Kitobni o'qish: «Неизвестный нацизм: идеология и пропаганда, зерна и плевелы»
© Савельев А. Н., 2024
© Книжный мир, 2024
© ИП Лобанова О. В., 2024
Предисловие
Нацизм не анализируют, не изучают, а изобличают. Все факты считаются достоверными, если они доказывают, что нацизм – это зло. Но добро не будет лгать – оно будет искать даже в самом темном политическом углу какие-то проблески света. Только так зло и может быть побеждено. В случае нацизма превращение гитлеровской Германии в абсолютное зло является пропагандистской ложью, чтобы отвести глаза от какого-то другого зла, которое изолгало всю историю XX века.
Исследование нацизма есть не только задача установления фактического и разоблачение лжи, которая поистине стала тотальной, а потому альтернатива этой тотальности – соблазнительной. Настоящее зло спряталось за мифологию зла, которая была своего рода политтехнологией Гитлера, но не он ее придумал, и не в руках его последователей она осталась. Зная, в чем состоят идеи нацистов, мы точно установим, какие идеи непублично внедряются и захватывают весь мир на наших глазах. Гитлер сыграл свою роль в спектакле, который поставил не он. Но актеры в этой постановке о многом невольно проболтались. О чем – мы и поговорим в этой книге.
Докопаться до персоналий, которые разыграли театр абсурда, чтобы задушить национальные государства в Европе, осуществить геноцид славянства и убрать этот вопрос с глаз долой, мы не сможем. Но каждый раз, когда мы будем видеть в нацизме абсурд, можно с уверенностью сказать, что он не истреблен вместе с суверенной Германией, а продолжает использоваться – геноцид славян еще не завершен. Но теперь к нему добавился геноцид всех европейских народов. Поэтому у Европы одна беда – народы перестали различать зло, которое творится под видом борьбы со злом.
Исследование идеологии германского нацизма негласно запрещено. Причина тому – тайна истории, крайне невыгодна тем, кто пользуется теми же идеями и теми же пропагандистскими приемами и практическими методами, что и нацисты. Нацизм скрыт за ширмой, сотканной, с одной стороны из пропаганды нигде не соблюдаемых «демократических принципов», а с другой – из пропагандистского визга, который заменяет здравый подход к историческому явлению, потрясшему весь мир не меньше, чем большевистский переворот. Даже изданные на русском языке «Майн Кампф» Гитлера и «Миф XX века» Розенберга редко становятся объектом тщательного анализа и академического подхода. Но есть масса изданной в период правления Гитлера литературы, которую исследователи в глаза не видели и даже не обращали в эту сторону свой взгляд, потому что пропаганда предписывает назвать «фашистами» и «нацистами» тех, на кого указывает правящая в данный момент группировка. В отместку и в адрес правящей группировки несутся такие же определения. Это нисколько не оправдано даже в порядке аналогий, но в каких-то аспектах идеологии и политической практики можно увидеть сходство – при учете бесспорных различий.
СССР победил гитлеровскую Германию, но коммунистическая идеология не победила нацистскую, поскольку никогда с ней не боролась. Точно так же и сегодня идейной борьбы с русофобией не происходит, поскольку такая борьба тут же высвечивает наличие русофобии не только на Западе и на Украине, но и в РФ – в установках и деятельности высших должностных лиц. А была ли русофобия у нацистов?
Идейная борьба выгодна и продуктивна для тех, кто намерен выигрывать не отдельные сражения, а войну – увидеть Россию в стратегической перспективе. Такой интерес есть только у русских людей, но полностью отсутствует у россиян. Соответственно, русским интересно разобраться с гитлеризмом как с идеологией врага, чтобы объяснить успешность этой идеологии у немцев и многих европейцев того времени, а порой и у русских. И сопоставить эту идеологию со свойствами коммунистической идеологии и пропаганды, которые в какой-то момент заблокировали переход к интеллектуальному преодолению нацизма. А в наши дни этот запрет закреплен уже и в законодательстве, которое можно как угодно искривлять в угоду тем, кто затевает расправы над русскими интеллектуалами.
Хочется считать, что идеология коммунизма и идеология нацизма проиграли – от них остались только забытые всеми тексты и ничтожные во всех отношениях адепты, которые об этих идеологиях не имеют никакого представления. Но осколки пропаганды, исходившей от той и другой идеологии, продолжают действовать и смущать умы, отвлекая их от стратегических перспектив. Достаточно символа, нескольких тезисов и запрета, чтобы загадка расшифровывалась как сокровенная истина, отрицающая позор безыдейной оккупации исторических наций Европы.
