Kitobni o'qish: «По Америке с русской красавицей»

Все события и люди, о которых рассказывает эта книга, – подлинные. Прямую речь героев автор постарался записать максимально точно. Пришлось изменить лишь некоторые имена, вы поймете почему.

Знакомство

Летом я приехал в Нью-Йорк по делам. Мы пообедали со старым приятелем, поговорили за жизнь, он спросил, как у меня со временем и с деньгами. С деньгами было неважно, со временем значительно лучше. Я как раз закончил книгу и мог позволить себе непродолжительные каникулы.

– Есть возможность заработать, – сказал приятель. – Дочь одного московского бизнесмена, некоего Петра Васильевича Гусева сейчас в Нью-Йорке. Она хочет прокатиться по стране. Поездку оплатит папаша. Если бы ты мог провести такую экскурсию… Ты же сам сказал, что деньги тебе не помешают. А дочка – редкая красавица. Кстати, она недавно с мужем рассталась.

– Пусть этот бизнесмен обратится в туристическое агентство. Причем тут я?

– Давай так: Петр Васильевич сам тебе позвонит и все объяснит.

Звонок раздался около четырех часов вечера, значит, в Москве полночь. Голос Гусева был приятный, такой густой баритон. Он хотел казаться человеком деловым и энергичным, но получалось не очень убедительно. Скорее, он казался растерянным.

– Понимаете ли, Рита хочет остаться в Америке. Она моя единственная дочь. Я вообще человек, у которого родственников по пяти пальцам считать. Жена умерла пять лет назад. С тех пор самый близкий человек для меня – это дочь. Ее тетка, сестра покойной матери, уже двадцать лет живет в Америке. Кроме того, родственники ее бывшего мужа там живут. К чему я это говорю? Рита побывала в Америке четыре раза. И влюбилась в эту страну. Загорелась идеей все бросить и уехать туда. А я бы этого не хотел, очень не хотел. Но не могу этому помешать.

Возникла долгая пауза.

– Я могу чем-то помочь?

– Честно говоря, моя цель в том, чтобы Рита выбросила из головы эту блажь – переезд за океан. Я мечтал о том, чтобы она жила в России. Нашла здесь свою судьбу, родила детей. Я бы на старости лет хоть с внуками понянчился. Условия жизни у Риты здесь, в России не хуже, чем за границей. И я не понимаю, чего ей не хватает.

– Значит, чего-то не хватает.

– А что у меня за жизнь будет, если она и вправду уедет? – Гусев не слышал моей реплики. – Скажу прямо – жизнь тусклая. Я не хочу, чтобы вы вели с Ритой разговоры типа такого: пожалей отца, останься в России… Я просто хотел, чтобы ее решение о переезде в Америку было осознанным. Чтобы она поняла: куда едет и чего ей ждать от новой жизни. Хотел попросить вас проехаться по Америке вместе с Ритой. Пусть посмотрит на жизнь, на быт простых людей. Увидит настоящую Америку.

– Что такое настоящая Америка я и сам толком не знаю.

– Ну, покажите ей то, что знаете. Сами придумайте маршрут. Ее сегодняшние впечатления – это поверхностный взгляд туристки. Раньше Рита видела лишь внешний глянец Америки. Нью-Йорк с его небоскребами, магазины для толстосумов на Пятой Авеню, богатые районы Лос-Анджелеса, особняки и пляжи Майами. Ей кажется, что это и есть настоящая Америка. На самом деле настоящей Америки она не знает. Я много раз бывал в этой стране по делам бизнеса. И скажу так: я Америкой не очарован.

– Послушайте, никакой проблемы нет. Ваша дочь поживет здесь некоторое время и вернуться назад, если ей не понравится. Это и будет ее осознанный выбор.

– Ну, вы не знаете Риту, ее странный характер. Если она сделает ошибку, перебравшись в Америку, то в своей ошибке никогда не сознается. Она будет до конца на зло всем, прежде всего, на зло мне, отстаивать свою правоту, хотя знает, что не права. Вы понимаете, о чем я? Есть люди, которые не умеют признавать своих ошибок. Вот она из таких людей. Она переедет в Америку, затем разочаруется в этой стране. Но обратно все равно не вернется. Всем будет повторять: я сделала правильный выбор, когда уезжала. Прошу вас: прокатитесь с ней по Америке. Пусть посмотрит, подумает… За две недели работы десять тысяч долларов. Плюс дорожные расходы.

– Если я соглашусь, то не стану подталкивать вашу дочь к какому-либо решению. Уезжать ей или оставаться в России – пусть решает сама.

– Конечно. Все, что от вас требуется, – сопровождать мою дочь в этой поездке. Рита – очень жадная до новых впечатлений. Она любит путешествовать. Ей все время нужны новые люди, новые характеры. Она пробует себя в литературе.

– Стихи о любви? О природе?

– Проза, повести на бытовые темы. И про любовь тоже. На мой взгляд – очень даже неплохо. Впрочем, я не профессионал.

– А почему вы решили доверить именно мне эту… Ну, так сказать, важную миссию?

– У нас есть общие друзья… Я читал два ваших романа, они мне понравились. Кроме того, я знаю, что вы порядочный человек, что вам можно доверять. Поэтому и решил попросить вас об этом одолжении.

– Ну, не знаю, – я был польщен. – А если она не захочет?

– Я же говорю: она очень любит дорогу. Новые впечатления, новые люди – это то, что надо.

Я записал телефон и адрес Риты, пообещал перезвонить завтра и положил трубку. Я сварил кофе, сел на подоконник и с высоты двадцатого этажа стал смотреть, как внизу движется поток машин.

* * *

Нью-Йорк накрыло знойное марево уходящего дня, город плавился от жары, но в номере было прохладно. Не зная, чем себя занять, я расхаживал от стены к стене и обдумывал ситуацию. С деньгами было неважно. На одной из московских киностудий планировали экранизировать мою книгу, но окончательное решение отложили до осени. В издательстве застряла последняя книжка и, по достоверным сведениям, вопрос с ней будет решен нескоро.

Да, десять тысяч – это очень кстати. Но, сказать по правде, я сомневался в том, что моя будущая поездка по Америке с дочерью Гусева даст какой-либо результат. Если уж эта Рита, человек упрямый, решила здесь остаться, то никакая автомобильная экскурсия этого решения не изменит. Зачем тогда морочить голову ее отцу и тянуть с него деньги?

Я снова сел на подоконник и стал смотреть на поток машин. Пожалуй, деньги я могу заработать литературным трудом. На мой официальный сайт иногда приходят письма людей, которые предлагают разные литературные проекты. Елена Ивановна, женщина средних лет из Москвы, давно пробующая свои силы в литературе, закончила объемный авантюрный роман, в котором, как она написала, есть «вкрапления любви на основе личных чувств и переживаний».

Она хотела отправить свое произведение в издательство, но сомневалась в своих силах, боялась отказа и просила, чтобы я ознакомился с текстом и отредактировал его, «придал роману изящество и блеск». Если же даже после моей редактуры издательство ответит отказом, Елена Ивановна издаст роман за свой счет, потому что книга ей очень дорога. Последние пару дней я думал над этим предложением.

Подвернулся и другой вариант: бизнесмен из Питера, некий Илья, хотел издать мемуары, чтобы, как он писал: «детям осталась память о годах моей бурной юности, чтобы можно было такую книжку подарить друзьям, бизнесменам, с которыми веду дела сейчас». Я дважды разговаривал с Ильей по телефону, он хотел встретиться, ответить на вопросы, надиктовать воспоминания. Мне предстояло сделать из его устных рассказов литературное произведение.

«Это будет повествование о людях, с которыми дружил в юности, о первой любви и всяком таком, – сказал Илья. – Возьмем такой период: с тринадцати лет до девятнадцати. Название книги уже есть – «Я был пацаном». «Может, стоит взять и более поздние годы? – спросил я. – Скажем, от двадцати до тридцати?» «Нет, – твердо ответил Илья. – Вот этого делать не надо. Только юность и ранняя молодость. И на этом точка». Я обещал подумать и перезвонить.

Честно говоря, редактировать женскую прозу душа не лежала, перспектива заняться книгой воспоминаний о бурной юности Ильи «Я был пацаном» – нравилась мне больше. Подумав, я пришел к выводу, что одно другому не мешает, я бы смог посвятить Рите дней десять или две недели, а затем встретиться с Ильей и обсудить все вопросы. Я пил кофе и листал атлас Америки, прокладывая маршрут будущей поездки, и делал заметки в записной книжке. Покончив с этим делом, набрал телефон Риты, представился и договорился о встрече в шесть часов вечера в летнем кафе возле отеля «Ньюйоркер».

– Как вас можно узнать? – спросил я. – Там много народа.

– Вы увидите самую красивую женщину. Это буду я, – у моей собеседницы был глубокий волнующий голос. – Без шуток. Ну, на всякий случай, чтобы не ошиблись: на мне будет синее платье без рукавов и нитка коралловых бус.

Я прибыл на место на пять минут раньше назначенного времени. Это было обычное летнее кафе. На тротуаре под зеленым тентом были расставлены столики и стулья. Я скользнул взглядом по женским лицам и безошибочно угадал Риту, даже не обратив внимания на цвет ее платья и коралловые бусы. Она действительно была самой красивой женщиной в этом кафе, возможно, во всем квартале. Может быть, во всем Манхеттене.

Светлые прямые волосы, прямой нос, большие синие глаза и яркий чувственный рот. Платье подчеркивало все достоинства фигуры. На неудобном пластиковом стуле Рита сидела, будто королева на троне, свободно и величаво. Встретившись со мной взглядом, она помахала рукой.

Еще минуту назад я сомневался, надо ли ввязываться в эту историю с поездкой. Теперь мои сомнения рассыпались в пыль, а пыль унес легкий ветерок. Ехать надо, – вот оно, единственно верное решение. И дело не в деньгах, теперь сам мечтал об этой поездке. Я сел на свободное место, поздоровался, заказал кружку светлого пива и чипсы с сальсой. Мы поговорили ни о чем, обменялись мнениями о погоде, политических событиях в Европе и о нью-йоркских отелях.

– Я разговаривала с отцом, он сказал, что вы согласились повозить меня по Америке, показать что-то интересное. Правильно?

– Еще не согласился, я думаю. И вижу свою задачу так: вы решили остаться в стране, которую мало знаете. Ваш отец просил меня лучше познакомит вас с Америкой, чтобы ваше решение, – оставаться здесь или нет, – было основано не только на поверхностных впечатлениях. Но и на информации, которую вы почерпнете, покатавшись со мной. Я помогу вам чуть лучше узнать Америку, – это и есть моя задача.

* * *

Я достал из сумки атлас и показал Рите маршрут и коротко объяснил, почему я хочу остановиться именно в этих местах.

