Kitobni o'qish: «Третья половина»

Сборник фантастических рассказов

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Третья половина» – звучит нелепо, не так ли? А если открыть оглавление, то можно обнаружить, что и все рассказы распределены именно по трем половинам.

На это у меня есть единственное, но очень веское оправдание. Фантастика – штука такая, ей в тривиальных двух половинах ну никак не уместиться. Положа руку на сердце, ей и в трех-то тесновато. Но я изо всех сил старался уложиться. Что из этого получилось – судить вам.

Распределение рассказов по половинам, разумеется, достаточно условно. Некоторые вполне безболезненно можно было бы перетащить из раздела в раздел, а то и поместить во все три половины разом. Это я для того говорю, чтобы любители НФ в чистом виде не заканчивали знакомство с книгой после прочтения одной половины из трех, а их «идейные» противники не игнорировали эту часть книги.

После всего сказанного, полагаю, никто из читателей уже не удивится, найдя рассказ, поделившийся со всей книгой своим названием, не в третьей, а во второй половине…

ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА
(НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА)

СПОКОЙНОЙ НОЧИ

Нет, что ни говори, я – горожанин. Типичный. Хомо урбис, так сказать. Безусловно, я бы погрешил против истины, если бы стал утверждать, что не люблю природу. Люблю, конечно, люблю! У меня дома есть аквариум с рыбками и цветы на подоконнике. Все! Этого мне вполне достаточно, никогда не стоит брать от жизни больше, чем тебе действительно необходимо.

За каким таким дьяволом меня понесло в этот лес – не знаю. Это не оборот речи, я на самом деле не имею ни малейшего представления, что мне здесь надо. Что это за лес, как я сюда попал и как мне отсюда выбраться – на эти вопросы ответы также отсутствуют. Меня это почему-то не волнует. Пока. Я осматриваюсь.

Лес. Ну, как вам его описать? Лес и лес. Из деревьев состоит. Некоторые деревья хвойные, другие – лиственные, на этом мои познания в ботанике заканчиваются. Не надо требовать от меня слишком многого, последний раз я был в лесу в довольно далеком уже детстве. И особого восторга от того посещения сквозь годы не пронес.

Как же я все-таки оказался в этом лесу? Этот вопрос постепенно занимает главенствующее место в моем сознании. По соседству расположилась мысль о том, что мне здесь очень не нравится. Очень. Все деревья высокие и жмутся друг к дружке так же тесно, как пассажиры общественного транспорта в час пик. От этого вокруг темно и мрачно. Мрачно – вот ключевое слово. И неуютно, наиболее нахальные из деревьев так и норовят залезть своими лапами, то есть ветками, мне в лицо. Особенно усердствуют в этом занятии хвойные. Елки или сосны – от злости я извлекаю из глубин памяти эти невесть как затесавшиеся там названия.

В общем, не нравится мне здесь. Так, это я уже говорил. Надо отсюда выбираться – вот свежая и здравая мысль! Начнем же двигаться в этом направлении. Кстати, о направлении. В какую сторону мне надо идти, если я понятия не имею, где у этого леса край? То есть, края-то, само собой, есть во всех направлениях, но где ближайший? Ответ на этот вопрос искать бессмысленно, сколько ни крути головой, пейзаж выглядит одинаково непривлекательно.

Пораскинув мозгами, я пришел к мудрому выводу, что, двигаясь куда угодно, я выберусь из леса с большей вероятностью, нежели стоя на одном месте подобно окружающим меня деревьям. Поздравив себя с принятием логичного и не противоречащего здравому смыслу решения, я начал пробираться вперед. То есть, в прямом смысле слова, куда глаза глядят.

А глаза, между прочим, уже практически ничего не видят. Такое впечатление, что с каждым моим шагом деревья сдвигаются все теснее и теснее. Пожалуй… пожалуй, это не мое впечатление, а все так происходит на самом деле. Еще минуту назад я шел вперед. Раздвигая руками ветки, прикрываясь от тех из них, которые изо всех сил стремились хлестануть меня по глаза, но все же шел. Сейчас мне приходилось продираться сквозь непроходимую чащу, работая руками, ногами и всем телом, чтобы продвинуться хотя бы на метр.

Острый ум подсказал мне, что я, вероятней всего, выбрал не то направление. Значит, надо повернуть и идти в противоположную сторону. Это я и сделал. Попытался сделать. Мне даже удалось развернуться на сто восемьдесят градусов. Не без труда, но удалось. А вот о том, чтобы пойти туда, откуда я только что пришел, не могло быть и речи – деревья, теперь уже исключительно хвойные, стояли сплошной стеной. Слева, справа, сзади – та же картина. Ни малейшего просвета. Ветки лежат у меня на плечах, на руках, на голове. Они не дают мне даже поднять головы, чтобы увидеть кусочек неба.

И вот теперь мне становится жутко. Наверное, страх должен был прийти немного раньше, но он обрушивается на меня только сейчас, ледяным острым скальпелем вонзаясь в мой мозг. Ужас сковывает мое тело, парализует сознание, пьет из меня силы. Я начинаю дергаться из стороны в сторону, в моих судорожных движениях нет ничего осознанного, подчиненного человеческому разуму. Скорее, так бьется муха, угодившая в паутину.

Но и деревья больше не считают необходимым притворяться статичными, лишенными разума созданиями. Ветки приходят в движение, работая на удивление четко и слаженно, они складываются в какие-то невероятно сложные путы, полностью лишив меня возможности пошевелиться.

Вдруг отчего-то становится светлее – я вполне явственно вижу две ветки с острыми сучьями на концах, движущиеся к моим глазам. Медленно, очень медленно.

Мои отчаянные конвульсивные движения ни к чему не приводят, держащие меня ветки обрели прочность титанового сплава. Я пытаюсь зажмуриться, но не могу – мои веки надежно удерживаются поднятыми вверх. Из груди рвется дикий звериный рев, но даже этого мне не позволено – горло сдавливают стальные тиски, и наружу выходит только клокочущий хрип. Когда нацеленные в мои глаза шипы отделяют от моего лица всего два-три сантиметра, мне хочется потерять сознание. И, кажется, хоть это мне удается…

Я лежу на мокрой от пота подушке. Впрочем, влага испаряется с поразительной скоростью – «Скаброни и сыновья» держат марку. Их фирменная ткань хоть немного, да облегчила жизнь нашему брату.

Лежу, смотрю в потолок и пытаюсь осмыслить, что происходит у меня голове. Спустя несколько секунд кавардак, царящий там, уступает место спокойному течению мысли. Итак, что мы имеем? А имеем мы, прежде всего, конечно, облегчение. Но смешанное, как ни странно, с не очень уместным в данной ситуации разочарованием. Что ж это Хилл сегодня? Силы иссякли или фантазия истощилась? Или просто решил дать мне передохнуть? Тогда проще было вовсе не атаковать, а отдохнуть как следует самому – по новым правилам раз в десять дней найтмарер¹ может себе это позволить.

Что там у нас сегодня? Мне даже приходится напрягать память, чтобы вспомнить все атаки. Зыбучие пески, опускающийся потолок, лес этот дурацкий… Детский сад, честное слово! Упражнения для подготовишек.

Мастерство, правда, у моего соперника никуда не делось. Правильная расстановка акцентов, четкое ощущение реальности, точный расчет кульминационного момента… Все эти детали невозможно передать на словах или при ти-ви-трансляции, и зрители, по всей видимости, были разочарованы сильнее, чем я. Но все же и для меня эта ночь была не из самых сложных. А главное – я в этом уверен – не будет «послевкусия». Я не буду вздрагивать днем, вспоминая сегодняшние сны. Не буду опасливо поднимать глаза вверх, словно боясь, что потолок начнет неумолимо двигаться вниз, стремясь раздавить меня в лепешку. Если бы мне пришлось сегодня зайти в лес, мой пульс нисколько бы не участился. Что же случилось с Хиллом? А может, правильней спросить так: что задумал Хилл? Плохо, что мне ни разу не приходилось встречаться с ним раньше – он настолько стремительно взобрался на высшие ступени найтмарерской элиты, что успел помериться силами еще не со всеми ее старожилами.

Я бросаю взгляд на таймер – полшестого утра, время сна – четыре сорок семь. Значит, я могу сегодня больше не спать, необходимый минимум – три часа – я выдержал. На этот раз без особого труда.

Ну, так и нечего валяться! Я вскакиваю с ненавистной кровати (хотя свои отрицательные эмоции в отношении невинной мебели я, естественно, хорошо контролирую) и со вкусом потягиваюсь.

Беглый взгляд на лежащий рядом с журнальным столиком шлем – индикатор, само собой, светится красным. Хилл сейчас, наверное, снимает шлем в своей кабине, за пятнадцать тысяч километров отсюда. О чем он в этот момент думает? Много бы я отдал, чтобы узнать это…

Отправляюсь на кухню, чтобы сварить себе кофе. Насыпаю несколько зерен в кофемолку и начинаю методично крутить ручку. Это – своеобразный ритуал, на самом деле я не думаю, что кофе, приготовленный вручную, чем-нибудь отличается от кофе, над которым те же самые действия произвели машины.

Сделав привычное число оборотов, высыпаю содержимое кофемолки в джезву. И джезву, и кофемолку я привез с собой – в стандартный комплект кабины они, разумеется, не входят.

Немного погодя снимаю кофе с плиты – электрической, газ в кабину для меня никто не провел – и сажусь за стол. Включаю терминал в режиме ти-ви. Если внутренние часы меня не подводят, сейчас как раз должен начаться спортивный обзор по девятому каналу.

Оказывается, у меня внутри не часы, а хронометр, стоило экрану засветиться, как тут же послышались звуки заставки «9-спорт-9». Секунду спустя я получаю возможность насладиться ослепительной улыбкой Эльвиры Лоренц, самой обаятельной ведущей девятого канала. И не только девятого, если вы меня спросите…

До чего красивая женщина! – мне требуется какое-то время, чтобы переключить сознание с созерцания ее обворожительного личика на осмысление того, что она говорит своим чарующим голосом.

С интересом выслушиваю результаты последних матчей футбольной Мировой лиги. Хотя, по большей части они меня огорчают, я любуюсь великолепным голом Платонеса, который со смаком показывают из всех возможных ракурсов. Особенно забавен вид, снятый камерой, вмонтированной в его бутсу. Говорят, Платонес выложил сумасшедшие деньги за то, что в течение трех лет такие бутсы будут только у него. Впрочем, он их себе уже, наверное, вернул с лихвой.

Затем показывают теннис. Я морщусь. Вы не подумайте, я ничего не имею против этой благородной игры. Я сам люблю в свободное время побегать по корту. Но – тут что-то вроде детской обиды – теннис могли бы показать после нас…

Ну вот, наконец:

– Продолжается полуфинальный матч чемпионата мира по найтмарингу между чемпионом Европы прошлого года Робертом Зенторой и Николасом Хиллом, занимавшим перед этим матчем в рейтинге ВАН только двенадцатое место. Как вы знаете, основные тридцать суток не выявили победителя, и сейчас идет предусмотренная правилами проведения чемпионата дополнительная пятнадцатидневка. Буквально несколько минут назад Николас Хилл закончил свою очередную атаку. Наше корреспондент взял интервью у ветерана найтмаринга, почти полвека назад победившего на первом чемпионате мира, легендарного Филипа Горинштейна.

Я слегка вздрогнул, когда на экране появилось доброе морщинистое лицо. Двадцать пять лет назад морщин было поменьше, а улыбался Филип так же по-доброму. Он тогда был уже на закате своей карьеры, а я, одержав несколько уверенных побед на любительском уровне, горел желанием попробовать свои силы в схватке с профессионалом.

Попробовал. Такие поражения никогда не забываются – Филип вынес меня за десять дней. У меня хватило благоразумия вовремя нажать на белую кнопку, иначе не избежать мне местечка в уютном санатории неподалеку от Майами. Там находят приют, обычно до конца своих дней, найтмареры, которые уже не способны различить сон и реальность, в чью жизнь ночной кошмар входит навсегда. Я слышал, недавно санаторий обзавелся новым корпусом.

Четверть века назад я не переступил эту грань. Эскулапы подправили мою слегка покосившуюся крышу, и я вернулся в спорт. Как ни странно, это поражение принесло больше пользы моей карьере, чем все предыдущие победы. Горинштейн отозвался обо мне весьма лестно, я попал в объективы телекамер, хороший тренер взялся обучать меня тонкостям мастерства. Я очень спешил, хватал все на лету, но все же не успел – Филип Горинштейн закончил свои выступления раньше, чем я достиг того уровня, когда мог бы попытаться взять реванш.

Я тряхнул головой, выбрасывая из нее нахлынувшие воспоминания, и сосредоточился на словах бывшего аса.

– Букмекерские конторы мгновенно среагировали на неожиданно слабую атаку Хилла. Еще вчера шансы соперников оценивались как примерно равные, сейчас же ставки принимаются два к одному против Хилла. Многие считают, что в матче наступил перелом.

– А каково ваше мнение? – живо поинтересовался корреспондент.

Филип не спешил отвечать. Пожевав губами, он снова вернул лицу обычное добродушно-улыбчивое выражение.

– Болельщикам я бы посоветовал не спешить кидаться ставить на Зентору. А самому Роберту – ни в коем случае не терять бдительности и не верить в легкую победу, – казалось, его глаза смотрят прямо на меня.

– То есть, Вы считаете, слабость последней атаки Хилла – это какой-то тактический ход?

– Я считаю, что эта слабость не вытекает из логики всей предшествующей части поединка. Тактический ли это ход или что-то другое, я не могу сказать. Но я сильно сомневаюсь, что у Николаса вот так сразу, вдруг закончились силы.

– Значит, Вы ставите на Хилла?

– А вот на этот вопрос я отвечать не буду! Во всяком случае, бесплатно.

Филип издает негромкий смешок, которому вежливо вторит корреспондент.

Я выключаю терминал. Беру кофе – он уже почти остыл, а я так и не сделал ни глотка – и возвращаюсь в комнату. Кабины найтмареров стандартны во всем мире, Федерация, помешанная на равных условиях для участников, следит за этим очень строго. Комната три на четыре, кухня три на три, компактный санузел.

В комнате я не задерживаюсь, прохожу мимо стандартной кровати, стандартного кресла и стандартного столика. Иду к окну. Окна – единственные части кабин, которые не похожи друг на друга. Нет, сами-то они абсолютно одинаковы, но из каждого окна открывается свой вид. С этим уже организаторы ничего сделать не могут. Пытались было заменить окна обзорными экранами со стандартным пейзажем, но тот мы пригрозили бойкотом. Редчайший случай, когда найтмареры действовали сообща. Вид из окна – единственное, если не считать терминала, что связывает нас во время игры с внешним миром, и только тот, кто хоть раз пробовал себя в этом нелегком спорте, поймут, как много это значит.

Вот поэтому у каждого найтмарера есть свои любимые кабины из тысяч, разбросанных по всему миру. Я при своей очереди выбирать почти всегда отдаю предпочтение Мальмё. Мне сложно объяснить, чем меня прельщает этот датско-шведский город. Может быть тем, что в отличие от многих других старинных европейских городов, он не напоминает постройку из детских кирпичиков. Может быть, тем, что спокойствие его жителей не переходит в сонливость, как в большей части Скандинавии. Вообще, во многих отношениях Мальмё – удачный компромисс. В том числе и в том, что касается климата. Не выношу ни жары, ни холода. Смешно, наверное, говорить о погоде, когда не имеешь возможности выйти на улицу, но для человека с живым воображением неприятно даже просто смотреть на изнывающих от зноя или кутающихся в шубы прохожих.

За двенадцать часовых поясов отсюда в точно такой же кабине вот уже сорок дней живет мой оппонент, двадцатидвухлетний Николас Хилл. Приятный парень, мне доводилось с ним общаться и раньше – я познакомился с ним год назад – и перед нашим матчем. Неглупый (это, кстати, для найтмарера не так уж важно), флегматичный (а вот это почти незыблемое правило – холерики и меланхолики до вершин профессионального найтмаринга добираются крайне редко), с открытым лицом и прямым взглядом. Но как бы не был он мне симпатичен до матча, после я его возненавижу. Это не зависит ни от меня, ни от него, ни от исхода матча. Найтмареры не дружат между собой. Не имеют физической возможности. Найтмаринг – самый индивидуальный вид спорта из всех, придуманных человеком. И один из самых жестоких.

Этот чемпионат должен быть моим. Так считали все специалисты, в этом был уверен я сам. Излишняя самоуверенность может навредить, но недостаточная вера в себя навредит без всяких «может». В первом туре и четвертьфинале у меня не было особых проблем – возможно, соперники тоже считали, что этот чемпионат – мой и заранее смирялись с поражением, не оказывая сколько-нибудь заметного сопротивления. Один не смог заснуть на пятнадцатый день, второй нажал на белую кнопку днем раньше.

Хилл шел со мной ноздря в ноздрю. Если верить статистике (а почему бы ей не верить?), он даже спал в среднем больше, чем я – это раздражало. И его атаки были весьма опасны – если не брать во внимание сегодняшнюю ночь. Горинштейн прав, маловероятно, чтобы это был резкий упадок сил. Но что тогда?

Следующие несколько часов я провел в полудреме, развалившись в кресле возле окна. Отдых организму необходим, а сон во время матча – понятие противоположное отдыху.

Максимилиан Фогер тоже когда-то пытался завоевать себе место под солнцем на ниве найтмаринга. Но места под солнцем примечательны тем, что на всех их обычно не хватает. Потерпев пару-тройку чувствительных поражений, Фогер вовремя решил завязать. Он начал зарабатывать деньги на других найтмарерах, что получалось у него, надо сказать, значительно лучше.

Сейчас он являлся одним из крупнейших спортивных функционеров планеты, и самой влиятельной фигурой в мире найтмаринга. Не будет преувеличением сказать, что ни одно событие, прямо или косвенно касающееся этого вида спорта, не проходило без его ведома. Фогер занимал видные посты во многих организациях, но даже все эти посты вместе взятые не давали полного представления о той власти, которую имел этот бывший найтмарер.

В данный момент Максимилиан Фогер был недоволен. В гостиной своего дома, точнее, одного из своих домов, он резким тоном говорил с невысоким пожилым улыбчивым человеком.

– Филип, ты ведь знаешь, люди прислушиваются к твоим словам.

– И правильно делают, вот все, что я могу сказать, – Филип Горинштейн, чью должность, не прибегая к официозу, правильней всего охарактеризовать как правая рука Фогера, небрежно пожал плечами.

– Прекрати, Филип! – Фогер раздраженно махнул рукой. – Среди букмекеров полная неразбериха.

– Я уверен, что ты сможешь извлечь из нее выгоду, Макс, – Горинштейн улыбнулся.

– Конечно, смогу, – пробурчал хозяин дома. – Но ты не должен делать такие заявления, не посоветовавшись со мной!

– Какие заявления? Я просто сказал то, что думаю.

– «То, что думаю!» – передразнил своего помощника Фогер. – А мне теперь приходится ломать голову над тем, что нам делать с последствиями того, что ты «просто сказал»!

– Все правильно. Именно поэтому ты – босс! – Филип улыбнулся еще шире.

Фогер еще какое-то время силился сохранить в себе остатки раздражения, но потом не выдержал и улыбнулся в ответ. Действительно, он сможет извлечь максимальную прибыль и из этой ситуации. Надо только как следует в ней разобраться.

– Ладно, Пи-Джи, давай начистоту. Что за дерьмо вытворяет Хилл?

– Честное слово, Макс, я не могу точно сказать. Хитрый финт, усыпление бдительности или передышка, а может, какая-то странная подготовка следующей атаки.

– Можно без всех этих тонкостей, Пи-Джи, – Фогер поморщился. – Скажи мне просто, кто фаворит и сколько еще продлится это шоу?

