Kitobni o'qish: «Седьмая печать (фрагмент 9): Зелёный Охотник»

Какое-то время они ели молча, запивая время от времени еду вином. Но вскоре Незнакомец нарушил молчание.

– Не хочешь говорить о Боге, давай поговорим о людях, – сказал он. – Посмотри налево. За тем столиком. Видишь?

Он взглядом указал на громко разговаривавших, одетых в грубые одежды мужчин.

– Как ты думаешь, кто они?

– Откуда мне знать? – удивлённо спросил Дольский.

– А ты посмотри, – настаивал Незнакомец. – Посмотри. Надо уметь видеть. О чем они говорят? Слышишь?

– Не очень, – Дольский попробовал сосредоточиться, весь обратившись в слух. Шум в трактире мешал ему. Отдельные услышанные им фразы никак не обретали смысл. Но всё же. Что-то знакомое, когда-то уже слышанное, пробивалось сквозь них. – Кажется, о Зелёном Охотнике. Его видели недавно в лесах.

– А кто они сами? – допытывался Незнакомец.

– Не знаю, – пожал плечами, не отрываясь от еды, Дольский.

Незнакомец был явно разочарован.

– Ты видно ещё не скоро научишься пользоваться самостоятельно тем, чем владеешь, – издевательским тоном сказал он. – Если, конечно, не повезёт. Ты думаешь, что всё, что ты видишь и слышишь, предназначается для твоего ума? Нет. Для энергетического тела. Но оно должно быть открытым миру и свободным.

Ладно, слушай. – Голос Незнакомца стал тише. – Они – крестьяне из этих мест. Приехали в город торговать. Но полностью из них распродался лишь тот, что сидит во главе стола. Сейчас они, правда, говорят о другом: о том, что неделю назад крестьяне одной из деревень слышали, как в Чёрном Лесу охотился со своей свитой сам Зелёный Охотник.

– Тот самый?

Незнакомец в ответ многозначительно кивнул.

– И кто же он? – спросил, пытаясь скрыть свой интерес, Дольский. – Они что-нибудь об этом знают?

– Зелёный Охотник, мчащийся со своей свитой по лесам? – Незнакомец мрачно засмеялся, глядя куда-то вверх сквозь стену, словно видел, о чём говорил. – Он появляется из Ниоткуда и исчезает в Никуда. Он – вихрь, гром, молния. Всадник Тьмы на огромном бешеном коне. И конь его – ветер Ночи. И страшные ночные чудовища сопровождают всюду его. Дыхание его – дыханье огня, сеющее ужас и смерть, и подобен грому стук копыт его коня. Говорят, что видели, как Зелёный Охотник выезжал со своей свитой из огромного дупла священного дерева и исчезал там, въезжая внутрь, словно в ворота собственного замка. Другие уверяют, что видели зимой, как он вылетал прямо из лесного озера, ломая лёд и закручивая воду столбом до неба. Говорят, что это происходит в период зимних бурь – от Рождества до Богоявления. Другие уверяют, что чаще это бывает под лето. Когда он мчится, на много миль вокруг стоит гул от топота множества тяжёлых копыт. Воздух сотрясается от рёва охотничьих рогов, лая собак, ржания коней и криков загоняющих дичь охотников.

– Так кто же он? – снова спросил Дольский.

– Он тот, кто способен поменять любые правила игры, – пристально глядя на Дольского, ответил Незнакомец.

– А ты? – спросил Дольский.

– Я – тоже, – не сразу подтвердил Незнакомец. – Но нам нечего с ним делить.

– А меня? – спросил Дольский, но, посмотрев на кислое лицо Незнакомца, понял, насколько был не прав.

– Я мог бы сказать тебе, что ты слишком хорошо о себе думаешь, – криво улыбаясь, уточнил Незнакомец. – Но отвечу иначе. Пока я с тобой, он тебя не тронет. Но так будет не всегда. И вот тогда всё будет зависеть от тебя. Только от тебя.

– Ты знаешь, я ведь, когда шёл по улице без тебя, столкнулся с какими-то всадниками. И мне показалось, что они искали меня, – сказал, словно заново переживая былой страх, Дольский. – Я тогда подумал, что это был он.