– Я не вижу здесь Лас-Вегаса, Гранд Каньона и Майами, – сказала Рита. – По-моему, интересно посетить какие-то знаменитые места. Посмотреть достопримечательности. Скажем, природный парк Йелоу Стоун с его гейзерами и лес тысячелетних секвой под Лос-Анджелесом.

– В таком случае, если хотите увидеть разные памятные места, обратитесь не ко мне, а в туристическое агентство. По природным паркам и прочим достопримечательностям туристов возят на больших комфортабельных автобусах. Гиды – знающие люди. Они доходчиво обо всем расскажут. Какая длина, ширина и высота статуи Свободы, какая глубина Гранд Каньона и так далее. Вы вернетесь в Москву с набором фотографий, сувениров и справочников. Останется масса впечатлений. А я отправлюсь домой.

Рита задумчиво смотрела куда-то вверх, решая про себя, что делать.

– Это как-то грустно. Побывать здесь и не посмотреть достопримечательности. Давайте по-честному: отец попросил вас показать мне задворки Америки. Кварталы, населенные беднотой, очереди на биржу труда, разные клоаки и помойки. Чтобы я поняла: вот она, настоящая Америка. И сделала правильные выводы. То есть осталась в России. Так?

– Нет. Он просил показать вам Америку. И обещал заплатить. Ну, потому что мое время чего-то стоит. О клоаках и помойках речи не было. Я могу вам показать ту Америку, которую знаю. Познакомить с людьми, с которыми знаком.

– Ну, хорошо, – Рита кивнула. – Тогда примем компромиссный вариант. Все намеченные мероприятия мы выполним. Но давайте расширим культурную программу… Мы заедем вот сюда, – Рита взяла карандаш и провела на карте ломаную линию. – Я хочу посмотреть Ниагарский водопад. И еще… Хочу встретиться с колдуньей вуду. Только настоящей. А не какими-то проходимцами, которые умеют раскладывать карты Таро, гадают на хрустальном шаре и кофейной гуще. Пудрят мозги и выкачивают деньги из доверчивых граждан, хотя их болтовня ничего не стоит. Да, мне нужна настоящая колдунья вуду. Вы можете устроить колдунью?

Я задумался. Знакомством с колдуньей я не мог похвастаться, но знал человека, который мог организовать такую встречу.

– Пожалуй. Но тогда придется ехать далеко на юг, в Луизиану, в Новый Орлеан.

– Отлично, по рукам. И еще одна просьба… Понимаете ли, я пишу прозу, – Рита выглядела немного смущенной, будто сознавалась в постыдном грехе. – Сочиняю повести. Они не достаточно толстые, чтобы называть их романами. И хотела бы… Короче, мне нужен какой-нибудь специалист по современной американской прозе. Хочу, чтобы он прочитал что-то из моих вещей. И честно сказал: это можно будет опубликовать в Америке или не стоит надеяться. Понимаете? Перевод уже готов. Это для меня очень важно.

– Понимаю, – кивнул я. – Ну, возможно, я смогу показать вашу рукопись кому-то из литературных агентов, критиков или специалистов по русской литературе, которым доверяю. Я не обещаю, но постараюсь.

И тут же добавил, что нет смысла идти по сложному пути. Я сам могу прочитать повесть и сказать свое мнение. Уверен, почти на сто процентов, что мои оценки совпадут с теми оценками, что выдадут американцы. Рита вежливо, но твердо отказалась. Да, мое мнение ее интересует. Но она хотела бы издать свою книгу в Америке, а не в России. Можно считать это блажью, прихотью избалованной женщины – как угодно. Но она хочет издаваться здесь, а не там. Именно поэтому… Я кивнул головой: мол, понимаю.

Рита сняла спортивную сумку, висевшую на спинке стула, и достала папку с рукописью.

– Вот. Повесть «Легкое дыхание любви».

Я открыл папку, прочитал несколько абзацев и не споткнулся, написано гладко, – ничего не скажешь.

– Наконец, последнее, – сказала Рита. – Мне надо найти одного человека. Бывшего мужа. Найти и дать ему пощечину. Или две. В принципе, искать его не надо. Он ни от кого не прячется.

– Это только пощечины? Или вы хотите устроить бывшему мужу что-то, ну, посерьезнее? В этой стране люди иногда выясняют отношения с помощью пистолетов.

– Садиться в тюрьму из-за этого дурака я не собираюсь.

* * *

Я предложил зайти в немецкий ресторан, что в двух кварталах отсюда, и поужинать. Народу было много, нам пришлось полчаса стоять в очереди. Наконец мы получили столик на двоих в дальнем углу зала. Рита сказала, что читала пару моих книг, эти романы бы ей понравились. Я сделал вид, будто верю этому лестному отзыву, но от вопросов воздержался.

Зачем задавать вопросы, на которые у собеседника нет ответов? Я был уверен, что Рита ничего моего не читала, а наговорила комплименты для того, чтобы польстить авторскому самолюбию. Еще она сказала, что не отправилась бы в эту поездку с человеком случайным, которому не доверяет. Но я – это совсем другое дело. Я писатель, человек порядочный, нравственный…

Это, пожалуй, уже был перебор. Конечно, человек я порядочный, ну, до определенной степени. И нравственный, так сказать, в некотором смысле слова. Но комплиментов, которые я услышал тогда за какие-нибудь полчаса, мне не доводилось слышать за последнюю пятилетку. Это настораживало. Поразмыслив, я пришел к выводу, что эта поездка Рите нужна гораздо больше, чем мне показалось сначала. Нужна не ее отцу, а именно ей.

Во-первых, с бывшим мужем, она связывает какие-то планы. Во-вторых, встреча с колдуньей вуду нужна, чтобы как-то изменить жизнь. В-третьих, повестью «Легкое дыхание любви» Рита очень дорожит. Повесть уже переведена на английский, она распечатана и сброшюрована. Рита захватила «Дыхание» на встречу со мной. И сразу поставила условие: я должен показать ее опус кому-то из литературных агентов или издателей, с которыми знаком.

Значит, к встрече со мной Рита готовилась заранее. Не она ли попросила своего отца позвонить мне, немного приврать и… Я не додумал эту мысль. К чему строить предположения, если скоро я буду все знать наверняка, точно?

Мы хорошо устроились и обговорили некоторые детали будущего путешествия. Послезавтра с утра возьмем напрокат машину и двинем на запад, к Ниагарскому водопаду. Ночевать можно в мотелях, что стоят на хайвеях или предместьях больших городов, а лучше всего – в туристических лагерях и кемпингах. Для этого я куплю две палатки, спальные мешки, фонарики и еще кое-какие вещи, что могут пригодиться в дороге. Послезавтра возьму напрокат машину.

Из дальнейшего разговора я понял, что Рита – это человек настроения, она немного взбалмошна, упряма и эгоистична. В то же время она не умеет долго сердиться, далеко не глупа, придерживается левых взглядов. В конце ужина Рита заглянула мне в глаза и сказала:

– Очень рада нашей встрече. Вы мне очень понравились.

Мы вышли на улицу, солнце давно свалилось за громадины высотных домов, с океана дул ветерок, разгоняя жару. Попрощавшись, я двинулся к автобусной остановке, а Рита к Рокфеллер центру. Я, подчиняясь безотчетному порыву настроения, остановился и оглянулся.

Рита шагала уверено, ставила ноги в линию и держала спину прямой. Платье тесно обтягивало ее талию и бедра. Я еще мог окликнуть ее, догнать и все отменить. Сейчас я вспоминаю ту минуту, и мне кажется, будто именно так все и было: мне хотелось остановить Риту и отказаться от будущей поездки под каким-нибудь надуманным предлогом. Тут я вспомнил взгляд Риты и ее слова: «Вы мне очень понравились». Черт, а вдруг это судьба, вдруг… Я проводил Риту взглядом, повернулся и заспешил к автобусной остановке.

Валить!!!

На следующий день удалось закруглить все дела. Я сделал необходимые покупки, созвонился с профессором одного из университетов, специалистом по русской литературе и почтой отправил ему повесть «Легкое дыхание любви». Навел справки о колдунье вуду. Кажется, встретиться с ней можно без особых затруднений. Побывал в агентстве по прокату автомобилей и убедился, что в пору летних отпусков выбор весьма ограничен.

Пришлось довольствоваться «Крайслером Пацифика», этаким гибридом мини-вена и внедорожника. Машина вместительная, с большим объемом двигателя и очень мягкой подвеской. В ней чувствуешь себя так, будто сидишь на мягком диване перед телевизором. Когда «Крайслер» входит и выходит из поворота, водителя болтает из стороны в сторону, а сидение куда-то проваливается, пружинит. Возможно, такая машина – неплохой вариант для большой многодетной семьи, я бы предпочел нечто иное. Зато, разложив задние сидения, здесь можно ночевать, чувствуя себя очень комфортно.

В общем и целом к поездке все готово.

Но чтобы сразу расставить все точки над I, окончательно прояснить вопрос «Валить из России или не валить?» и больше к нему не возвращаться, посвятив время приятным прогулкам. Поэтому я решил организовать встречу Риты с двумя весьма компетентными господами, выходцами из России, способными, как мне тогда казалось, коротко и объективно ответить на этот простой вопрос.

Сразу скажу, что из моей затеи ничего не получилось. Нет, компетенция и опыт моих знакомых не вызывали сомнений. Но разница в оценках и суждениях оказалась диаметрально противоположной.

Они «перебирали», уходили в крайности, были слишком категоричны – а это всегда настораживает. Я решил, оставив без комментариев оба мнения, просто представить их на суд читателя, и от себя добавить, что готового решения нет, ответа на вопрос «Валить или не валить?» лично я, послушав этих опытных людей, не нашел. Я добросовестно записал монологи моих героев и краткие ремарки Риты.

Первый мой знакомый Павел – бывший преподаватель уголовного права, ныне – практикующий юрист из Нью-Йорка, который предоставляет услуги вновь прибывшим соотечественникам. Он старается облегчить получение вида на жительство, гражданства, помогает приобрести бизнес и представляет интересы сторон в суде общей юрисдикции. Павел живет в Америке пятнадцать лет, начал почти с нуля, добился если не процветания, то прочного положения в обществе, финансового благополучия. Другими словами, он миллионер. Женат, трое детей.

С Павлом мы встретились в одном из небольших ресторанчиков в Бруклине. Наш собеседник оказался категоричен:

– Собственно, вопроса валить или не валить, не существует. Разумеется, валить. Жизнь одна и разменять ее на серое убожество русской жизни, на бесконечную копеечную рутину, когда самое незначительное событие, например, покупка костюма или ботинок, становится важным, первостатейным событием, – глупо. Валите. Чем скорее, – тем лучше. Как жить на новом месте – решите по дороге. Или по прибытии.

– Я бы не рубила с плеча, – вставляет Рита. – Как говорится: на одном месте и камушек обрастает. Или так: где родился – там и пригодился.