– На второй вопрос ответить проще. Я практически уверен, что матч закончится в ближайшие пару дней – можешь смело исходить из этого. А вот кто победит… – Филип покачал головой. – Сам понимаешь, я не встречался с Хиллом.

– Зато с Зенторой ты разобрался одной левой. Ты знаешь, я просмотрел недавно запись того матча – в одну калитку.

– Это был еще не Зентора, – Филип улыбнулся несколько меланхолично. – Но игра складывалась совсем не так просто, как кажется с экрана терминала. Парню тогда явно не хватало стойкости, не было практически никакой техники, но проблески были такие… Когда через пять лет он отправил в санаторий Шмидта, я совсем не удивился.

Фогер посмотрел на часы.

– Зентора сейчас как раз должен атаковать. Не желаешь взглянуть?

Не дожидаясь согласия, Макс щелкнул пальцами, включая экран. Несколько минут они наблюдали происходящее молча.

– Не впечатляет… – проговорил, наконец, Фогер. – Наверное, ты был прав, Хиллу удалось заставить Зентору расслабиться.

– Все может быть, все может быть, – не стал спорить Горинштейн. – Хотя… помнишь, в позапрошлом году Зентора нокаутировал Богдана? Тогда никто так и не понял, как ему это удалось. И я в том числе.

Филип постоял еще немного, глядя на экран, потом повернулся к двери.

– Пойду я, Макс. Надо мне встретиться с человеком, который обещал добыть кое-какие сведения от тренера Хилла. До вечера.

– До вечера. Да, Пи-Джи! – окликнул помощника Фогер. – Мне все время было интересно, но как-то не мог собраться и спросить. Говорят, ты уникальное явление среди найтимреров. Это правда, что ты не испытываешь ненависти к своим бывшим соперникам?

Филип посмотрел на босса со своей обычной улыбкой на лице.

– Как ты мог поверить в такую чушь, Макс?

Когда я, наконец, обретаю способность воспринимать окружающий мир, выясняется, что мои пальцы настолько крепко вцепились в простыню, что я не могу их разжать. Сердце выскакивает из груди, в каждом из висков работают по паровому молоту, со всей дури стучащих в мой мозг.

Постепенно удается чуть-чуть расслабиться и выпустить простыню из рук. Второй раз за матч мне хочется нажать на белую кнопку. Но сейчас мне этого хочется очень сильно! Ничего, такие решения с наскока не принимаются. Не случайно кнопка капитуляции находится на кухне, подальше от кровати. Сейчас бы жахнул по ней, не раздумывая. Сначала я сделаю себе кофе. Потом я его выпью. Посмотрю ти-ви… Нет, сегодня не буду смотреть. Просто посижу спокойно и погляжу в окно. И решу.

Я встаю с кровати с трудом, ноги дрожат. Да что ноги, дрожит мелкой дрожью все тело. Водки бы я сейчас выпил, но нельзя. Кофе можно, а водку нельзя, глупость какая.

Из головы не выходит одна мысль: случайность или нет? Неужели Хилл каким-то образом смог прощупать мою серпентофобию? Она у меня в легкой форме, и обычно все «змеиные» атаки я выдерживал без особых хлопот. Но сегодня… Я не смог удержаться от быстрого взгляда вниз, удостовериться, что руки и ноги у меня имеются в наличии. Первый взгляд меня не убедил, и за ним последовал второй. Черт, да хватит уже этого идиотизма! – одергиваю я себя после третьего взгляда.

Иду на кухню. Людям с различными фобиями в найтмаринге делать, по большому счету, нечего. Возможно, я единственное исключение. Но о моей боязни змей не знает ни один человек в этом мире. Даже тренер. Я ему доверяю, как самому себе, но в мире, где крутятся такие деньги, себе верить тоже нельзя. То есть, узнать или купить эту информацию Хилл не мог. И я снова гадаю: случайность или нет?

Если нет, то надо жать на белую кнопку. И, скорее всего, уходить из спорта. Я задумчиво разглядываю вмонтированную в кухонный стол большую круглую клавишу. Белая кнопка – она может быть любого цвета. У меня – синяя. Под ней маленькая клавиатура. Набрать простенький восьмизначный пароль, надавить на кнопку и – свободен. Можно пойти в море искупаться, а не нравится это море – чего стоит махнуть на Канары. Или еще куда.

В комнату я решаю не идти. Пью кофе на кухне. Думаю. И принимаю соломоново решение. Провести сегодня последнюю атаку, а если она не принесет результат… Ну что ж, не все матчи можно выиграть. А с уходом из спорта еще подождем, чего горячиться.

Забавно, такое решение кажется абсолютно естественным. К чему сразу сдаваться, когда можно предпринять еще одну атаку, которая ничем тебе не грозит? Логично, не правда ли? Однако в семидесяти процентов случаев белую кнопку давят после атаки соперника, а не своей. Спрашиваете, почему? Попробуйте поиграть. Может быть, у вас будет точный ответ, у меня он отсутствует.

Сегодня я не иду к окну и не сажусь в кресло. Хожу по комнате, поминутно кидая нервные взгляды на шлем, в ожидании, что красный огонек сменится зеленым. Атаку я не готовлю, она родилась в моей голове мгновенно. Временами она кажется мне очень опасной, иногда – нелепой и безобидной. Но менять ее на другую я не буду.

И вот, наконец… Долгожданный зеленый огонек. Хилл заснул. Приятных тебе сновидений, приятель. Я надеваю шлем. Закрываю глаза. Слышатся невнятные шумы, затем легкий щелчок коннекта.

Теперь, при посредстве вмонтированного в его кабине дрим-генератора, сознание спящего человека беззащитно передо мной.

Я могу отправить Хилла куда угодно. В те места, которые есть в этом мире, в те, которых нет и даже в те, которых в принципе быть не может.

Я могу делать с его телом – не настоящим, конечно, но тем, которое он будет воспринимать как настоящее – все, что мне заблагорассудится.

Но я делаю совсем простую вещь. Николас Хилл – это теперь Роберт Зентора. Тот самый, который несколько часов назад проснулся после сильнейшей атаки Хилла. Тот самый, который подвержен серпентофобии. Тот самый, который хотел нажать на белую кнопку, но решил немного повременить. Тот самый, что ведет сейчас атаку на Николаса Хилла, и убеждает его, что он – Роберт Зентора. Тот самый…

Цикл, еще цикл…

Четкая, устойчивая связь вдруг начинает рваться, сменяясь размытыми, неясными образами. Я знаю, что это означает, и снимаю шлем. Я не чувствую радости, потому что я – человек. Но я не испытываю и чувства вины, потому что найтмаринг – жестокий спорт. И еще потому, что я ненавижу Николоса Хилла. Даже сейчас ненавижу.

Вдруг мне в голову приходит чертовски забавная мысль. Настолько забавная, что я не могу удержаться от улыбки. А может быть, я – это спящий Николас Хилл, и ненавижу я Роберта Зентору? Который убедил меня, что я – это он? Который…

Я уже не улыбаюсь. Нет. Я хохочу изо всех сил. Я захлебываюсь в смехе.

За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь. Так действительно бывает чаще всего. Когда же мечтаешь поймать хотя бы одного зайца, а к тебе в руки идут сразу два… Повезло, – пожимают плечами одни. Невероятно повезло, – радуются вторые. Именно невероятно, – качают головой наиболее умудренные опытом, – не иначе, это было выгодно самим зайцам.

Но таких немного. Когда к толпе журналистов, с ночи дежуривших возле здания Всемирной Ассоциации Найтмаринга в надежде увидеть либо Фогера, либо Горинштейна, вышли сразу оба, ажиотаж был колоссальный. Но мало кто видел в этом больше, чем счастливое стечение обстоятельств. Между тем и бог, и полубог найтмаринга явно не возражали против небольшой беседы с акулами пера.

Первым был атакован Горинштейн. С обычной своей улыбкой, которая в соответствии с обстоятельствами приняла несколько печальный оттенок, он охотно давал подробные пояснения.

Что все-таки сделал Зентора? О, этот великий спортсмен далеко не всегда понятен окружающим… Да, вы правы, к сожалению, теперь правильней говорить: «был понятен»… В двух словах, то, что он сделал можно назвать рекурсивной программой, то есть программой, обращающейся к самой себе… Трудно сказать, почему этот ход возымел такое действие, для этого нужно быть Робертом Зенторой… Нет, я не думаю, что подобный прием будет взят кем-либо на вооружение. Во-первых, все нюансы известны только Роберту, во-вторых… думаю, последствия отпугнут охотников повторить этот трюк, сами понимаете… Да, взаимный нокаут не только редчайший, но попросту уникальный случай в практике найтмаринга… Безумно жаль талантливейших спортсменов, безумно…

Филип, казалось, готов отвечать на вопросы сколь угодно долго, но внимание репортеров постепенно переключалось на его босса.

– Мистер Фогер, всем известно, что вы вложили в Хилла немалые деньги…

– Я вкладываю деньги в спорт. Прежде всего в найтмаринг, – Фогер не улыбался, но и не отказывался от комментариев. – Считать, сколько из них пошло на Хилла, сколько на Зентору…

– Ну, свои затраты на Зентору вы успели окупить с хорошими процентами, не так ли, мистер Фогер? – жирный смешок.

– Я бизнесмен и никогда не претворялся благотворительной организацией. Разумеется, я инвестирую средства с целью получения прибыли.

– И все-таки?

– Если вам так уж необходимо это услышать от меня, да, за свою блестящую карьеру Роберт Зентора принес немалые дивиденды тем, кто верил в него с самого начала, в том числе и мне. Но сегодня очень грустный день, и стоит ли все время говорить о деньгах? – укоризненный взгляд вышел на загляденье.

– Вы правы, Макс, тем более, теперь уже никто не сможет заработать ни цента на Зенторе и Хилле.

Фогер выдержал паузу. Хотя, в сущности, никто не задавал ему никакого вопроса, вдруг неожиданно повисла тишина – чувствовалось, что сейчас что-то будет сказано. Что-то очень важное.

– Вот вы все считаете меня бездушным денежным мешком, – Фогер говорил тихо, чуть склонив голову и глядя на носки своих туфель. – Знаете, наверное вы правы. Меня в самом деле прежде всего интересует выгода. Почти всегда. Но сейчас я сделал все для того, чтобы обеспечить двум замечательным спортсменам, отдавших себя целиком найтмарингу, надлежащий уход до конца их дней. Или до полного выздоровления – доктора полагают, что шанс на это есть. Мизерный, но все-таки есть. Давайте молиться, чтобы чудо все же произошло.

– Зентора и Хилл будут помещены в санаторий во Флориде? – никто не понимал, куда клонит Фогер, излагая всем известные вещи. И вопрос был почти риторический – другого санатория для бывших найтмареров пока не существовало.

– Разумеется. Но они будут не только в одном санатории. Доктор Велберг, один из ведущих специалистов в лечении подобного рода заболеваний, высказал мнение, что оптимальным решением в сложившейся ситуации будет помещение Зенторы и Хилла в одну палату…

– Зентора и Хилл в одной палате?! – этот вопрос выдохнуло сразу несколько репортеров. Остальные стояли, раскрыв рот.

– Да. Я не мог не прислушаться…

Последние слова Максимилиана Фогера потонули в жутком гвалте и топоте ног. Десятки человек расталкивали друг друга и неслись к своим машинам, доставая на ходу телефоны. Через минуту на месте недавнего скопления народа в полной тишине стояли двое. Филип Горинштейн улыбался. На этот раз сложно было сказать, что выражала его улыбка.

– Ты все сделал здорово, Макс.

– Грех не воспользоваться такой идеей. Спасибо, Пи-Джи!

ВЧЕРА И ПОСЛЕЗАВТРА

Апокалипсис… А-по-ка-лип-сис.

До чего крепко увязло слово в голове – битый час выкинуть не могу. Как маленькая липкая бумажка, приклеившаяся к пальцам – тряси рукой, не тряси, никак не избавишься.

Апокалипсис.

Самое странное – в душе нет ни боли, ни злости. Пустота. Даже страха, можно сказать, нет. Изредка налетит внезапным порывом леденящий ужас, сожмет костлявой рукой сердце – и тут же отпустит. Все. Снова пустота. Только опять и опять тянет посмотреть на экран, что там наверху. Как будто что-то может измениться…

Апокалипсис.

Дурацкое слово, почему оно прилипло именно ко мне? Я ведь никогда не был особо религиозен… Да чего там, атеистом всегда был. А сейчас? Сейчас, наверное, самое время начинать верить в Бога. В последние дни жизни. Но я еще не успел как следует обдумать этот вопрос. Все-таки, умру я, скорее всего, еще не завтра, разобраться в себе успею.

Апокалипсис.

Наверное, сегодня все газеты вышли бы с таким заголовком. Ну, не все, но многие. Только газет больше нет. Ничего больше нет. Даже людей. Кучка выживших счастливчиков не в счет. Сколько их всего, интересно? Бронич считает, что порядка двух-трех тысяч. Я думаю, он преувеличивает. Не может быть так много фанатиков, вроде него, или случайно оказавшихся в подходящем месте, вроде меня. Сотня-другая… от силы.

Впрочем, какая разница? Сколько бы их… нас не было, все мы обречены. Мы тоже покойники не намного живее тех, что сгорели в адском пламени последней войны.

Фу, какой безобразный штамп!.. Стоило подумать о газетах, мысли пошли – соответствующие. Не надо думать о газетах. Не надо думать о том, чего больше нет и никогда уже не будет. О газетах, кино, футболе… о людях.

Чушь какая! О чем тогда думать? О том, что выжженная земля еще лет двадцать будет таить в себе невидимую, но смертельную опасность для человека? О том, что скоро все случайно выжившие умрут от самого банального голода, даже если найдут укрытие от радиации? Об этом бункере – комфортабельном свинцовом гробе, зарытом в землю? О тусклой лампочке над головой? О Брониче?

Вот о Брониче думать не следовало. Он тут же нарисовался в дверях со своей обычной полуулыбкой на лице, а мне хотелось побыть одному. Интересно, это у него нервный тик, или Бронич действительно находит в сложившейся ситуации нечто забавное?

– Бронич, а ведь ты идиот, – поприветствовал я его.

Он внимательно посмотрел на меня своими совиными глазами. Зрение у Бронича стопроцентное, но впечатление всегда такое, словно он только что снял очки и ничего вокруг не видит.

– Я тоже рад тебя видеть, Джефф! Не приведешь ли полностью цепочку умозаключений, которая привела тебя к столь печальному выводу?

Дьявол, как же меня раздражает его манера говорить! Я выдохнул и с трудом взял себя в руки. Никогда раньше не раздражала, напомнил я себе. А сегодня… сегодня меня будет раздражать все, что угодно. И Бронич в этом совсем не виноват. В конце концов, я пока что жив только благодаря ему.

– Пожалуйста! – я широко улыбнулся. Вернее, оскалился. – Ты построил себе этот склеп, потому что боялся ядерной войны, так?

– Почти, – Бронич тоже улыбнулся. – Мое жилище ты можешь называть склепом, если тебе так больше нравится. Но я не боялся войны. Я знал, что она случится.

– Допустим, – я махнул рукой. Никогда не спорьте с фанатиками… тем более, когда они оказываются правы. – Пойдем дальше. Вчера ты мне убедительно доказал, что, следующие двадцать лет людям на Земле нечего будет кушать, даже если у них есть убежища, как у тебя… у нас с тобой. Я опускаю ненужные подробности…

– Правильно! Ты все излагаешь исключительно точно, – Бронич радостно закивал головой. Кретин какой-то… – Через какое-то время на поверхности можно будет находиться без фатальных последствий. Но вот есть то, что растет на земле, еще пятнадцать-двадцать лет нельзя.

– Так какого же дьявола… – мой голос взвился помимо моего желания и я с усилием чуть приглушил громкость. – Какого такого дьявола ты не запасся продуктами на эти двадцать лет?

– На одного? – тихо и вкрадчиво спросил Бронич?

– Что? – не понял я.

– Я спрашиваю, мне нужно было забивать свой бункер провиантом на два десятка лет исходя из расчета на одного человека? – он смотрел мне в глаза чуть склонив голову набок. Ну, точно сова!

До меня дошло, куда он клонит. Поэтому я не нашелся, что ответить.

– Итак, я аккуратненько складываю в своем чулане продукты на двадцать лет. А незадолго до часа Икс ко мне по счастливому стечению обстоятельств заходит мой добрый приятель Джефферсон Маклин. Так ведь и случилось на самом деле, правда? Что же дальше? Мы живем с ним вместе, поглощая запасы из чулана. Идиллия! Но мы оба знаем, что их не хватит на двоих! И вот, в одно прекрасное утро, я просыпаюсь в своей постели с перерезанным горлом. Печально, друг мой, очень печально! – Бронич сокрушенно покачал головой.

Любопытно, как бы ему это удалось? Проснуться с перерезанным горлом? Или это проявление его атрофированного чувства юмора? Но, он прав, конечно, прав.

– Да ну… Что ты такое говоришь, – пробормотал я, не глядя, однако, в глаза собеседнику.

– Не надо, Джефф, не надо! – Бронич замахал в воздухе своими короткими толстыми руками. – Не стоит оправдываться, не стоит прятать глаза. Инстинкт выживания – это такой фактор, бороться с которым невероятно сложно. Между прочим, очень может быть, я бы первым решился запустить немного воздуха в твою яремную вену. И в конце концов, я не стал делать запасов совсем по другой причине.

– Вот как? По какой же, позволь узнать?

– У меня есть кое-что получше, нежели тонны консервов! – Бронич выпятил и без того выпирающий живот и пару раз гордо хлопнул глазами.

– Цианистый калий? – спросил я, зевая. В эту ночь мне так и не удалось заснуть.

– Ха! Ты не растратил своего чувства юмора, Джефф, это приятно. Правда, оно приобрело у тебя черный оттенок, но ведь это простительно в свете последних событий, не правда ли? Давай позавтракаем, друг мой, и твои мысли станут гораздо светлее.

– Сомневаюсь, – снова зевнул я. – Но ты собираешься сказать мне, что у тебя есть такого, что заменит нам запасы продуктов?

– Собираюсь, Джефф, непременно собираюсь! – Бронич уже суетился возле холодильника. – Но только после еды. Я великолепно выспался и теперь зверски голоден.

– Бронич… ты – чудовище! – я сглотнул.

– Почему? – он отвлекся от своих манипуляций с яйцами и ветчиной и посмотрел на меня, сложив руки перед собой. – Почему, Джефф? Потому что не заламываю руки в великой скорби о человечестве? Потому что ночью не обливал слезами подушку, а использовал ее по прямому назначению? Потому что могу испытывать голод, нормальный человеческий голод? – Бронич немного помолчал, будто ожидая от меня ответа. – Я прагматик, Джефф, и не скрываю этого. Когда сделать что-либо не в моих силах, я ничего не делаю. Я не могу помочь миллиардам погибших людей. Я не мог им помочь и до катастрофы, хоть и был уверен в ее неизбежности. Что ты от меня хочешь? Зато, – он поднял палец вверх, – я смогу помочь тем, кто выжил.

– Всем? – тупо спросил я.

– Всем!

– У тебя мания величия, Бронич.

– Запомни, Джефф, – Бронич вдруг весело подмигнул, – у великих не может быть мании величия. Просто по определению.

– У тебя яичница подгорает, о великий Бронич, – я вздохнул и оперся локтями о стол.

Все же, не скрою, мне было крайне любопытно, что придумал этот полусумасшедший бывший ученый. Но выпытывать я не стал. Если Броничу пришла в голову идея помучить меня, заставляя расспрашивать и выклянчивать ответы, я не собираюсь ему подыгрывать. После завтрака, так после завтрака.