Размышление над догматическими брошюрами СС наводит на мысль, что в национал-социализме вторая компонента двусложного названия – социалистическая – весьма отлична от социализма большевистского или общеевропейского толка. В ней происходит отождествление капитализма и революционного движения с еврейством. Германский социализм в работах ведущих немецких философов всегда понимался как «социальность», если по смыслу переводить данный термин на русский язык. Но в нацизме эта социальность получала этнический оттенок: в ней капитал виделся в основном как еврейский и антигосударственные установки революционеров – также как исходящие от евреев-марксистов. То есть, нацизм не принимал ни капиталистического устройства, ни социалистического устройства экономики и государства. И в то же время, в каких-то элементах он совпадал с тем и с другим – при условии, что государственная власть принадлежит только немцам (и нет никакой демократии) и капитал тоже находится в собственности немцев («священный» статус частной собственности относится только к немецкой собственности). Вопрос заключался лишь в том, насколько тотальным может быть этот принцип. В одном случае он мог быть средством очищения политики и экономики от авантюристов и способом построить национальное государство. В другом – средством образования тоталитарного государства, которое вместе с привилегиями немецкому капиталу и немецким политикам закабалял самих немцев. Они невольно оказывались заложниками авантюристов уже не инородных, а своих собственных – имеющих немецкое происхождение и выступающих за их интересы. Из истории мы знаем, что авантюрный вариант национализма довел немцев до фактической ликвидации нации в результате развязывания мировой войны и поражения в этой войне.
Указанные соображения стоит принять во внимание русским националистам, чьи перспективы прихода к власти теперь столь же призрачны, как и у немецких националистов начала XX века. Но если история пойдет не теми путями, которые ей предписаны сегодняшними русофобами, то надо быть внимательными, чтобы не примитивизировать русский национализм, не допустить к власти авантюристов, прикрывшихся нашими лозунгами, не продолжить самоликвидацию русской нации уже в других условиях и под видом ее возрождения. Некоторые сегодняшние телодвижения русофобского режима в защиту русского языка, изгнания иностранного капитала, ликвидации демократии и так далее могут выглядеть в глазах русских людей как позитивные изменения, но исходят они от тех, кто желает русскому народу гибели и не должен рассчитывать на нашу поддержку.
* * *
Данная книга рассматривает только пропагандистские материалы. Предполагается, что в дальнейшем будут изданы книги, которые очертят детали идеологии, от которой происходит эта пропаганда. Отдельной книгой будут проанализированы «Майн Кампф» Адольфа Гитлера и произведения Альфреда Розенберга. Еще одну книгу в серии предполагается посвятить анализу работ идеологов нацизма второго плана, о которых русский читатель, как правило, вообще не слышал. Кроме того, автор планирует проанализировать ход Нюрнбергского трибунала в отношении некоторых нацистских лидеров – выяснить вопрос, действительно ли в этом процессе нацизм был полностью разоблачен и разгромлен? В последней книге данной серии будут представлены предтечи нацизма и идейные альтернативы, которые могли бы уберечь Германию от безумных авантюр и сохранить в качестве суверенного лидера Европы.
Все книги серии используют материалы, которые никогда не переводились на русский язык. Цитаты из источников даны в переводе автора.
Распределение материала в данной книге по тематическим блокам не всегда последовательно. Это вынужденное решение с целью сохранить целостный анализ первоисточников. Это также позволило не загромождать текст множеством ссылок с указанием страниц, сократив их до ссылки только на сам первоисточник.
* * *
Автор выражает благодарность Борису Алексеевичу Виноградову за ряд ценных замечаний при подготовке текста книги в окончательной редакции.
Штрихи к портрету НСДАП
Веймарский тупик
Гитлер и его соратники в целом верно оценивали режим Веймарской республики и смысл постигшей Германию катастрофы: «За поражением 1918 года последовал и внутренний крах немецкого народа. Зародыши болезни, которые уже были в нашем народе до начала мировой войны, вырвались наружу в открытом состоянии». «Глубину идеологического переворота в Германии может оценить только тот, кто заглянул в пропасть, перед которой стоял наш народ в годы после 1918 года: всей нации угрожала расовая смерть в результате ограничения числа детей, уничтожения германской культуры, самоуничижения и распада»1.
Выход из этого тупика должен был произойти. Но на поверхности лежали только большевистский проект или проект нацистской диктатуры. Еще один проект – «консервативной революции» – был доступен только высокому интеллекту, и не казался возможным для закулисья, которое решало, в кого из политиков вложиться, чтобы не допустить большевистской экспроприации собственности и массового истребления народа. Гитлер был более понятен, но из простоты произошли такие непростые последствия, которые однозначно определили, что ставка на Гитлера была либо ошибочной, либо чудовищно коварной и нацеленной на последствия, не менее страшные, чем при режиме большевиков.
Как и большевики, нацисты мечтали воспитать «нового человека», поскольку текущее состояние общества не вызывала оптимизма: «Еще до начала мировой войны в народе укоренилось такое отношение к жизни, при котором человек ценился только с точки зрения денег. Этот материалистический взгляд на жизнь охватил наш народ после 1918 года, как бешенство. Безрассудное приобретение денег казалось высшим идеалом жизни. Безумные спекуляции на бирже, проводимые банками и частными лицами, привели к обнищанию бережливых средних классов. В разгар национального несчастья и унижения нашей чести в больших городах распространялось пристрастие к удовольствиям, не знавшее границ; преступность среди молодежи росла год от года, увеличивалось число самоубийств из-за потери веры в жизнь». «Разрушение моральных ценностей, веры, чести, приличий и верности, которые всегда были основой жизни германской расы, шло рука об руку с этим взглядом на жизнь. Дети выступали против своих родителей, ученики против своих учителей, молодежь против своего поколения. Почитание великого прошлого немецкого народа намеренно уничтожалось в газетах и книгах, написанных евреями или людьми, причастными к евреям. Героическое стиралось в пыль, жертвы мировой войны высмеивались, законы крови презирались (растущие браки арийцев с евреями и еврейскими потомками). В искусстве (театре и музыке) подчеркивались и прославлялись обыденные и низменные стороны человеческой натуры, а всякое чувство самопожертвования и преданности великому делу клеймилось как нелепое и устаревшее». «Далее последовало разрушение самих основ народного сосуществования. Рабочих подстрекали против руководителей фабрик, забывших о своем долге, воспользовавшихся бедственным положением и безработицей своих последователей, чтобы преследовать только свою выгоду. Проповедовалась классовая ненависть. Государство, которое должно быть матерью для всех, стало игрушкой в руках партий и групп интересов».