– Камушек, обросший мхом, – это не для меня. Мне нравится другая поговорка: катящийся камушек – мхом не обрастает. Я хочу, чтобы вы поняли принципиальную разницу между жизнью в России и Америке. Андрей когда-то подарил мне свой роман «Заблудившиеся». Там разговаривают два мужчины. Оба живут и работают в Москве, тащат свою телегу: работа, дом, грошовое существование от получки до получки. Им тошно, тяжело. Но первый герой – другой жизни для себя не видит. Другой мужик решил уехать на север, работать в золотодобывающей артели. Первый говорит приятелю: чего ты там забыл? Работа от зари до зари, жизнь в палатках и бараках, нет женщин, нет нормальной пищи. Ради чего все это? Второй мужик отвечает: там я буду знать, что у меня есть шанс найти огромный самородок. И навсегда изменить жизнь. Да, шанс невелик. Но он есть. Каждому человеку надо знать, что шанс у него есть. Вот в этом отличие здешней жизни от российской. Здесь этот шанс есть, а там нет. Сколько ни старайся, так и останешься внизу.

– Звучит, как приговор.

– Окончательный, не подлежащий обсуждению. Конечно, мои выкладки не относятся к «элите» русского общества. Приватизаторам, отхватившим на шару самые лакомые куски государственной собственности, которая была создана десятилетиями, поколениями людей, получивших дырку вместо бублика. Или к детям государственных сановников, которым все дано от рождения: апартаменты в пределах Бульварного кольца, дача в Барвихе и Завидово, повара, служанки, приживалки и другие холуи. Детям остается кататься на лыжах в Италии, сидеть в кабаках с видом на Женевское озеро, прохлаждаться на яхтах возле французской Ривьеры и сорить деньгами на шопингах в Риме и Париже. Я не о них. Я о нормальных людях, которым тоже хочется жить по-человечески. И которые готовы ради этой человеческой жизни пролить ведро пота.

– К чему этот пафос? – томно вздыхает Рита. – У моего папы тоже дача на Рублевке, и деньги есть. Но я не катаюсь на лыжах и не плаваю на яхте. Зачем же всех под одну гребенку?

– Простите, не знал. Впрочем, не надо лукавить: исключение из правил лишь подтверждает правило. Я из провинциального русского города. У нас с женой была квартирка на окраине и приличная машина. Ради этой малости мне пришлось, поверьте, вылизать бессчетное множество задниц. И сколько мне еще надо было вылизать, чтобы пойти дальше? Чтобы дорасти до потолка, прыгнуть выше головы: купить хорошую квартиру в столице, получить место в солидной адвокатской конторе или государственной корпорации типа «Газпрома» или «Транснефтегаза»? Когда я задаю себе этот вопрос, мне становится нехорошо.

– А разве в Америке начальственные задницы пахнут как-то по-другому? Цветами и первым снегом?

– Здесь мне не нужно лизать задницы – в этом фокус.

– Не верю. Не – ве – рю!!!

– Значит, мне просто повезло. Я трудно начинал. Учился, работал по шестнадцать часов в день. Был адвокатом в уголовном суде. Не платным, а бесплатным. Таким адвокатом, которого назначают бедным людям, неимущим. Мне платило государство. Я работал переводчиком в Министерстве сельского хозяйства, за небольшие деньги. Теперь у меня своя практика. Да, мои клиенты не миллионеры. Это иммигранты среднего достатка. Но свои две сотни в час я имею. Иногда, не часто, выпадают крупные дела, на которых можно заработать приличные деньги.

– Я знаю в Москве адвоката, который легко зарабатывает те же две сотни, даже три. И ему не надо ехать в Америку за деньгами.

– Теперь мы открываем другой секрет: качество жизни. То есть количество товаров и услуг, которые я могу купить здесь и там. Образно говоря, здесь на сотню долларов я могу купить больше, чем человек может купить в России на тысячу. Что бы я мог позволить себе в России с моими доходами? Отпуск в Турции, обучение детей во второсортном колледже Европе, паршивую квартиру на выселках и приличную машину. Это вообще русский стиль: жить в трущобе и ездить на «хаммере». Здесь – то же самое, но на порядок выше. Отпуск на Гавайях, дети в престижном колледже, апартаменты в отличном районе. Ну, про машины я даже не говорю.

– Ну, жилищный вопрос не удалось решить даже большевикам, – улыбается Рита. – И что плохого, если народ покупает дорогие машины?

– Зачем нужны хорошие машины, если нет хороших дорог? Чтобы стоять в пробках? Может быть, надо начать именно с дорог, а не с «Ленд Роверов»? Вы никогда не задумывались: почему квартирного вопроса нет ни в одной стране с рыночной экономикой, он остался только в России? Вопрос можно решить за пять-шесть лет. Пустите на рынок иностранных подрядчиков, они построят дешевое жилье. Но что тогда останется олигархам? Подбирать крошки с чужого стола? Сейчас они чувствуют себя отлично: строят отвратительные дома и продают эти неликвиды за астрономические деньги.

– Ну, с этим понятно. Но в России много других проблем.

– Которые никто не решает. Только потому, что этого так хочет местная олигархия. Пустите в Россию «Вуллмарт» и «Мейсис» – они насытят рынок качественным ширпотребом и продуктами. Пустите иностранные банки – и получите кредиты под три-пять процентов годовых. Я говорил с одним крупным банкиром. Он хорошо сказал: «Бизнес в России – это политика. А политикой мы не занимаемся». Надо сделать так, чтобы бизнес в России оставался бизнесом, а не политикой.

– В чем главная проблема России?

– Самое отвратительное, что дети растут с мыслью: добиться процветания можно, если воруешь. А честные люди – это лузеры. С одной стороны равенство возможностей и рыночная экономика – но это на словах. С другой стороны, все народонаселение, в том числе дети, понимают: можно честно заработать миллион, два, три, десять, сто… Но заработать в России миллиард, оставаясь честным человеком, – нельзя ни при каких условиях. Плохо то, что все привыкли брать и давать. Куда бы ни попал, в больницу, на прием начальнику, на отдых, знай: надо что-то принести, сунуть. В Америке люди не имели представления, что такое взятка. До той поры, пока не накатила русская эмиграция третьей волны.

– В Америке высокие налоги.

– Налог прогрессивный: чем больше зарабатываешь, тем выше налог. В прошлом году я заработал два миллиона. С меня вычли один миллион. Мой сосед заработал двадцать пять тысяч и не заплатил ни цента подоходного налога. И это справедливо. В сравнении со мной – он бедный человек. В России налог уравнительный. Для всех – одна ставка. Когда его вводили, обещали – это ненадолго. Оказалось, наоборот. Платят даже самые бедные. Сиделки, няньки, уборщицы, сельские учителя… У олигархов есть адвокаты, которые знают лазейки в законе. В итоге самые богатые налогов не платят. Се ля ви.

– Здесь плохое образование.

– Разве? Почему тогда американские вузы занимают верхние строчки в рейтингах лучших вузов мира? Гарвардский, Принстонский, Йельский, Кембриджский университеты… Если память не изменяет, это ведь не в России.

– Но сами американцы признают, что лучшее качество образования, например, в Финляндии.

– Весьма возможно, – смеется. – Но я что-то не припомню нобелевских лауреатов из Финляндии. Наверное, потому, что большинство премий первыми расхватали американцы.

– Американцы – ханжи. Все эти улыбки, вопросы «как поживаете» – сплошное лицемерие.

– По мне лучше ханжеская улыбка, чем волчий оскал человека, озлобившегося от неудач и паршивой жизни.

– А как же ностальгия, не мучает?

– Ностальгия – это для эмигрантов первой и второй волны. Эти люди оказались оторванными от родины. Никаких связей с Россией, никаких поездок, даже письмо будет идти два-три месяца. Хорошо, если его быстро изучат на Лубянке, и оно вообще дойдет. Теперь мы живем в едином информационном пространстве. Русский интернет, телефон, все каналы русского телевидения, газеты, журналы те же, что и в России, плюс русские продукты в магазинах. Моя знакомая, прожившая тут сорок лет, выучила сорок английских слов. Ей больше и не надо – вокруг одни русские. В Нью-Йорке русский – официальный язык. Сегодняшнего эмигранта назвать эмигрантом язык не поворачивается.

– И все же…

– Ну, если соскучились: садитесь в самолет, через девять часов вы в Москве. Поживите у родственников, где на папу, маму, двух детей и бабушку – один туалет. Съездите в периферийный район столицы, зайдите в магазин, где вам продадут сосиски второй свежести. Если повезет, вас еще обсчитают, обвесят, а в придачу нахамят. Прокатитесь в метро в час пик. Но только держитесь за карманы и не растеряйте оторванные пуговицы. Зайдите в московские бутики, взгляните на цены. И постарайтесь не упасть в обморок. Вот тогда возвращайтесь обратно. И тоску по родине как рукой снимет. Я вас уверяю, свидание с отчизной – это проверенный способ лечения ностальгии.

– Назовите еще одну вескую причину, чтобы уехать?

– В России мужчины не доживают до шестидесяти. Здесь живут почти на двадцать лет больше. Хотите прибавить к жизни двадцать лет? Вот ответ на ваш вопрос.

– Слушайте, не морочьте мне голову, – на лице Риты саркастическая улыбка. – В том, что в России мало живут, сам народ виноват, а не злобное правительство. Пока мы здесь болтали, мимо пробежало десять физкультурников. Качалки, тренажерные залы забиты людьми. А в России все курят, мало занимаются спортом и почти не едят фрукты. Если бы сами мужчины больше следили за собой, качали железо, а не накачивались пивом на диване, не сосали бесчисленное число сигарет, – они бы и в России доживали до восьмидесяти.

– Ну, с вами трудно спорить.

Павел перевел дух, таких собеседников как Рита ему давно не попадалось. Она о чем-то думала, кажется, сделала для себя какие-то выводы. Рита еще не знала, что впереди другая беседа, с человеком, который отстаивает противоположную точку зрения, и умеет доказать свою правоту.

Русская жена в американской глубинке

Дорога пустая, значит, можно рассуждать на отвлеченные темы. Вот одна из них. Неизвестно, сколько интернет знакомств заканчивается браками или долгосрочными знакомствами, такой статистики нет. Но, мне кажется, что цифры внушительные. Я знаю несколько русско-американских пар, людей среднего возраста, которые завязали знакомство во всемирной паутине.

Вынимаю из кармана фотографию и протягиваю Рите, сидящей на пассажирском сидении впереди. Высокий плотный мужчина, симпатичный, с рыжеватыми усами, рядом довольно хрупкая женщина. История Лены и Дональда – это история счастливая.

– Можем завернуть к ним, – говорю я.

– А это интересно?

– Это простая история русской жены и американского мужа. История типичная. Поэтому, мне кажется, интересная.

Дон живет в небольшом городке, где из достопримечательностей – протестантская церковь и средняя школа, большое современное здание с прекрасными светлыми классами. Рядом два тщательно ухоженных поля для игры в европейский футбол, бейсбольная площадка. В городе есть несколько магазинов и прачечных, закусочных быстрого обслуживания, бакалейные лавки, искусственный пруд с утками.