– Нет, – уверенно ответил Незнакомец. – Это не Охотник.

– А кто же?

– Возможно, его свита. Они загоняют дичь для него.

– Это ты обо мне, что ли? – насторожился Дольский.

– Конечно.

– Жаль, я не рассмотрел его в Лесу, – с сожалением произнёс Дольский. – Интересно всё-таки было бы на него посмотреть поближе.

– Зачем? – Незнакомец пожал плечами. – Это очень опасная тайна для того, кто знает. Тайна, которую лучше не знать. И кто встретит его – никогда не будет другим и не вернётся назад.

Будь осторожен в подобных желаниях, – резко и почти зло сказал он. – Ведь ты рискуешь больше, чем жизнью. Поверь. И прими. Но, впрочем. – Внезапно Незнакомец наклонился к Дольскому поближе и тихим голосом произнёс:

– Ты всё равно скоро его увидишь.

– Почему ты так считаешь? – Дольский почувствовал, как холодный ветерок подлого страха пробежал по его спине, выветривая хмель.

– Думаю, он ищет тебя. И разве ты не слышал его зов? Он чувствует тебя и идёт за тобой по пятам.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– Но если ты так много знаешь, что скажешь о нём?

– Могу лишь повторить, – Незнакомец недобро усмехнулся, – что, в отличие от тебя, нам нечего с ним делить.

– Но зачем? – не успокаивался Дольский. – Зачем я ему нужен?

– Ты, наверное, забыл, что если ты что-то ищешь, то почти всегда это что-то ищет тебя. И будь уверен – рано или поздно найдёт. А зачем ты нужен ему? Скоро узнаешь.

– И всё-таки.

– Ты что-то должен ему, кажется, – напомнил ему Незнакомец. – Что-то для него очень важное. Хотя, быть может, на самом деле ему нужно от тебя нечто совсем иное.

– Кажется, один из всадников там, в Лесу, стрелял в меня, – вспомнил Дольский. – Но, к счастью, он не попал.

– Кто тебе сказал это? – засмеялся Незнакомец. – Эти воины, коль стреляют, не промахиваются.

– Но я же жив, – возразил Дольский.

– Пока жив, – уточнил Незнакомец.

– Как это?

– Стрела летит, – многозначительно ответил Незнакомец.

– Он убьёт меня? – Голос Дольского предательски дрогнул.

– Не знаю. Возможно. Но что такое смерть? В этой игре ставки совсем иные. Ведь в этом мире мы всегда рискуем чем-то бóльшим, чем жизнью. И что будет с тобой, зависит только от тебя.

«Но что я могу?» – подумал Дольский и тут же услышал чей-то шепот, декламирующий странные стихи:

И поле задрожит, когда,

Лесной взметая прах,

Из леса вылетит беда

На взмыленных конях…

Услышанные слова внезапно сложились в видение, и где-то далеко сквозь лёгкую сумеречную дымку он увидел бегущего к Лесу человека и чёрных всадников на заросшем деревьями холме.

– Ладно, – Незнакомец хитро улыбнулся и после некоторой паузы заговорил:

– Знаешь, у мусульман есть притча о путешествии Мусы¹, который встретил «Раба Аллаха», наделённого знанием сокровенного. Муса захотел научиться всему тому, что «Раб» знал и попросил разрешения его сопровождать. «Раб Аллаха» нехотя согласился, но предупредил его, что Муса вряд ли поймёт его поступки и потому не сможет их правильно оценить. И действительно, каждый поступок его нового учителя вызывал у Мусы возмущение. Сначала он пробил днище корабля, на котором они плыли. Потом убил встретившегося им мальчика и починил без всякого вознаграждения стену в селении, где им отказали в гостеприимстве. После этого он расстался с не выдержавшим испытание Мусой, но предварительно объяснил, что все поступки его направлялись Аллахом. Корабль он испортил, чтобы тот не достался царю, отнимавшему все суда у рыбаков, а рыбаки потом смогут его вытащить из воды и починить. Мальчика он убил, чтобы тот не увлёк в неверие своих благочестивых родителей, которым будет дарован новый богобоязненный сын. А стена, которую он починил, принадлежала двум сиротам, и в ней был спрятан предназначенный для них клад.