Получение зарплаты в Веймарской республике
Если убрать из этих описаний «еврейский вопрос» (а он, несомненно, в какой-то мере существовал в Германии) и заменить слово «раса» на слово «народ», то картина в этих описаниях рисуется совершенно понятная и адекватная состоянию страны и народа. Преодоление этого состояния нацисты связали только с устранением из общественной и экономической жизни евреев и утверждением расового подхода всюду – примерно так же, как устраняли большевики все виды того, что они могли бы назвать «буржуазностью» или «мелкобуржуазностью», а в качестве альтернативы утверждали классовый подход. Схема была одна и та же: навязать некий совершенно новый социальный порядок и репрессиями и войнами потрясти общество до самой глубины. В этом потрясенном состоянии только и могли существовать режимы, подобные нацистскому или большевистскому.
Почему «это» названо национал-социализм
Смысловой перевод должен предполагать проникновение в суть применяемых понятий. Не зная материала, переводчик дезинформирует читателя. Например, не рассматривая вопроса о том, что такое национал-социализм в замысле, в идее. Идея считается преступной просто потому, что ее носители совершали преступления и объявлены преступниками. Но ровно то же можно сказать и о любой идее. Правда, не все носители иных идей осуждены формально организованным судом с состязательной формой процесса, но заранее известным результатом. Это не значит, что большевизм или постбольшевистский либерализм не были преступны и носители этих идеологий на совершали преступлений. Веймарская Германия и «Веймарская Россия» – преступные режимы, что бы о них ни говорили, но готовы ли всех, кто заблуждался и поддерживал эти режимы, объявить преступниками? Главная их характеристика – тотальная коррупция и тотальная измена национальным интересам. Мы можем рассмотреть идеологию подобных режимов и найти в их нечто, ведущее к преступлениям.
Традиционное уголовное право хорошо знает, что называть преступлением. Сегодняшнее право это понимание потеряло – мошенник уже не считается мошенником – только потому, что он обманывает в соответствии с банковским законодательством и использует при этом цифровые технологии. Полиция не ищет преступника, потому что он объявляется неустановленным, хотя постоянно находится у нас перед глазами. Поэтому осуждение, с точки зрения современного права, какого-либо политического режима – дело бессмысленное, если не подлое. Одни преступники судят других за то, что творили сами. Поэтому следует рассматривать идею, отбрасывая все правовые соображения (например, о том, что нечто «возбуждается» или «разжигается», и этим, якобы, создается состав преступления), чтобы избежать антинаучного и даже аморального подхода – как если бы в споре мировоззрений одна из сторон начала звать на помощь полицию.
Национал-социализм – название, смысл которого исчезает, как только его пытаются осмыслить буквально, не из исторического контекста. Национализм и социализм, например, на русской почве невозможно совместить – здесь носители социалистической идеологии с 1917 года осуществляли геноцид носителей национального мировоззрения, а до того – осуществляли акты террора против защитников русского национального государства Российская Империя (более 60 % населения – триединый русский народ). Германия была национальным государством с момента воссоединения в 1871 году до Ноябрьской революции 1918. Тем не менее, немецкий национализм этого периода не мог противостоять левым политическим силам, которые подкреплялись внешним влиянием – он был привязан к увядающим формам династической бюрократии, в которой бродили идеи либерализма, избавлявшего её от какой-либо ответственности за страну. И либералы сбросили эту ответственность, превратив Германию в страну тотальной коррупции, морального упадка и экономического коллапса. По этой причине зараженный либерализмом и бюрократическими вирусами национализм бисмарковской эпохи не подходил немцам для возрождения их государства и подавления деструктивных сил. Ему недоставало осознания национального единства и национальных задач – поверх всех сословных и социальных барьеров.
В российской действительности бисмарковский национализм можно было бы считать просто консерватизмом – в духе Столыпина. В нем были черты национального мировоззрения, но одновременно – и расчленяющего нацию либерализма. Этот консерватизм не успел укорениться и разрешить мировоззренческие проблемы в самом себе – ему просто не хватило исторического времени. Он был сметен войной и революцией – точно так же, как и старый национализм в Германии.
В России до революции уже существовал национализм «верхов» с либеральным креном, свойственным русской монархии от Александра I. Он был таким же сословным, как и в Германии Вильгельма II. Там и там такой национализм не имел сил, чтобы раздавить революцию, но в силу исторической случайности две страны разошлись – одна рухнула на дно большевистской тирании и тотального огосударствления, другая – в Веймарской республике – к распаду государственности и аморализму. Оба пути были антинациональными, но в большевистском варианте режим хотя бы внешне сохранил государственную форму, а в немецком Версаль ее просто ликвидировал. В первом случае уничтожению подлежал русский народ, во втором – немецкая государственность.