Население пять с половиной тысяч человек. Такие городки – это и есть Средний запад, основа Америки, ее становой хребет, ее кормилец. По праздникам на местном стадионе проводят ярмарку, работают простенькие аттракционы, торгуют сладостями, домашним лимонадом и сувенирами, сюда приходят семьями, здесь, разложив на траве одеяло, ужинают и смотрят салют. Природа, чистый воздух, прекрасная экология.

Но если вы мечтаете найти здесь работу – то ваши мечты вряд ли сбудутся. Две старые фабрики на окраине давно закрыты. В округе есть несколько заводов, но добираться до них довольно далеко. В соседнем городке два колледжа. Чтобы найти себя в большом человеческом мире, а заодно и заработать, молодым людям, вчерашним выпускникам школ, остается два варианта – уехать в большой город, и уже там – учиться или искать работу. Можно пойти в армию. Часто выбирают последний вариант, подписывают контракты на три-четыре года.

Базы подготовки морской пехоты или зеленых беретов разбросаны по всей стране. После окончания учебки попадешь за границу, на одну из военных баз. Хорошие условия службы, приличная зарплата на всем готовом и льготы по окончании службы – почему бы не попробовать. Поэтому молодежи от восемнадцати до тридцати здесь немного.

Город чистый, тихий и скучный. Несколько лет назад я познакомился с одним из местных жителей, сорокапятилетним мужчиной по имени Дональд или просто Дон. Он рассказал, что жена, с которой прожили пятнадцать лет, – родила двух прекрасных детей, мальчика и девочку, – сбежала именно от этой мертвенной скуки, неподвижности здешней жизни. У нее не было мужчины на стороне, не тянули сексуальные приключения, но размеренная провинциальная жизнь, когда сегодня знаешь, что случится завтра, через месяц, через год, когда не ждешь от жизни никаких сюрпризов, просто плывешь по течению, потому что не можешь ему противиться, – психологически угнетает.

Жена Дона страдала от однообразия провинциальной жизни. Она сказала мужу, что подает на развод, забирает только что купленную машину и уезжает. Дети остаются Дону. Им надо заканчивать школу и вообще… Ссуду за дом супруги выплачивали последние тринадцать лет. Теперь жена хочет забрать свою половину от этой суммы (супруга не работала, но в любом случае может претендовать на половину имущества), а Дон останется здесь, будет ухаживать за детьми и двумя собаками.

Жена села в новую машину и уехала в новую жизнь. Дон пошел к дилеру и купил старый «Олдсмобил».

В то время он работал шеф-поваром в ресторане. В моем представлении, оформившееся в советские времена, шеф – это такой дядька, набитый деньгами, словно фаршированная утка яблоками. Представляется картина: поздней ночью повар спускается с заднего крыльца ресторана и, воровато озираясь, уносит в темноту сумки с продуктами. Возможно, такие зарисовки с натуры и в наше время не редкость, но не здесь. Шеф в ресторане это потогонная работа, восемь – двенадцать часов на ногах у плиты в кухонном дыму и чаду. Никаких сумок с продуктами и весьма скромная зарплата.

Правое колено Дона болело после травмы, полученной еще в юности во время баскетбольного матча, целыми днями стоять у плиты он не мог, поэтому нашел работу на фабрике в часе езды от дома, выучился на оператора машины по выпуску прессованного картона. Работа нелегкая, но зарплата выше ресторанной. Когда сын окончил школу и собрался в армию, а дочь перешла в выпускной класс, Дон решил, что пришло время устроить личную жизнь. В его городке одиноких женщин почти нет, а те, что были, Дону не очень нравилась.

Он был скептически настроен к знакомствам в интернете, но, уступив советам друга, решил попытать счастья на сайте одиноких сердец. Через год в дом Дона вошла русская жена Лена, родившаяся и прожившая большую часть жизни в крупном сибирском городе. На родине Лена работала бухгалтером в солидной коммерческой фирме, воспитывала дочь от первого брака. Своя квартира, относительный достаток, насыщенная событиями жизнь. Не хватало личного счастья.

* * *

И вот личное счастье появилось, но не стало работы, друзей, ежедневной суеты большого города. Дон уезжал рано утром, возвращался поздно. Дочь уходила в школу. Целый день Лена была предоставлена самой себе. Уборка, возня на кухне… Это отнимало совсем немного времени, а чем еще себе занять? Смотреть телевизор, не понимая ни слова? Или слушать музыку по радио?

Вокруг тишина, дом стоит вдалеке от большого шоссе. Иногда под окном пройдет человек, проедет машина, – и снова тишина. Жуткая оглушительная тишина, от которой нет спасения. К этой тишине трудно привыкнуть человеку, прожившему жизнь в суетном мегаполисе, среди людей.

Лена, как и большинство русских женщин, вышедших замуж за американцев, надеялась оказаться в большом сверкающем городе, на худой конец рядом с таким городом, рядом с большой жизнью. Но оказалась в небольшом городке, наедине с тишиной и провинциальной скукой.

Она пыталась найти работу, но кто возьмет без знания английского? Общаться с соседями при помощи мимики, жестов и двух десятков слов – затруднительно. В городе есть школа, где преподают язык бесплатно. Но до города шестьдесят миль в один конец. А водительских прав нет, да и второй машины нет, общественный транспорт здесь не ходит. Дом оказался ловушкой, из которой не выберешься.

Особенно трудно было пережить первую и вторую зиму. Из окон виден пустой ровный участок земли, покрытой снегом, за ним какие-то спутанные колючие кусты и голые деревья, обвитые плющом, еще резервуар, большая металлическая емкость, – его раз в месяц заправляют жидким газом. С другой стороны через дорогу – соседний домик. Людей не видно, кажется, там никто не живет. Чувство пустоты, одиночества, которое не покидает целыми днями, неделями…

Некоторое разнообразие вносили нечастые поездки с мужем в магазин. Но и в магазине не разгуляешься, деньги проходилось экономить, – продолжительное время Дон был единственным кормильцем в семье. Занятия кулинарией тоже не доставляли большой радости. Выяснилось, что муж не самый горячий поклонник, – это тоже типичный случай, – русской кухни, слишком обильной и жирной. Вообще к русской еде здесь относятся прохладно. Борщи, пельмени – это на большого любителя.

Рассказываю об этом, потому что судьба Лены, – это классический пример судьбы русской женщины в Америке. Да, женщины из России, как правило, приезжают сюда полными надежд и планов, но оказываются не готовы к жизни в провинциальных городках и поселках, к жизни без работы, без человеческого общения, без друзей и знакомых. Лене, чтобы более или менее адаптироваться, потребовалось два долгих года.

И тут очень помог Дон. Начали с того, что муж научил Лену водить машину, она сдала на права, купили в кредит второй автомобиль. Каждый день Лена стала сама ездить в школу. Улучшился английский. Удалось найти работу: она пересчитывала деньги в банковском хранилище, откуда отправляют купюры для заправки банкоматов. Однажды хранилище ограбили. Преступников нашли и осудили, но хранилище по каким-то причинам закрыли. Начались поиски новой работы.

Теперь, по прошествии девяти лет, жизнь окончательно вошла в колею. Подросла и пошла в колледж дочь. У Лены постоянная работа… Короче, у этой истории счастливый конец, но многие истории «русских жен» заканчиваются грустно.

* * *

Мы заехали к Лене и Дону, прошлись по улицам, съездили на пруд, посидели за столом.

– А почему ты все-таки не уехала назад? – спросила Рита. – Ну, тогда, в ту первую и вторую зиму, когда было очень тяжело? Ну, хотя бы на время?

– Мне помог Дон, – ответила Лена. – Он делал все, чтобы мы с дочерью как-то прижились здесь, адаптировались, смогли полюбить этот край. Взял и вытащил нас из повседневной рутины. Он вел себе деликатно, по-джентельменски… Сначала сам возил меня в школу. Затем стал учить меня ездить на машине. Очень терпеливо, изо дня в день, из месяца в месяц. Я не лучшая ученица. Ему понадобилось много терпения. Он сумел стать настоящим отцом моей дочери… Словом, он сделал меня счастливой.

– А в чем отличие русских мужчин от американских? И вообще это отличие существуют? Может быть, мужчины и женщины – они везде одинаковы, в любой стране? Понимаешь, о чем я?

– Сразу трудно разобраться, в чем они состоят, эти отличия. Ну, поживешь – все станет на свои места. Я бы ответила так. Возьми Западную Европу и Америку, вспомни название американских и европейских книг и фильмов о романтических отношениях мужчины и женщины. На память сразу приходит французский фильм Клода Лелуша «Мужчина и женщина», до сих пор популярный. А когда задумываюсь о России, сразу вспоминаю роман Бориса Можаева «Мужики и бабы». Вот в этом и есть главное отличие. У них – мужчины и женщины, у нас – мужики и бабы.

* * *

Наша новая знакомая Светлана работает официанткой в придорожной закусочной. Живет в небольшом городе на Среднем Западе. Познакомились мы, когда попали в сетевой парк развлечений «Шесть флагов», таких парков немало по всей Америке.

Здесь масса аттракционов вроде «пещеры ужасов», «американских горок», большой аквапарк с огромным бассейном, искусственным пляжем, океанской волной, – всего не перечесть. Платишь всего двадцать пять долларов, и целый день с утра до заката солнца наслаждаешься жизнью. Рядом несколько недорогих отелей – за день не покатаешься на всех аттракционах, всего не увидишь, так что, можно растянуть удовольствие.

Четвертной за вход – это действительно дешево. Но устроители парка внакладе не остаются, в ход идут хитрости, на которых можно неплохо заработать. Например, с собой запрещено проносить воду и еду. А пол-литра грошового лимонада здесь стоит около четырех долларов. А этого лимонада я за день ведро выпил. И закусочные не из дешевых. Плюс фото на память, сувениры, майки с эмблемой «Шести флагов». В итоге кошелек здорово похудеет.

В конце дня я уже устал отдыхать и, закрывшись от солнца полотенцем, лежал на деревянном топчане. Рита вылезла из бассейна и устроилась рядом. Нашей соседкой оказалась Светлана, мы разговорились. Затем пообедали в местном ресторане и вернулись к бассейну. Света живет здесь около десяти лет, с будущим мужем познакомилась по интернету. Есть ребенок от первого брака, мальчик, сейчас Саше четырнадцать лет. Жизнь на новом месте сложилась не сразу, но теперь все более или менее вошло в колею.

Света худая нервная женщина, у нее порывистые движения, она часто улыбается, но улыбка какая-то чужая искусственная. Света не похожа на счастливого человека.

Однажды, это было три года назад, Света пару раз шлепнула сына на попе за то, что он вошел в дом в грязных сапогах, наследил в кухне и комнатах. Саша расплакался, а затем сказал, совершенно серьезно: «Еще раз меня ударишь, я пожалуюсь куда надо». То происшествие и те слова быстро забылись. Как-то Света снова шлепнула сына.