– Ну и к чему это? – недоумевал Дольский.

– А к тому, что практически все толкователи Корана считают, что в данном случае речь идёт о легендарном бессмертном наставнике пророков аль-Хάдире, покровителе обиженных и путешествующих.

– Ну и что? – Дольский никак не мог понять, куда клонит Незнакомец.

– А как переводится Хадир с арабского? – Незнакомец быстро нарисовал пальцем в воздухе огненную арабскую вязь, и она зависла, плавясь, перед Дольским².

– Я что, должен ещё и арабский знать? – удивился он, взглянув на знаки.

– Конечно, – подтвердил Незнакомец. – Причём в совершенстве. Или какой же ты тогда алхимик?

Дольский всмотрелся в пылающую перед ним надпись и с удивлением перевёл: «Зелёный».

– Ещё есть история об Осирисе, воскресшем боге, воцарившемся в мире мёртвых и одновременно ставшем звездой.

– Я эту историю слышал, – воскликнул Дольский.

– Конечно, ведь её проходят в школе, – ехидно засмеялся Незнакомец. – Но того ты не знаешь, что древние египтяне часто изображали его зелёным. А звезда, в которую он превратился, у эллинов посвящена охотнику Ориону, которого любила Артемида. Она, правда, сама же его и убила, случайно. Но зато это позволило ему стать звездой.

И таких историй у разных народов довольно много, – заверил Незнакомец. – Чего стоит, например, рассказ из цикла короля Артура и рыцарей Круглого стола, где описывается, как сэр Гавейн отрубил на спор Зелёному рыцарю голову, а тот, подняв её с пола, сел на коня и напомнил Гавейну, что будет ждать его для ответного удара через год.

– И как звали этого рыцаря?

– Зелёный, – засмеялся Незнакомец, словно удивляясь чужому непониманию.

– И только? Его действительно так звали?

– Кто же тебе скажет своё настоящее имя? Ведь имя есть власть над его носителем. И тот обладает настоящей силой и властью в Мире, кто имеет Имя неписаное. Тот, чьё Имя известно только ему одному. Тот, кто не нуждается в имени, чтобы быть.

«Имя… Как зовут тебя, затерянный в Ночи? И скоро, совсем скоро, ты потеряешь всё. Даже имя…», – сказал кто-то скрытый в ночи, и тут же Дольский услышал иные тревожащие его неясным предчувствием звуки. Словно кто-то снова позвал его. Но каким именем его теперь звали, он не понял. В уме его проносились какие-то смутные видения: люди-стоны, разбросанные по улице ветром Ночи, летящие под луной чёрные всадники и тусклый свет горящей свечи, тающей немым криком заключённой в ней тени.

– Так кто же он? Человек? Дух? Языческий Идол? Хозяин этих мест? – спросил Дольский

– Да, – подтвердил Незнакомец. – Хозяин. И не только этих. А говорят разное. Одни утверждают, и раньше таких было большинство, что он – главный дух Чёрного Леса. Другие считают, что он – верховный бог Вотан, летящий по небу со свитой павших воинов, которых он сопровождает в свою Валхаллу. Третьи уверяют, что это неприкаянные души грешников с Каином и Иродом во главе. Или вождь гуннов Аттила, император Карл Великий и прочее. А для кого-то – и я точно это знаю – он – ангел Смерти; последнее, что он увидит, перед тем как умереть. Не случайно считается, что увидеть «Дикую охоту» крайне опасно для человека. А если он находился в этот момент на перекрёстке – значит скоро умрёт. И потому при первых звуках его рога страх выметает из Леса всех. Ещё бы, – Незнакомец презрительно засмеялся, – кому хочется увидеть Зелёного и Дикий Отряд его мертвецов?