Именно поэтому во втором случае национально-государственные силы сохранились, смогли консолидироваться и законными (по законам того момента) средствами уничтожить антигосударственный порядок. В России это сделать не удалось, потому что государственный механизм был подорван войной, а изумление от большевистского террора привело в ступор весь народ. Дальнейшее выжигание русского самосознания к нашим временам можно считать доведенным до конца. Как доведена до конца и денацификация (денационализация) Германии.
После 1918 новым немецким националистам социализм понадобился для социализации мировоззрения – его всеобщности для немцев, для включения в нацию всех слоев общества. Национализм должен был стать уделом не «верхов», а «низов», которые собирались делегировать в «верхи» своих лучших представителей. Именно поэтому националисты боролись с коммунистами и прочими «левыми» за симпатии «низов». И выиграли эту борьбу за счет включения в свое мировоззрение понятия «социализм» в его национальной форме. Таким образом, национал-социализм у немцев – это обновленная форма национализма, избавившегося от сословной замкнутости. Перед русским национализмом теперь такая задача не стоит – если вообще можно говорить о существовании каких-то остатков русского мировоззрения.
В бисмарковском рейхе правили националисты-консерваторы, а оппозицией были либералы и коммунисты. В Веймарской Германии правили либералы, а оппозицией были обновленные националисты и обновленные коммунисты – те и те отстранялись от краха Версальского предательства, перекладывая всю вину на либералов. Но германские коммунисты представляли интернациональную идеологию, определяемую Коминтерном, которая не отвечала на вопрос о преодолении ущемленного национального самосознания немцев и просто предлагали отречься от него, став интернационалистами и отбросив борьбу за государственный суверенитет.
В СССР коммунистические «верхи» всегда были антинациональными, и поэтому «старого» национализма в Советской России не было и быть не могло. В современной России у власти либералы, в оппозиции – никого. Только на уровне мировоззрения геноцидной форме либерализма противостоит русский национализм, которому нет смысла получать какую-то обновленную форму или социализацию – этот национализм и без того социален, а русское своеобразие для него выражено в приверженности консерватизму – ценностям периода Российской Империи, которые ничем не прегрешили против русского народа и являются абсолютной альтернативой как всех форм либерализма (правящего или оппозиционного), так и всех «красных» концепций – коммунизма, социал-демократии, социализма. В то же время, историческая случайность дает нам шанс избежать и национал-социализма, который, как и всякий социализм на нашей земле, будет гибельным.
Сейчас скрытый нацизм прогорает в войне, где сместились два исторических пласта, которые в Германии были разделены. Все, что останется у нас – это русский национал-консерватизм, и никакие другие мировоззрения больше здесь невозможны. Идейной альтернативы нет – только расчленение страны и бандитские кланы, которые уже без всякого закона и пропаганды будут убивать и грабить «по понятиям». Поэтому важен путь национализма – без выпадения «влево» и без заимствования тоталитарных форм, которые нам известны по германскому нацизму.
Иной социализм
Без социализма партия Гитлера обойтись не могла, поскольку очень быстро сложившееся среди немцев противопоставление труда и капитала, социалистические идеи в рабочем движении, марксизм и в целом левые профсоюзные идеи невозможно было опровергнуть на уровне пропаганды. Можно было только обвинить противника в «неправильном социализме» – подчинении антинациональным силам, которые тайно или явно протаскивали те же средства порабощения, что и буржуазные партии.
Иной социализм отрицал Интернационал, в и этом была проста уловка, которая позволяла нацистам опереться на национальный капитал: «Из обязательной заботы о национальной общности вырос социализм, который сделал труд и достижения человека для этой общности нормой ценности и который мобилизовал весь народ на величие, честь, свободу и возрождение его национальной и народной жизни. В этой новой, видовой концепции жизни и требований, направленной против всякого интернационализма, капитал больше не был причиной и целью политики, а целью политики был народ во всех его слоях. (…) Таким образом, капитал и экономика были освобождены от своего международного доминирующего положения и получили свою естественную задачу: служить национальному благосостоянию своего собственного народа»2.
Германский социализм надо было противопоставить социализму других европейских государств, который также должен был выглядеть «неправильным»: «Идеологически германский народ немцев развивался в оппозиции к другим германским народам, которые застыли в материализме, и возникла глубокая пропасть непонимания, которую особенно углубили эмигрировавшие во все страны Европы и Америки евреи и их клика по производству мнений. (…) У этих германских народов интернационализм уже затуманил осознание того, что спасение германского рода, провозглашенное на примере Германии, не вызвало бы ни внутренней симпатии, ни тем более понимания и борьбы».