– Он весь вечер просидел в своей комнате за компьютером и не сделал уроки, – рассказывает Света. – Я была очень сердита. Я работаю целый день, надеюсь на сына, верю, что он занимается уроками, а не дурака валяет. Возвращаюсь, а уроки не готовы. Я его шлепнула… Ну, Саша заперся в подвале, оттуда позвонил… Вскоре в дом пришли инспекторы социальной службы. Стали выяснять, почему я подняла руку на ребенка. Это было ужасно.

– Вы бы объяснили им ситуацию, – Рита сочувственно кивает. – И вправду, иногда трудно сдержаться…

– Понимаете, это же дикость, – Света волнуется, на глазах слезы. – Я шлепнула сына в сердцах. Шлепнула по попе, ладонью. А в итоге чуть не лишилась ребенка.

Детей здесь трогать непринято, какие бы номера не откалывал ребенок, как бы вольно себя не вел, что бы себе не позволял, – устных замечаний ему, как правило, не делают. А ударить ребенка, шлепнуть по попе или дать подзатыльник, – это уже последнее дело. Если такое случится в общественном месте, все может обернуться серьезными неприятностями для родителя. Работники социальной службы запросто заберут ребенка, как говорится, без суда и следствия.

Если же станете слишком горячо возражать, – только хуже сделаете, прибудет полиция, ребенка все равно заберут, а ваши слова и действия документально зафиксируют и огласят на судебных слушаниях. А там ходи и доказывай, что не верблюд. Нанимай адвоката и плати деньги.

В России по закону дети, подвергшиеся семейному насилию, живут с родителями (приемными родителями, опекунами, дальними родственниками и проч.) до тех пор, пока суд не вынесет решения: забирать ребенка из семьи или оставить. Следствие и суд, как показывает практика, в таких делах могут тянуться месяцами, даже годами. Все это время ребенок может подвергаться побоям и издевательствам, – но таков закон, – забрать его нельзя (разве что, если умрет). Здесь первое правило – вытащить ребенка из семьи, где его обижали.

Юридические процедуры, разбирательство и суд, – это уже на десерт.

Здесь считают, – и не без оснований, – что у ребенка, который подвергается домашнему насилию, оскорблениям или рукоприкладству, – меняется характер, он вырастает запуганным, ранимым человеком с множеством комплексов. В процессе взросления могут возникнуть отклонения в психическом и умственном развитии, что-то вроде психологического уродства. Из ребенка, жертвы домашнего насилия, не получится прямой, мужественный и свободный человек, скорее, – нечто противоположное. Это мнение прочно укоренилось в общественном сознании и вряд ли изменится.

Света пережила трудное время. К ней в дом, разумеется, без приглашения, зачастили сотрудники социальной службы. Они беседовали с ребенком, спрашивали, не повторился ли тот «страшный» эпизод, когда мама наподдала ему по заду, как он себя чувствует после пережитого кошмара. Может быть, для русских родителей это лишь забавный эпизод чужой жизни, но Свете было не до смеха. Визиты продолжались месяцами, социальные работники проверяли холодильник, убеждаясь в том, что ребенок не голодает. Снова беседовали с Сашей и родителями, доводя мать до исступления.

Вспоминая об этом, Света не сдерживает слез:

– Я спросила Сашу: «Ты понимаешь, что тебя могли забрать от меня навсегда и отправить в приют, а затем передать в приемную семью?» А Саша отвечает: «Ты понимаешь, что дети – такие же люди, только маленькие. Их нельзя бить». Вот и весь разговор.

На этот раз все обошлось, но кто знает, что будет дальше…

Трудности перевода – 1

Мы взяли курс на запад ранним утром, когда дороги еще не забиты машинами. Я никуда не торопился, мы с Ритой беседовали, обсуждая планы. Именно тем утром мне пришла в голову мысль описать нашу поездку. Почему бы и нет?

Решил так: избавлю будущих читателей от длинных описаний природы, погоды и всего того, что можно было найти во множестве других книг и справочников, написанных о современной Америке. Расскажу о том, что мне кажется важным, о людях, которых доведется встретить и о событиях, которым суждено произойти. Я не стану в каждой главе рассказывать о нашем маршруте, в каком городе или поселке побывали, что увидели. Напишу о том, что легло на душу.

Диктофоном я не пользуюсь, поэтому остановился у магазина «Один доллар», где продают разные мелочи, от нескольких центов до пяти долларов, и купил пару толстых блокнотов и несколько ручек. После полудня мы выбрались из крупных и мелких городов, покатили по равнине среди бесконечных полей, синего неба и палящего солнца.

– Вот она, Америка, – сказал я. – Смотри, любуйся… В глянцевых журналах такого не увидишь.

Рита зевала.

– Тебе не нравится?

Рита молча пожала плечами. Мы ехали дальше. Снова попадались небольшие городки, сельские кладбища и поля кукурузы.

* * *

Чтобы время проходило не без пользы, я изложил Рите правила, придерживаться которых советую всем туристам, путешествующим на машине, тем путешественникам, кто ставит целью увидеть Америку и познакомиться с ее коренными жителями.

Итак, правило первое: никуда не спешите. Америку с севера на юг на приличной машине легко проехать всего за пару дней, а с востока на запад – за три дня. Есть множество скоростных шоссе, оседлав одно из которых будете мчаться вперед и вперед, останавливаться, чтобы перекусить и провести ночь в гостинице. И снова в дорогу.

Впереди – только ровная лента шоссе. Добравшись из пункта А на севере в пункт Б на юге вы с удивлением обнаружите, что не увидели ничего кроме этой самой ленты шоссе, небольших городков и поселков, пролетающих мимо и придорожных закусочных с одинаковой едой. И вспомнить нечего. Поэтому – не спешите.

Второе правило – это расширенное толкование правила первого. Оно гласит: держитесь подальше от скоростных шоссе, выбирайте дороги местного значения, чаще останавливайтесь и не спешите снова отправиться в дорогу. Америка требует внимательного взгляда. Развивайте в себе чувство созерцательности, и получайте удовольствие от того, что видите. Небольшие города Среднего Запада не разглядеть со скоростного шоссе, а ведь каждый такой город интересен по-своему, у каждого – своя душа.

Третье правило: поменьше пользуйтесь путеводителями и разными книжками о стране, где путешественникам дают советы: что посмотреть, где остановиться, что купить… От этих книжек больше вреда, чем пользы. Я ездил с людьми, которые хотели увидеть именно то, что есть в путеводителе. Сфотографироваться в тех местах, о которых они прочитали, которые приметили на картинках. В итоге получился никчемным марафон, от которого никто не получил удовольствия. Настоящий винегрет из сумбурных воспоминаний.

Четвертое правило: не останавливайтесь в гостиницах. Выбирайте кемпинги или стоянки для туристов, разбросанные по всей стране. В гостинице вы никогда не познакомитесь и не поговорите с ее постояльцами. Разве что на ходу или в лифте переброситесь парой фраз. А в кемпинге люди всегда готовы к общению.

Да, ночевать в палатке или в машине это не так комфортно, как на двуспальной гостиничной кровати, кондиционера нет, комары кусают. Но у вечернего костра или у реки вы сможете познакомиться с людьми, которые никуда не спешат, наслаждаются природой и готовы поговорить, рассказать о себе и выслушать ваш рассказ. Из этого общения вы наверняка почерпнете кое-что интересное. Гостиницы подойдут, если вы намерены провести несколько дней в крупном городе. Ну, тогда и выбирать не из чего – только отель.

Пятое: не отказывайте людям в просьбе их подвезти, конечно, если вам это по дороге. Вы можете встретить много интересных попутчиков.

Мы ехали по какой-то узкой грунтовой дороге, между кукурузных полей, поражающих своим бесконечным унылым однообразием. Скудный ландшафт иногда разнообразили силосные башни и деревянные коробки сенных сараев. На обочине старик в рабочем комбинезоне копался в моторе трактора на колесном ходу. Мимо промчался грузовик со свежим навозом.

– Вот это и есть настоящая Америка, – сказал я. – Вот смотри на эту красоту, вбирай в себя. Видно, в этом году будет хороший урожай кукурузы.

– Ага, – сказала Рита. – Непременно будет. Слушай, надоело трястись по этим проселкам и глотать чужую пыль.

– То есть?

– Сворачивай на шоссе. Поедем как нормальные люди.

Я остановился на перекрестке, посмотрел на экран GPS и свернул направо, к скоростному шоссе. Мне самому надоело глотать пыль, плестись на черепашьей скорости по второстепенным дорогам и любоваться кукурузой. Ясное дело: правила нужны, чтобы их нарушать.

* * *

Я решил рассказать Рите несколько историй из собственной жизни. Мораль их проста: в чужой стране надо знать язык. Банальная истина, но она не потеряла актуальности.

На первых порах я был почти уверен в том, что мои знания языка вполне достаточны для повседневного общения. Один знакомый американец, желая сделать приятное, сказал: «Твой английский – совершенен». Я почти поверил ему, сделав небольшую поправку на то, что люди всегда склонные к некоторому преувеличению.

Увы, мой английский был далеко не безупречен, а лексический запас – скуден, но в магазине худо-бедно я мог спросить продавца, сколько стоят приглянувшиеся мне ботинки, а в поезде узнать, на какой остановке надо выйти, чтобы доехать до аэропорта или центра города. Ну, поначалу этого и вправду было достаточно. Я особо не следил за правильным произношением, полагая, что произношение многих моих сограждан вообще ни в одни ворота не лезет, но ведь живут люди, как-то общаются. А если что не так скажу, собеседники меня все равно поймут.

Из-за собственной самоуверенности я не раз попадал в идиотские бытовые ситуации, перечисление которых отнимет много времени. Может, среди читателей найдется хоть один человек, кто будет учиться на чужих ошибках, а не на своих собственных.

* * *

Как-то я остановился в небольшом городке, где жили мои знакомые. Они пригласили меня на обед, хозяйка дома имела русские корни: ее прадед когда-то приехал в Америку из Финляндии. Она рассчитывала на долгий содержательный разговор с русским писателем, неторопливую беседу об истории и сегодняшнем дне России.

Накануне она просидела целый день за справочниками и подготовила для меня кучу умных вопросов. Где-то достала электрический самовар и поставила его на каминную полку. Заранее предупредила меня, что на это интеллектуальное пиршество придут друзья, люди образованные, которые живо интересовались Россией, каждый из гостей, как я понял, предвкушал некое интеллектуальное пиршество, интересную и содержательную беседу.

Но наша встреча, проходившая в просторной гостиной, с самого начала как-то не заладилась. Как говориться, шар в лузу не пошел.

Меня представили университетскому профессору по экономике, дантисту, владельцу сети прачечных, хозяину десятка заправочных станций и другим людям, пользующимся уважением в этом городе, людям небедным и весьма образованным. Стол был накрыт, но главная часть вечера не дегустация блюд, – беседа перед ужином.