Говорят, – голос его снова стал спокойнее, – как видишь, разное, но сейчас чаще можно услышать, что это – сам Дьявол, выходящий в человеческом обличье на Охоту. Дикую охоту, в которой его мертвецы насмерть загонят кого-нибудь из людей. Но что бы о нём кто ни говорил, ясно одно: он – сила, с которой встречаться небезопасно. Когда он охотится, в Чёрный Лес, куда и в обычное время не каждый войдёт, заходят лишь идиоты или самые отчаянные и глупые смельчаки. Но и они, услышав, как он мчится, не разбирая дороги, стремглав бегут оттуда. Особенно с тех пор, как Якоб из Штайнрида, известный в этих краях охотник и браконьер, был обращён им в камень.

– Неужели все это правда? – удивился Дольский.

– Кто знает? – многозначительно ответил Незнакомец. – Может, не всё. Но Якоб действительно исчез, а на одной поляне в глубине Леса появился каменный столб, очень напоминающий его профиль.

– Ты это услышал сейчас?

– Да. Не всё, правда, сказано. Но всё услышано.

– Как это? – воскликнул Дольский.

– Я же сказал тебе, – с лёгким раздражением напомнил ему Незнакомец, – что человек говорит не только языком, но и телом. Энергетическим телом или душой – в данном случае всё равно. А голос душ ты уже слышал. У всех, кто находится здесь, они говорят. О том, что их волнует, что с ними было или будет.

– Как? Даже о будущем?

– Конечно.

– Но каким образом?

Незнакомец тяжело вздохнул.

– Ох уж эта забывчивость Я не люблю повторяться. Душа не знает Завтра и Вчера. Ей ведомы лишь Всегда и Сегодня.

– Не понял.

– Отправляясь впервые в дорогу, не знаешь, что где-то твой Путь завершён, – повторил уже слышанную Дольским фразу Незнакомец.

– Ты хочешь сказать, что будущее, их и моё, уже произошло?

– Именно.

– И мы действительно можем о нём узнать?

– Вы – нет, – глаза Незнакомца хитро блеснули. – Но души ваши знают и говорят. Они даже знают, с кем они связаны разными узами. Но слышать и видеть будущее, читая души, как книгу, могут лишь избранные.

«Книга, которая – человек», – Дольский вспомнил ранее слышанную фразу. – О чем она? И как читают её?

– А как читают ветер? Ты пробовал? Получилось? – Незнакомец засмеялся в ответ на его мысль:

Книгу эту никто не писал, но она есть.

Она есть, но её нельзя прочитать.

Её нельзя прочесть, но можно открыть.

Открыть и увидеть.

Пойми, когда слышишь души, совершенно не важно, смеются в это время уста или сквернословят. И тогда можно услышать и увидеть такое, о чём их захмелевшие мозги даже не могут вообразить. Посмотри хотя бы на того, кто председательствует за столом. Он – зажиточный крестьянин, один из самых богатых в этих краях. Счастливчик Ганс. Как ему сейчас хорошо. Он продал товар и думает завтра приехать с деньгами домой, но того не знает, что в его доме орудуют сейчас мародёры.

– Как?

– Посмотри сам.

– Куда?

– Туда. – Незнакомец указал взглядом на пустую, обшарпанную стену под сводчатым потолком. – Смотри.

Но Дольский ничего не видел, кроме голой стены.

– Смотри: их восемнадцать. Они выводят из конюшни лошадей, вытаскивают из дома барахло, рубят мечами мебель, выбрасывают из окон горшки, посуду, стулья, разорванную одежду. Смотри: у забора одному прострелили голову и бросили в канаву. Другого уводят в кусты и там прикончат. Смотри! Смотри! Кто там кричит так страшно за домом? Смотри…

Дольский отчаянно вглядывался в стену. Голос Незнакомца как колокол звучал в его голове: «Не на стену смотри, а сквозь неё». Но как душе открыть свои глаза? Что ей мешает? Попробуй вглядеться в ночь, в мир, в себя, в безмолвие. Что ты увидишь там? Кричащие сны и души?

– Смотри изнутри, внутренним взглядом.

Лёгкое головокружение от выпитого усилилось настолько, что он, уже не чувствуя под собой опоры, казалось, завис над полом. Пьяные голоса исчезли, и вместо них он услышал другие звуки. Как ливень детства в душе. Что-то шевельнулось в темноте, ища его. Что? Пустота или смерть?

