Kitobni o'qish: «Страна отходов. Как мусор захватил Россию и можно ли ее спасти», sahifa 3

Все это весит семь с половиной килограммов. Не знаю, прочитает ли кто-то этот медитативный список до конца, но вывод простой. Я оставляю после себя очень много пластика. Я всегда завтракаю йогуртами и выбрасываю 102 упаковки от йогурта в месяц – это 1200 стаканчиков в год. Таким количеством можно забить целую машину. За десять лет я вполне наберу мусора на небольшую свалку. И это только стаканчики. Почти все продукты, которые я покупал, упакованы в пластик. Не считая йогуртов, в списке 74 пластиковых предмета, причем большинство из них – это упаковка, которую можно было заменить менее вредным материалом либо не использовать вовсе. Еще непонятно, откуда у меня взялись магазинные пакеты, которых я давно избегаю (и даже если нет рюкзака, ношу продукты в руках).

Пищевые отходы, которые в среднем у россиян составляют четверть от всего мусора, я практически не собирал, потому что сам не готовлю: ем либо в кафе, либо еду от повара на работе, либо то, что приготовила мама. Поэтому к моим семи килограммам нужно добавить еще два с половиной килограмма, и получается, что за месяц я произвожу десять килограммов отходов. Не считая использованной туалетной бумаги, которую просто странно было бы хранить. И это еще немного, ведь среднестатистический россиянин производит в три раза больше: 1,1 килограмма в день. А мне даже мой список отходов кажется огромным.

Фантики и мелкий пластиковый мусор не переработают, потому что никто не станет определять, какого типа пластика маленькая обертка от козинаков. Пластик разных типов не перерабатывается вместе, только по отдельности. А некоторые типы вообще не поддаются переработке. Моя личная боль связана с йогуртами. В течение полутора лет я мыл стаканчики, снимал с них этикетку и относил в специальный бак – и только потом узнал, что на востоке Москвы, где я живу, большую часть стаканчиков от йогурта не перерабатывают: их либо сжигают, либо отправляют на свалку.

Из всего, что я насобирал за месяц, переработают в лучшем случае половину упаковок от йогурта, 21 стеклянную бутылку, три жестяные банки, шесть пластиковых бутылок, три упаковки тетрапак, пластиковое ведро и несколько листов бумаги с картоном. Все остальное – на свалку либо в печь.

По окончании эксперимента фотограф Катя планировала отфотографировать мой мусор в студии, поэтому мне пришлось переносить два огромных бумажных пакета к бабушкиной квартире в общий коридор. Больше поставить было негде – родители выгнали мой мусор из дома. На пакетах я написал: «Не выбрасывать!» Родители знали, что пакеты с мусором нужны мне для эксперимента, знали, что я пишу книгу, и ничего против этого не имели. Они были против того, чтобы все это находилось в квартире. Где угодно, но не там. Отходы не пахли и снаружи выглядели как полные пакеты продуктов. Главная претензия родителей – то, что они занимали много места. Пакеты захватили треть застекленного балкона, хотя это всего лишь мои отходы за месяц. Если туда добавить мусор родителей, за 30 дней мы завалили бы весь балкон. За несколько лет – всю квартиру.

Чтобы отвезти мусор на съемку в студию, я разложил его в три больших пакета. Нести их до метро было тяжело и неудобно. Один пакет все время долбил меня по ноге и отлетал в сторону. Каждые четыре минуты я останавливался, чтобы поменять пакеты в руках, иначе одна рука затекала. Когда вошел в метро, то из-за объемных пакетов еле пролез через турникет – пришлось проходить боком. И только я его прошел, как дно одного из бумажных пакетов порвалось. По полу станции со звоном посыпались стеклянные бутылки. Одна разбилась. Из пакета вытекла непонятно откуда взявшаяся коричневая жидкость.