Насчет яичницы я сказал, только для того, чтобы поддеть Бронича. На самом деле подгорать она и не думала. Вообще, завтрак получился просто-таки шикарный – хозяин бункера обошелся с содержимым своего холодильника с преступной расточительностью. Кроме яичницы с ветчиной на столе появились тосты, мармелад, сливочное масло, огромные стаканы с апельсиновым соком и дымящийся кофейник.

Бронич накинулся на еду с таким остервенением, словно участвовал в соревновании по скорости истребления пищи. Я смотрел на него с удивлением, хотя, признаюсь, сам испытывал голод в большей степени, чем мне казалось.

Но мысли мои, все же, были заняты другим.

– Как ты думаешь, где выжило больше народа?

– Брр! – Бронич на миг замер в неподвижности. – Разве можно за завтраком говорить о таких вещах?

– Я говорю о том, что думаю, – я вновь почувствовал раздражение.

– Будь так любезен, постарайся думать о чем-нибудь другом, хотя бы еще пять минут. За это время я успею покончить со своей порцией.

– Да уж, такими темпами… Но все же, Бронич. Тебе не кажется, что проще ответить и отвязаться от меня?

– Очень может быть, – Бронич издал тягостный вздох и продолжал говорить с набитым ртом. – Очевидно, что Северную Америку, Европу и большую часть Азии проутюжили так, что выжить могли только единицы. С Южной Америкой дела, по всей видимости, обстоят ненамного лучше. В этом отношении наиболее благополучными должны быть Африка и Австралия. Если, конечно, не брать во внимание Антарктиду, которую, вероятней всего, вообще не трогали.

Я кивнул. Пусть я не готовился, подобно Броничу, к войне все последние годы и не тратил кучу времени за сбором и сортировкой соответствующей информации, логика подсказывала мне схожие выводы.

Выходит, частично за то, что я все еще жив, я должен благодарить удачно выбранное место проживания. Хотя, ничего я не выбирал, я здесь родился. А вот Бронич… Я аж поперхнулся куском тоста.

– Бронич, – сказал я, откашлявшись. – Скажи, ты ведь переехал сюда лет пять назад?

– Четыре. Даже чуть меньше.

– Ну, все равно. Значит, ты еще четыре года назад предвидел все это? – я неопределенно махнул рукой вверх, в сторону истерзанной поверхности планеты. – Предвидел и именно поэтому перебрался в Австралию? Так?

– Не совсем, – он покачал круглой головой, густо намазывая хлеб маслом. – Я знал о неизбежности Третьей Мировой намного дольше четырех лет. Просто раньше не имел возможности уехать.

– Здорово… – я сам не понял, какой смысл вкладывал в это слово. – Чего ж ты в Антарктиду не слинял?

– Там холодно, – Бронич ответил с полной серьезностью.

– Холодно, – я пожал плечами. – Можно подумать, в России тепло.

– В России? – Бронич вытаращился на меня с таким изумлением, словно я вдруг превратился в бородатого гнома. – Но я никогда не был в России!

Почти с минуту мы смотрели друг на друга с открытыми ртами. Потом Бронич захохотал.

– Восхитительно, поистине восхитительно! Ведь мы знакомы больше трех лет! Я серб, Джефф, серб. Из Сербии. Знакома тебе такая страна?

Я поспешно кивнул, хотя не был до конца уверен, что представляю себе, о чем идет речь. В Восточной Европе в последнее время черт ногу сломит, столько новых стран… было, – поправил я себя.

Наверное, нужно извиниться.

– Прости, Бронич. Просто я был знаком с одним русским… ну да, точно русским. Так его тоже звали Сви… Свати…

– Святослав, – Бронич прервал мои мучения. И вдруг, ни с того, ни с сего, разразился новым приступом хохота.

– Ты чего?

– Ничего, ничего… И ты меня прости, – Бронич вытирал рукавом навернувшиеся слезы. – В Белграде у меня был одни студент, из ЮАР. Его звали… его звали… Джефф! Но я ни разу за все время нашего с тобой знакомства не предположил, что ты… – Бронич захлебывался в смехе и едва мог говорить, – что ты – зулус!

По правде говоря, мне этот факт не казался достойным такого бурного выражения эмоций, но из солидарности я улыбнулся.

Наконец, и Броничу надоело смеяться.

– Еще раз прости, Джефф! И… спасибо! Разрядка – это очень хорошо при сложившихся обстоятельствах. Давай теперь закончим завтрак и пойдем в мой кабинет, тебе надо кое на что взглянуть. Джефф! – он неожиданно повысил голос и укоризненно покачал головой. – Прекрати смотреть на этот несчастный кусок ветчины с видом мученика! Растянуть его на двадцать пять лет тебе все равно не удастся. Расправься с ним поскорее, мне не терпится приступить к делу. Кстати, поверь мне, плотный завтрак окажется тебе весьма небесполезным.

Бронич принялся так внимательно наблюдать за моей трапезой, что я проглотил остатки завтрака практически не разжевывая. Невозможно спокойно есть, когда тебе смотрят в рот. Впрочем, моя поспешность в какой-то степени объяснялась еще и желанием поскорей увидеть, что же такое прячет он в своем кабинете.

Я пытался строить догадки, но абсолютно ничего не смог придумать. От этого нетерпение мое еще усилилось, и уже через минуту мы с Броничем вошли в его кабинет.

До этого дня я почти никогда не бывал здесь. Кабинетом Броничу служила комнатушка, обставленная предельно просто и функционально: письменный стол, кресло и книжный шкаф. Шкаф был забит литературой научного содержания. На столе располагались две аккуратные стопки бумаги, три гелиевые ручки, закрытый ноутбук и присоединенная к нему странного вида жестяная коробочка.

Вообще-то, порядок в кабинете можно было бы назвать идеальным, если бы не эта коробка. Она вносила долю того хаоса, который по представлениям большинства людей должен царить в кабинете ученого.

Надо сказать, с этой задачей скромное жестяное изделие, объемом менее половины кубического фута, справлялось блестяще. Саму коробочку было непросто разглядеть из-за путаницы разноцветных проводов, торчащих откуда только возможно металлических стержней, скоб, стеклянных трубок, катушек, реле, конденсаторов и прочих деталей.

Общее впечатление было чудовищным. Каким-то шестым чувством я понял, что Бронич привел меня, чтобы продемонстрировать именно эту коробку. Но я бы и с десятой попытки не смог догадаться, что же, черт побери, это такое.

– Садись, Джефф.

– Куда? – я озадаченно осмотрелся.

– Э-э… Действительно. Ну, садись на кресло, а я пока постою.

Я не стал спорить и устроился в кресле, отодвинув его в угол комнаты, чтобы иметь возможность видеть одновременно и Бронича, и нелепую коробку.

– Вот Джефф, – предчувствие меня не обмануло, Бронич показывал именно на коробку. – Ты можешь лицезреть то, что не только спасет наши с тобой жизни, но и позволит выжить оставшейся части человечества.

– Прекрасно, прекрасно, – я потянулся в кресле. – Если ты теперь скажешь, что это, я буду тебе очень признателен.

– Разумеется, скажу, Джефф, ведь за этим я тебя и привел в свой кабинет. Все очень просто, это – машина времени!

Бронич гордо посмотрел на меня, ожидая реакции. На что он рассчитывал, интересно? На аплодисменты? Ни крики «браво» и слезы радости?

– Машина времени? – переспросил я сухо.

– Да.

– Здорово! Именно такой я ее себе всегда и представлял. Это – коробка из-под печенья?

– Из-под мармелада.

– Конечно! Ну, конечно, из-под мармелада! Я должен был сам догадаться, что коробка из-под печенья для этой цели не подходит.

Похоже, до Бронича дошел мой сарказм.

– Извини, Джефф, – он развел руками. – У меня не было возможности наладить серийное производство машин времени. Впрочем, этой одной нам будет вполне достаточно. Несмотря на ее несколько неказистый вид.

– Да к дьяволу вид! – пока еще я был довольно спокоен. – Знаешь, Бронич, я ведь всегда считал тебя наполовину чокнутым. Я заблуждался.

– Брось, Джефф, – Бронич махнул рукой. – Ты никогда…

– Какой на хрен «наполовину»! – я, наконец, взорвался. Выплеснулось копившееся напряжение. – Ты свихнулся на сто, на двести, на тысячу процентов! Господи, машина времени! – я закрыл лицо руками. – Примерно час назад я сказал тебе, что ты идиот?

– Сказал…

– Так вот, я тебе льстил!

Говорить что-то еще не хотелось. Хотелось уйти отсюда куда-нибудь подальше, туда, где меня не сможет найти Бронич. Увы, исполнение этого желания сопровождалось бы таким количеством полученных миллирентген, что смерть от голода покажется приятной.

А ведь чего я так завелся? Потому что, когда шел за Броничем в его кабинет, надеялся. На что – сам толком не пойму. Анабиозные ванны? Таблетки, заменяющие недельный рацион питания? Поди разбери… Но все же Бронич, несмотря на относительную молодость, когда-то был ученым с мировым именем, если верить ему самому. А если не ему, то десятку книг на разных языках с его фамилией на обложке.

И вот я прихожу сюда и убеждаюсь, что экс-светило науки съехало-таки с катушек окончательно и бесповоротно. Тонкая и хрупкая надежда, за которую я цеплялся из последних сил, выскользнула из дрожащих рук и с оглушительным звоном разбилась о коробку из-под печенья… то есть, да, из-под мармелада.

– Ожидаемая реакция, – раздался вдруг над головой совершенно спокойный голос Бронича. – Вполне естественная, особенно если учесть твое близкое к прострации состояние. Скажи только, Джефф, что явилось первопричиной этой легкой истерики? Твоя уверенность в абсурдности идеи машины времени или же ее не слишком презентабельный внешний вид?

Я только махнул рукой. Пойти поспать, что ли?

– Вероятней всего, эти две позиции сложились одна с другой, – Броничу, похоже, мой ответ не очень-то и требовался. Он продолжал свои рассуждения сам, обращаясь тем не менее ко мне. – То есть, основой, по всей видимости, была именно кажущаяся антинаучность машины времени, а неуклюжее оформление послужило своего рода катализатором.

Наверное, он получал удовольствие от своей болтовни. Мне было скучно.

– Реальность и фантастика… Они так тесно переплелись в последнее время, что обывателю – надеюсь, ты простишь мне, Джефф, это слово, ведь я не вкладываю в него совершенно никакого негативного отношения – так вот, обывателю почти невозможно без посторонней помощи разобраться, где же проходит грань между возможностями науки и банальным вымыслом. Шарлатаны научились ловко маскировать свои детища под научные факты, а наука стала слишком похожа на сказку.

– Бронич! – я откровенно и очень невежливо зевнул. – Ты эту речь репетировал, что ли?

– Ну… – Бронич смутился. – В какой-то степени.

– Кончай треп. Тоскливо.

– Н-да, – он почесал затылок. – Перейду сразу к сути. Принципиальную возможность создания машины времени допускали многие ученые.

– Во главе с Броничем? – я скептически приподнял бровь.

– Хорошо! – Бронич вдруг резко вскинул голову и рубанул ладонью воздух. – Опустим вводную часть. Как ты отнесешься к небольшой демонстрации? В конце концов, я знал, что без этого не обойтись.

– Демонстрируй, – я поудобней уселся в кресле. – Валяй!

Поверил ли я в машину времени? Нет. Стало ли мне интересно? Пожалуй… да. Люблю фокусы.

Бронич включил ноутбук, затем пошарил глазами по комнате, взял было со стола авторучку, но тут же передумал и вернул ее на место. Сделал он это небрежно, ручка скатилась на пол. Бронич кинулся было поднимать ее, на полпути передумал, выпрямился и посмотрел на меня.

Он суетился и здорово сейчас смахивал на сумасшедшего ученого их дешевой кинокомедии.

– Ты ведь носишь часы, Джефф?

Я вытянул вперед левую руку, закатав рукав.

– Замечательно… замечательно… Позволь, еще немного ближе, Джефф, – Бронич взял мою руку и подтянул почти вплотную к коробке из-под мармелада. – Что может быть символичнее для демонстрации… – бубнил он себе под нос.

Бронич отделил от коробки какой-то проводок, заканчивающийся загнутой в спираль медной проволокой. Этой проволокой он коснулся моих часов, другой рукой быстро и, по-моему, не глядя, набирая что-то на клавиатуре.

– Снимаю структурный код, – пояснил он мне с серьезным видом. – Он точно идентифицирует любой предмет и является последним вектором пространственно-временного базиса.

– Континуума, – поправил я Бронича.

– Чего? – он удивленно вылупился на меня.

– Во всех книжках пространственно-временной континуум, – я постарался придать себе максимально строгое выражение лица.

– В каких книжках? При чем тут континуум? – редко мне приходилось видеть своего приятеля таким растерянным.

– В фантастических.

– А! – такое впечатление, что Бронич испытал облегчение. – Я же говорил, сказка и быль… Но я фантастику почти не читаю. Разрешишь мне продолжить? – он убрал, наконец, свой щуп от моей руки.

– Пожалуйста, – великодушно позволил я.

– Смотри на свои часы, Джефф, внимательно смотри! – Бронич осклабился. – При желании можешь даже крепко взяться за них второй рукой, это ни в коем случае не буде препятствием.

Браться за часы я не стал, но глядел во все глаза. Очень уж уверенно выглядел Бронич.

Он тем временем отвернулся от меня, прямо-таки демонстративно отодвинувшись подальше. И невероятно кичливым жестом нажал на какую-то кнопку ноутбука.

Часы исчезли.

Растворились в воздухе.

Растаяли.

Без каких-либо звуковых или световых эффектов. Лишь руку обдало слабым ветерком. На запястье быстро исчезал след от браслета.

– Ни хрена себе! – выразил я всю глубину переполнявших меня чувств.

– Вуаля! – Бронич выписал обеими руками какие-то немыслимые кренделя и расплылся в мерзкой довольной гримасе.

– Чего «вуаля»? – я засопел. – Где мои часы, Копперфильд?

– В прошлом, Джефф, в прошлом, – если он улыбнется еще хоть немного шире, уголки губ повстречаются на затылке. – Не волнуйся, вернутся, – Бронич кинул взгляд на монитор, – через двадцать секунд.

Двадцать секунд мы молчали.

Зачем часы без всякого предупреждения возникли на моей руке. Зафиксировать этот момент я не сумел, как ни старался.

– Ни хрена себе… – вроде бы, я это уже недавно говорил. Но что поделать, если именно эта нехитрая фраза вернее всего отражала роящиеся в голове мысли.

Я почесал макушку.

– Это что же, так и стену в магазине можно убрать? – спросил я.

– Да что стену!.. – Бронич вдруг остановился на полуслове и удивленно посмотрел на меня. – Какую стену? Откуда такие мысли, Джефф?

– Бог его знает, – я, если честно, сам удивился. – Навеяло чего-то. Какие теперь стены…

– Действительно, – Бронич сложил губы бантиком и неторопливо повращал глазами. – Вот, Джефф. Исчезновение и появление часов – твоих часов, заметь – ты видел собственными глазами. Теперь перед тобой стоит любопытная, я бы сказал, дилемма. Считать ли доброго старика Бронича адептом черной (или белой, как хочешь) магии либо все же смириться с существованием машины времени. Я со своей стороны искренне рекомендую принять именно второй вариант. Хотя бы потому, что очень скоро ты будешь иметь еще более веские доказательства его истинности.

– Да-а… – пока это было все, что я мог сказать.

Но, как ни странно, Бронич увидел в моем ответе то, что хотел увидеть.

– Молодец, Джефф! Я всегда считал тебя человеком пусть слегка невежественным, но обладающим тем не менее живым и гибким природным умом.

– Постой! – я, наконец, с грехом пополам придал разбегающимся мыслям в своей голове отдаленное подобие порядка. – Но ведь если это… Надо лететь… или… дьявол, как это назвать?! В общем, надо переместиться во вчерашний… или лучше в позавчерашний день и предотвратить!..

М-да, мне казалось, что я все-таки собрался с мыслями… Но Бронич меня понял.

– Невозможно, Джефф, – он печально покачал головой. – Невозможно по трем причинам. Во-первых, есть существенное ограничение на перемещения во времени. Два объекта с идентичным структурным кодом не могут существовать единовременно. Из этого следует, что ни ты, ни я не сумеем попасть не только во вчерашний день, но и вообще в любой момент времени после нашего рождения. Во-вторых, если бы нам это и удалось, что бы мы смогли сделать? Подумай, Джефф, кто стал бы слушать пару сумасшедших, предрекающих завтра конец света? Сколько уже было таких юродивых?.. да и не только юродивых, наверно… И в-третьих, это самое главное. Реальность, Джефф, она неизменна. Выйди в гостиную, посмотри в обзорный экран. Ты увидишь то, что мы сегодня имеем. Это свершилось, Джефф, как ни печально, и никто не в силах что-либо поправить.

– Ты хочешь сказать, что прошлое изменить нельзя? Даже при помощи машины времени? – я недоверчиво посмотрел на собеседника.

– Ни прошлое, ни настоящее. Менять мы в силах лишь наше будущее, но машина времени для этого не нужна. Кстати, путешествие в будущее действительно невозможно в принципе. А настоящее уже существует, оно незыблемо, так как является следствием бесчисленного ряда причин, имевших место в прошлом, то бишь уже свершившихся.

– Но как же так? – я порывисто вскочил с кресла. Забавно, несколько минут назад я не верил в машину времени и называл ее создателя психом. А сейчас спорю с ним по поводу возможностей его детища. – Как же так? Если я отправлюсь в далекое прошлое и хотя бы раздавлю там бабочку…

– Опять фантастика, – Бронич снисходительно улыбнулся. – Послушай себя, Джефф! Ты говоришь о прошлом, а употребляешь глагол будущего времени! «Раздавлю»… Раздавил, Джефф, раздавил! Если ты в прошлом раздавил бабочку, это уже случилось. Будь это позавчера или за миллион лет до нашей эры. Сей факт уже записан на скрижалях истории, если ты позволишь мне высказаться столь витиевато. Отправляйся в прошлое, Джефф, и дави бабочек тысячами или займись чем-нибудь еще в своем вкусе, ты непременно сделаешь именно то, что просто обязан сделать. Такой вот, в некотором роде, детерминизм. Кстати, хотелось бы предостеречь от попыток каким-либо образом повлиять на известные исторические факты. Со стопроцентной гарантией из этой затеи ничего не выйдет, а причина, помешавшая этому, может быть весьма неприятной. До фатальности, – значительно добавил он.

– А что насчет парадоксов времени? – блеснул я эрудицией. Сдаваться не хотелось.

– Парадоксы! – Бронич всплеснул руками. – Любые парадоксы есть всего лишь игра ума. Да, да, именно игра, а ум должен прежде всего работать. При посредстве различных умозаключений можно придумать всевозможные парадоксы. Но стоит только обратиться к верховному судье – Опыту, как от парадокса не останется и следа. «В неком городе живет цирюльник, который бреет всех мужчин города, кроме тех, кто бреется сам. Вопрос: кто бреет цирюльника?». Замечательный парадокс, да?

Я на минуту задумался. В самом деле забавно!

– Интересно! И что ты на это скажешь?

– Что скажу? Милая шутка и ничего больше! Покажите мне этого парикмахера, познакомьте меня с ним, и я признаю этот парадокс парадоксом века. Но вся соль в том, что такого цирюльника нет и попросту быть не может. Так же обстоят дела и с так называемыми парадоксами времени. На словах – все, что угодно. На практике – никаких парадоксов.

– Ну, допустим, – я устал спорить. Спать все же хотелось дико. – Но как ты собираешься спасти нас, если прошлое изменить невозможно?

– Неужели сам не догадываешься, Джефф? – Бронич улыбнулся и склонил голову набок.