«И звёзды прольются…» Но чем? Слезами? Болью? Или масками Бога, которые сорвал Ветер? Сможешь ли ты увидеть в себе весь Мир или нет? Мир, чья кровь – скорбь и боль… Истекающий Мир… Мир-Книгу… Достоин ты открыть Книгу? Достоин.

Чей-то голос, как вода, по капле падающая на иссушённую землю, проник в него, прорастая словами:

«На Небе Разума разве всякая вещь не становится Небом?»

Слова-капли, падающие с небес:

Тяжело признаваться в прозрении,

И ответы известны тебе,

И вопросы не заданы,

Смыслы – забава ума.

Разве они существуют отдельно от мира,

В котором со мной растворились?

Но что это? Пока голоса звучали, Дольский увидел, как тяжёлый, спёртый, пропитанный винными парами воздух уплотнился, медленно растворяя стену. Жирные пятна на ней ожили, расползаясь, и сквозь них он увидел большой деревенский дом с пристройками и бегающих во дворе людей.

Видение было страшным.

Чья-то безумная боль ворвалась в него душераздирающим криком. Он видел, как мародёры убивали и насиловали людей, кромсая и уродуя их тела, и ничем не мог им помочь. Несколько обезглавленных трупов валялось в разных местах на земле. Обезумевшая женщина в разорванных одеждах ползала на четвереньках у канавы, пытаясь оживить двух своих мёртвых изуродованных детей. Выпущенный из загона скот, напуганный огнём горящей конюшни, метался по двору, топча трупы и разбросанные вещи.

В центре большого двора, весь в дымке от пыли, стоял человек, в котором нетрудно было узнать главаря. Он отдавал повелительным тоном распоряжения остальным, то и дело покрикивая.

«Всё, что не сможем унести – сжечь», – услышал Дольский его последние слова.

Поглощённый увиденным, Дольский уже не чувствовал собственного тела. Его жизнь, казалось, сосредоточилась в одном, полном ненависти взгляде, который он направил в сторону главаря. Изо всех сил он ударил взглядом мародёра и вдруг, с ликующим удивлением, увидел, как тот, словно шляпа, сорванная с головы ветром, рухнул на землю и, кувыркаясь в пыли, быстро покатился к забору.

С большим трудом, ошарашенный, весь в грязи и навозе, он встал и с ужасом посмотрел туда, откуда был нанесён удар, и Дольский готов был поклясться, что их взгляды встретились.

«Убирайся!» – мысленно крикнул он, вложив всю энергию в свой взгляд, и мародёр с жалобным криком упал как подкошенный на колени, прижимая к лицу руки.

«Убирайтесь!» – снова мысленно крикнул Дольский и увидел, как остальные мародёры, побросав вынесенные из дома вещи, в ужасе бросились бежать.

«Ага!» – он мысленно захохотал, поворачиваясь лицом к Незнакомцу.

– Великолепно, – одобрил тот. – Ты делаешь успехи. Но хватит. Остановись. Погаси себя. Слышишь?

– Себя?

В то же мгновенье Дольский почувствовал, что горит. Всё полыхало в нём, не обжигая. И остановить огонь он был не в силах. Он хотел сказать что-то в ответ, но вместо слов из его рта, с кашлем и криком, вылетали сгустки пламени.

«Что со мной? Я горю? Горю!»

Его била дрожь, словно тело вот-вот готово было взорваться. И тут же он услышал, как где-то далеко дрожит встревоженная его болью земля.

«Стой! Ты должен овладеть собой», – услышал он свой голос. Но грохот в недрах земли усиливался. И тогда он вспомнил Марию. Её сияющие глаза. Как синие бездонные воды… Воды… Поющие потоки его любви…

И огонь внутри начал стихать.

– Я тебя предупреждал. – Незнакомец смотрел на него сочувствующе. – Будь осторожен. Этой энергии достаточно, чтобы разрушить весь мир, но недостаточно, чтобы его воссоздать. Я знал одного человека, который, обладая подобной силой, предпочел погубить себя, чем казнить этот мир.

– И что с ним стало?

– Он где-то умирает бесконечно в иных мирах.