Подобная позиция была эффективной в тактическом плане, но проигрывала в стратегии. Настоящий национализм не может быть интернационален и не имеет ничего общего с социалистическими учениями, которые прочно ассоциируются с безнациональной позицией. Социализм плох весь – во всех его проявлениях, даже если к нему прикрепляют приставку «национал». Нацисты после прихода к власти продолжали упорствовать, используя свой тактический успех, и не пересмотрели доктрины, которая вела их в тупик. Они подчинили политике местный капитал, но чтобы не превратиться в аналог Советской республики – с ее давящей бюрократией и сверхэксплуатацией – им пришлось сделать из рабочего солдата, а из сферы экономической конкуренции с другими государствами перейти к военному противостоянию. В условиях войны «социализм» заместился тотальной мобилизацией, отдалившись в неясное будущее, которое так и не наступило.
Героизм и преступление
Нацисты проявили отчаянное упорство, которое несло в себе героическое начало. Именно оно, а не идеология, было главным обоснование права нацистской партии на власть, полученную законным, ненасильственным путем. Конечно, с какого-то момента их финансировали чрезвычайно щедро – фюрер во время избирательных компаний летал с места на место на самолете, его штурмовики и агитаторы разъезжали на автомобилях, выходили десятки газет и миллионные тиражи агитационных плакатов. Но при этом их репрессировали порой очень жестко – закрывали из штаб-квартиры, арестовывали лидеров, запрещали выступления, реквизировали тиражи агитационных материалов и даже организовывали криминальные нападения на партийных активистов. Гитлер запретил штурмовикам участвовать в уличных драках, рассчитывая на приход к власти исключительно законным путем. При этом красный террор не прекращался, и счет убитых нацистов за год подбирался к сотне, а в больницах лежало несколько тысяч. Пришлось даже подавить внутренний мятеж СА, чтобы не допустить срыва в насильственные методы.
И вот первый успех 1928 года, и нацисты в Рейхстаге. По привычным канонам политики надо было закрепиться, о чем-то договориться с властями, получить хотя бы какую-то власть. Но нацисты после каждых успешных для них выборов выносят вотум недоверия правительству, и рейхстаг распускается, чтобы провести новые выборы. Вот уже в 1932 Геринг возглавляет рейхстаг, и всё снова повторяется. Причем, на фоне продолжения красного террора, запретов на униформу, закрытия нацистских газет, арестов и обысков. Заметим, что в тот момент нацисты еще не совершили никаких преступлений. Их подавляли всеми средствами, собрав в единый фронт всех – от коммунистов до католиков и либеральной буржуазии. И все же нацисты победили – Гинденбург вынужден был назначить Гитлера канцлером, а дальше для Германии началась другая жизнь.
Конечно, некоторые детали истории НСДАП приукрашены как ими самими, как и усугублены их противниками. В исторических экскурсах пропаганда нацистов вспоминает внутренние конфликты только вскользь. Как таковая идеология на фоне исторических справок не представлена – только обрывки. Много напыщенного, бравурного текста. Тем не менее, общий очерк истории партии вполне прилично изложен – если отбросить шелуху. Единственное, о чем не сказано ни слова, – как раз о финансах. В начале – печатали приглашения на машинке, потом на складчину снимали залы и печатали объявления в газетах. А потом откуда началось финансирование.
Известно, что до Пивного путча Гитлера показывали как диковинку некоторым аристократам, и они давали деньги – не так, чтобы очень большие, но на партию вполне хватало. А потом, когда нацисты сумели после полного разгрома восстановить партию, пришли совсем серьезные финансы, многократно превосходившие прежние. И, тем не менее, НСДАП финансировалась гораздо скромнее, чем другие правые партии. Ставка делалась не на Гитлера, но крупнейшие финансисты имели в виду возможность его победы, и намеревались в этом случае ее использовать. Вдаваться в поиски источника партийных доходов НСДАП мы не станем – нас все же интересует идеология, а не конспирология.
Рост численности нацистской партии
Товарищество
Идеологические установки в долгое время существующей организации в значительной мере замещаются историей партии, идущей к власти. И если эта власть достигнута, то история оказывается выше идеологии. У сторонников партии возникает связь собственной судьбы с судьбой партии. Идеология отходит на второй план, а точнее – становится открытым или скрытым планом действий политической группировки.
НСДАП довольствовалась очень короткой программой, исполнение которой мало кого интересовало, потому что в такой поворот событий мало кто верил. А когда пришла победа, программа была уже делом десятым – куда важнее была текущая политика. В прошлом спайка нацистов опиралась на фронтовое товарищество Первой мировой, затем – на отчаянные кулачные схватки с коммунистами, на пережитый как трагедия расстрел Мюнхенского путча, а с началом Второй мировой – уже практически исключительно на фронтовое братство. Догматы нацизма просто некогда было осознавать и усваивать. Важнее было, что образовавшееся товарищество могло прощать и вождям, и мелким фюрерам очень многое.
Если проводить аналогию с современностью, то в РФ тоже возникла довольно длительная история, создавшая привычку прощать что угодно правящей группировке, и вообще всё прощать в условиях войны – даже очевидное предательство, происходившее не один раз и в течение многих лет. Возможно, эта война тоже породит какое-то фронтовое товарищество. Но, заметим, после Афганской войны такое товарищество было поражено криминалом, а после Чеченских войн его вообще не возникло. То есть, историческая аналогия не проходит – шансы на сплочение во фронтовое братство у нас очень невысокие – независимо от того, позитивные или негативные цели могло бы поставить перед собой такое сообщество. Немцев сплотило поражение в Первой мировой, а русских даже крах государства в 1991 году не сплотил. С одной стороны, это позволило избежать сползания в нацизм, с другой стороны, Россия по прежнему осталась в «веймарском» болоте и не нашла стратегии выхода из него.