– Сам… – я пожал плечами. – Я бы предположил, что ты переправишь нас на двадцать лет вперед, где мы без опаски сможем жить на поверхности. Но ты сказал, что путешествовать в будущее нельзя, – я пожал плечами еще раз. – Так что мне ничего не приходит в голову.

– Ну же, Джефф! – покровительственно покачал головой Бронич, – Остался всего лишь один маленький шажок мысли. Вспомни о своих часах.

Я не только вспомнил о часах. Я закатал рукав и долго на них смотрел. Я восстановил в памяти картину их исчезновения и появления. Какое это отношение имело к нашей проблеме, я не понимал. О чем и сказал Броничу в несколько раздраженном тоне.

Он посмотрел на меня сочувственно, отчего мое раздражение мягко говоря не ослабло.

– Джефф… Чтобы не потерять остатки уважения к твоим мыслительным способностям, мне придется сделать скидку на бессонную ночь. Мне хочется верить, что в противном случае ты обратил бы внимания на то, что часы на твоей руке появились не сразу же после исчезновения.

– Ну и что из того? – дьявол, с этим раздражением надо что-то делать! Пожалуй, лучшим способом избавиться от него был бы хороший свинг прямо в эту улыбчивую физиономию…

Усилием воли я все же взял себя в руки. Сделать это было не так уж просто, если учесть, что Бронич после продолжительного молчания сокрушенно и в высшей степени оскорбительно покачал головой.

– Что из того… Часы отсутствовали в настоящем одну минуту, потому что ровно эту же самую минуту они провели в прошлом. Я задал такой промежуток времени. А мог задать две минуты, час, день… или двадцать лет.

– Что?! – я даже встал с кресла и теперь смотрел на собеседника сверху вниз. – Ты предлагаешь нам с тобой провести двадцать лет в прошлом?

– Не только нам с тобой, Джефф, но и всем выжившим жителям Земли, – с нарочитой небрежностью бросил Бронич и зыркнул на меня глазом, наблюдая за эффектом, вызванным своими словами. Думаю, я его не разочаровал в этом плане.

– А? Всем? Но как? – я собрался с силами и сделал-таки свою речь несколько более связной. – Каким образом? Будешь странствовать по свету в поисках людей?

– Нет, друг мой, конечно же нет, – если Бронич сейчас лопнет от гордости, я ни капельки не удивлюсь. – Мне удалось – и это открытие само по себе почти столь же масштабно, как изобретение машины времени – найти обобщенный структурный код для всех людей. Живых, разумеется. Пространственные координаты не имеют значения, все перенесутся в прошлое с того места, в котором они в данный момент находятся.

Что тут сказать? Все это не умещается в моей голове. По правде, после того, как я смог разместить там машину времени, места осталось совсем немного. Я решил плыть по течению, предоставить Броничу действовать, а самому не задавать лишних вопросов. Впрочем, без одного я все же не обошелся.

– А в какое время мы отправимся?

– Разумный вопрос, Джефф, над которым я долго думал. Сейчас я вкратце повторно пройдусь по тем размышлениям, что привели меня к ответу. Итак, – Бронич изловчился и устроился в кресле, так непредусмотрительно мной оставленном. – Если бы нас было только двое, я бы, вернее всего, предпочел какие-либо более или менее цивилизованные времена. Начало двадцатого века, например. Мы бы затаились и в течение двадцати лет вести тихую и размеренную жизнь рядовых обывателей. Но увы, остальные выжившие не присутствуют при этом разговоре. Было бы наивно думать, что, неожиданно переместившись в иное время, все они догадаются не привлекать к себе внимания. Нет, шум непременно будет поднят, и шум немалый.

– Ну и что? – не понял я. – Что в этом страшного?

– Джефф! – Бронич воздел очи гору. – Или ты меня совсем не слушал, или твой мозг совершенно потерял способности выполнять свои функции. Страшного в этом то, что такого просто не было в истории человечества! По крайней мере, в последние столетия, когда в мире существовал какой-никакой обмен информацией. А то, что такого не было, может означать только одно – наша попытка провалится. Не хочу даже думать, почему и что при этом случиться. Я просто не стану так рисковать.

– Ладно, не буду спорить, тебе видней, – махнул я рукой. – Значит, в цивилизованные века нам нельзя. Но, знаешь, в нецивилизованные мне как-то не хочется…

– Мне тоже! – ответ Бронича был для меня неожиданным. – Я сильно сомневаюсь в способности современного человека выжить в средневековье или древнем мире. Нет, там нам делать нечего решительно!

– Тогда… я не понял, – стоять надоело, и я присел на краешек стола. – В цивилизованные нельзя, в нецивилизованные – тоже… Куда же в таком случае?

– В доисторические, если позволено мне будет употребить этот термин, – Бронич откинулся на кресле.

– Позволено, позволено, кто ж тебе запретит, – пробурчал я. – Это к динозаврам, что ли?

– К динозаврам!.. Прости, Джефф, но мышление у тебя какое-то… узконаправленное. Почему к динозаврам? Зачем к динозаврам? На Земле было сколько угодно эпох, свободных от этих чудовищ. Вряд ли тебя можно упрекнуть в незнании такого простого факта. Так почему, почему сразу «к динозаврам»? – Бронич театрально потряс в воздухе руками. Трагик из него так себе, надо сказать.

– О’кей, Бронич. Рассказывай сам, я постараюсь не перебивать.

– Мне очень хотелось бы верить в твою искренность, Джефф. Значит, что необходимо нам – говоря нам, я имею в виду всех людей – чтобы выжить в прошлом? Пункт первый, – Бронич загнул большой палец на правой руке, – подходящий климат. Достаточно теплый, ровный и не слишком сухой или влажный. С этим все в порядке – периодов с такими погодными условиями на Земле было более чем достаточно. Пункт второй, – указательный палец последовал примеру большого, – проблема пропитания. Если выразиться точнее, отсутствие этой проблемы. Нам приходится уходить из настоящего, потому что здесь нечего есть, и было бы неразумно отправляться туда, где с пищей дела обстоят ненамного лучше. К счастью, и с выполнением этого условия особых трудностей не возникает. И, наконец, пункт третий, самый важный, – средний палец прежде присоединиться к загнутым коллегам выразительно покачался в воздухе. – Было бы очень неплохо, чтобы мы не стали решением чей-либо продовольственной проблемы. Проще говоря, в эпохе, которую мы изберем местом своей двадцатилетней ссылки, не должно быть крупных хищников, представляющих угрозу для человека.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, – я криво усмехнулся. – Идеальный климат, вдоволь пищи и никаких хищников – ты говоришь о рае?

– Если хочешь – да! – физиономию Бронича от уха до уха вновь пересекла улыбка. – Многие ученые, наделенные склонностью к поэтическим сравнениям, называли эту эпоху именно так. Но позволь мне продолжить, осталось совсем немного.

Я сделал широкий великодушный жест рукой и даже подкрепил его несколькими энергичными кивками головы.

– Так… – Бронич собрался с мыслями. – Подходящим для нас временным интервалом является, само собой, пересечение трех множеств, удовлетворяющих каждому из трех условий. Что мы имеем в результате? А в результате мы имеем отрезок палеозоя длиной примерно в пятьдесят миллионов лет, включающий в себя средний и поздний девон и ранний каменноугольный период. После совсем недолгих раздумий я остановился на девоне. Именно его, кстати говоря, и называют иногда райским садом. Практически никаких наземных животных…

– Практически? – перебил я. – А если все же поподробней?

– Ну… – Бронич немного замялся. – Только пауки и что-то вроде скорпионов.

– Ничего себе рай! – я так резко подсочил, что едва не опрокинул стол. – Бронич, я не люблю пауков и скорпионов!

– А никто и не заставляет тебя их есть! – непонятно, шутит он или прикидывается идиотом. – В море там полным-полно моллюсков, которых можно брать практически голыми руками.

– Можно подумать, ты пробовал! – я повысил голос.

– Разумеется, пробовал! – Бронич тоже перешел почти на крик.

Мы замолчали, стоя лицом к лицу и глядя друг другу в глаза. Мне было нечего возразить. Действительно, можно было догадаться, что Бронич провел уже не один эксперимент. Это в какой-то степени успокаивало. Но кровь шотландских предков не позволила мне сдаться так скоро.

– И ты полагаешь, мы двадцать лет сможем жрать одних кальмаров? – сказал я гораздо тише.

– Зачем? Можно рыбку половить. А потом, не стоит забывать о растительной пище, ее там поистине вдоволь, хотя она и не балует разнообразием. Думаю, одного-единственного археоптериса нам двоим хватит на все двадцать лет.

– Археоптерикса? – я удивленно заморгал.

– Археоптериса! Без «к». Не надо путать, до появления археоптериксов еще сотни миллионов лет. А археоптерис – это что-то вроде троюродного брата современного папоротника, только в высоту метров пятнадцать. Его молодые побеги оказались не только съедобны, в чем я практически не сомневался, но и удивительно вкусны, что стало для меня приятной неожиданностью – я ведь, вообще-то, не большой поклонник папоротника.

– Да… – я заложил руки за голову и скорчил недовольную гримасу. – Папоротники и кальмары. И рыбка, если повезет. В течение двадцати лет… Думаю, это не Бог изгнал первых людей из рая, они сами сделали оттуда ноги. Что ты там говорил о каменноугольном периоде?

– Меню там значительно разнообразней, – Бронич решительно закивал головой. – Больше рыбы, богаче флора, наземные рептилии…

Не скажу, что «рептилии» звучит очень уж аппетитно, но разнообразие меня воодушевило. Так в чем же подвох?

– Климат? – предположил я.

– Отменный. Ровный, теплый, в меру влажный.

– Хищники?

– Только мелкие.

– Тогда что тебе не нравится в этой эпохе?

– Всего одно, – Бронич тяжело вздохнул. – Насекомые.

– Да, это, конечно, неприятно… – я задумался, но мои размышления были прерваны моментально.

– Это не неприятно, Джефф, это ад! – с лица Бронича исчезла даже тень улыбки. – Тьма насекомых, в десятки раз больше, чем в наше время и по количеству видов и по общей численности. Восемьсот видов одних тараканов, Джефф…

Меня передернуло. Ненавижу этих тварей!

– Понятно.

– Некоторые из них в длину достигают десяти сантиметров!

– Понятно!

– А другие умеют летать!

– Понятно, черт возьми! – рявкнул я. Чтобы избежать встречи с летающими тараканами я готов питаться двадцать лет одной травой. – Поехали в девон!

Страшно ли готовиться к путешествию в прошлое? Безумно. Несмотря на то, что альтернатива – неминуемая и довольно скорая смерть, я неоднократно ловил себя на мысли, что готов плюнуть на все и остаться здесь. В прочном и надежном свинцовом бункере. Спокойно и мирно дожидаться своего последнего мгновенья.

Дело не в гигантском отрезке времени – почти четыреста миллионов лет – через которые нам предстояло перешагнуть. Будь на месте этой непредставимо большой цифры какое-нибудь столетие, я бы вряд ли волновался заметно меньше.

Пугал сам процесс. Возможно потому, что в глубине души я все еще считал его немыслимым, антинаучным и несопоставимым с реальной жизнью. Волей-неволей проникся уважением к Броничу, который совершал свой первый переход еще не будучи уверен в том, что попытка будет удачной. Меня мысль о подобном переходе пугала невероятно.

Хотя, стоит признать, и перспектива провести двадцать лет в роли робинзона не слишком ласкала воображение. Рай там или не рай, не знаю. У Адама была Ева, а у меня… Да, надо будет все силы посвятить поиску женщин. Бронич утверждает, что это не такая уж непосильная задача.

У меня к Броничу масса вопросов, которые я не задаю. Наверняка у него есть ответы на каждый из них, а выслушивать лекции у меня нет ни малейшего желания. Быть может, позже я спрошу. О том, что он сделал для того, чтобы часть людей не попала в океан – ведь даже мне понятно, что за такой огромный срок очертания материков изменились до неузнаваемости. О том, вернутся ли обратно в наше время люди, родившиеся за эти двадцать лет. Я уверен, что вернутся, но как Бронич смог этого добиться? Хотя, в том, что из объяснений я ничего не пойму, я тоже уверен.

Много вопросов… Я пока выкинул их из головы. И постарался отрешиться от всего. Встал в углу кабинета, прислонился к стене и прикрыл глаза, предоставив Броничу колдовать за клавиатурой без помех и отвлекающих факторов. Пусть он ничего не говорит мне о том моменте, когда будет осуществляться переход, – мысленно взмолился я. Разумеется, мои молитвы не были услышаны.

– Все готово, Джефф! – все-таки голос Бронича дрогнул.

– Переход будет мгновенным? – я тщетно старался выглядеть хоть сколько-нибудь спокойно.

– Сам переход – да, – Бронич кивнул. – Сейчас я нажму на «Enter», пройдет что-то около трех секунд – за это время машина сосчитает и соберет в единую базу всех людей на Земле, оставшихся в живых – и… – неопределенный жест рукой.

– Энергии точно хватит? – спросил я как можно небрежнее. – Все-таки четыреста миллионов лет…

– Хватит, Джефф. Дальность перехода имеет весьма слабое влияние на энергозатраты. Основной фактор – масса. Конечно, она в нашем случае велика, но я все рассчитал. У нас тройной запас прочности.

Я хотел еще что-то сказать, но не нашел слов. Господи, пусть это поскорее закончится!

– Жми эту чертову кнопку, Бронич! – прохрипел я незнакомым голосом.

И Бронич нажал.

Откинувшись в кресле, он наблюдал за тем, как на экране быстро сменяли друг друга какие-то цифры. И вдруг резко напрягся.

– Черт! – взвыл Бронич и потянулся к клавиатуре.

Но тут наступила темнота.

По глазам резанул свет – ослепительно яркий после экономного освещения броничевского бункера. Я зажмурился и какое-то время имел удовольствие созерцать броуновское движение разноцветных кружков перед глазами. Когда их танец вместо зажигательного ча-ча-ча стал больше напоминать медленный вальс, я медленно разомкнул веки и сделал попытку осмотреться.

Вокруг был лес. Едва этот факт успел впечататься в самый краешек моего сознания, оно тут же целиком и полностью было занято картиной стоящего неподалеку Бронича.

Даже если бы я забыл о не совсем нормальном его поведении перед отправлением в прошлое, одного взгляда на принятую им позу было бы достаточно, чтобы понять: что-то пошло не так.

Бронич стоял, сильно ссутулившись и обхватив голову руками. Кроме того, он мерно покачивался из стороны в сторону, как тонкая ива на ветру. Хотя вокруг царило полнейшее безветрие, а Бронича я бы скорее сравнил с пнем столетнего дуба.

– Бронич, – тихонько позвал я.

Никакой реакции.

– Бронич! – уже громче.

Хоть бы амплитуду качаний сменил, что ли. В знак того, что слышит меня.

– Да Бронич, мать твою!

Вообще-то, я скорее человек действия, и если сейчас я не дождусь ответа, следующим моим шагом будет пинок по этой толстой заднице.

– Да? – похоже, у Бронича здорово развита интуиция.

– Случилось что-нибудь? – я готов был поставить сто против одного, что случилось, но, черт возьми, пусть он мне об этом скажет.

– Люди… – чуть слышно и не отрывая рук от головы.

– Что «люди»?

– Их оказалось больше, чем я думал.

– Намного? – машинально спросил я.

– Намного. Тысяч десять по меньшей мере, точно не успел заметить.

– Так… это ж здорово! – я пожал плечами.

– Кретин, – без всякой эмоциональной окраски сказал Бронич. – Машина на такую нагрузку не рассчитана.

– А-а-а, – глубокомысленно ответил я. – Ну, все ведь нормально? Переход совершился?

– Совершился!.. – в голосе Бронича появились нотки раздражения. – Машина сгорела!

– Сгорела?! – я поперхнулся. – Но…

– Это не девон, – тихо и мягко проговорил Бронич. – Машина не выдержала нагрузки, сбросив нас где-то по дороге. Назад мы теперь не вернемся.

Я молчал. Может, обхватить голову руками и покачаться из стороны в сторону? А поможет? Огляделся вокруг, на этот раз внимательней. Как я уже говорил, лес. Самый обычный лес, на мой взгляд. Ничего доисторического. И птицы поют.

– Бронич, а где… то есть, когда мы?

– Кайнозой. Практически наверняка четвертичный период, – с готовностью ответил тот.

Я осмотрелся еще раз.

– Не знаю… По-моему, все выглядит вполне современно.

Бронич вздохнул.

– Я только что сказал тебе то же самое. Некоторые признаки говорят о том, что мы не отдалились от точки старта и на сто тысяч лет.

Ну, по мне что четыреста миллионов лет, что сто тысяч – разница непринципиальная. Можно, наверное, и здесь выжить. Но вот то, что люди никогда не смогут вернуться назад и попробовать восстановить цивилизацию – это страшно.

И тут мне в голову стукнуло. Да так стукнуло, что аж зазвенело в ушах и пересохло в горле. Бронич, наверное, прав, называя меня невеждой, но кое-что я все-таки читал. И фильм по Би-Би-Си смотрел.

– А знаешь, Бронич, я, пожалуй, могу тебе сказать, какое сейчас время, – спокойно говорю, изо всех сил стараюсь не сорваться.

– Что? – смотрит на меня совой, моргает и не понимает ничего. Уч-ченый!..

– Сейчас, Бронич, приблизительно сорок тысяч лет до рождества Христова.

– Почему? – спрашивает.

Я говорю медленно, с паузами, словно самому тупому ученику в классе теорему Пифагора втолковываю.

– Потому что. Около сорока тысяч лет назад. На Земле появились. Первые настоящие люди. Откуда они появились – до сих пор не было ясно. Поздравляю в твоем лице всю земную науку с раскрытием этой великой тайны.

Голова у Бронича все же работает, дошло практически сразу. Ну, похватал чуток ртом воздух, схватился еще раз руками за голову для проформы, а потом кивать начал.

– Да, – говорит. – Вероятней всего так оно и есть. Это наиболее логичное предположение. Оно все объясняет, все… – и пальцами в воздухе зашевелил, что-то, видать, про себя прикидывает.

– Нет, а я все же одного не пойму. У нас же все знания двадцать первого века. Почему тогда нас ждет каменный век?

Бронич уже в себя пришел и снова улыбается слегка снисходительно.

– Джефф, Джефф! Что стоят все наши знания без техники, без инструментов и даже без металлов? Да, я знаю, как сделать ветряную мельницу или даже электростанцию, но что с того? Что мы можем голыми руками? Ни-че-го, Джефф! Думаю, для того, чтобы научиться делать приличные каменные ножи, потребуется несколько поколений. А тогда, – он выразительно махнул рукой, – какие там мельницы…

– Значит, каменный век, Бронич?

– Каменный век, Джефф! Видишь, как получается, – он словно бы виновато развел руками. – У человечества нет вчерашнего дня, если смотреть из нашего сегодня. Зато никогда еще человек не мог быть так уверен в том, что у него есть завтра.

Философ!

– А послезавтра? – спросил я. Риторически.

– Послезавтра, увы, человек лишен. Сегодня, завтра… и снова сегодня.

Здорово, ничего не скажешь. Чем больше я об этом думал, тем сильнее путались мысли. Голова шла кругом и в конце концов думать надоело. Хотелось не то плакать, не то кричать. Я выбрал второе.

– А кто мне говорил, что парадоксов времени не бывает? – заорал я на маленького толстяка, стоящего передо мной. – Что же это тогда, по-твоему? Откуда вообще взялись люди, ты мне можешь объяснить?

Я плюнул себе под ноги и пошел прочь, не дожидаясь ответа. Мне опять не хотелось видеть Бронича.

– Ты куда, Джефф? – услышал я жалобный голос.

– Пойду, сделаю пару наскальных рисунков, – зло кинул я, не оборачиваясь. – Или колесо изобрету.