С трудом я доехал до студии, где мусор отсняли. Сфотографировать его весь разом не успели, а значит, я не мог выбросить мешки с отходами в ближайший контейнер, о чем, признаться, давно мечтал. Мусор тяготил меня, он стал занимать слишком большое место в моей жизни. Но теперь он нужен был только для съемки, поэтому ответственность за него несла фотограф Катя. Ей негде было хранить отходы дома, поэтому пришлось нести их в кладовку на работу. Чтобы придать пакетам с мусором более пристойный вид, мы купили на Ярославском вокзале огромную клетчатую сумку челнока. Несли ее в две руки. Но просто так на работу принести ничего нельзя, поэтому Кате пришлось долго объяснять начальству, что в мешках мусор, и он полежит недолго, и он нормально пахнет, и никому мешать не будет. Только вот уже через неделю мусор начал вонять.

Из-за эксперимента и съемки мусор стал для нас чем-то ценным, чем-то, что нельзя просто так выбросить. Для большинства людей все обстоит ровно наоборот. Это напомнило мне историю, когда в феврале 2020 года полиция в Москве сорвала акцию экодвижения «РазДельный сбор». Активисты встречались с жителями и рассказывали про раздельный сбор. К ним подошли полицейские и потребовали разойтись, потому что акция не согласована. Затем незаметно подкрались дворники, которые схватили принесенный отсортированный жителями мусор и убежали. Они перетащили вторсырье к управе района. Активисты долго искали мусор, и в конце концов им его отдали. Для активистов мусор давно перестал быть просто мусором. Теперь он не мусор, он одновременно и вторсырье, и способ улучшить мир, и предмет гордости. Для меня же он пока был только обузой.

Часть II
Гнев
В которой я отправляюсь в «мусорный Мордор», встречаю его обитателей и узнаю, какими способами в России можно закрыть свалку – от видеообращений к Путину до бессрочных протестов

Свалку в России можно встретить где угодно. Вы наверняка видели помойные кучи возле дорог, разбросанные бутылки, оставшиеся в лесу после посиделок с шашлыками, стихийные скопления отходов возле дач, деревень, кладбищ, порой и прямо посреди поля. Когда я водил детей в походы по Карелии, мы собирали консервные банки, пакеты и прочий мусор на протяжении многих десятков километров. Потом выбрасывали все в контейнеры. То есть маленькие дети собирали мусор за взрослыми – по сути, за родителями.

В Москве и Подмосковье производится одна пятая всех отходов России ³³. Столичный мусор едет в Подмосковье и ближайшие регионы. Если собрать накопленные отходы с закрытых подмосковных свалок, то они займут почти всю территорию внутри Садового кольца ³⁴. А площадь всех 15 тысяч легальных свалок России сопоставима с площадью Швейцарии. Сколько же в стране нелегальных свалок – неизвестно. По словам министра природных ресурсов и экологии России Сергея Донского, в 2016 году в России нашли 153 тысячи незаконных свалок. Нашли, конечно, не все.

В августе 2019-го из-за такой свалки при станции перегрузки мусора чуть не упал самолет. После взлета с аэропорта Жуковский в двигатель попала стая чаек, которые живут и питаются на стихийной свалке в двух километрах от взлетной полосы (хотя по закону свалки запрещены в радиусе 15 километров от аэропорта). Площадь незаконной горы мусора составляла более 100 тысяч квадратных метров ³⁵. О свалках в районе аэропорта было известно задолго до этого: на них жаловались с 2017 года. По словам ³⁶ диспетчеров аэропорта, с полигонов птицы часто летали греться на взлетную полосу, поэтому пилотов предупреждали о возможных помехах перед каждым вылетом. Самолет, в двигатель которого попали две птицы, удалось посадить в кукурузном поле, все пассажиры и команда выжили. Но проблема осталась: через месяц после аварии с птицами решили ³⁷ бороться с помощью пропановых пушек и зеркальных шаров. А в 2017 году в центре Ростова-на-Дону сгорел целый квартал из-за пожара на несанкционированной свалке. Полностью или частично были разрушены 125 частных домов и 39 квартир в многоквартирных домах. Более 700 человек потеряли жилье. Один человек погиб, семеро попали в больницу.