Принцип фюрерства
Приход к власти НСДАП связан с наиболее эффективной системой организации, которая в обычных условиях вызывает у свободных личностей отторжение – принципом фюрерства, который представляет собой копирование в политике армейского порядка. Единоначалие, управление приказом и обязанность подчиняться приказам – всё это лишь в уникальных условиях могло быть встречено с энтузиазмом. Но только при такой системе авторитет лидера не расходуется, а удерживается и умножается вплоть до превращения его в символ организации, в политическое божество.
Послевоенная Германия – это миллионы солдат, которые за годы войны привыкли к дисциплине и фронтовому братству. Поэтому для них принцип фюрерства был не каким-либо открытием, а естественным продолжением их жизни и чаемым способом отражения фронтовой жизни в мирных условиях, когда речь шла о войне с политическим врагом. Таковой враг тоже образовался не в результате долгих поисков, а сразу определился с полной ясностью – это леволиберальное правительство и сходная с ним по многим установкам марксистская оппозиция. Те и другие при всех нюансах, они были пацифистами.
Одним из следствий армейской организации НСДАП является самоутверждение в уличных боях с «левыми». Это было всё то же продолжение фронта – только без оружия. Массовые драки с нанесением тяжелых увечий – важная часть истории гитлеровской партии, которой её лидеры и активисты очень гордились. В дальнейшем переход к вооруженным столкновениям был неизбежен. Подавление и запрет гитлеровской партии состоялся только с применением кратно превосходящих сил полиции. Тем не менее, боевой отряд партии, который занимался не прениями по различным вопросам идеологии и текущей политики, а боевой подготовкой, был отличительной особенностью нацистов, которую их оппоненты не смогли повторить.
Ненависть к евреям образовалась из некоторых исторических воспоминаний, но также и в связи с миграционными потоками – восточные евреи быстро встраивались в немецкое общество и, благодаря клановой спайке, быстро достигали экономического благополучия и карьерных успехов в политике. Марксизм нацисты считали исключительно еврейской политической теорией, и поэтому всех «левых» определяли как евреев, не считаясь с очевидными ошибками. «Левизна» у нацистов иллюстрировалась наличием евреев в правительственных и банковских кругах и их существенной ролью при определении пути Веймарской Германии. «Социализм» нацистов имел антисемитский оттенок, но при этом до прихода к власти никаких дискриминационных законов они не предлагали, ограничиваясь лишь оппонированием «левым» и призывами к отстранению их от власти. Национальная власть ассоциировалась у них как власть, сформированная без еврейских банкиров, евреев социал-демократов и евреев-мигрантов. Что находится в противоречии с тем, как понимали социализм большевики в России и их предтечи Маркс с Энгельсом.
Принцип фюрерства не образовался у большевиков, потому что они опирались на деструктивный элемент армии – в основном на дезертиров. Не их оппоненты, а они сами подписали капитуляцию, подготовив её своей агитацией. Превращение большевиков в «орден меченосцев» заняло многие годы гражданской войны и репрессирования всех «сомнительных элементов», прежде всего, в собственной партии. Но в сталинской партии принцип фюрерства сформировался точно так же, как в гитлеровской.
Обоснование агрессии
Примитивный и профанный сайентизм сообщил Гитлеру и его соратникам идею борьбы за существование, которая без всякого критического рассмотрения была перенесена на социум и обосновала правоту нацистов – там, где они побеждали. По привычному для протестантов принципу предопределения считалось, что успешность соответствует правоте. Но эта «правота» сохранялась только до момента краха всех надежд, который доказывал, что предопределение не существует вовсе, либо провалившийся проект этому предопределению не соответствовал.
Даже такой вопрос, как цели войны, в пропаганде нацистов приобретал совершенно извращенную форму: «война стала тотальным противостоянием различных мировоззрений»3. На войне может происходить только противостояние военных доктрин и мобилизационных планов. На фронте – не до мировоззрений и даже не до вопросов расовых различий. Нацисты также привлекали в войну контингенты самых разных расовых групп, даже очень далеких от нордических европеоидов. Нацизм и сталинизм были причиной войны, но течение войны с тем и другим связано не было – на грани жизни и смерти все эти идейные комплексы отмирают, а пропаганда перестает действовать. В штабах имеет значение только военное искусство, на фронтах – товарищество, выучка и Божья милость. Здесь не до мировоззрений, в особенности навязываемых из партийных кабинетов.