Дольский пристально взглянул в глаза Незнакомца, и ему показалось, что они на миг стали печальными. «Печальные глаза на лике Смерти… Почему я так подумал? …Не всматривайся…»

– И всё-таки я их спас, – торжествующе сказал он, с трудом переводя дыхание.

– Не уверен, – Незнакомец насмешливо улыбнулся. – Можно ли вообще спасти кого-то, пройдя или прервав его путь? Ты их не спас, а лишь отсрочил их гибель, сыграв в спектакле предназначенную тебе роль. У каждого из нас своя роль на Карнавале Жизни, даже у Смерти.

– И что их ждёт? – с напряжением спросил Дольский.

– Через год, летом, крестьяне, озлобленные набегами мародёров, нападут в Чёрном Лесу на них. Из пойманных – двух закопают живьём, а шестерых повесят. Но другие, сбежавшие от них в лесу, приведут большой отряд. Вся деревня будет сожжена, а жители после долгих пыток перебиты. В том числе и Счастливчик Ганс. Его после долгих мучений поставят с пятью крестьянами в ряд друг за другом и одной пулей, пущенной из мушкета в лоб первому, покончат со всеми разом.

Дольский подавленно молчал.

– Куда я попал? – наконец заговорил он. – Что за мир наоборот? Мне душно в нём. Душно…

Комок подкатил к его горлу. От охватившего его бессилия Дольский стал задыхаться, словно погружаясь в какую-то щемящую боль, как в воду. Вода текла сквозь него, омывая душу, но не могла смыть той липкой грязи, в которую, как ему казалось, он был погружён.

– Брось, – прервал его мысли Незнакомец. – Не спеши осуждать тех, кого не понимаешь, ведь люди – это всё. И у каждого из них – свои авгиевы конюшни³ и свои сады Гесперид⁴.

И словно подтверждая его слова, чей-то голос, звучавший за его спиной, тихо нараспев сказал:

Да, человек есть башня птиц,

Зверей вместилище лохматых,

В его лице – миллионы лиц

Четвероногих и крылатых.

И много в нём живёт зверей,

И много рыб со дна морей,

Но все они в лучах сознанья

Большого мозга строят зданье…

– Ты принадлежишь к тем, кто φυχή έστιν δ άνθρωπος αϋτος⁵, – продолжил Незнакомец, перейдя вдруг на древнегреческий. – Мыслящим высотой. Но люди бывают разные. Разные, потому что в отличие от всех остальных – животных, рыб, насекомых – им дан выбор. И как они воспользуются им, от тебя не зависит. Я понимаю, это тебя мучит. Но стоит ли печалиться о том, что от тебя не зависит? Стоит ли себя винить в этом? Стыд и ощущение вины могут сжечь их носителя. Как ангела-хранителя Адама.

– Как это? – удивился Дольский. – Никогда об этом не слышал.

– Да разве только это? – в голосе Незнакомца слышалась неприкрытая ирония. – Ты знаешь Каабу – главное святилище ислама в Мекке, в один из углов которого заделан священный чёрный камень?

– Конечно.

– Так вот. По одной легенде этот камень был белым, но почернел от грехов паломников. А по другой – он всегда был чёрным, так как представляет собой упавшего с неба, почерневшего и окаменевшего ангела-хранителя согрешившего Адама. Вот так. Впрочем, считается, кровью Христовой с Адама был смыт первородный грех. Ведь череп его был когда-то похоронен в земле на Голгофе. И таким образом, кровь Христа, пролитая им на кресте, изливалась на останки Адама, смывая с него первородный грех. «Look, Lord, and find both Adams met in me», – как писал Джон Донн. Так с Адама грех был смыт, но не с людей.

– Создаётся впечатление, – заметил Дольский, ковыряясь в своей тарелке, – что первородный грех уже заложен в человека с его рождением и проявляется в его недостатках.