До начала мусорной реформы в 2019 году Россия поступала с отходами очень просто – вывозила их всем скопом на свалки. Никого не волновало, что происходило с ними и с землей под ними дальше. Этот подход вполне соотносился с действиями большинства людей, которые не задумываются, куда отправляется их мусор из помойного бака. В итоге граждане легко избавлялись от проблемы, а государство и бизнесмены зарабатывали на мусоре огромные деньги. Такой порядок устраивал всех, кроме людей, проживающих рядом с полигонами. Именно их жизнь и жизнь свалок заинтересовали меня. Каково это – жить в нескольких десятках метров от гигантской мусорной горы? И что вообще собой представляют свалки? Что у них внутри? Насколько они опасны для человека, животных и растений вокруг?

Нужно поскорее уехать отсюда

Я был на свалках много раз. В первый – на балашихинском полигоне площадью 50 гектаров, где зарыто 25 миллионов тонн отходов. Было брезгливо наступать на землю, из которой отовсюду лезет мусор: тут прорывается охапка сине-белых пакетов, там расцвели грязные черные сапоги, а здесь гниет горелое красное одеяло. Запах чувствуешь уже в электричке, за десять километров до полигона. В близлежащей деревне он усиливается: во рту появляется мерзкий сухой ком, который хочется сплюнуть, только вот он не сплевывается. Кожа покрывается вонючим сальным слоем. Но главное потрясение ждет на вершине свалки. Там, на высоте 26-этажного дома, лежат еще не приваленные землей отходы. Там в мусор можно провалиться по пояс. Там кружат стаи чаек и шастают собаки. Там мужики с мешками ищут железо и медные провода. Там стоит запах, от которого срабатывает рвотный рефлекс.

Это – запах «свалочного газа», который образовывается из-за гниения внутри свалки и постоянно выходит из глубин наружу. Газ состоит из метана, сероводорода (который мы и чувствуем) и диоксида углерода. Метан – один из самых мощных парниковых газов, которые приводят к глобальному потеплению: он в 30 раз вреднее углекислого газа. Если ситуация c метаном не изменится, то планету ждут страшные последствия. К 2100 году средняя температура на Земле может подняться примерно на четыре градуса ³⁸. Погода начнет резко меняться: от сильных морозов до внезапных оттепелей. Многие страны, такие как Катар, Саудовская Аравия и ОАЭ, окажутся непригодны для жизни из-за жары. По расчетам климатологов, к 2070 году средняя температура воздуха в этих странах будет равна 76 градусам. Изменения климата погубят до 40 % видов растений и животных. Человечество же столкнется с голодом и нехваткой питьевой воды из-за засухи. К 2080 году число голодающих может вырасти на 600 миллионов человек. Из-за повышения уровня мирового океана по всему миру будут происходить наводнения. Миллионы людей лишатся жилья и, возможно, погибнут.

Сероводород, напротив, вредит людям здесь и сейчас. Он вызывает тошноту, головокружение и головные боли. Это из-за него появляется металлический привкус во рту. Многочисленные исследования ³⁹ показали, что выбросы газа на свалках повышают шанс развития рака и возникновения врожденных пороков развития и недоношенности у людей, живущих рядом с полигонами.

В год российские свалки выбрасывают в атмосферу минимум полтора миллиона тонн метана и 22 миллиона тонн углекислого газа ⁴⁰. Если все машины в стране будут ездить каждый день, за год они произведут всего в семь раз больше углекислого газа.

Смрад – общая проблема свалок. Пахнет на всех полигонах бытовых отходов примерно одинаково. Сергей, который живет возле свалки «Кучино», описывает зловоние как «дикий прогорклый запах тухлятины, которую подожгли». Когда ты приезжаешь в деревню или район рядом со свалкой и чувствуешь запах, в голове появляется и уже не отпускает мысль: «Нужно поскорее уехать отсюда». В горле и носу ощущается жжение, внутри все чешется. Постоянно хочется сглатывать, но делать это неприятно, потому что с языка не сходит вкус мусора. Вонь задерживается в носу на несколько часов, и, даже уехав, ты продолжаешь ее чувствовать.