Все расселись по креслам и диванам и стали сыпать вопросами. К сожалению, я плохо понимал, о чем спрашивают, а если понимал, то отвечал невпопад или использовал затертые примитивные слова. От меня ждали хотя бы поверхностного анализа экономической ситуации в России, содержательного разговора о современной литературе. Но я скатывался к односложным ответам вроде «да» и «нет», «хорошо» и «плохо», а про экономику и историю не позволял говорить мой нищенский словарный запас.

Да, я запоздало понял, что беседа с интеллектуалами это вам не разговор с продавцом из обувного отдела. Но уже ничего не мог поделать. Течение несло меня, я не мог сопротивляться. В глазах гостей я читал вопрос: а этот парень, этот русский литератор, он умный человек или как? И писатель ли он, если изъясняется так кондово, или самозванец? На счастье, у хозяйки нашлась книжка с моей фотографией. Она спешит показать эту книжку гостям, те немного успокаиваются.

Разговор опять начал крутиться вокруг России, но из-за моего английского снова зашел в тупик. Гости старались скрыть разочарование, но не могли. Тогда хозяйка, чтобы сгладить неловкость, поспешила пригласить всех в столовую. Меня усадили на почетное место во главе стола. Я разложил на коленях салфетку: хотелось не запачкать дорогие белые брюки, купленные накануне. Глядя на меня, гости тоже расстелили салфетки на коленях, решив, что в России так принято, это своего рода ритуал, хороший тон.

Тут злую шутку сыграло мое ужасное произношение. Надо сказать, что некоторые слова звучат похоже, например soup (суп) – суп и soap (соуп) – мыло. Хозяйка, склонившись над столом, обратилась ко мне, как главному дорогому гостю.

Вот как наш разговор звучал по-английски в дословном переводе.

– Вы хотите что-то горячее?

– Я бы хотел получить мыло, – конечно, я имел в виду суп.

– Ну, тогда идите в ванную, – с милой улыбкой отвечает хозяйка. – Там вы помоете руки.

Я понял в том смысле, что у хозяйки на плите два или больше супов. И мне предлагают сделать выбор, хотят узнать, какой именно суп я предпочитаю.

– Мне все равно, какое мыло, – ответил я. – Желательно, чтобы мыло было горячее.

Гости с интересом сморят на меня. Они понимают так, что в России продается какое-то теплое мыло. Или перед употреблением мыло подогревают.

– К сожалению, у нас нет теплого или горячего мыла, – вступает в разговор хозяин дома. Он выглядит виноватым: надо же, как отстал, даже не в курсе, что мыло в России любят горячее. Или Россия так стремительно продвинулась в своем развитии в области мыловарения, что оставила Америку далеко позади. – У нас только обычное мыло. Я сожалею.

– С вашего позволения, люблю горячее, – упорствую я.

К этому моменту после неудачной светской беседы я позабывал даже те английские слова, которые хорошо знал. Настроение было неважное, то тут замаячила перспектива окончательно испортить вечер.

– Горячего у нас нет, – повторяет хозяин.

Я подумал, что хозяйка приготовила только холодные супы, вещь довольно специфическая.

– Не беда, – говорю. – Мыло можно подогреть. Ну, сделать его горячим.

– Я не знаю, как это делают, – хозяин смущен, гости переглядываются. – Но обычным мылом вы можете воспользоваться в ванной. Оно ничем не хуже. Есть мыло в кусках и есть жидкое.

– Жидкое мыло я не люблю. В России любят густое наваристое мыло.

– У нас только обычное.

– Ну что ж, тогда несите обычное.

– Прямо сюда? – спрашивают хозяин с хозяйкой одновременно.

Тут мелькает мысль, что супы в Америке едят только на кухне, а не в столовой. Но я сходу отбрасываю эту мысль как вздорную. Такого не может быть.

– Почему бы и нет, – я тоже начинаю нервничать.

За столом возникает общее замешательство, люди молчат, я ловлю на себе взгляды и читаю в них какую-то робость, общую неуверенность, даже тревогу. Задним числом, я подумал, что эти люди в тот момент поставили под сомнение не только мои литературные достижения, но и мои умственные способности. Мало того, они сомневались в душевном здоровье русского писателя.

– Значит, мыло принести сюда? – хозяйка она уже не улыбается, она, не отрываясь, смотрит на меня и часто смаргивает, будто отказывается верить тому, что видит и слышит. В голосе нотки раздражения.

Ее раздражение передается и мне:

– Ну, если вам трудно, могу сам принести…

В руках хозяина, разливавшего вино, задрожала бутылка. Я понял: что-то идет не так. Замолчал, прокрутив про себя наш разговор, и с опозданием понял, в чем моя ошибка. Разумеется, я извинился за свой английский. Но, как говориться, осадок остался.

* * *

В другой раз я пошел в аптеку купить лекарство жене, но забыл дома карточку ее медицинской страховки, она дает право получить товар со скидкой. Подхожу в рецептурный отдел и объясняю ситуацию. Служащий спрашивает, какая именно страховка у жены. Говорю: «Голубой крест и голубой щит». Далее анкетные данные: имя, фамилия, адрес, телефон и прочее. Английские слова шестьдесят и шестнадцать звучат очень похоже. Я не слежу за речью.

– В каком году родилась ваша супруга?

– В тысяча девятьсот шестнадцатом, – отвечаю я и не замечаю ошибки (я уверен, что сказал – в шестидесятом году).

Аптекарь переспрашивает, я выдаю тот же ответ. Он смотрит на меня с нескрываемым интересом, а я не понимаю причину этого странного интереса.

– Значит, она пожилой человек? – уточнят аптекарь.

– Да, моя жена немолода, – с вызовом отвечаю я. – Немолода. А в чем, собственно, дело?

Глаза фармацевта полны сочувствия, лицо становится скорбным, он вносит данные в компьютер, часто поглядывая на меня, и скорбно качает головой. Наверняка, подумал о моей безрадостной жизни, которая протекает по маршруту: больница – аптека – больница. Мало того, что жена – древняя старуха, которая годится мне в матери, наверняка жадная и капризная, она еще очень нездоровый человек. Впрочем, в этом возрасте здоровых людей не так много. А бедняге мужу остается только дежурить у одра жены и выполнять ее желания.

– Так в чем дело? – повторяю я свой вопрос.

– Нет, нет… Все в порядке, сэр. Извините.

– Не стоит извиняться. Она действительно немолодой человек.

Я понимаю: что-то не так, мысленно прокручиваю назад наш разговор и спохватываюсь, исправляю ошибку, и мы вместе смеемся над этим казусом. Но мой смех – горький.

* * *

Однажды мы с женой остановились возле ресторана, который специализировался на рыбной кухне. Был чудесный вечер, закатное солнце отражалось в водах Миссисипи, сама погода настраивала на лирический лад, а в таком состоянии человек становится рассеянным. Мы с женой съели поздний обед, фирменное блюдо – запеченную рыбу и сдобрили это дело чашкой кофе и куском горячего яблочного пирога, – и пришли в восторг от здешней кухни.

Это был семейный ресторан, нас обслуживала официантка, очень приветливая и милая женщина лет сорока пяти. Она принесла счет и спросила, понравился ли нам яблочный пирог. После обеда я впал самое благодушное настроение и перестал следить за произношением. Замечу, слово tasty (тейсту) – в переводе – вкусный, а слово testy (тести) в контексте нашего разговора можно перевести, как рыхлый, квелый непропеченный. Сам разговор, который я не поленился записать на бумагу, в буквальном, дословном переводе с английского звучал так:

– Некоторые наши блюда – фирменный рецепт моего брата, – говорит эта милая женщина. – Он повар, всю жизнь работал в разных ресторанах, в том числе французских и итальянских. Он знает толк в своей профессии. Десять лет назад мы начали свой бизнес. Вам понравился наш яблочный пирог? Мой брат гордится им.

Женщина не сомневается, что я похвалю пирог, который действительно удался. Я хочу сказать, что пирог очень вкусный, но говорю нечто иное.

– Да, я съел пирог. Он непропеченный.

Официантка удивлена и расстроена, – это написано на ее лице. Пару секунд она стоит с открытым ртом и не знает, что ответить.

– Может быть, вам попался какой-то непропеченный кусок из середины. Я даже не знаю…

Дают о себе знать пара стаканов вина, я плохо понимаю, что она сказала. Видимо, решила, что я слишком вяло выражаю свои восторги. И я исправляюсь:

– Да, пирог очень, очень непропеченный (разумеется, я хотел сказать – вкусный).

Лицо женщины наливается краской, будто ей надавали пощечин, а в глазах слезы. Жена, которая в то время знала английский хуже меня, немного смущена. Она хочет мне помочь, но не знает, как это сделать, она переводит взгляд с меня на официантку, стараясь понять, что идет не так, – и не понимает.

– Если хотите я принесу вам и вашей даме по куску вишневого пирога, – говорит официантка. – Это бесплатно. За счет заведения. Чтобы вы сохранили о нас хорошее впечатление.

– Я уже сыт. Не хочу больше пирога, он очень, очень непропеченный.

Официантка просит подождать минутку, уходит и вскоре возвращается, ее сопровождает мужчина в белом халате и поварском колпаке. Я сразу понял, что это и есть ее брат, шеф-повар ресторана. Я решил, что мои комплименты касательно пирога теперь хочет услышать человек, который его готовил.

Повар представляется, он очень вежлив, задает тот же вопрос: хочу ли я кусок вишневого пирога. Впрочем, совсем скоро будет готов пирог лимонный. Он наверняка понравится гостям.

– Нет, нет, я уже сыт, – повторяю я. – Больше не могу. Ваш пирог очень непропеченный.

– А как вам понравилась рыба? – в качестве фирменного блюда повар не сомневается.

– Она непропеченная.

Мужчина не то что озадачен, он огорчен так, что в глазах слезы. Тут я с большим опозданием начинаю понимать, что дело в каком-то слове или фразе, которую я произношу неправильно. Но в каком слове? Не так уж много этих слов я сказал. Наконец, я понимаю, в чем дело, исправляюсь и приношу извинения.

Повар вздыхает с облегчением, его сестра переводит дух, – инцидент исчерпан.

Мертвый город жив

Рите хотелось посмотреть Ниагарский водопад, и мы свернули на север. Не стану описывать те красоты, которые довелось увидеть, чтобы не утомлять читателя. Попытки сделать невозможное, передать словами величественную красоту этого места, предпринимали и еще предпримут тысячи и тысячи авторов, – но никому не удалось сделать невозможное. Как невозможно представить это место, посмотрев документальный фильм или набор открыток, купленный в местной лавке, так невозможно передать словами то, что надо раз в жизни увидеть своими глазами.

Затем мы отправились на остров Макинак и одноименный городок, что в штате Мичиган. Сели на паром и через полчаса оказались там, где запрещено передвижение на машинах и мотоциклах. На весь остров только два автомобиля, «скорой помощи» и пожарный. Еще здесь есть небольшой аэропорт с одной полосой, принимающий легкомоторные самолеты.