Вдалеке раздался грозный звериный рык. Я остановился.

– Хотя нет. Изобрету я, пожалуй, для начала лук со стрелами…

БЕГЛЕЦ

Его Честь судья Бенджамин Перкинс в очередной раз пристально посмотрел на Виктора. Человек внимательный смог бы разглядеть на обманчиво простодушном лице слуги закона легкий оттенок сочувствия. Или даже симпатии. Только это не имело ровным счетом никакого значения.

– Подсудимый, встаньте!

Высокий, худощавый и, как обычно бывает в таких случаях, немного нескладный мужчина лет тридцати пяти поднялся с гладко отполированной скамьи. На лице – усталость. Много усталости. Ни намека на раскаяние, такое бывает. Что гораздо интересней, страха тоже не видно. Сильный молодой человек… Впрочем, страх еще придет, в этом Перкинс не мог сомневаться.

– Виктор Карриган, вы признаете, что убили Эдварда Льюиса Бартона, служащего риэлтерской конторы «Стоун, Стоун и Рэдинг»?

– Ваша Честь, – подсудимый вздохнул. – Сколько раз, по-вашему, можно отвечать на один и тот же вопрос?

– Столько, сколько я сочту нужным, – отрезал судья. Достаточно холодно, но без оттенка раздражения.

– Да, Ваша Честь. Я убил Эдварда Бартона.

– Вы полностью отдавали себе отчет в своих действиях?

– Полностью, Ваша Честь.

– Чем вы руководствовались, когда шли на такое страшное преступление? – казалось, судью не интересуют ответы человека, отгороженного от всего мира толстой стальной решеткой.

– Чувством справедливости, – Виктор чуть заметно улыбнулся.

– Оставьте красивые слова, подсудимый. Ответьте, почему вы убили мистера Бартона?

– Потому что он подлец, – Карриган пожал плечами. – Я считаю это достаточным основанием, – предвосхитил он возможный вопрос со стороны судьи. – Кроме того, это был единственный способ отомстить за отца и мать.

– Да, суд имел возможность ознакомиться с… – Перкинс ненадолго замялся, подыскивая нужные слова, – с предысторией данного дела.

Разумеется, он мог понять молодого человека, которого через несколько минут вынужден будет осудить, причем осудить сурово. И вполне разделял мнение о Бартоне, риэлтере, фактически отнявшего у стариков их дом. При этом – формально никакого нарушения закона. Если верить документам – а чему еще может верить закон? – Карриганы совершили ряд операций, приведших их на улицу, абсолютно добровольно.

– Я ничего не смог бы поделать с Бартоном, – впервые голос подсудимого дрогнул. – Я пытался с ним поговорить, но он только смеялся и предлагал мне обратиться в суд. А суд… – Виктор пожал плечами, – вы же сами все понимаете, Ваша Честь.

– Действия Эдварда Бартона не являются предметом разбирательства данного судебного заседания, – голос судьи звучал холодно и отчужденно.

Бен Перкинс жалел Виктора Карригана. Судья Перкинс взялся за молоток.

– Суд удаляется для принятия решения.

Ожидание было недолгим. Дело совершенно ясное. Да, есть смягчающие обстоятельства… Что там говорить, приговор был известен всем сторонам еще до начала процесса. Интересно, до конца ли понимал Виктор, что его ждет? Едва ли. А если понимал и все-таки мог держаться столь уверенно и спокойно, его силе воли можно только позавидовать. Тем не менее, страх придет…

За все время чтения приговора судья ни разу ни взглянул на подсудимого.

– … приговаривается к пожизненному лишению свободы средней тяжести. Вам понятен этот термин, осужденный?

Виктор вздрогнул, услышав свой новый статус.

– Да, Ваша Честь.

Все они говорят «да»… если в этот момент в состоянии что-либо говорить вообще. После этого судья не обязан давать никаких разъяснений. И все же порой Перкинс отступал от этого правила.

– Решения об отходе ко сну в период времени от двадцати ноль-ноль до полуночи; о принятии пищи трижды в сутки и отправлении физиологических потребностей в любое время вы будете принимать самостоятельно. Все остальные решения в вашей жизни возьмет на себя Регулятор Поведения, который будет вам вживлен не позднее чем через трое суток после вынесения приговора. Вам понятно?

– Понятно, Ваша Честь.

Голос звучит хрипло, но все еще твердо.

– За эти трое суток вы выберите город, в котором будете отныне проживать, один из десяти вам предложенных. Если вам будет угодно, вы вправе также сменить имя. Ваши права вам ясны?

– Да.

– Все остальное вам объяснят сотрудники Департамента Контроля Поведения. Дело закрыто!

Молоток с силой опускается на деревянную подставку. Судья Перкинс поднимает глаза на лицо подсудимого. И тут же отводит взгляд, словно почувствовав себя в чем-то виноватым. Страх, страх, ничего кроме страха…

* * *

Квартирка, в общем-то, даже приличная. Уютная комната, аккуратная кухонька, полностью обеспеченный санузел… Зачем все это? Виктор, будь его воля, с утра до вечера лежал бы на кровати, даже не открывая глаз. Только его воли нет и никогда уже не будет.

«Встать, подойти к входной двери» – бесплотный, равнодушный голос в сознании, едва отличимый от собственных мыслей.

Можно ослушаться. И получить мощнейший разряд дикой, невыносимой боли. Можно ослушаться трижды в день – и умереть. Безусловно, это было бы лучшим выходом. Виктор даже пробовал прибегнуть к нему несколько дней назад. Увы, организм с его проклятым инстинктом самосохранения не позволил ему ослушаться Регулятора даже во второй раз. А сейчас момент упущен. Пытаться бороться с Регулятором единственным возможным способом – уйдя из жизни – можно только в самые первые дни. Сейчас Виктор прекрасно понимал, что он сломлен, подчинение стало чем-то вроде безусловного рефлекса.

Вот и сейчас, он сам не заметил, как оказался перед белым пластиком входной двери. Однако руки не делали попытки открыть замок – такая команда еще не поступала. Могла, кстати говоря, и вообще не поступить, в приказах Регулятора логика присутствовала не всегда.

«Открыть дверь, выйти на улицу» – команды снова оказались спаренными.

Такое случалось не часто, и никогда, совсем-совсем никогда не бывало указаний на какую-то более-менее сложную последовательность действий. В противном случае это было бы лишением свободы малой тяжести. Виктор не раз уже ловил себя на мысли, что думает об этом наказании как о неком недостижимом идеале. Право самолично выбирать себе еду, почти свободное перемещение внутри квартиры, о, Боже!..

«Налево до перекрестка».

Самое, пожалуй, страшное, что Виктор отдавал себе отчет в весьма скором прекращении существовании Виктора Карригана (он не стал менять имя) как самостоятельной личности. Месяц, год – кто знает? Едва ли дольше, скорее, наоборот. А затем, даже если кому-то вдруг придет в голову избавить его мозг от Регулятора, это ни к чему хорошему не приведет.

Вдали показалась машина – старая развалина на дизельном топливе – и у Виктора непроизвольно все сжалось внутри. Память об еще одной попытке самоубийства. Небрежно шагнуть под колеса автомобиля, что может быть проще для доведенного до отчаяния человека?

Стоило бы подумать, что Регулятор окажется значительно расторопней медлительных человеческих мышц – Виктор тогда не смог даже сдвинуться с места. А мгновением позже, разумеется, был вознагражден болью. Той самой болью. Регулятор не позволил ему упасть и привлечь внимание прохожих. Со стороны все выглядело так, словно праздно прогуливающийся человек вдруг остановился, о чем-то на минуту задумался и как ни в чем ни бывало продолжил свой путь. А слезы на глазах – от боли и от злости – кто их видел?

На сей раз прогулка длилась совсем недолго, пройдя два квартала, Виктор повернул обратно и через десять минут уже закрывал за собой дверь.

Быстрый взгляд на часы – Карриган привык делать это украдкой – принес облегчение. Двадцать ноль три. Это значит, что он имеет право отправиться в кровать. И у него будет целых пятнадцать минут на то, чтобы заснуть. За это время, если Виктор не станет открывать глаз, Регулятор оставит его в покое, не донимая никакими командами. Эти пятнадцать минут в сутки были счастливейшими мгновениями в нынешней жизни Карригана. Это были мгновения если не свободы, то хотя бы иллюзии свободы. Однако, к исходу отведенного срока стоило заснуть – второго шанса в течение суток не предоставлялось, и Лишенному свободы предстояло бодрствовать до двадцати часов следующего дня.

Научиться засыпать быстро оказалось совсем нетрудно, человеческий организм легко адаптируется к условиям, действующим постоянно. Более того, Виктор приучил себя максимально использовать отпущенные ему минуты, не выходя за пределы лимита.

Но в последнее время Карриган тратил драгоценные пятнадцать минут весьма странным образом. Он пытался разговаривать с Регулятором. Что было в этом, безумная надежда найти выход из ситуации, разжалобив бездушный механизм, или просто жажда общения с единственным доступным собеседником? Ответа на этот вопрос Виктор не знал сам.

Беседы с Регулятором были делом тем более нелепым, так как оставалось неизвестным, к кому, собственно, обращается человек. Что (или кто?) такое Регулятор не знал никто, кроме разработчиков да самых высокопоставленных чинов Департамента Контроля Поведения. Поговаривали, что всем этим людям вживлен упрощенный вариант Регулятора, не позволяющий им делиться информацией об этом. Есть ли тут доля правды – кто может знать?

В первые годы после введения Регуляторов в эксплуатацию преступными организациями предпринимались попытки проникнуть в эту тайну. Самым простым способом – поиск Лишенного свободы, убийство и потрошение трупа. Тело несчастного разбирали буквально по молекулам, но так никогда ничего и не находили. Возможно, Регулятор моментально самоликвидировался после смерти человека. Подобные попытки давно прекратились, о чем Виктор немного жалел.

Натянув одеяло до подбородка, хотя холодно вовсе не было, подложив руку под голову и закрыв глаза, Виктор начал свой очередной разговор. Впрочем, можно ли назвать это разговором? Человек что-то говорил про себя, задавал вопросы, но никогда не слышал ни слова в ответ. И продолжалось это совсем недолго – надо было еще успеть заснуть.

О, что только ни спрашивал Виктор в эти минуты! Он словно бы искал некий пароль – тот единственный вопрос, на который Регулятор откликнется, даст наконец ответ. Все было тщетно. В глубине души Карриган, конечно, понимал, что такого пароля, вероятней всего, и не существует вовсе. Но человек животное упрямое…

– Ты лишаешь меня свободы, но свободен ли ты? – бросил Виктор последнюю на сегодня фразу.

Вряд ли это был вопрос. Возможно, крик отчаяния. Возможно, на следующий день он прекратил бы свои бесплодные попытки. Все возможно…

«Нет».

Как всегда ровным и равнодушным тоном. Одно короткое слово, но Виктор был уверен, что не ослышался, не вообразил себе этот ответ, не выдал желаемое за действительное. От волнения он чуть не спрыгнул с кровати, но успел проконтролировать себя. Команды вставать не было.

– Расскажи о себе.

Тишина.

– Кто ты?

Тишина.

– Что делает тебя несвободным?

Никакого ответа.

Виктор задавал новые и новые вопросы, забыв о лимите, да и обо всем на свете, но Регулятор снова хранил молчание.

«Встать» – услышал вдруг Виктор и понял, что пятнадцать минут истекли. Предстояло провести сутки без сна, но, черт возьми, это было мизерная цена за единственное слово, услышанное в ответ на свой вопрос.

Хождение по квартире, следуя бессмысленному маршруту, прогулка вокруг дома, снова по квартире и снова выход на улицу… Карриган точно следовал командам, но в промежутках между ними успевал задавать новые и новые вопросы. Регулятор их игнорировал. Но Виктор не впадал в отчаяние. Впервые за последнее время у него появилась надежда, и он чувствовал себя сказочно богатым. Сомнительно, чтобы Виктор смог объяснить, на что он надеется и чем же его так обрадовал ответ Регулятора, но…

Прошло двое суток, прежде чем Виктор, лежа в постели, снова наткнулся на нужный вопрос.

– Ты хотел бы стать свободным?

«Да».

– Ты можешь это сделать? – от радости и волнения Виктор заговорил вслух.

«Встать».

Да, Лишенный свободы нарушил правило. Еще одна бессонная ночь. Впрочем, едва ли Виктор смог бы сегодня заснуть.

– Ты можешь стать свободным? – повторил он свой вопрос, меряя комнату шагами.

Ответа не было. Однако, на этот раз Виктору показалось, что вопрос не был проигнорирован. Быть может… быть может, Регулятор просто не знал, что ответить?

Карриган не стал забрасывать Регулятора новыми вопросами. Он думал. Сознание его словно разделилось на две части. Одна часть управляла телом, следуя командам, звучащим в голове, другая размышляла над возникшей ситуацией. Впервые Виктор не рассматривал Регулятора как своего палача, приводившего приговор в исполнение. Скорее – его самого до крайности удивила эта мысль – как товарища по несчастью. Как соседа по тюремной камере, если привести аналогии из старых времен.

Прислушавшись к своим ощущениям, Карриган понял, что испытывает к Регулятору чувство жалости. Почти столь же сильную, как к самому себе.

– Я хотел бы помочь тебе стать свободным, – неожиданно для себя сказал Виктор.

Молчание длилось так долго, что, казалось, ответа снова не последует. И вдруг:

– Спасибо.

От потрясения Виктор чуть не налетел на письменный стол.

«Подойти к входной двери».

Команды Регулятора следовали своим чередом. Но Карриган больше не держал на него зла. Он не мог злиться на того, кого лишили свободы дать свободу ему.

Последующие дни все мысли Виктора были заняты поисками выхода из положения. Интересно, что, если бы его попросили максимально честно ответить, верит ли он в существование такого выхода, ответ почти наверняка был бы отрицательным. Но разве такие мелочи могут остановить ищущего свободу?

Виктор выдвигал все новые и новые варианты, порой совершенно бредовые, большую часть их отвергал тут же сам, другие предлагал на рассмотрение Регулятору. Регулятор неизменно молчал.

Бежать? Куда? Есть ли на этой Земле место, где Регулятор сможет обрести свободу, а значит и возможность освободить того, чьим невольным тюремщиком стал? Едва ли… А и существуй такое место – кто позволит двум пленникам добраться до него?

Как же осуществляется контроль за Регулятором? Внешний ли он, подобно дистанционному управлению – тогда, возможно, есть хотя бы теоретические шансы выбраться за пределы зоны действия; или внутренний, встроенный в сам механизм Регулятора. Непонятный, неизвестный механизм. Почему Регулятор не хочет дать ответ на эти вопросы? Что вообще он из себя представляет? Кто-то говорит, что проблема настолько проста, что яйца выеденного не стоит. Что Регулятор – всего-навсего химический реактив, циркулирующий в крови Лишенного свободы. Что все команды человек по сути подает себе сам, повинуясь какому-то постгипнотическому внушению. Недаром ведь процесс внедрения Регулятора никогда не остается в памяти Лишенного свободы. Даже если наказание следует на минимальный – полгода – срок.

Возможно, в этой версии можно было найти некое слабое утешение. Можно было считать себя почти свободным… по крайней мере, попытаться убедить себя в этом. Находиться во власти гипноза – это все-таки не то же самое, что подчиняться командам безжалостного робота, живущего внутри тебя. Или разница непринципиальная? Ответ на этот вопрос стоило бы поискать, если знать наверняка о справедливости этой точки зрения.

Ведь другие считают, что Регулятор – это все же именно робот. Суперкомпьютер, невероятно сложный процессор с памятью, способной вместить в себя все сознание человека, а то и не одного.

Кто же из них прав? Или ни те, ни другие?

– Регулятор, кто ты?

Нет ответа.

Нет ответа на этот вопрос, нет ответа на все прочие. Молчание, абсолютное безмолвие, если не считать привычных уже команд, следующих своим чередом. «Встать», «Подойти к двери»…

Но Виктор не отчаивался, как не странно. Ждал и надеялся, что решение придет. Сегодня, а если нет, так завтра… Быть может, он был вознагражден именно за это?

– Я помогу тебе стать свободным.

Равнодушный, холодный голос, привычно зазвучавший где-то в глубине сознания, обжег как огонь. Чтобы не скатиться с кровати, Виктор схватился за матрац обеими руками – команды вставать не было.

– Ты?.. Ты поможешь мне?

– Я помогу тебе. Ты готов стать свободным?

– Готов! – это слово вырвалось моментально, казалось, оно давно было приклеено к губам и ждало только момента, чтобы вылететь на свободу… на свободу! – Но как? Что я…

– Ты действительно готов? – Никогда еще Регулятор не был таким многословным.

– Да! – отвечать на этот вопрос было чертовски приятно. Сколько угодно раз.

– Тогда ты станешь свободным.

– А ты? – Карриган почти не удивился своему вопросу.

– Я тоже.

– Что я должен делать?

– Слушать меня.

Виктор не знал, что это за место. Он понятия не имел, как оно называется и где находится – дорога отзывалась лишь смутными воспоминаниями, которые стремительно таяли. Самый обычный маленький городок, каких немало в провинциальных районах почти любой страны. Ничего примечательного. Но это было лучшее место в мире – кто посмел бы спорить? Здесь он обрел свободу.

– Теперь я… – Виктору трудно было задать этот вопрос. – Теперь я свободен?

– Да.

– Ты не имеешь власти надо мной?

Последовала короткая пауза.

– Я не хочу иметь власть над тобой.

– А ты… ты никак не сможешь покинуть мое тело?

– Нет. Это необязательно.

Внезапно Карриган ощутил острую жалость, смешанную с неясным, немного иррациональным чувством стыда. Примерно такие же ощущения возникают у здорового человека, когда он видит тяжелобольного или калеку.

– Я буду советоваться с тобой, – предложил он. – Мы можем… иногда… принимать решения совместно.

– Это необязательно, – повторил Регулятор. – Совсем необязательно. Мне это ненужно.

Неожиданное дополнение удивило Виктора. Внезапно он улыбнулся.

– Тогда я буду с тобой просто разговаривать. Можно?

– Кто ж тебе запретит?

Виктор Карриган откинул голову назад и громко расхохотался.

– Никто!

* * *

Какого дьявола? Какого дьявола этим ублюдкам выделяют такие квартиры? Разумеется, вслух капитан Департамента Контроля Поведения Генри Смит ничего такого не говорил. Он вообще не относился к разговорчивым типам, потому, наверное, и дослужился до такого высокого ранга в неполные сорок лет.

Смит молча с хмурым видом оглядывал бывшее обиталище беглеца. Нет, ничего роскошного, конечно, но почему здесь все как у приличных людей? Он сам еще десять лет назад занимал квартиру похуже, чем эта.

У его подчиненного, бывшего одноклассника и друга Алекса Доу молчание не входило в число достоинств.

– Помяни мое слово, Хэнк, пройдет немного времени, и этим зэкам вместо камер будут предоставлять пентхаузы.

– Лишенным свободы. – На сухом, узком лице Смита не дрогнул ни один мускул.

– Что?

– Я говорю, не зэкам, а Лишенным свободы.

– А… Ну да. Только суть дела от этого не меняется. Как их не назови. Кто придумал раздавать им такие апартаменты?

– Им виднее.

– А, Хэнк?

– Кто придумал, тот знал, что делает, сержант.

Улыбка медленно сползла с лица Алекса.

– Конечно. Само собой, Хэ… капитан. Я все это понимаю, просто решил поболтать, так просто, чтобы…

– Закончи лучше осмотр.

– Да, капитан.

Алекс торопливо принялся шарить по всем углам небольшой комнаты. Нелепое, бессмысленное занятие, но таков порядок.