Поэтому жители домов возле свалок не открывают окна. По словам Богдана, живущего у кучинской свалки, если оставить окно открытым на ночь, то проснешься во тьме «от удушья и жжения в горле». Недавно у Богдана родился второй сын, который на воздух реагирует аллергией – у него слезятся глаза и появляется сыпь на коже. Тем не менее к запаху привыкаешь. Особенно быстро привыкают те, кто работает на свалке или кому она нужна: местные чиновники, бездомные в поисках металла, водители мусоровозов.

Свалочный газ легко воспламеняется и взрывается – из-за него свалки часто горят, что еще вреднее для людей, потому что горит чаще всего пластиковый мусор. Если полчаса вдыхать дым некоторых видов горящего пластика, можно умереть. Тушить свалку водой нельзя – только засыпать землей, потому что вода проникнет внутрь свалки и спровоцирует дополнительный выброс метана, который сразу же загорится. Так, например, нелегальную свалку около Екатеринбурга власти тушили больше месяца. В январе 2020 года мусор перестал гореть на поверхности, но сильно тлел изнутри. Со свалки, как из горящих торфяников, отовсюду поднимался дым. Только этот дым был ядовитым. Площадь мусорного пожара составила больше 100 квадратных метров.

Чтобы такого не происходило и свалочный газ не выходил наружу, его нужно выкачивать через систему труб, после чего сжигать или газовым факелом, превращая метан в углекислый газ, или на электростанции. Но в России до 2020 года такие технологии никто не использовал.

Непроницаемая чернота

Соседи свалки страдают не только из-за запаха. Мусором покрывается довольно большая территория вокруг – отходы сползают после дождей на десятки метров. Порой грузовики с мусором не доезжают до свалки: например, когда везут опасные отходы или строительный мусор. Тогда они сбрасывают груз в случайных местах поблизости. Потом кто-то видит, что тут уже лежит мусор, и тоже решает что-то выбросить рядом.

Есть и другой способ расширения свалки. На полигоне всегда нужен грунт. В первую очередь чтобы пересыпать отходы. Слой мусора – слой земли – слой мусора – слой земли. Часто владельцы полигонов не хотят платить за большие объемы грунта, или им срочно нужно засыпать свалочный пожар и где-то эту землю экстренно взять. Ночью они выгоняют экскаваторы на ближайшее поле и вывозят оттуда грунт. В появившиеся ямы сваливают отходы и сверху присыпают землей, чтобы не было видно. Так свалка расползается вширь. В Балашихе расползлась больше чем на четыре гектара.

Из-под свалки вытекает черная жидкость – это фильтрат, выжимка вредных веществ, которая просачивается с самого верха свалки, собирая по пути всю гниль. Под свалкой «Кучино», по оценкам главы компании «Спецгеоэкология» Бориса Трушина, находится четыре миллиона кубометров фильтрата. Это 33 333 333 ванны. Часть жидкости выдавливается из-под свалки, образуя лужи и целые озера. От них идет пар. Жидкость не мутная, но абсолютно черная – такая непроницаемая чернота.

Фильтрат крайне токсичен. В нем много тяжелых металлов, а также содержится камфора, которая, например, нужна для производства скипидара. Камфора почти не растворяется в воде, только в сильных органических растворителях вроде спирта или бензина. В фильтрате тоже. Фильтрат настолько токсичен, что его нельзя сбрасывать в городские водоочистные сооружения. По словам Трушина, в качестве эксперимента фильтрат с одной из подмосковных свалок пустили в систему водоочистки. В результате он уничтожил все бактерии, которые должны обеззараживать воду. Очистные сооружения пришлось закрыть на два года.