Средств передвижения два: велосипед и лошадь. Мы проехались в вагончике на лошадиной тяге, взглянули на отель с самой длинной в мире, – около двухсот метров, – открытой верандой и на крепость, построенную во времена войны с англичанами за независимость. Пообедали в рыбном ресторане и прогулялись по улицам. Я скучал и томился. Рита выглядела немного разочарованной и не могла этого скрыть. Она читала об этом городке в разных путеводителях, но что именно хотела здесь увидеть, незабываемого, потрясающего, – не знаю.

По правде говоря, подобные туристические ловушки, привлекающие к себе внимание чем-то особенным, – велосипедным движением, глубокими пещерами, высокими горами, уникальными мостами, плотинами, старинными поселениями индейцев, крепостями и прочее, – густо натыканы по Америке. Счета им нет.

Побывать и написать о них, – невозможно, даже если посвятить этой благородной цели всю жизнь без остатка. Но моя задача гораздо скромнее. И, если бы не Рита, не стал тратить время на такие пустяки.

* * *

Стоял погожий воскресный день, сувенирные лавки были полны туристами, с озера Гурон дул ветерок, но он не мог разогнать запах лошадиного навоза, пропитавший окрестности. Чтобы спастись от него, мы свернули с главной улицы, пошли по узкой дороге, затем по тропинке между частных домов, заборов здесь не ставят. Я сверился с картой, свернул направо и показал Рите на деревянный дом с большой открытой верандой, над крыльцом на ветру полоскался государственный флаг: это летняя резиденция губернатора штата Мичиган.

А вот и сам губернатор, которого можно легко узнать по портретам в газетах. Человек средних лет в шортах и застиранной майке сидел на плетеном стуле и читал книжку в мягкой обложке. Рита остановилась и смотрела на человека слишком долго, чтобы он мог игнорировать этот взгляд. Губернатор опустил книгу, сдвинул очки на кончик носа. Помахал нам рукой и снова углубился в чтение. Мы пошли дальше, хотя Рите хотелось еще постоять.

– Почему он без охраны? – спросила она.

– Здесь не принято, ну, таскать за собой охрану. Он ведь губернатор всего-навсего, а не Папа Римский. Деньги на охрану – из бюджета штата. Народу не нравится, когда их налоги чиновники тратят не по делу.

– А почему резиденция такая бедная?

– Штат небогатый. Но и в богатых регионах так принято, ну, чтобы все скромно. У мэра Нью-Йорка даже кабинета своего нет. Он в одном общем помещении с подчиненными сидит. И не жалуется. Так он к нарду ближе. Есть другое объяснение: это удачный пиар ход.

– А как губернатор здесь передвигается? Машин-то нет.

– Как все. На велосипеде. Сядет и едет.

Мы свернули к причалу и тут нос к носу столкнулись с моим давним знакомым неким Михаилом, румяным жизнерадостным мужчиной лет сорока пяти. Оказывается, он привез сюда на частную экскурсию двух богатых парней из России. Бизнесмены остановились в самом дорогом отеле (где же еще?), они проведут здесь пару дней, а Миша направляется к себе в Детройт. Во время знакомства с Ритой ноздри Миши хищно раздувались, в голосе появилась сладкие ноты, на щеках загорелся нездоровый, пятнами, румянец. Значит, как всегда при встрече с красивой женщиной, он волнуется.

– Сейчас мы вернемся на большую землю, – Миша подхватил Риту под локоть и потащил за собой к пристани. – Только не спорьте… Вам надо заехать в музей Форда. Уникальная экспозиция. Таких машин не увидите нигде в мире. Оказаться в Мичигане и не посетить музей Форда – просто глупо. Зачем тогда приезжать? Тридцать миль – не крюк.

* * *

Я музеи не люблю, но бываю в них часто, – почему-то так случается помимо воли. Чтобы не обижать Мишу, мы отправились в музей Форда. Это огромный комплекс, примыкающий к парку развлечений, куда люди приезжают на выходные семьями: покататься на железной дороге, качелях, каруселях, а заодно уж, если останется время, завернуть в сам музей. Мишу, человека серьезного, интересовала только содержательная часть нашей экскурсии. Он мерил жизнь единицами информации, которую сумел вложить в мозги благодарных слушателей, а говорить, содержательно и долго, – он мастак.

Если невнимательно слушать его лекции, Миша становится обидчив и возбужден. Нам пришлось пройти немало музейных залов, пересмотреть десятки раритетных автомобилей, но конца этому не было. Миша не отходил от Риты ни на шаг. Поговорить с красивой женщиной ему удавалось не так уж часто. Я, всеми забытый, тащился сзади.

– Вот в этом «Линкольне» возили Рузвельта, – говорил Миша. – Рядом с этим «Линкольном» стоял Рейган, когда в него стреляли… Вот в этой открытой машине убили Кеннеди. Да, да, прямо вот здесь и застрелили… Печально.

Я смотрю на сидения «Линкольна», пятен крои не видно.

– Этот «Крайслер – С – 300» выиграл «Наскар» в таком-то году»…

Наконец Миша выпустил пар, но до конца не успокоился. Теперь он заявил, что нам нужно посмотреть Детройт, – иначе он нас не отпустит. Черт с ним, поехали. Мы добрались до Детройта, утонувшего в фиолетовых сумерках, сняли гостиницу и отпустили Мишу, пообещавшему нагрянуть завтра ранним утром.

* * *

С Мишей мы познакомились случайно. Ко мне приехали гости, которым хотелось посмотреть Детройт. Но где найти гида с русским языком?

Позвонил приятелю, он дал телефон некоего Миши, человека, который устраивает частные экскурсии по городу. Миша из тех людей, чья судьба за океаном сложилась более или менее удачно. Одно время он жил в Германии, по приезде в Америку открыл экскурсионное агентство, возил туристов по стране, набирая любопытных из местной публики.

Но наступил кризис, люди перестали тратить деньги на путешествия. Миша нес убытки, хотел уже закрывать лавочку. К тому же Детройт оказался городом, по которому кризис ударил больнее всего. Приостанавливали работу автомобильные заводы, сотни тысяч граждан оказались на улице, не смогли оплачивать кредиты за жилье. Люди бросали дома и уезжали.

Мише тоже приходилось несладко, он перебивался случайными заработками. Хотел продать дом, уже собрался в Техас, где за небольшие деньги можно купить коттедж, почти дворец, облицованный природным камнем, с мраморными полами и кучей комнат. Дворец, в котором без карты заблудишься. А у Миши жена, дети… И дети от другого брака. Для жизни нужно много места. И всем дай. Но где взять деньги, – никто не говорит.

Но тут ситуация волшебным образом изменилась, в Детройт со всего света зачастили журналисты, телевизионщики и газетные фотографы, которым редакция поручила сделать репортаж на тему: как плохо живут американцы, как они, несчастные, бедствуют во время кризиса. А куда ехать? В Детройт, разумеется.

Журналистам нужна была натура: городские трущобы, остановленные заводы, люди, оказавшееся на обочине жизни. Плюс к тому – гид, кто-то из местных, кто говорит не только по-английски, но и на других языках. А Миша знает адреса всех городских клоак и владеет восемью языками. Польский, немецкий, чешский…

Так настал его звездный час. Среди репортеров работает своя почта или телеграф, если кто-то побывал в Детройте, увидел «обнаженные язвы капитализма», непременно передаст Мишины координаты коллегам. Так он перебился в трудные годы, а потом ситуация в экономике изменилась лучшему. В семейной жизни, правда, не все благополучно. (После нашей экскурсии ему стало казаться, будто он выбрал не ту спутницу жизни. Вот если бы Риту…)

Сейчас он снова возит групповые экскурсии по Америке и работает с журналистами в Детройте: видимо, о язвах капитализма еще не все написали.

* * *

Наутро мы погрузились в машину Миши и поехали смотреть город, но для начала остановились, чтобы позавтракать в ресторане с видом на реку Детройт и окрестности.

– Все, что видите на другой стороне – это Канада, – Миша позвал официанта и сделал заказ, состоящий из диетических блюд. – Граница между Америкой и Канадой – самая протяженная неохраняемая граница в мире. Без малого девять тысяч километров. Множество людей с темным прошлым покупали резиновую лодку и под покровом ночи, переплывали эту речку.

– Она не такая широкая, – заметила Рита. – Опытный пловец и без лодки обойдется. А я опытная.

– Не советую без лодки, течение быстрое. Кстати, речку переплывают не только уголовники, но и туристы, которым лень получить паспорт. Друзья мои, Канада – страна победившего социализма. Здесь империализм, а там… Заря новой жизни.

– Там другая модель экономики, – кивает Рита, ей эта тема знакома.

– Там социализм, – причем рафинированный. Огромные налоги для богатых. Скажем, американец, заработавший за год миллион долларов, должен заплатить пятьдесят процентов подоходного налога. Если вы заработали миллион в Канаде, государство удержит девяносто процентов вашего заработка. В Канаде бесплатное здравоохранение, большие социальные выплаты бедным и безработным, приличные дороги и социальное жилье. Плюс – государственная монополия на спирт. Все магазины, торгующие водкой и вином, – государственные, специализированные только на алкоголе. Плюс централизованное ценообразование. Высокий уровень жизни.

– Неплохо, – кивнула Рита. – Что еще?

– Еще? Очередь на эмиграцию в Америку – восемь лет. Но везет далеко не всем, обычно «грин карту» получают образованные люди в возрасте до тридцати лет.

– Почему же они при их высоком уровне жизни они становятся в очередь на эмиграцию?

– Несознательные люди, – вот кто они. Не хотят жить при социализме. Платить налоги в 90 % им не нравится. А медицина? Приходит канадец к врачу, тот говорит: «Ваша почка совсем того… Загибается. Нужно ее менять, чем скорее, тем лучше. Вас запишут в очередь на операцию». Обычно очередь на такие вещи движется года полтора. Я знал одну женщину, кстати, доктора философских наук, которая не дожила… Жаль ее.

– А как в Америке?

– Врач говорит: «Мы заменим почку без проблем. В следующий четверг заходите часиков в семь утра. Это не отнимет много времени». Да, медицина здесь платная и к тому же дорогая. Но иногда лучше заплатить, чем… М-да… Лучше заплатить.

* * *

Закончив завтрак, мы сели в машину и отправились на экскурсию по городу. Рита казалась невнимательной, ей не давала покоя вчерашняя встреча с губернатором штата Мичиган. Поэтому разговор крутился вокруг отношения народа и власти.