Идея борьбы воодушевляет до тех пор, пока стремившийся с кем-нибудь столкнуться не получает несколько болезненных ударов и унизительных поражений. Тогда идея борьбы приобретает сложный характер внутренних переживаний, ставит задачи общежития с другими людьми и народами, осторожного отношения к ценностям окружающих. Для нацистов уверенность в том, что в Первую мировую войну Германия не проиграла (а она проиграла, но армия была сохранена вовремя принятым решением), что достаточно только вступить в схватку, и прежние враги побегут, обратилась в призыв к борьбе. Гитлер писал в «Майн Кампф»: «Кто хочет жить, пусть борется, а кто не хочет бороться в этом мире вечной борьбы, тот не заслуживает жизни». Идея борьбы за существование грубым и примитивным способом была перенесена нацистами из животного мира в мир народов: умереть должно всё, что не может или не хочет бороться. По этой мысли, всё дееспособное человечество, каждый народ и каждый человек в каждый момент времени должен бороться за существование или умереть. Если не умрет кто-то другой, то умрешь ты. Если не умрет другой народ, то умрет твой. Что в природе есть другие отношений (например, симбиоз и баланс экосистем), нацистам было неведомо. Биологизация политики позволяла им просто донести до возбужденных предательством собственного правительства немцев, что они должны расквитаться с теми, кто хотел их уничтожить. И, соответственно, в порядке борьбы за существование уничтожить их.
При этом расовая доктрина допускала для тотальной войны определенный «гуманизм» – если нордика из другого народа застали не на фронте, то его следует «германизировать», а не убить. Правда, во время войны мало кому было дело, кто похож на нордика, а кто нет. Чем тотальнее война, тем важнее совершенно другие параметры разделения воюющих народов на «своих» и «чужих».
Обоснованию агрессии против других стран и народов нацисты посвятили концепцию жизненного пространства – она прямо следовала за концепцией размножения нордического «материала». Ему, в конце концов, должно стать тесно среди не столь совершенных расовых типов, даже если последние готовы подчиниться нордикам. Отсюда – простое обоснование идеи завоевания: больше земель – больше возможности превратиться из работника в хозяина, больше рабов, больше возможностей размножаться для господствующей расы. Поэтому требование «формирования среды, благоприятной для этой расы» становится как бы естественным. А если вы этому сопротивляетесь, то мы вас убьем. Ибо такова борьба за существование – территория для дальнейшего размножения полезного биоматериала должна быть освобождена. На очищенных территориях «может быть только такой порядок, который сохраняет и поощряет хорошую и ценную кровь, но подавляет и уничтожает низшую и чужую кровь». Вслед за оккупацией «естественным» в таком случае выглядит геноцид.
Тупиком гитлеровской политики была и внутренняя агрессия, причем, направленная не столько на политических противников (что само по себе снижало жизнеспособность политического режима), сколько на объявленных расово неполноценными. Пропаганда призывала «к уничтожению нежелательного, больного генетического материала». Вместо коллективного родства всех, кто готов служить Германии, нацистская доктрина разделяла людей: ««Нюрнбергские законы» о защите немецкой крови и немецкой чести являются также гарантией того, что иностранная примесь крови не изменит общий характер наследственной предрасположенности народа». Конечно, же, понятие о наследственности было самым примитивным и не соответствующим сложности науки о наследственной дифференциации. Но именно это невежественное представление должно было сплотить одних немцев против других – невзирая на политические взгляды.
В «Майн Кампф» Гитлер провозглашал: «Требование, чтобы дефективные человеческие существа не давали потомства… означает самый гуманный акт человечества». Подобный «гуманизм» означал не борьбу с болезнями, а борьбу с больными – то есть, не только теми, у кого проявляется наследственная болезнь, приводящая к существенному ущербу здоровью, но и с теми, что был «болен» иной (как предполагалось) наследственностью, определяемой, на глаз – чисто визуально. К этому надо добавить, что тайна наследственных болезней не может считаться установленной – и от здоровых людей рождаются генетически больные. Мутации – природный процесс, который постоянно трансформирует биологических существ, проводя тем самым эксперимент по адаптации к меняющейся среде. Все это для политических целей нацистам было не интересно – им нужен был образ внутреннего врага, которого «гуманно» истреблять или хотя бы стерилизовать, потому что он «болен» и в наследственном смысле – «заразен».
Введенные, но толком так и не вошедшие в практику, законы о здоровье немецкого народа «Ehegesundheitsgesetz» (закон о брачном здоровье) должны были предотвращать смешение «хороших» наследственных признаков с «нежелательными». Чем ломали социум вместе с судьбами людей – на основании совершенно ничем не подкрепленных домыслов. А членов СС делали странными субъектами, которые женились не по любви, а по разрешению рейхсфюрера, который определял: «здоровье или болезнь, талант или неспособность потомства».
Общий принцип гласил: «Аморально то, что противоречит селекции немецкого народа». Мораль становилась своеобразно-расовой. Она требовала подконтрольного «смешения» человеческих особей и объявляла отступление от некоей научной (на самом деле паранаучной) истины, как минимум, моральным преступлением. Это давало поводы для выискивания «преступлений против расы» – доносительство по этому поводу ничуть не лучше того, что было в сталинском СССР, но с другими основаниями для направления агрессии государственных органов против граждан.
Понимание социализма и национализма
Слово «социализм» в названии гитлеровской партии было уловкой – ничего общего с социализмом «левых» он не имел. Красный флаг, социализм – конкурирующие символы, призванные переманить массовку у немецких коммунистов, которые верностью совсем не отличались. После ареста Тельмана массы коммунистических активистов пошли к Гитлеру – за красным флагом и социализмом.