– Но почему заложен? – воскликнул, отрываясь от еды, Незнакомец. – Вот в чём вопрос. Что это? Проклятье Бога? Или возможность вознестись к Богу через искупление? И вы, наследники Адама и дети Господа, должны решить. И вот тут-то и выясняется, что глупо бороться со своими недостатками, пытаясь просто искоренить их. Наивные людишки, заявляющие, что весь материальный мир изначально греховен, не стремятся переработать свои страсти, чтобы стать их хозяевами и использовать их энергию во благо, а пытаются их в себе просто убить. Или, если сказать иначе, отрубить себе крылья. Не понимая истинной причины необходимости приобретения власти над своими страстями, они вынуждены опираться на авторитет традиции, но никакой авторитет не может оградить человека от страстей и сомнений. И уже зародившись, они начинают терзать человека, заставляя его с ещё большим усердием терзать свою плоть.

Незнакомец умолк, с аппетитом расправляясь с остатками фаршированного фазана, а Дольский почувствовал, как в нём дивным цветком прорастают чьи-то странные стихи:

Кто плоть свою страданьем умерщвляет,

Не движимый покорностью законам,

Из лицемерья, гордости безмерной, –

Те похотью, мятежными страстями

И злобою бывают казнены.

Они лишь дух свой мучают, безумцы.

Стараясь плоть страданьем укротить,

Не служат Мне, но в слепоте греховной

Приносят в жертву демонам себя…

– Вот так, – заключил Незнакомец, вытирая салфеткой свои губы, когда стихи затихли. – Зло не исходит от Бога. Оно исходит от нас самих, когда мы предпочитаем его добру.

Кстати, один из церковных реформаторов⁶ вообще утверждал, что добрые дела скорее закрывают, чем открывают человеку доступ в Царство Божие, так как дело не в добром поступке, а в мотивации, намерении. С какой мыслью ты его сделал? На что рассчитывал, делая добро: на похвалу и вознаграждение? Или совершал его ради самого добра, чтобы сделать лучше своим ближним? Иными словами, добрыми или злыми бывают не дела, а лишь намерения.

– Но так любое намерение опорочит сделанное, –

заметил Дольский. – Ведь даже если человек не ждёт благодарности от тех, кому помог, он надеется получить её от Бога. Значит, он рассчитывает, что это ему зачтётся, если не на этом свете, то хотя бы на том.

– Ну что ж, – пожал плечами Незнакомец. –

Это лишний раз подтверждает, что люди, как правило, не могут отличить одно от другого. Такое под силу лишь бессмертным. Тем, кто превзошёл человеческий предел, ограниченный его желаниями, и занимающимся их удовлетворением умом.

Можно вырубить лес, срыть гору или осушить океан. Но труднее всего приобрести власть над своим разумом. И потому Сатана будет всегда иметь власть над людьми, пока это происходит.

– Неужели Сатана столь всесилен? – спросил Дольский.

– Отнюдь, – по лицу Незнакомца пробежала невольная гримаса. – Сатана не управляет Сущностью, но господствует над формой. Мир форм – мир запечатлённых желаний. Всякая форма есть смерть, иллюзия, ибо преходяща.

По сути, зло есть сомнение добра в самом себе. Истинное имя Сатаны, говорят каббалисты, есть перевёрнутое имя Иеговы, где Сатана – не есть чёрный бог, но – отсутствие Бога. Его полное отрицание. Как у Мефистофеля Гёте⁷: «Я отрицаю всё – и в этом суть моя». Хотя Бёме⁸ говорил об этом иначе: «Чёрт есть соль, придающая вкус миру». Отрицание и ограниченность есть главнейшие причины бесчисленных человеческих заблуждений. Возможно, потому Лейбниц⁹ и утверждал, что всякое учение истинно в том, что оно утверждает и ложно в том, что исключает.

Незнакомец откинулся на спинку кресла и подвёл итог сказанному.

– Эта ложная иллюзия возникает потому, что мы представляем себе окружающие нас вещи не такими, какие они на самом деле, но такими, какими их желаем. Она возникает в результате желания человека преодолеть свою ограниченность её же средствами, бесплодно пытаясь выйти за пределы установленных форм. La forme c'est rien, mais est sans la forme¹⁰. И потому Мир вечно останется для человека загадкой, ибо он меряет духовное телесной мерой.