– Власть старается не попадаться на глаза народу, – рассказывал Миша. – Встретиться лицом к лицу с каким-то чиновником трудно. Общение по переписке, телефону или интернету. Или такая особенность: во всех штатах офисы губернаторов находятся не в крупных городах, а в небольших населенных пунктах. Захолустных городишках. И так по всей Америке. Столица штата Нью-Йорк, – не крупнейший Нью-Йорк, а захолустный Олбани. Столица Иллинойса не крупнейший город Чикаго, а крошечный Спрингфилд. Там же гостиницы для приезжих чиновников. Они там работают и никому не мозолят глаза. Посмотрите выпуски новостей: много ли там репортажей о чиновниках, даже о первых лицах страны? Народ не интересуется политикой. Я встречал людей, которые не знают имени президента США. Это им не мешает жить. В России все наоборот, там политика в воздухе витает. Один политикан сказал одно. Другой – другое. И вся эта говорильня в новостях. Здесь мнениями политиков интересуются в основном их жены. И то не всегда. (Конечно, если дело не касается громких скандалов).

– А почему я никогда не видела кортежей с мигалками, ни в одном городе?

– С мигалками ездит только президент. Но и он не злоупотребляет. До разных городов он добирается самолетом. В аэропорту его пересаживают в вертолет и доставляют до нужного места. Никто не станет перекрывать движение в городе из-за президентского кортежа, – разве что в крайнем случае. Народу это не понравится.

– А как в Вашингтоне передвигаются сенаторы?

– На своих двоих. Или на своей машине. Можно на общественном транспорте. Я слышал, в Вашингтоне неплохо работает наземный транспорт. Если за каждым губернатором или членом палаты представителей закрепить личного водителя, – эта будет слишком дорогая музыка. Кто станет ее оплачивать, рядовой гражданин? Власть живет скромно. У президента США оклад четыреста тысяч долларов в год. Минус налоги 30 процентов. Минус весьма значительные суммы, что он отдает на благотворительность. (Нельзя не пожертвовать на благотворительность. Иначе прослывешь жлобом). Не так уж много для руководителя супердержавы. И всего две резиденции: Белый дом, далеко не роскошный, и Кэмп-Дэвид, скромный домик в деревне. Сенатор получает около двухсот тысяч. Минус налоги и все прочее.

– Но вернемся к Детройту, – Рита заглядывает в блокнотик, где записаны заранее несколько вопросов, которые она хочет задать. – Как получилось, что этот индустриальный развитый город стал банкротом?

– Расходная часть больше доходной, значит, – банкрот. В России система налогообложения устроена так, что центр выгребает все доходы из регионов, а потом из общей корзины перераспределяет их. В России подавляющее большинство регионов, – банкроты. Живут на деньги, что присылают из Москвы.

– Это никого не удивляет. И не возмущает. Привыкли…

– А здесь каждый штат, каждый округ, каждый более или менее крупный город, – живет на свои деньги, на собранные налоги (налоги с продаж, налоги на недвижимость, акцизные сборы за алкоголь и сигареты и так далее) и не зависит от центра. Грубо говоря, из собранных налогов не меньше 60 % остается на местах. Остальное уходит в Вашингтон. В каждом более или менее крупном городе или штате зарегистрирована очень солидная компания налогоплательщик. Например, в Сент-Луисе «Будуайзер», в Атланте – «Кока-Кола», в Шарлотте (штат Северная Каролина) – «Бэнк оф Америка»… Из Вашингтона денег не пришлют. Живи на свои и по одежке протягивай ножки.

Мы едем по городу, Рита смотрит по сторонам. Широкие чистые улицы, красивые дома. Не видно людей, стоящих в очередях за бесплатной похлебкой, бомжей, спящих на тротуарах.

– Я представляла этот город другим: мрачным, потерявшим надежду.

– Ну, это уже стереотип общественного мнения: Детройт – мертвый город. Я помогал съемочным группам отыскивать натуру для съемок. Телевизионщики приезжают сюда уже с готовыми сценариями. Их написали у себя в Европе, о Детройте эти парни в интернете читали. И переписывать тексты, уже одобренные начальством, приводить их в соответствие с тем, что увидели здесь, никто не хочет. Зарубежные СМИ снимали репортажи, у которых был один от тот же подтекст. Посмотрите, как бедствуют американцы, граждане богатой супердержавы. Так почему же вы, граждане нашей страны, жалуетесь на плохую жизнь? Под готовые сценарии нужна подходящая картинка. Бродяга, ковыряющий в носу, бомж, который роется в помойном баке, разрушенный дом, брошенная церковь… Пропаганда.

– Но ведь эти бомжи – не переодетые артисты, – возражает Рита. – Они существуют.

– Такие картинки можно найти в любом населенном пункте, в самом благополучном городе мира. В Нью-Йорке, Париже, Сиднее… Но журналистам нужен именно Детройт. Они не хотят снимать шикарные дороги, штаб-квартиру «Дженерал моторс», «Ренессанс-центр», уникальный комплекс, равных которому нет нигде в мире, не хотят снимать метро, которое управляется компьютером, поезда, движущиеся без помощи машинистов. Они не хотят слышать, что каждый человек, оставшийся без работы, получил разовое пособие, и весьма прилично. Сто тысяч долларов, двести тысяч, триста, в зависимости от должности и стажа работы… Плюс ежемесячные выплаты в течении нескольких лет. Нужны бродяги. Что ж, как говориться: вы хочите бОмжей, – их есть у меня… Пока сюда ездят телевизионщики и газетные фотографы, мне будет на что заправить машину.

– Но население Детройта за годы кризиса уменьшилось в три раза, почему?

– Ошибка планирования, которую допустили частные компании, «Форд», «Крайслер» «Джи Эм». Слишком много автомобильных заводов было сосредоточено в одном регионе. Если бы они были разбросаны по стране равномерно, финансовые трудности поделили поровну.

Рита как-то рассказывала мне, что увлекалась экономикой. Она полагала: какова экономика – таково и государство. Если темпы готового прироста ВВП превышают пять процентов в год, значит, – государство идет правильной дорогой. Впрочем, позже призналась, что темпы роста – это всего лишь лукавая цифра, на самом деле не отражающая ничего мало-мальски значимого в жизни страны. Объективности ради надо сказать: Рита неплохо подкована, она окончила трехмесячные курсы по экономике при одном из европейских университетов, считает себя тонким знатоком этого вопроса. Без шуток.

– Но ведь с наступлением кризиса можно было что-то сделать, принять какие-то меры по защите своих производителей, – говорит она. – Можно было установить пошлины на иностранные машины. Или ввести утилизационный сбор на немецкие, японские, корейские автомобили. И тогда рабочие Детройта не потеряли бы свои места. Почему правительство не защитило простых людей?

– Все эти таможенные или утилизационные сборы противоречат принципам рыночной экономики.

– Плевать на экономику, – кажется, Рита очень сердита на американское правительство и на президента лично. – Речь идет о людях, об их достатке, об их счастье.

– Предположим, американцы закрыли бы свой рынок от иностранных машин, – Миша тоже сердит, он сердится на Риту, ему приходится объяснять такие вещи, которые ежу понятны. – Рабочие Детройта, без сомнения, от этого выиграли бы, остальные граждане – проиграли. Представьте, весь рынок принадлежит трем местным производителям. Конкуренции почти нет. Значит, можно задирать цены. И не думать о качестве. А это значит, что автомобильная промышленность деградировала бы лет за десять. Покупатели получили бы плохие машины по высоким ценам. И кто бы выиграл в итоге? Сейчас американским производителям принадлежит примерно половина местного рынка. За этот кусок приходится драться с японцами и корейцами. И это хорошо. Пусть дерутся. В этой драке выиграет покупатель.

– Но все равно, государство обязано было помочь…

– И помогло. Пособия по безработице платило государство. Действовали программы по переобучению рабочих. Однако оказалось, что человек, который десять лет закручивал на конвейере одну и ту же гайку, не способен учиться, воспринимать новое. Такие дела.

Мы неплохо покатались, пообедали и покинули «мертвый город» в хорошем настроении, потому что этот город скорее жив, чем мертв.

* * *

Под вечер мы приехали в Чикаго. Я решил расширить кругозор моей спутницы и вечером затащил Риту в район, где традиционно селятся гомосексуалисты и лесбиянки, хотя хватает народа с традиционной ориентацией. Огни секс шопов светились, будто путеводные звезды, и огней этих было много. Витрины не закрыты жалюзи или занавесками, – здесь это непринято.

В одном из таких заведений продавец, писаный красавец с напомаженными волосами, одетый в синий блейзер с золотыми пуговицами и тщательно наглаженные брюки, показывал двум юным девушкам, еще только постигающим азбуку плотской любви, как пользоваться фаллосом из латекса. Девушки заворожено смотрели на продавца.

Мы зашли в соседний магазин, продавец, средних лет хорошо одетый мужчина, скучавший в одиночестве, обрадовался нашему появлению и сходу объявил, что сегодня день больших скидок, кроме того, есть новые поступления, которые нас заинтересуют. Продавец украдкой разглядывал Риту, затем перевел взгляд на меня и сделал про себя какие-то умозаключения. Судя по выражению лица, выбор Риты продавец не одобрил. Я выглядел на свои годы. У меня на лбу было напечатано: пять раз по десять плюс еще три. Мы купили пару брелков и вышли на воздух.

Возле недорогой гостиницы стояли три чернокожие красавицы, одетые в облегающие кофточки и полупрозрачные брючки, подчеркивающие крутизну бедер. Рядом курил сутенер в облегающем пиджаке, на груди поверх рубашки медальон на толстой золотой цепи с фальшивым алмазом.

Он взглянул на Риту и улыбнулся своим мыслям. Наверное, прикидывал, сколько можно заработать на этой красотке, если правдами и неправдами затащить ее в свою компанию. На меня он тоже посмотрел с интересом, поморгал глазами, хмыкнул, видимо, решил, что человек я, внешне не слишком интересный, но, видимо, очень небедный, если могу позволить себе такую девочку.

Мы прошлись по ночным улицам, встречая подвыпивших ночных бабочек, заглядывая в «интересные» магазины и разглядывая экстравагантно одетых молодых и не очень молодых мужчин, которые, взявшись за руки, болтались по улицам в поисках приключений. В воздухе витал запах виски, ароматических свечей и травки. Собственно, эту экскурсию я затеял, чтобы настроить Риту на другое мероприятие, которое начнется завтрашним утром, в субботу. Это так называемый Парад гордости, как его называют здесь, или «гей парад», как его именуют в России.

Если бы Рита во время сегодняшней прогулки проявила робость и неуверенность, стала осуждать то, что увидела, имело смысл поставить крест на Параде гордости, ведь, и он, – в этом можно быть уверенным, – вызовет у Риты отрицательные эмоции. Тогда какой смысл тратить время.

Но Риту, как оказалось, человека широких либеральных взглядов, ничего из увиденного не шокировало, глубоко не задело. Поэтому наши планы на завтра остались в силе. В провожатого я выбрал Карла Сепкова, этнического чеха, ныне гражданина Америки, прожившего в Чикаго около тридцати лет. Карл критически относится к тем нетрадиционным секс меньшинствам и тем правам, которые меньшинства получили в последнее время.