Генри продолжал стоять над кроватью, пристально вглядываясь в лицо неподвижно лежащего человека. Какой только шутник придумал называть таких беглецами? И все же… Была, явно была в этой шутке доля правды. От общего числа Лишенных свободы, сумевших покончить с собой, беглецы составляли около двух процентов. Однако, год назад было всего полтора… Отличительный признак у беглецов только один – широкая, абсолютно счастливая улыбка на лице. Улыбка, которую так никто и не смог объяснить. Улыбка, которой просто не могло быть у человека, умершего от мучительной боли.

– Чему же ты улыбаешься, парень? – одними губами, чтобы не услышал подчиненный, спросил капитан Генри Смит.

ФАНТОМНЫЕ БОЛИ

– Что же все-таки беспокоит вас, капрал Санчес?

Никакой видимой реакции на узком, не лишенном приятности лице с правильными чертами. Прядь стриженых по последней моде темно-каштановых волос нависает над самыми глазами, выбравшими для созерцания точку на дальней стене кабинета.

Худощавое тело, свободно откинувшееся на спинку кресла, выглядит хрупким и даже немного болезненным. Забавное впечатление. Если учесть, что тонкие пальцы левой руки, расслабленно лежащие на подлокотнике, могут в мгновение ока сомкнуться, даже не заметив сопротивления ломающегося пластика.

– Капрал Санчес?

Глаза цвета свежеуложенного асфальта неспешно меняют свое положение. Капрал смотрит мне в лицо.

– Да. Простите, док. Я слышал ваш вопрос, но, как ни глупо это звучит, не знаю, что ответить. У меня было время, чтобы спокойно все обдумать и четко выразить свои мысли, однако я поспешил прийти сюда и теперь трачу ваше время.

– Все нормально, капрал. Это время мне оплачивают, причем довольно щедро, – легкая улыбка, оставшаяся без ответа. – Если вы не можете сказать, что вас беспокоит, возможно, Вам легче будет ответить на вопрос, когда это беспокойство возникло?

– Может быть… Я расскажу все по порядку. Это было на… у вас есть доступ категории С2, док?

Я молча протянул вперед левую руку. Санчес коснулся моего запястья безымянным пальцем своей правой руки, считывая информацию. Через секунду его лицо выразило смесь удивления и смущения.

– А4… Вот это да, док!

Видно было, что я здорово вырос в его глазах. Да и вся братия психологов, пожалуй. Вывали я перед ним разом все свои научные труды, это не дало бы и десятой доли того эффекта. Теперь для капрала Санчеса я – третье лицо во Вселенной. После полковника Редберга и господа Бога. Н-да, именно в таком порядке… Есть, конечно, еще Император, но это – фигура полумифическая.

– Дело, значит, было на Нова-Илионе. Месяц назад мы там… – он на секунду запнулся, но вспомнил об А4 и преодолел психологический барьер в своем сознании. – Мы там оказывали содействие вооруженному перевороту. Прежнее правительство утратило лояльность к Империи…

Я знал все о ситуации на Нова-Илионе. Ну, не все, конечно, но больше, чем капрал Санчес с его С1. Однако перебивать не стал. Не стоит давить на Санчеса своим рангом, чем больше он будет говорить, тем проще ему будет вновь расслабиться и спокойно рассказать о своей проблеме. Поэтому я, изобразив на лице вежливое и немного отстраненное любопытство, выслушал версию капрала о политической подоплеке смены власти на далекой, не слишком развитой, но очень важной в стратегическом плане планете. Наконец, начался рассказ по существу.

– Мы прилетели немного заранее. Мы почти всегда прилетаем заранее, и в девяти случаев из десяти никаких активных действий от нас уже не требуется. Вы понимаете? – он чуть смущенно улыбнулся.

Я кивнул. Чтобы это понять совсем необязательно иметь допуск А4. Все наслышаны об Имперских Коршунах, но мало кто знает, что же это все-таки такое. Бытует мнение, что Коршуны – суперэлитное подразделение армии. Это не так. Коршуны – сами по себе отдельная, самостоятельная армия. Пусть в сотни раз малочисленней регулярных сил, зато во столько же раз эффективней. Каждый Коршун подчиняется полковнику Редбергу, а полковник Редберг подчиняется только лично Императору. Очень простая иерархия.

Что поддерживает такой колоссальный авторитет Коршунов? Всего один факт. В их истории нет неудач. Ни единой. Даже относительной. Только полные, абсолютные, безоговорочные победы.

Неудивительно, что стоит линкору с характерной, известной всей освоенной человеком части Галактики эмблемой, выйти на орбиту какой-нибудь планеты, непосредственно до вооруженного конфликта дело доходит далеко не всегда. Непримиримые противники обсуждают условия мирного договора, мятежники забывают думать о мятеже, а неугодное правительство добровольно уходит в отставку.

Но на Нова-Илионе было не так.

– Но на Нова-Илионе было не так, – продолжал Санчес. – Мы высадились и предложили местным заправилам передать власть оппозиции. Но те заартачились. Глупо, – капрал вздохнул. – Мы дали им неделю срока и стали ждать.

Города там у них – курам на смех. Столица – десять тысяч жителей, двух- трехэтажные домишки. Деревня, одним словом. Развернули мы базу за чертой города, но – если с другой стороны посмотреть – в километре от Президентского дворца.

К нам там мальчишки местные бегали каждый день. Мы их не прогоняли, зачем? Один что посмелее на второй день уже ко мне подойти решился. Лео его звали, но на льва совсем не похож. На волчонка больше. Чернявый, худой, но жилистый. А глаза большие, серые и смотрят так… пронзительно, в общем. Лет восьми, наверно, пацаненок.

Подходит ко мне и говорит, что тоже Коршуном стать хочет. Ну, что я ему скажу? Молодец, говорю, учись хорошо, спортом занимайся… Обычные дела, в общем. А он слушает, серьезно так, будто я секретные знания ему какие-то открываю.

Я, говорит, уже и копилку себе завел, мороженное третий месяц не ем, на Академию деньги собираю. Я смеяться не стал, наоборот, дал ему пол-реала. Положи, говорю, в копилку… Я не слишком подробно, док?

– Все отлично, капрал, продолжайте.

– Вот… Каждый день он прибегал. То со мной поговорит, то еще с кем, а то просто сидит и смотрит. А чего там смотреть, мы ничем там, в общем-то, занимались. Ждали. А правительство молчит. На что они рассчитывали, я так и не понял, да и не моего ума это дело. Срок ультиматума истек – тишина. И главное – ни эвакуации, ни предупреждения для горожан, ничего. Как будто все в порядке.

Ну, мы, естественно, штурм Президентского дворца готовим, все на одном дыхании, прямо от базы. Я же говорил, чего там расстояния – километра не будет. Начали. Мой взвод по плану к тыльной стороны здания подходить должен.

А городская планировка там – за голову хватаешься, кто до такого додумался. Домишки понатыканы как попало. То, значит, пустырь в центре города, хоть в футбол играй, то лепятся дома один к другому, что руки в сторону не разведешь, за стены зацепишься. Вот за дворцом как раз такая картина. Три одноэтажных домика стоят – и между ними никакая техника не пройдет. Принял я решение средний дом из ПО-7 убрать. Рассчитали все – меньше чем за три секунды от него только пепел остаться должен. Так и случилось, в общем-то. Дал я команду, пальнули, никакой задержки не случилось. Подошли к дворцу строго по графику.

Капрал замолчал. Я решился чуть подтолкнуть его.

– Что же вас смущает?

– Перед тем как дать команду на залп, я увидел в окне дома паренька этого, Лео. Сидит и на нас смотрит. Восхищенно так.

Санчес на миг опустил голову, но тут же снова посмотрел мне в глаза.

– Но ведь это не помешало вам вовремя произвести выстрел?

– Конечно нет, док, что вы. И во время выстрела все стало таким четким-четким… знаете, как при вспышке молнии. И я сумел разглядеть на шее у парнишки монетку эту, в пол-реала. Ту самую, наверно, что я ему дал. Не стал, выходит, он ее в копилку класть, а вместо талисмана носил. Хороший парень… И целеустремленный, может, правда бы в Коршуна вырос, – капрал снова замолчал.

– Скажите, – прервал я затянувшуюся паузу. – С какого расстояния производился выстрел?

– Семьдесят шесть метров, – без запинки ответил Санчес.

– Семьдесят шесть метров, – медленно повторил я. – Операция проходила днем, я правильно понял?

– Да, – капрал кивнул.

– Следовательно, маловероятно, чтобы в доме горело искусственное освещение.

Еще один кивок.

– Простите, капрал, но разглядеть кого-либо в окне при таких условиях…

– Я знаю, док, – Санчес перебил меня. – Сам много об этом думал после всего… Но говорите, что хотите, – видел. Своими глазами, без всякой оптики – в видоискатель я не смотрел. Видел, – решительно добавил он.

– Возможно, – я не спеша подбирал слова, – вам показалось. Точнее, вы убедили себя в этом.

– А может, и так, – капрал согласился неожиданно легко. Видимо, сам допускал такую возможность. – Но все равно…

– В любом случае, после этого у вас в душе неприятный осадок? – пришел я на помощь.

– По правде сказать, да. Мне лицо того паренька по ночам даже снится иногда. Просыпаюсь и заснуть потом долго еще не могу. Мне больно, доктор! – Санчес порывисто поднял руку, неуверенно подержал ее на уровне груди и уронил обратно на подлокотник. – Вот и хочу я спросить, может на меня «лоботомия» не подействовала?

Лоботомией Коршуны в шутку называли операцию, которая в архивах подразделения носила код BSK-X8. Как расшифровывалась сия аббревиатура не имел понятия даже я. Операцию эту в обязательном порядке делали всему рядовому и младшему офицерскому составу Коршунов. Никакого отношения к настоящей декортикации она, разумеется, не имела. Человек после операции ничуть не терял в умственных способностях, умел шутить, смеяться, злиться… умел, наверное, и плакать, если можно представить себе плачущего Коршуна. То есть, оставался развитой в эмоциональном плане личностью.

В противном случае количество желающих попасть под крыло полковника Редберга не было бы так велико. Так невероятно велико. Все попытки злопыхателей представить перенесших операцию бесчувственными роботами с треском провалились. Зато преимущества были очевидны.

Резко повышалась эффективность действий в экстремальных условиях. Исчезали излишние сомнения. Возрастала скорость принятия сложных решений. А главное – отсутствовали неприятные последствия. Коршун не мучился душевными переживаниями, когда исправить уже в любом случае ничего нельзя.

Не должен мучиться.

Тем не менее, работы у меня хватало.

– Вы ведь первый год в полку, капрал?

– Да, док. Чуть больше десяти месяцев. Служил капитаном в регулярных войсках на Франкте, затем лейтенантом Имперского Десанта. Подал рапорт. Год назад он был рассмотрен и одобрен.

Да… Недурная карьера. Энергичный парень, возможно, далеко пойдет.

Я мог бы найти слова, чтобы успокоить капрала. Правильней сказать, я обязан был их найти. И всегда находил. Работа у меня такая. Мерзкая – порой, но хорошо оплачиваемая. Всегда. Выбросил бы капрал из головы и сожженный дом, и Лео, смерть которого он, скорее всего, придумал себе сам. Забыл бы вообще о том эпизоде и вернул себе здоровый и крепкий сон прямо с сегодняшней ночи.

Но я этого делать не стал. Тоска такая накатила – все бы отдал, лишь бы поскорее прекратить этот разговор и избавиться от Санчеса. Хотя понимаю, разумеется, что ни в чем он не виноват.

Примерно каждый десятый Коршун на первом году службы проходит через мой кабинет. С одинаковыми в общем-то жалобами. Научного объяснения этому феномену пока не дано. Все лабораторные исследования BSK-X8 отрицают возможность подобного дефекта в послеоперационный период.

И все-таки каждый десятый… но только в первый год…

Я выписываю Санчесу снотворное и выпроваживаю из кабинета. Объясняю, что «это» скоро пройдет. Действительно, пройдет, и меня это, почему-то, страшно злит. Пожалуй, мне самому сейчас не помешала бы помощь психолога.

А еще мне очень хочется рассказать капралу о фантомных болях. О том, что человек порой долго еще чувствует боль в ампутированной конечности. В руке или в ноге. Руки нет – а боль есть.

Но я знаю, что никогда и никому не скажу такого. BSK-X8 ничего не отнимает у человека. Это официально одобренное высшим руководством и подтвержденное ведущими учеными мнение.

Непонятно откуда возникает глупое и противоречивое желание, чтобы капрал Санчес, один вид которого только что вызывал у меня отвращение, пришел ко мне еще раз. Через год.

Пускай даже у Имперских Коршунов появится одна крошечная неудача.

ПЕРВАЯ

Возьмите иголку. Самую обыкновенную, швейную. И воткните ее в стол. Или в подоконник, или куда вам угодно. Отойдите на несколько шагов и попытайтесь попасть точно в ушко, бросая другую такую же иголку.

Я не стану спрашивать, как вы оцениваете свои шансы на успех. Я догадываюсь. Могу также предположить, что вы думаете обо мне, предложившем вам столь нелепое и бесперспективное занятие.

Однако не спешите крутить пальцем у виска. Как вы отреагируете, если я скажу, что чем-то подобным долгие годы занимается большая группа очень неглупых людей? Вероятно, сочтете, что я собираюсь ввести вас в заблуждение или, в крайнем случае, здорово преувеличиваю.

Но это не так, совсем не так! Возможно, вы слышали о попытках ученых поймать радиосигнал какой-нибудь далекой цивилизации. Но, вероятней всего, вам не приходило в голову, что шансы на успех в этом деле настолько ничтожны. Между тем…

Глядя на небо, усыпанное мириадами звезд, мы редко отдаем себе отчет, как невероятно далеки они друг от друга. Два маковых зернышка, удаленные друг от друга на несколько десятков километров, дадут приблизительное представление об этих масштабах. А теперь представьте, что очень узкий радиолуч посылается с одного такого зернышка в произвольном направлении. Велика ли вероятность, что этот луч угодит не просто в другое зернышко, а именно в наше?

Сравнение с попаданием в угольное ушко кажется уже не таким надуманным, не так ли? А примите во внимание фактор времени. Ведь для того, чтобы мы сегодня поймали сигнал, посланный с планеты, находящейся в тысяче световых лет от Земли, он должен быть послан тысячу лет назад. Не раньше и не позже.

А длина волны, на которой ведется передача? Нам она неизвестна!

Нет, пожалуй, наш опыт надо немного усложнить. Иголку придется кидать с завязанными глазами, не имея понятия, где именно находится мишень.

Но несмотря ни на что… Попытки продолжаются и продолжаются. Люди строят новые и новые радиотелескопы. Люди направляют их антенны в самые «густозаселенные» районы звездного неба. Люди с надеждой смотрят на атом водорода, простейший из всех атомов, полагая, что неведомые нам разумные существа будут использовать именно его длину волны. Люди надеются на чудо.

И однажды оно произошло. Пущенная наугад игла, пролетев несколько метров, вошла точно в ушко своей коллеги. Сонное течение жизни одной из обсерваторий сменило необыкновенное оживление.

* * *

– Как продвигаются дела с дешифровкой?

Виктор Михайлович Камнев затушил окурок в массивной хрустальной пепельнице с отколотым уголком и поднял глаза на собеседника. Его уже не раздражали ни вопросы этого человека в неизменном сером костюме, зачастую демонстрирующие потрясающее невежество, ни сам факт его присутствия в институте. Наверное, это действительно необходимо. Но «дешифровка», нормальное, в общем-то, слово, неприятно резанула по ушам. Шпионские страсти, елки-палки…

– Приемлемо, – ответил он спокойным, дружелюбным тоном. – Можно даже сказать, неплохо.

– А если чуть подробней? – Голос человека, которого сотрудники НИИ саркастически называли «научным консультантом», был также приветлив.

– Подробней… Расшифрована приблизительно тысячная доля сигнала…

– Тысячная доля? За неделю. Вы и вправду считаете, что это неплохо?

Камнев снова посмотрел в лицо своему визави. Полковник. Через пару-тройку месяцев скорее всего станет генералом. А ведь еще и сорока нет, если доверять внешнему впечатлению. Не тронутые сединой каштановые волосы с едва заметными залысинами. Правильные черты лица, подтянутая фигура. Мягкий тембр голоса. Серый костюм… интересно, один и тот же или гэбэшник имеет несколько одинаковых? Галстуки разные, каждый день. Но всегда в тон и очень аккуратно завязанные.

В общем, впечатление приятное… до отвращения.

– Юрий Владимирович, я вам уже говорил. Позавчера, если мне не изменяет память. В начале сигнала идет вводный текст. Это неизбежно. Некие основные понятия, базис, можно сказать, дающий ключ к пониманию главной части информации, заключенной в сигнале.

– Поверьте, это мне вполне ясно. Я даже способен самостоятельно сообразить, что те, кто послал этот сигнал, не владели русским языком, как и любым другим языком Земли. Я сейчас говорю только о том времени, которое потребуется на дешифровку всего сигнала.

– И я говорю о том же самом! Сейчас мы разбираемся во вводной части. Это тяжело. Это трудоемко. Это долго, в конце концов. Все-таки мышление пославших сообщение не совпадает, да и не может совпадать с нашим. Но чем дальше мы продвигаемся, тем больше нам становится понятно, и тем быстрее идет дальнейшая расшифровка.

Юрий Владимирович помолчал, сосредоточенно разглядывая уголок стола. Камнев поймал себя на мысли, что разговор, несмотря на всю видимую доброжелательность, напоминает допрос. На котором он, директор института, изо всех сил старается оправдаться за отсутствие оперативности в действиях его коллектива. А сидящий напротив следователь принимает для себя решение, считать ли поведение подследственного всего лишь халатностью или же дело попахивает саботажем.

Привычная обстановка нисколько не ослабляла это впечатление. Кабинет перестал казаться родным. Знакомые предметы интерьера глядели если не враждебно, то во всяком случае с явной подозрительностью.

– А что, эти инопланетяне так сильно отличаются от нас?

Вопрос резко выпадал из картины, нарисовавшейся в сознании Виктора Михайловича, и потому несколько выбил его из колеи.

– Ну… разумеется. Мы пока о них практически ничего не знаем, но было бы наивно полагать, что за восемьсот пятьдесят световых лет от Земли возникнет цивилизация, копирующая нашу. Впрочем, различия в образе мысли хоть и велики, но все же не приняли катастрофических размеров, не стали, слава богу, непреодолимыми.

«Консультант» покивал.

– Вы можете пояснить это на каких-нибудь примерах?

– Не уверен, что… что вам это будет интересно.

В последний момент Камнев успел чуть подкорректировать свою реплику, но все же почувствовал себя достаточно неловко. Полковник, однако, был само добродушие.

– Разумеется, я совсем некомпетентен в этих вопросах. Научные подробности я попрошу вас опустить, но в общих чертах, будьте добры, введите меня в курс дела. Мне просто любопытно, как всякому нормальному человеку.

Неловкость от этих слов только возросла. Камнев казался самому себе грубияном. Он принялся говорить, искренне стараясь донести до слушателя каждое слово:

– Понимаете, уже сам факт наличия этого сигнала говорит о том, что между нами есть нечто общее. Использование ожидаемой нами длины волны и понимание необходимости вводной части текста – вот еще два фактора, единящие наши расы. Вводный текст содержит что-то, что нами пока не понято. С другой стороны, в нем есть то, что мы ожидали там увидеть.

– Например?

– Например, некоторые математические понятия. Наши респонденты используют восьмеричную систему счисления, что весьма нас обрадовало.

– Почему? Ведь мы пользуемся десятичной.

Теперь происходящее начало напоминать Виктору Михайловичу лекцию. Захотелось даже встать, заложить руки за спину и мерно прохаживаться взад-вперед по своей давней преподавательской привычке. Подумав, он не стал поддаваться этому желанию. Это выглядело бы глупо, а выглядеть глупо Камнев не любил.