Незнакомец замолчал, словно собираясь с мыслями. И Дольский отчётливо услышал, как за ближней стеной кто-то тихо откашлялся и, ехидно картавя, проговорил:

– Почему мы отказываемся признать в себе или в наших ближних обилие того давящего, зловонного, плотоядного, развратного нервного возбуждения, которое составляет самую суть органической клетки? Мы склонны скорее приукрашивать и истолковывать по-своему; всячески убеждая себя, что все ложки дёгтя в бочке мёда, все волоски в супе являются виной кого-то другого, неприятного и отталкивающего. Но рано или поздно мы поймём, что всё, что мы думаем, делаем, всё, чего хотим и о чём мечтаем, несёт на себе печать плоти.

– Возможно, в этом что-то есть, – заметил в ответ другой голос. – Но дело в том, что человек притягивает духов согласно чувствам и желаниям своим. Каковы чувства, таковы и духи, окружающие его. Вот почему надо думать о добром и высоком.

Да-да, – голос стал громче. – Особенно нас мучает обеспокоенность тем, как нас воспримут, какое впечатление мы производим и как нам себя получше перед другими подать, забыв, что иллюзия собственного величия более всего энергетически истощает нас. Так, присваивая себе данное нам Богом, мы оскверняем благо понятием о заслуге.

Внезапно говоривший поперхнулся, и хрип его перешёл в затихающие жалобные причитания.

– Слышишь? – тихо сказал Незнакомец Дольскому, почему-то сощурив левый глаз. – Во имя чего бы ни проливали кровь люди, она всегда течёт одинаково. И ты знаешь это. Значит, они слепые для добра и зла, для света и тьмы. Они – пленники иллюзий. И не вырваться им из плена никогда.

«Не вырваться? О чём он? Что скрывает? Какое это имеет отношение к нему?», – в смятении подумал Дольский.

Вдруг он увидел, как в слабо освещённой горящим в печи светом камере несколько палачей яростно пытали человека. Их крики-вопросы носились под потолком, пугая их собственные тени, и человек, висящий на дыбе, бился в конвульсиях от нечеловеческой боли. Его тень падала на стену, кривляясь в ритм пляшущих огней, и сколько так продолжалось, Дольский не знал.

Время превратилось в кровавое желе, в котором, как мухи в паутине зависали мгновенья, обращаясь в минуты, дни, месяцы, годы, столетия.

Наконец крики, рвущие пространство в клочья, затихли. И Дольский снова увидел камеру и человека в рубище, стоящего у огня. Его держали за плечи, развернув в сторону сидевших лицом к Дольскому судей. И поэтому тот ли был этот человек, которого раньше пытали, или другой, Дольский не мог понять. Судья орал на него, угрожая новыми пытками, а палач размахивал перед ним раскалёнными докрасна щипцами. Но человек вдруг сам протянул руки к огню так близко, что палач и его помощники от него отшатнулись, и медленно провёл руками по пылающим углям, слегка касаясь их кончиками пальцев.

– Что ты делаешь? – в ужасе спросил его один из судей.

– Я разогреваюсь, – ответил человек, и голос его звучал глухо, как из-под земли.

– Всё! Наше терпение кончилось, – выкрикнул сидевший в центре судья. – Будешь ты приговорён к смерти. Будешь ты скручен и связан так, что кровь будет хлестать из тебя, как из забитой насмерть свиньи. И повезут тебя по улицам, и будет повязка на твоём лбу с надписью: Ecce sortilegus¹¹

– Нет, – ответил человек. – Я не гадатель. Я не гадаю. Я – знаю. Я вижу сквозь время. Сквозь пространство. Сквозь предметы и тела. И где бы я ни находился, что бы ни делал, я свободен. Кто может связать меня?

Медленно запустив руку в огонь, он достал из жаровни раскалённый уголь и, повернувшись к судьям боком, взял его в рот, а затем с силой выплюнул в их сторону. Погасший уголь, шипя, упал на пол и закатился под судейский стол.

– Скоро. Совсем скоро, – заговорил человек снова, и голос его бился, как мяч о стены. – Во мне зреет новое Имя. Оно рвётся наружу. И оно не обожжёт мне уста, как и этот камень.

Человек повернулся в сторону Дольского, и его отрешённое лицо, подсвеченное бьющим из печи снизу огнём, показалось Дольскому удивительно знакомым. Но в следующее мгновенье человек снова отвернулся, и видение начало таять.