В России фильтрат со свалок попадает в реки – к рыбам, а значит, и к нам. В Балашихе я своими глазами видел, как фильтрат течет в реку Пехорка, которая потом впадает в Москву-реку. Трушин, который занимается реконструкцией и проектированием полигонов с 1997 года, говорит, что в Пехорке течет пять тысяч литров воды в секунду. А в другой речке Чечере – 200 литров в секунду. Со свалки в Кучине в обе реки попадало по три литра фильтрата в секунду. В том месте, где фильтрат впадает в реку, могут погибнуть растения и водные жители. Но ниже по течению Пехорки, в которой много воды, фильтрат разбавляется и особого вреда не приносит. Чечеру же он отравляет гораздо сильнее.

Чтобы этого не происходило, на дне современных полигонов (их в России пока что немного) устанавливают систему сбора фильтрата для откачки и очистки. Но даже если построить полигон по всем правилам и эксплуатировать его максимально экологично, остается риск выброса газа или протечки фильтрата.

Любая свалка понижает привлекательность района. Стоимость жилья вокруг сильно падает. Например, у Надежды Суслопаровой, которая живет в Волоколамске возле полигона «Ядрово», двухкомнатная квартира подешевела с 2,7 миллиона рублей до 1,9 миллиона ⁴¹. По оценке консультанта консалтинговой группы «Апхилл» Екатерины Чермошенцевой, разница в цене между новостройками около свалок и «в более привлекательном районе» доходит до 20 % ⁴². В таком разрезе неудивительно, что свалки пытаются избавить от негативной коннотации, называя «полигонами», «комплексами по переработке отходов» и «экотехнопарками».

Химия свалки

Химическую жизнь мусора на свалке можно разделить на четыре стадии, об этом рассказывает издание о науке N+1 ⁴³. На первой стадии аэробные бактерии, то есть те, которые могут жить и развиваться при наличии кислорода, расщепляют органический мусор (то есть пищевые отходы). Его на любой свалке больше, чем всего остального. В процессе бактерии выделяют углекислый газ и азот. Первая фаза идет, пока в мусоре есть кислород: порой она длится несколько дней, пока мусор не начал гнить, а порой – месяцы. Кислорода может быть много, и тогда полигон получится «пористым», а может практически и не быть: это зависит от спрессованности мусора и от того, насколько глубоко он лежит. Кроме того, кислород внутрь свалки приносит дождевая вода.

Вторая фаза начинается, когда бактерии использовали весь кислород. Тут в дело вступают другие, анаэробные бактерии, которые преобразуют вещества, оставшиеся от аэробных бактерий, в уксусную, муравьиную и молочную кислоты, а также в этиловый и метиловый спирты. Среда на свалке окисляется. Кислоты перемешиваются с влагой от пищевых отходов и дождя. Это «высвобождает питательные вещества, делая азот и фосфор доступными для многоликого сообщества бактерий», в свою очередь усердно производящих углекислый газ и водород. Если свалку разворошить и пустить внутрь кислород, все вернется к первой фазе.

Если анаэробные бактерии начинают есть органические кислоты и формируют ацетаты, значит, идет третий период в жизни свалки. Ацетаты – это соли и летучие эфиры уксусной кислоты. Среда внутри свалки становится менее кислой, и отходами питаются другие бактерии, оставляющие после себя метан. Эти бактерии и бактерии, редуцирующие кислоты, дополняют друг друга: «кислотные» бактерии вырабатывают вредные для себя же вещества, которые потребляют «метановые» бактерии.

Самая длинная, четвертая, фаза начинается, когда бактерии съели все, что можно, и впали в подобие спячки. Состав газов в свалке становится относительно стабильным. На этом этапе свалочный газ примерно наполовину состоит из метана и наполовину из углекислого газа. Около 10 % состава газа – это смесь веществ, которых может быть больше ста. Есть там и соединения серы. При этом сероводород человек почувствует даже в небольшом объеме, так что наличие неприятного запаха не всегда говорит о возможной опасности для здоровья. Четвертый период длится примерно 20 лет, но даже через 50 лет после закрытия свалка продолжит выделять из своих глубин газ.

Когда свалку закроют, ее нужно будет покрыть защитным слоем: он не даст проходить внутрь влаге и не будет выпускать газы, которые нужно еще несколько десятков лет выводить через систему сбора свалочного газа.