– Да, мы пользуемся десятичной системой счисления. Но восьмеричная система нам понятна. Перейти от одной к другой не составляет труда. Что еще важнее, по этому факту можно судить, что математика пославших сигнал существ сходна с нашей, человеческой.

– А может быть другая математика? – Полковник, похоже, проявлял неподдельный интерес. Такой интерес профессор Камнев всегда поощрял в своих студентах.

– Нам трудно об этом судить, но почему нет?

– И что это могла быть за математика?

Виктор Михайлович выразительно пожал плечами.

– Если бы я мог ответить на этот вопрос, я бы, пожалуй, предъявил претензии на Нобелевскую премию.

– Понятно… Что-нибудь еще?

– Кое-что из того, что нам уже поведал в свое время Дмитрий Иванович.

– Дмитрий Иванович?

– Менделеев.

«Консультант» рассмеялся. От души, хотя и негромко.

– Ясно. Простите, туго соображаю сегодня. Продолжайте, прошу вас.

– Основы логики… Тоже по большому счету ничего для нас непонятного. Инверсию, конъюнкцию, дизъюнкцию и так далее они, похоже, понимают так же, как мы. Есть парочка белых пятен, над ними мы сейчас работаем. На этом, в общем-то, и заканчивается то, что нам удалось пока расшифровать.

– Немного…

Камнев негодующе вскинул брови, и полковник, заметив это, извиняющимся жестом поднял руки.

– Я не хотел вас обидеть или выразить какое-то недовольство. Прекрасно понимаю, что вы делаете все от вас зависящее. Просто… человек так устроен, ему всегда хочется большего. Не так ли?

– Оригинальная мысль, – язвительно пробурчал Камнев, еще не до конца отойдя от краткосрочного приступа гнева.

Помолчали.

– А что вы можете сказать о тех местах, которые остались непонятны?

– Ничего!

– ?

– Абсолютно ничего! Именно потому, что они нам совершенно непонятны. Сегодня. Но очень надеюсь, что завтра ситуация изменится.

– Что ж… Тогда до завтра! – Юрий Владимирович открыто улыбнулся и, вставая, протянул руку.

– До завтра! – Виктор Михайлович с удивлением заметил, что разговор доставил ему удовольствие.

* * *

Ничем не примечательный, не видимый с Земли невооруженным глазом желтый карлик из созвездия Персея ранее не имел собственного названия. Только номер в звездных каталогах, номер, который не смог бы указать по памяти ни один человек в мире.

Теперь эта звезда носила имя Первая. Хорошее имя. Многообещающее. Если есть Первая, значит, обязательно будут Вторая, Третья…

Но в каталоги это красивое имя попадет нескоро. Пока это тайна национального масштаба, и бог весть сколько соратников Юрия Владимировича денно и нощно стоят на страже ее, стараясь не допустить возникновения даже самой тончайшей струйки информации. Даже в виде слухов.

Конечно, шила в мешке не утаишь, особенно в наш перенасыщенный информационными технологиями век. Рано или поздно… Это понимают все. Но пусть лучше поздно, это всем еще более понятно.

Возможно, то, что содержится в послании, позволит стране сделать гигантский шаг вперед. Или даже маленький шажок – разве он будет лишним? Безусловно, затем шагнет вся планета, и это тоже замечательно. Но важно, невероятно важно, кто будет первым, кто задаст направление.

Вводный текст дешифрован, используя выражение полковника. Несколько белых пятен все же остались. Быть может, они так никогда и не будут нами поняты. Это вполне естественно, такая возможность допускалась изначально. Пожалуй, неясных мест вышло даже меньше, чем предполагалось. По крайней мере оптимистические прогнозы оказались ближе к истине, чем пессимистические.

Теперь расшифровка основной части послания шла практически без заминок. И в первые же дни стало понятно его содержание.

Инструкция. Руководство к изготовлению. Чего? А вот это не объяснялось. Никаких намеков. Пока оставалась непереведенной часть послания, оставалась и надежда, что ясность в этот вопрос все же будет внесена. Но эта надежда таяла с каждым днем…

* * *

Потерявшие листья деревья – зрелище тоскливое. Виктор Михайлович иногда думал, что называть деревья многолетними растениями неправильно. Каждое лиственное дерево в наших широтах проживает не одну, а сотни коротких жизней. Весной рождаясь и умирая осенью.

Любая смерть несет в себе мало веселого. Поэтому и грустно смотреть на дерево, еще месяц назад полное жизни, а сегодня готовящееся встретить свой конец.

В это время года ежевечерние прогулки не доставляли доктору Камневу удовольствия. Но он находился в том возрасте, когда не пренебрегают врачебными рекомендациями. Впрочем, и в более молодые годы Виктор Михайлович не считал себя умнее всех врачей.

Полчаса неспешной ходьбы по территории парка – разве это сложно? И все же маршрут выбирал таким образом, чтобы на глаза попадались по большей части хвойные деревья, которые не спешат жить и потому не замечают такие мелочи, как смена времен года.

В последние несколько дней компанию Камневу неизменно составлял Юрий Владимирович. Виктор Михайлович принимал его общество как должное, не задумываясь, хорошо это или плохо. Во время прогулки полковник расспрашивал о последних новостях в расшифровке сигнала, а в остальное время оставлял директора в покое, за редкими исключениями.

Виктор Михайлович понимал, что сегодня они идут по знакомому маршруту вместе в последний раз. Сигнал расшифрован полностью, насколько это возможно. Увы, участия в дальнейшей судьбе послания братьев по разуму профессор Камнев принимать не будет.

– Что же это все-таки может быть, а, Виктор Михайлович? – полковник бросает это как будто в сторону, словно бы не придавая вопросу значения.

– О чем это вы, Юрий Владимирович? – Тросточкой, что носит более для солидности, чем для опоры, Камнев касается веток сосны, растущей у тропинки.

– Да все о том же, профессор, все о том же, – гэбэшник благодушно улыбается. – Что нам все же предстоит собрать?

– А сборка таки состоится? – Виктор Михайлович сбрасывает маску незаинтересованного стороннего наблюдателя и с любопытством глядит на собеседника.

– Разумеется, я не имею права вам это говорить, – улыбается полковник. – Но как вы себе думали? Конечно, состоится.

– И не страшно?

– Очень страшно. Невероятно страшно, сами понимаете. Только… – За неимением тросточки Юрий Владимирович проводит по веткам рукой. – Только не собирать еще страшнее.

– Почему? – Профессор знает ответ на свой вопрос. Но все-таки спрашивает.

Полковник знает, что профессору известен ответ. Но все-таки отвечает:

– Вечных секретов не бывает, вы же понимаете. Рано или поздно…

– Понимаю.

– Да и потом… Упускать такой шанс… Нельзя! – Юрий Владимирович рубит ладонью воздух.

– Шанс на что? – с легкой ноткой язвительности в голосе спрашивает Камнев.

– На бурное развитие науки. На новые знания. На светлое будущее, наконец. Можете смеяться.

– Не буду, – профессор качает головой.

– Правильно, – полковник пожимает плечами. – И все же, вы не ответили на мой вопрос. Что там, по-вашему?

– Я не специалист в этой области… – не спеша начинает Камнев.

– А в этой области на Земле нет специалистов, – легко смеется полковник. – И вообще, в какой такой области?

– Да, – соглашается со всем сразу Виктор Михайлович. – Все-таки я думаю, это какое-то вычислительное устройство.

– Компьютер?

– Можно и так сказать.

– Можно… – Юрий Владимирович опустил голову, старательно обходя мелкие лужи. – Этого давно боялись.

– И быть может, справедливо.

– Быть может, – снова повторил полковник.

– Где будет проходить сборка, не скажете, конечно? Или сами не в курсе? – Виктор Михайлович совсем по-мальчишечьи прищурился.

– В курсе. Но, конечно, не скажу. Сообщу по секрету, я буду вести объект до самого конца… каким бы он ни был. – Полковник вдруг коротко хохотнул. – Между прочим, в качестве научного консультанта.

– Что? – Как ни старался, Камнев не смог сдержать своего удивления. И растерянности.

– Видите ли, Виктор Михайлович, – полковник чуть смутился. – Прежде чем уйти в душегубы, я успел защитить кандидатскую. По физике. Тема знаете какая была… – он запрокинул голову.

– Но вы же… – Камнев развел руками и не мог подобрать слов. – Ведь вы…

– Вы имеете в виду наши с вами беседы? – пришел на помощь Юрий Владимирович. – И мои чудовищные вопросы? Я искренне прошу у вас прощения за этот в некотором роде спектакль. Основную часть информации я брал из отчетов, но некоторые детали мне удобнее всего было уточнять именно таким образом, – полковник обезоруживающе улыбнулся.

Виктор Михайлович Камнев еще некоторое время смотрел на визави так, словно видел его впервые в жизни. Затем, не говоря ни слова, решительно двинулся прочь, выражая свою неприязнь нервными движениями плеч.

* * *

Все предосторожности были приняты. Все, что могли прийти в голову человеку, и кое-какие еще на всякий случай. Не будем их перечислять, дабы не превращать описание событий в скучную техническую документацию.

Финальная сцена выглядела так. Подземный бункер с толстыми стальными стенами, освещенный газовыми лампами – никакого электричества. Никаких роботов, так как для их работы необходима энергия, которой мог бы воспользоваться таинственный агрегат, созданный по инструкции неведомых нам существ. Последний этап сборки осуществлялся вручную четверкой добровольцев, стоящих сейчас в нескольких шагах от странного пластикового шара, в который только что была вставлена последняя деталь.

Одним из этих людей был Юрий Владимирович, который в описании своей роли в проекте проявил присущую ему скромность.

Шар оставался неподвижен. Шар бездействовал. Впрочем, каких действий от него можно было ожидать, оставалось совершенно непонятным. Лучшие ученые не смогли сказать ничего определенного относительно его «начинки».

И тут шар заговорил. По-русски. Глубоким сочным баритоном без всякого акцента.

– Здравствуйте. Прошу вас, не пугайтесь.

Можно быть абсолютно уверенным, что четверка людей в бункере была не из пугливых. Но они таки испугались, вопреки просьбе загадочного устройства. Как и положено старшему в этой команде, Юрий Владимирович пришел в себя первым.

– Откуда вы знаете русский? – задал он логичный вопрос. – Кто вы? – задал он вопрос не только логичный, но и наиболее важный.

– Отвечаю последовательно, – донеслось из шара. – Ответ первый. Вынужден признать, что мне все-таки удалось взломать вашу систему защиты и проникнуть в компьютерную сеть. Извините, но поверьте, у меня нет никаких агрессивных намерений. Ответ второй. Предупреждаю, он будет для вас неожиданным. Позвольте представиться, я – житель планеты, пославшей вам сигнал. Вы можете называть меня первианином, – шар негромко и очень деликатно засмеялся. – Перемещения физических объектов меж звезд связаны с практически непреодолимыми трудностями, поэтому наша раса выбрала такой способ путешествовать.

На какое-то время в бункере повисла гробовая тишина. Дар речи к людям еще не вернулся.

– Я рад приветствовать вас, братья по разуму! – голос первианина был бодр и весел. – Скажите, если я начну двигаться, вы не будете стрелять? Поверьте, я отнюдь не пуленепробиваем.

УСЛОВНЫЙ РЕФЛЕКС

Вячеслав Сергеевич Бубнов презирал тот способ, которым зарабатывал себе на жизнь. Чистым, горьким и немного высокомерным презрением подлинно интеллигентного человека. Больше того, во время своих поездок он презирал самого себя. Так как поездок было много, свободных от презрения моментов почти не оставалось. Нельзя сказать, что это так уж тревожило Вячеслава Сергеевича, ибо, вне всяких сомнений, истинным виновником сложившегося положения дел был не он, а те люди, которые не оставляют образованному человеку иного способа достойно заработать. «Те люди» были достаточно абстрактным понятием, настоящий интеллигент никогда не станет лезть в политику.

Отчеством Вячеслав Сергеевич обзавелся совсем недавно. То есть, разумеется, он имел его с самого момента рожденья, но лишь несколько лет назад легковесное «Славик» как-то незаметно сменилось более солидным обращением.

Вообще говоря, действия Вячеслава Сергеевича преследовались по закону, но именно «вообще говоря». Кто сможет проследить за всеми туристами, везущими на малоцивилизованные планеты пару килограммчиков стеклянных бус? Нет, конечно, иногда прослеживали, устраивали облавы и показательные суды, но человек неглупый и достаточно осторожный избегал всего этого без приложения сверхусилий. А Вячеслав Сергеевич обладал обоими этими качествами.

Немного купленной информации тут, немного смазанных рук там – и вот уже скромный (не стоит выделяться!) звездолет туриста-дикаря В. С. Бубнова покинул пределы Солнечной системы. Правильно обработанные таможенники не обратили внимания на то, что часть багажа несколько необычна для любителей дикого отдыха на далеких планетах. Не обратят они внимания и на совсем уж любопытную поклажу по возвращению господина Бубнова на Землю.

Чаще всего Вячеслав Сергеевич летал на те миры, где уже бывал неоднократно. Это было надежно и правильно для коммерции. Но, черт побери, он ведь все-таки был образованным, всесторонне развитым человеком и вдобавок незаурядной личностью, тянущейся ко всему новому, неизведанному. Поэтому один-два раза в год отправлялся на какое-нибудь новое место. Посмотреть на планету, которой никогда раньше не видел, сорвать травинку, которую не встретишь больше нигде, полюбоваться закатом… Закаты! Они везде разные! Хоть немного, хоть самую малость. Но эта малость стоит неизмеримо выше возможной потери прибыли. Тем более, точнее будет сказать, маловероятной потери – информацию Вячеслав Сергеевич подбирал весьма тщательно. Серьезных проколов не бывало. Никогда.

Сейчас, лежа в постели на борту своего небольшого, неброского, но уютного корабля, он испытывал смешанные чувства. Легкая неприязнь к самому себе отошла на второй план, уступив место щемящей радости от предвкушения знакомства с новым миром. Разумеется, его изображения уже были просмотрены со всем возможным вниманием, но разве видеозапись, пусть и самого наилучшего качества, может сравниться с непосредственным восприятием? Пустой вопрос…

Когда корабль вышел на орбиту, Вячеслав Сергеевич буквально впился в экран.

Едва ли эта планета могла участвовать в конкурсе на присвоение ей статуса туристического рая. Пригодный для дыхания (хотя и несколько разряженный) воздух, теплый климат – вот, пожалуй, довольно полный список притягательных для туриста качеств. Унылый однообразный пейзаж, скудная растительность, почти полное отсутствие животного мира и практически никаких достопримечательностей – на другой чаше весов.

Однако Вячеслав Сергеевич не был туристом, и весы у него были иные. Здесь имелись примитивные, полудикие туземцы, а у туземцев имелось достаточное количество алмазов. Алмазы – первоклассной чистоты, туземцы – неагрессивные и склонные к товарообмену. Подобные сведения стоили очень недешево, да и доступны были далеко не первому встречному. Оставалось на практике проверить их достоверность.

Рисковать с выбором места посадки не стоило – это железное правило. Флегматичные и покладистые здесь, туземцы могли оказаться дикими и воинственными на другой точке планеты. У инопланетян, посети они в незапамятные времена Китайскую Империю и племена кочующих неподалеку монголов, сложилось бы совершенно разное представление о землянах.

Вячеслав Сергеевич сел точно там, где предписывала карта, на той же самой круглой поляне посреди негустого бледно-зеленого леса. Почти сразу же из-за деревьев показались двое аборигенов. Они не выказывали страха или беспокойства при виде звездолета – может, видели их раньше, а может, были по природе своей не склоны к проявлению сильных эмоций.

Туземцы выглядели как шар светло-серого меха, с выступающими из него короткими ногами, чуть более длинными руками и покатой головой, растущей, казалось, прямо из широких плеч. Если проводить сравнение с земными животными, то наиболее близким аналогом была бы горилла, хотя она, вероятно, протестовала бы против такого вывода. Аборигенов сопровождало сильно суетящееся существо размером с кошку, но внешне напоминавшее помесь ящерицы с лошадью. Бубнов предположил, что это какое-то местное домашнее животное, и был, между нами, совершенно прав.

Он вышел из корабля, стараясь, по обыкновению, не делать резких движений. Как всегда в подобных ситуациях пульс заметно учащался, хотя Вячеслав Сергеевич был вооружен достаточно полным словарем местного языка и лучевым пистолетом.

Поприветствовав туземцев и услышав адекватный ответ, Бубнов немного успокоился. После обмена несколькими фразами он убедился, что представители двух рас вполне понимают друг друга и успокоился практически полностью.

В общем, все прошло на удивление гладко. Если бывает идеальная торговая сделка с инопланетянами, то это была именно она. Аборигены не только с удовольствием согласились провести взаимовыгодный товарообмен, но и смели у землянина все имеющиеся безделушки, расплатившись чудесными алмазами по тому курсу, который он назначал. В конце торга у нашего удачливого коммерсанта возникло даже смутное ощущение недовольства от того, что цены, пожалуй, можно было заломить еще круче. Впрочем, оно быстро прошло. От добра добра не ищут, а сделка и так вышла самой выгодной из всех без исключения его рейсов.

Домой Бубнов возвращался весьма довольным собой.

* * *

– Совсем молодой, да? – полуспросил Пао, провожая взглядом исчезающий из вида летательный аппарат.

Разумеется, это очень приблизительный перевод. Точнее перевести едва ли возможно, ведь между собой друзья говорили на языке, неизмеримо более сложном, нежели тот, при помощи которого общались с пришельцем.

– По всей видимости, – Леун признал очевидный факт. – От девяти до восемнадцати поколений после первого выхода в космос.

– Я бы сказал, от двенадцати до пятнадцати, – возразил-согласился Пао.

Леун изобразил жест, примерно соответствующий человеческому пожатию плечами. О чем тут спорить? Все дело в доверительной вероятности.

Пао с улыбкой указал на кучу барахла, лежащего у их ног.

– И это все заберешь?

– Конечно! – Леун высказал удивление вопросом-с-очевидным-ответом. – Это будет отличным дополнением к диссертации. Чем больше материала, тем лучше.

– Не знаю, – проявил Пао сдержанный скепсис, одновременно признавая, что собеседнику суть вопроса известна в большей степени. – Я совсем не уверен, что это барахло что-либо говорит о психологии представителей молодых цивилизаций.

Леун жестом дал понять, что ответ на это слишком сложен для того, чтобы приводить его здесь и сейчас. Пао жестом же выразил согласие и снял свой полувопрос.

– Ты считаешь, он еще прилетит сюда? – спросил он.

– Почти наверняка, – Леун дал точную оценку вероятности этого события.

– И это, насколько я могу судить, важная часть твоей диссертации?

– Да, – подтвердил Леун. – Я бы даже сказал, основа ее.

– Он прилетит… – задумчиво сказал Пао. – С этим я готов согласиться. Но называть это условным рефлексом… На мой взгляд, чересчур смело.

– Буду рад видеть тебя своим оппонентом.

– Вот посмотри. – Пао достал с напоясного мешка грушеобразный плод ярко синего цвета и поднял его над головой.

Вертящийся поодаль зверек весело подпрыгнул на всех четырех лапах и стремглав понесся к хозяину. Пао аккуратно вложил угощение ему в пасть.

– Чеонж видит в моей руке пищу и бежит ко мне. Вполне естественно. Но разве можно назвать это условным рефлексом?

– Разумеется, нет! – Леун согласился с очевидным. – Но тот, что только что улетел, не видит в моей руке алмазы. Однако, он будет прилетать снова и снова.

– Довольно спорно, друг мой. Можно сказать, что он таки видит камни. У тебя они есть, и разум дает ему возможность понять это со всей очевидностью.