На съезде своей партии в 1933 Гитлер в заключительной речи сказал: «Если слово “социализм” вообще должно иметь какой-либо смысл, то оно может иметь только значение “железной справедливости”, то есть по глубочайшему разумению, обременять каждого сохранением целого, того, что соответствует ему в силу его врожденных склонностей и тем самым его ценности!»4. То есть, здесь нет речи о каком-либо политическом учении. Зато есть подмена: социализм теперь – это следствие врожденных (то есть, расовых) склонностей, превращенных в некие (расовые) ценности.
Нацизм как «национализм для своих» не проходит – в нем выделяется расовое разобщение, которое еще более абсурдно, чем классовое разделение. Социализм прилепляется к национализму только для того, чтобы сказать: речь идет о справедливости «в рамках национального сообщества, в том смысле, что результаты деятельности индивида для этого сообщества являются единственным мерилом для его оценки». Национальное здесь – только в расовом смысле. То есть, ненациональном. А раз так, то не может быть и социального – социум, как и нация, под воздействием нацизма распадаются на разной степени «нордизированные» группы. В самом деле, в нацизме «подлинный социализм является выражением нашей расовой сущности и поэтому направлен на здоровое сохранение нашей кровной общности». Кровной, а не национальной – то есть, с бесконечными бюрократическими процедурами выяснения вопросов «крови» там, где нужно выяснять лояльность к политическому и культурному единству.
Все, на чем мог удержаться нацизм – это то, что он заимствовал у национализма. В национализме социальное – его естественная часть. Но сюда нацистам непременно надо было прибавить чего-то иного: «Социальные институты сами по себе не реализуют социализм. Люди должны быть воспитаны так, чтобы думать, желать и действовать социально». Они хотели не институтов, а воспитания – нет, не семейного, не традиционного, а государственно-политического. Не традиции и культура, а политический режим делает человека из существа социального существом социалистическим. А в рамках расовых задач (чуждых нации как таковой) – национал-социалистическим.
То же самое происходит в делах защиты материнства и детства. Вроде бы все верно: «Мы боремся за наших женщин и детей, а значит, за вечную жизнь нашего народа». И даже еще вернее: «Мы требуем национальной политики, правового и экономического порядка, соответствующего нашему роду; искусства, выросшего в семье и общине и поддерживаемого ими; мы хотим иметь язык, провозглашающий наш национальный характер, и взгляд на историю, иллюстрирующий борьбу за существование разных поколений нашего народа». Если только не иметь в виду под «борьбой за существование» чисто биологический смысл, который стал ядром идеологии нацизма. Тогда верно: каждый народ борется за то, чтобы выжить физически, но не для того, чтобы просто выжить. Народ борется с тяготами жизни, чтобы взойти по ступеням культуры и цивилизации к высшим уровням бытия. И как только на какой-то из ступенек он обнаруживает «расовую доктрину», он летит вниз, как будто поскользнулся на разлитом литературной Аннушкой масле.
Нет сомнений, что в национальном организме самопожертвование – это высший нравственный уровень, когда душу отдают «за други своя». Но снова в идеологическом догмате нацизма нестыковка: «Одним из основных компонентов национал-социалистической доктрины является требование любви к национальному сообществу и жесткости по отношению к самому себе». В таком случае «возлюбить как себя самого» не получается – получается только лицемерие и самообман. Нацизм призывает к жестокости, как будто к самобичеванию в какой-либо секте.
Верно, что «национальная община не знает социальных предрассудков. Она исключает любой вид классового и группового эгоизма». Или же она знает такие предрассудки, но преодолевает их – именно потому, что знает, а не отрицает. Зато национальная община знает иерархию, которую все более обюрокраченный нацистский режим сформировать не смог. Как и любое сложное общество, немцы стали жертвой упрощенной политической системы. Взобравшиеся к вершинам власти лица оказались не сложными, а вполне примитивными натурами. Им просто не хватило времени, чтобы стать врагом всем и устроить немцам не свободу за счет других, а только верхушке режима – безграничную свободу для развития комплексов у богоподобных вождей. У СССР времени для этого было больше, и процесс зашел очень далеко – его остановила только война. А у нацистов война прекратила этот процесс, чем и спасла нацистов от краха, который образовался бы без всякой войны, попытайся они править без войны хотя бы еще десяток лет. Они опротивели бы сами себе быстрее, чем сама себе стала противна КПСС. Итог был бы тот же: усложнение общества не может мириться с примитивным управлением с помощью пропагандистских обманок и псевдонаучных выдумок.
Нацизм в своей идеологии использовал неологизм Volksgemenschaft, означавший народное единство, сплоченность народа. Противопоставив соответствующую идею (всесословной общности) идее классовой борьбы, называя каждого члена сообщества Volksgenossen – другом народа или другом для всех. Это было бы верно, если бы не становилось неверным тут же, как только место классовой борьбы заняла расовая борьба, которая направила агрессию на сам народ. Обращение национального в расовое под прикрытием термина «национал-социализм», означавшим у нацистов именно расовое, вся концепция народного единства рассыпалась в прах. И только бюрократия могла наслаждаться своим всесилием над гражданами и их объединениями, находя всюду следы скверны – неправильной расы или смешения с ней.
Bepul matn qismi tugad.
