, торжественность момента зашкаливала, а к ней относились так, как будто она королева.

Королева…

Как в "Приключениях Листика". Именно оттуда она и помнила это слово. Королева Солнечной страны. Самая могущественная женщина Заморья. Самая умная, самая красивая и прочее. Девушка склонила голову набок.

Коэ сузил взгляд.

– Это великий момент, – старейшина Синей Стаи говорил тихо, чем только добавлял весомости сказанному, – ты видела картины, ты помнишь.

Первая помнила.

Момент встречи Ээфа, пестрокрылых и загадочных существ, пришедших из неведомого мира, был излюбленной темой местных художников. "Встреча" – так назывался сюжет.

Все картины, что были посвящены этой встрече, тянулись вдоль одной из стен длинной, очень длинной галереи.

Ранние работы выглядели необычно. Тогда люди еще не пришли на равнину, да и Острова, судя по всему, ещё не было. И художники фантазировали. Существ из другого мира они рисовали так, как подсказывало воображение.

На одной из картин это были те же пестрокрылые, даже, скорее, радужнокрылые, в пестрой окраске, но с ушами более длинными, глазами более крупными и ртом, широким, как у саммаки. Другой художник изобразил маленьких веселых ээфов, наверное, полагая, что существа придут из того же самого мира, что и Создатель. Ну или Создатель их создал по своему образу и подобию. Были саммаки, но только большие, и стояли на задних лапах. А одна картина так и вовсе изобразила хранителей. Наверное, были те, что считали хранителей тем самым народом.

На более поздних уже были люди.

Кто-то стоял, опустив свою голову. Кто-то протягивал руки. Ээф то лежал, то поднимал свою шею, то просто летал.

Картины её поразили.

Теперь, перед входом в пещеру, девушка понимала – это случится. И в будущем появятся новые. На которых будет она. И Любящая. И Мутный.

Первая затаила дыхание.

Чтобы потом задышать, часто-часто.

– Я хочу рассказать историю, – сказал Коэ утвердительно.

– Рассказывай, – девушка знала – старейшина спрашивает. Пестрокрылые всегда таким образом задавали вопросы.

– Последний раз Ээф просыпался сорок ночей назад, – Коэ поднял голову, что означало особую значимость всего, что он скажет, – это было днём. "Я покажу вам Остров, – сказал Господь, – нам придётся лететь над равниной". "Как же мы полетим? – спросили слушающие, – мы боимся лететь над равниной". “Не бойтесь, я с вами” – ответил Ээф. И никто не боялся.

Члены всех пяти стай окружили Создателя, сомкнулись кольцом, и летели. Пересекая равнину, наблюдая те земли, откуда ушли. И скоро увидели Остров. Большой, необычный. Увидели города, увидели дороги. Увидели повозки, которые тянули небывалые животные. Увидели самый большой и самый красивый из всех городов, и в центре этого города увидели дом. Великолепный, как Зал Искусств, и огромный, как Зал Гармонии. А вокруг этого дома, посаженные ровно и аккуратно, в несколько рядов, росли высокие пушистые растения.

"Аллеи Дворца Стратега" – вспомнила девушка.

– В этом городе жили существа. Много существ, – продолжал Коэ, – мы летели высоко, всё казалось маленьким. Но дом большим. Даже сверху. "Это и есть тот народ, о котором ты говорил?" – спросили слушающие. "Да, – Ээф выдохнул, – любите их, как любите братьев ваших. Примите их, когда наступит тот час, о котором я говорил. Но не сейчас. Время ещё не пришло". "Когда же оно придёт?". И создатель сказал: "Я вернусь к этому времени. Приходите сами и приводите тех, кто пришел из другого мира, чтобы помочь".

Коэ замолчал.

– Спасибо, Коэ, что всё рассказал, – ответила девушка, – это так вдохновляюще. Непонятно одно – что же нам следует делать? В чём заключается помощь?