– Разум! – Леун издал звук, аналогичный фырканью землянина. – Через несколько визитов сюда воспоминания о нашей планете будут совершенно однозначно ассоциироваться в его мозгу с алмазами. Смотри!

Леун поднял пустую руку и подозвал чеонжа. Тот подбежал, однако далеко не так поспешно, как к Пао. Леун сорвал с ветки еще одну «грушу» и скормил животному, выразившему свое одобрение чем-то вроде восторженного хрюканья. Все знают, как прожорливы чеонжы…

– Всего лишь несколько подобных опытов, и он будет нестись ко мне во весь опор при виде поднятой руки. А во рту у него будет выделяться слюна. Вот это уже рефлекс.

– Ты полагаешь, ситуации равнозначны? – Пао обозначил постепенно исчезающее сомнение.

– Я в этом уверен. – В голосе Леуна сомнений не было.

ВСПОМИНАЙ МЕНЯ

Вокруг меня светло. Настолько светло, что можно разглядеть любые самые мелкие детали до самого горизонта. Правда, никаких деталей нет, кроме меня здесь вообще ничего нет, но я знаю, что если бы что-нибудь было, я бы видел это вполне отчетливо.

Вокруг светло, но этот свет – черный. Черный свет – это абсурд, бессмыслица. Так не бывает, я знаю, но так есть, я вижу. Наверху – черное небо без единой звездочки, повсюду – черный-пречерный густой воздух. Слишком густой, вязкий и тягучий, им тяжело дышать. Каждый глоток приходится с силой проталкивать в себя, причиняя боль измученной гортани. Проникая в легкие, воздух не желает мириться с отведенной ему ролью, стремится вырваться наружу. Кажется, ему не хватает совсем чуть-чуть, чтобы разорвать мое тело на части. Пробую не дышать, но это не приносит облегчения, и я снова делаю мучительный вдох.

Впереди, шагах в ста, я замечаю свою Цель. Не могу сказать, каким органом чувств. Она никак не выглядит, вокруг меня по-прежнему черная пустота, но Цель я чувствую. Я не знаю, что это за Цель и зачем она мне, но знаю (откуда?), что должен до нее добраться. Что я буду делать потом – представления не имею.

Ах, да, я понимаю, что не смогу добраться до Цели. Никак не смогу, ни за что. Что мне помешает, не знаю, и от этого страшно. Потому что идти я обязан. Не могу не идти.

И я делаю первый шаг. Осторожный и неуверенный. Едва я ставлю левую стопу на землю, ее начинает жечь нестерпимой болью. Шагаю правой ногой – с ней происходит то же самое. Теперь я знаю, почему не смогу дойти до Цели, и мне становится еще страшнее. От боли, от страха и от обиды по щекам текут слезы. Превращаясь в расплавленный свинец, они прожигают лицо до костей.

Шаг, еще шаг. Ноги горят. Ступни сгорели полностью, я еще немного пытаюсь ковылять на пылающих огнем культях – это еще больнее, потом теряю равновесие и падаю лицом вниз. До Цели – почти так же далеко как и в самом начале моего обреченного на неудачу похода. Начинаю ползти на руках, и с ними происходит то же, что с ногами. Когда руки сгорают по локоть, я прекращаю сопротивление и ложусь грудью на прохладную, мягкую землю. Теперь гореть начинает все тело.

Я просыпаюсь. Нет, не так. Я вываливаюсь, выпадаю из чудовищного кошмара и оказываюсь на больничной койке. Дышать на самом деле тяжело и тело по-прежнему горит. Боль пробивается сквозь плотное одеяло морфинов и анальгетиков, окутывающее сознание. Сейчас она, пожалуй, даже сильнее, чем во сне, но засыпать снова я не хочу.

Надо зацепится взглядом за что-нибудь в реальном мире. Легко сказать, но как это сделать, если весь реальный мир для меня сейчас – это белый потолок лазарета. Я даже не в силах повернуть голову, чтобы посмотреть на стены. Впрочем, стены не намного интереснее потолка, такие же белые. Но если бы я смог наклонить голову чуть вправо, я увидел бы дверь. А если смотреть на дверь, легко представить, как она открывается и становится виден кусочек коридора. Можно мысленно пройти по этому коридору, заглядывать в другие двери и думать обо всем корабле. И о людях, которые на нем работают. Об экипаже. Об участниках экспедиции. О моих друзьях, которых я не видел целую вечность – доктор Иверсен запрещает посещения.

Док говорит, что с того момента, как я попался на зуб арахноиду, прошло всего десять дней. Наверное, так оно и есть, но мне кажется, что в моей жизни не было ничего, кроме этой койки, белого потолка и непрекращающейся боли. И кошмаров. Я уже с трудом вспоминаю, что бывает просто сон, когда засыпаешь, а потом просыпаешься. Свежим и отдохнувшим. Как бы я хотел отдохнуть, если бы вы знали, как я устал.

– Я устал, – говорю я, с трудом ворочая во рту многокилограммовым языком.

Кому я это говорю, удивляется часть моего сознания. Вот оно что, оказывается, надо мной склонился док. Он спрашивает, как я себя чувствую. Я бы мог подобрать много слов, описывающих мое состояние, но я выбираю самые короткие. И самые важные, я действительно невероятно устал.

– Устал он! – доктор корчит сердитую, презрительную гримасу.

Получается плохо, игрок в покер из него никудышный.

– Лежит бугай, кровать под ним прогибается, и гляди-ка – устал. Гири я тебя прошу таскать, что ли? – док делает паузу и продолжает уже другим тоном. – Самое страшное позади, веришь?

Я молчу, но доктор ждет ответа.

– Верю, – это проще, чем спорить.

– Правильно делаешь, что веришь, – кивает док. – Я не стараюсь тебя приободрить, а говорю то, что есть. Вакцина подействовала, понимаешь? Теперь ты сможешь справиться с болезнью. От тебя требуется только одно – борись, парень! Соберись с силами, и уже завтра ты почувствуешь себя лучше. Завтра, слышишь!

«Слышишь, веришь, понимаешь»… Доктор постоянно пытается усилить обращения ко мне. Ему, видно, и в самом деле важно достучаться до моего сознания. Я его слышу. Больше того, я, наверное, действительно ему верю. Но как он не понимает, что я не могу дойти до Цели? Почему не видит, что я устал? У меня нет сил ему все это объяснять. Небритое лицо Иверсена уносится все дальше и дальше, я закрываю глаза не в состоянии противостоять погружению в очередной кошмар.

* * *

Капитан разведгруппы Дмитрий Малковский сидел в своей каюте, погрузившись в воспоминания. На его лице, которое человек тактичный назвал бы немолодым, отражались самые различные эмоции. Есть что вспомнить – эта экспедиция носила сорок седьмой порядковый номер в его длинном послужном списке. И станет последней, как он твердо решил, хотя еще совсем недавно собирался закончить карьеру на громкой и красивой цифре пятьдесят. Хватит, пусть летают молодые.

Малковский, как ни старался, не мог припомнить подробности всех сорока шести предыдущих экспедиций. Большинство из них, те, в которых черные и белые полосы сочетались в примерно одинаковой пропорции, сливались в ровный серый фон. Капитан силился отделить подробности одной из них от событий другой, путался и не мог восстановить в памяти хотя бы одну экспедицию от начала до конца.

Были несколько особо хороших рейсов, они вспоминались значительно лучше. О таких думать было приятно, память услужливо показывала их мысленному взору то одним боком, то другим, ища наиболее удачный ракурс, позволяющий разглядеть все детали.

Плохие рейсы тоже были. Они помнились еще лучше, их нельзя забыть, даже если очень захочешь. В подобных рейсах одна неприятность наслаивалась на другую, мелкие неудачи чередовались с крупными проблемами. В общем, картина, написанная черными красками на черном фоне. Вот только такие картины были бы похожи одна на другую как близнецы, а «черные» рейсы обладали ярко выраженной индивидуальностью.

Но нынешняя экспедиция стояла особняком. Да, проблема следовала за проблемой, да, планета, напоминающая всем своим видом райский сад, оказалась по какому-то недосмотру небесной канцелярии населена тварями, которым самое место в аду. Этот мир непригоден для колонизации. Конечно, делать выводы будет не Малковский, а аналитики на Земле, но в их вердикте можно не сомневаться. В общем, стандартный набор неудач, не раз уже встречавшийся в прежних экспедициях. Разница в том, что там не гибли люди. За сорок шесть экспедиций – ни одного смертельного случая, ни одной потери бесценной человеческой жизни. Такой статистикой по праву можно было гордиться…

Алекс еще жив, одернул было себя Малковский, но, вспомнив выражение лица Иверсена, когда тот говорил вчера «все возможно», не стал себя обманывать. А ведь еще два дня назад доктор прямо-таки светился счастьем, рассказывая, что наконец-то вывел вакцину, которая остановит болезнь. Дмитрий поневоле улыбнулся, вспомнив, сколько арахноидов натащили ребята, когда узнали, что для создания лекарства нужен их яд. Пожалуй, сейчас Иверсен смог бы приготовить столько вакцины, что хватило бы на лечение небольшого земного города. Только инженеру Сванбергу, который не предполагал, что мохнатая восьминогая тварь размером с кошку способна прокусить металлизированную ткань комбинезона, это, видимо, уже не поможет.

Насколько понял Малковский из объяснений доктора, все дело в самом Алексе. Морально и физически он слишком истощен, чтобы бороться с болезнью. Любой недуг, если он чуть поопасней насморка, не проходит сам по себе, лишь с помощью медикаментов. Его нужно победить, изгнать из организма. Нужно захотеть выздороветь. Причем, чем опасней болезнь, тем крепче должно быть желание. А у парня, похоже, сил на это уже не осталось.

Капитан решил сделать обход корабля. Никакого особого смысла в этом не было, просто сидеть в каюте наедине со своими мрачными мыслями казалось слишком тоскливо.

Корабль разведывательной группы – это не какой-то там катер. Это – целая мобильная научно-исследовательская станция. Малковский мог выбрать самые разнообразные маршруты для своей прогулки, но ноги понесли его прямо во владения Иверсена.

Его Дмитрий и встретил в коридоре неподалеку от лазарета, причем док был не один. Он что-то вполголоса, но очень сердито выговаривал старшему механику Еникяну. Выглядело это весьма забавно, и капитан с трудом сдержал улыбку, когда две пары глаз повернулись в его сторону.

Рональд Еникян сам по себе представлял необычное зрелище. Длинный, нескладный, не знающий, куда деть свои руки, когда они не заняты работой. Сумасшедшая смесь орлиного кавказского профиля и голубоглазой блондинистости в сочетании со смуглой кожей – такое себе представить сложно. Это надо увидеть. Столь же двойственен был и характер Рона. Обычно флегматичный и малоразговорчивый, он порой, хотя и крайне редко, обнаруживал вспышки взрывного темперамента.

Рон пришел в группу четыре года назад. За это время они не только отлично сработались с Сванбергом, но и стали неразлучными друзьями. Неизвестно, сможет ли Еникян непредвзято отнестись к тому, кто придет на место Алекса.

Эту мысль Малковский отбросил. Пока Алекс жив…

Он вернулся к виду стоящей перед ним пары. Невысокий полноватый доктор смотрелся лилипутом на фоне своего собеседника. Это несмотря на то, что Рон стоял ссутулившись и опустив голову. Глаза Иверсена метали молнии.

– Приветствую, капитан. Очень удачно, что мы Вас встретили.

– Добрый день, Норман. Рон, – Малковский кивнул механику. – В чем же удачность нашей встречи?

– Понимаете, я только что объяснил мистеру Еникяну, что мой больной, мистер Сванберг, пока еще недоступен для посещения.

– Все ясно. Такие дела, Рон, – Малковский пожал плечами. – Если врач говорит «нельзя», значит, нельзя. Тут не поспоришь.

– Я понял… я не спорю, – еле слышно пробормотал Еникян.

– Тогда, – капитан пожал плечами еще раз, – чем вызвана такая реакция, Норман?

– Капитан, – тихо и вкрадчиво сказал Иверсен. – Я объясняю это мистеру Еникяну сегодня уже в четвертый раз!

– Ну… это, действительно, Рон, – смешался Малковский.

– И вчера семь раз! – перебил доктор. Голос его звучал уже гораздо громче.

– Шесть… – совсем шепотом поправил Еникян, глядя в пол.

– Семь! – рявкнул Иверсен. – Семь, – повторил он уже тихо. – А если прибавить к этому визиты прочих членов группы… Капитан, я прошу, запретите кому бы то ни было появляться на территории медицинского сектора без моего особого разрешения.

– Рональд, Вы все поняли?

– Да, капитан. – Еникян вздохнул.

– Можете идти.

– Капитан, – после недолгой борьбы с собой, Рон все-таки решился на вопрос. – А если Алекс… если ему станет лучше?..

– Как только состояние больного позволит сделать посещения возможными, доктор Иверсен известит Вас лично. Хорошо, Норман?

– Безусловно! – доктор всплеснул руками. – Рон, обещаю, ты будешь первым, кто об этом узнает. Разумеется, после капитана, – спохватился он.

– В виде исключения разрешаю нарушить субординацию, – улыбнулся Малковский. – Я готов услышать приятные новости вторым.

Только едва ли нам следует ждать этих приятных новостей, – мрачно добавил капитан уже про себя.

Еникян ушел, нелепо размахивая длинными руками. Малковский и Иверсен проводили взглядом его нескладную фигуру.

– Насколько я понимаю, изменений в лучшую сторону нет? – полу-утвердительно спросил капитан.

– Правильно понимаете.

– А в худшую?

– В худшую… В данном случае каждый час без изменений в лучшую сторону можно считать изменением в худшую. Алекс лишается остатков сил. Завтра… да, думаю, завтра – крайний срок. Либо наступит положительная динамика, либо…

Что «либо» Иверсен не сказал. Впрочем, это было и так понятно.

– А шансов на положительную динамику?..

– Немного. Совсем немного. Но есть, – сухо ответил Иверсен.

– Может быть, – робко предположил Малковский, – стоило разрешить визиты? Возможно, это придало бы парню сил…

– Капитан! – голос доктора вдруг стал ледяным. – Пройдемте, пожалуйста, в Главную рубку.

– Зачем? – ошарашено спросил Малковский.

– Я поучу Вас управлять кораблем! – Иверсен эти слова выкрикнул, впрочем, ухитрился не повышать при этом голоса.

Повисла неловкая пауза.

– Простите, доктор, – нарушил молчание Малковский. – Я действительно не отдавал себе отчета в своих словах.

– Это Вы простите, – Иверсен, похоже, полностью пришел в себя. – Нервы ни к черту. Вернусь домой, обязательно займусь ими. Вы случайно не знаете телефон какого-нибудь хорошего доктора?

– Бросьте, Норман…

– Шучу, шучу! Не обращайте внимания. Вообще-то, знаете, из-за чего я вспылил? Вы, в принципе, почти правы. Почти. Но… Впрочем, оставим это. Обеспечьте мне сутки покоя. Договорились? Я постараюсь что-то сделать. Пусть меня никто не тревожит, если, конечно, не потребуется срочная медицинская помощь.

– Конечно, Норман. В течение ближайших двадцати четырех часов на Вашей территории не будет никого. Слово.

– Спасибо! И… капитан!

– Да?

– Вы видели себя в зеркале?

– Хм… Приходилось, в общем-то.

– Я имею в виду в последнее время. Выглядите хуже, чем безобразно. Сколько Вы спали за эти десять дней?

– Немного, – признался Малковский. – Но, пожалуй, не меньше, чем Вы, а, Норман?

– Мне просто некогда, – сухо ответил доктор. – А Вы мне в этой ситуации ничем помочь не можете. Поэтому – шесть часов сна. Считайте это лекарством, обязательным к применению.

С этими словами Иверсен кивнул, давая понять, что разговор окончен и вошел в лазарет.

– Слушаюсь, док, – пробормотал ему вслед Малковский.

Спать и вправду хотелось. Вот только получится ли заснуть?

* * *

Сегодня я начал думать о смерти. Вообще-то, мысль о том, что я могу умереть, приходила мне в голову с того самого дня, как арахноид вцепился мне в ногу. Но сегодня я стал воспринимать скорую смерть как нечто практически неизбежное.

Интересно, что едва ли не впервые за последние дни я был в состоянии думать почти нормально. Мысли не путались, не смешивались с бредом, текли спокойно и размеренно. Как будто смерть, сидящая у меня внутри и ждущая своего часа, узнав о том, что мои размышления посвящены ее персоне, милостиво согласилась не мешать мне какое-то время.

Странное дело, думать так оказалось совсем не тяжело. Не весело, конечно… Буднично. Вот правильное слово. Так расписываешь планы на выходные, если ожидается дождливая погода. Никуда не выберешься, кроме как до ближайшего магазинчика, будешь сидеть дома и пялиться в телевизор. Скучно, немного тоскливо, но не более того. Да и ничего ведь все равно не изменишь.

Так и я, в промежутке между двумя погружениями в бредовое полузабытье, размышлял о том, что произойдет, когда меня не станет. Не со мной, естественно, тут все понятно – последователем какой-нибудь древней религии я не был. Что изменится в жизни близких мне людей.

Иверсен. Говорят – не знаю, насколько этому можно верить – в прошлом не последний человек в Медицинском Центре при Комитете безопасности. Нельзя сказать, что мы с ним были на короткой ноге. Не то в силу своей профессии, не то по причине особенностей характера, док вообще ни с кем из группы близко не сошелся. Ни конфликтов, ни контактов. Нет, это не значит, что он не будет переживать мою смерть. Но, кажется мне, немалую долю в этих переживаниях составит горечь от профессиональной неудачи.

Малковский. Многое из сказанного про Иверсена относится и к нашему капитану. Капитан – отец для каждого члена группы. Хороший отец, добрый и любящий. Но – не друг. Нет у него права иметь друзей среди своего экипажа. И моя смерть будет для него потерей «одного из…» Будь на моем месте любой другой участник экспедиции, чувства капитана были бы, наверное, точно такими же. Не больше и не меньше, с точностью до сотой доли процента.

Друзья. Нэйдж, Гарсия, Еникян. Рон… Тут, конечно, совсем другое дело. Я был для Рона не просто другом – единственным другом. Причем, пожалуй, не только в экипаже. Это не оттого, что он – плохой человек, совсем наоборот, Рон – замечательный парень. Добрый, умный и готовый всегда прийти на помощь. Но эти его качества не бросаются в глаза. У него душа, как говорится, застегнута на все пуговицы. Так что наша с ним дружба – редкое счастливое исключение. Рону тяжело будет, конечно. Но, в конце концов, ему все-таки привычней быть одному. Старые навыки возьмут верх, и будет Рональд Еникян таким, как прежде. Вспомнит меня иногда, глотнет в память обо мне стопку водки вместо своего любимого коньяка… И все.

Карина… О ней думать было и тяжелей, и приятней всего. Я вспоминал, как мы познакомились, совсем недавно, чуть больше месяца назад, когда Карина появилась в тренировочном центре. Я вспоминал свои первые, неуклюжие попытки понравиться ей и ее улыбку, с которой она за ними наблюдала. И то, как лед между нами наконец-то начал подтаивать, как я заметил, что Карина смотрит на меня уже другими глазами, все еще улыбаясь, но совсем-совсем иначе. Я вспоминал, как в первый раз поцеловал Карину, случайно столкнувшись с ней в узком коридорчике возле тренажерного зала, и как она тогда, не ответив на поцелуй, быстро убежала в свою каюту. Вспоминал ее длинные русые волосы, собранные в конский хвост, широко раскрытые, вечно смеющиеся голубые глаза и руки, которые я так любил держать в своих руках, тонкие изящные пальцы, которые тонули в моей ладони.