Kitobni o'qish: «Боярский холоп»

Предисловие

Без сомнения, о славном казацком прошлом Украины многое сказано, учитывая непрестанные войны еще от времен Киевской Руси, в которых далекие предки казаков не одно столетие защищали в степях от набегов границы Руси-Украины. Мы, проживая в нашем времени, считаем, что в своем большинстве неплохо знаем историю Украины, во всяком случае, наслышаны об основных событиях, немало смотрели фильмов, читали книг на эту тему. В определенной мере так и есть, но мы ничего толком не знаем о мировоззрении казаков, о том, что было принято в их среде, какие правила и законы они соблюдали, как относились к себе и к миру.

Именно мировоззрение, исходя из которого формируется отношение к себе, к окружающему миру, его восприятие и проживание жизни, и есть самое важное для обретения заново давно утерянной связи времен и поколений в нашем мире. Именно приоткрытие картины отношений казаков между собой, с противниками и друзьями, к тому строю и укладу, к тем законам, которые исполняются в государствах, где им доводится бывать, дает более полное представление о бытующих нравах. В этом, как видим мы, авторы, ценность представленного ниже труда, благодаря которому современники смогут, прочитав записки казаков-характерников, хотя бы отчасти прикоснуться к той Украине, которая уже четыреста лет, как осталась в прошлом.

В нашем мире принято считать, что прошлого вроде бы как и нет. Мы живем сегодняшним днем и нам, мягко говоря, по большей мере все равно, что было лет сто назад, не говоря уже о четырехстах, когда казачество в соответствии с общепринятым мнением, вступило в пору расцвета. Нити судеб, их хитросплетения и узор, который своими действиями соткали предки и продолжаем ткать мы, проживая в сегодняшнем мире, является единым целым, своеобразным полем судеб, определяющим и прошлое, и наше настоящее, и будущее. По-иному не может быть. Мы в настоящем не можем отдельно существовать от прошлого, которое невидимыми нитями энергий присутствует в нас, вокруг нас, создавая во многом базу для будущего не только Украины, но и всего мира.

Только одно хочется сказать перед началом бесхитростного казацкого рассказа современникам, представляя записки казаков-характерников – Василия Галайды и Федора Телепова: мы слишком мало знаем как об Украине, так и о лучших представителях нашего народа. Надеемся, что после прочтения их рассказа читатели во многом изменят свои представления не только о казаках, но и в целом об истории Украины-Руси. Поскольку рассказ казаков неразрывен с событиями, происходившими не только на Запорожье, но и в Европе, в Речи Посполитой, в Московии, на Дону как во времена казацких восстаний под предводительством Гуни и Павлюка, так и во время Куликовской битвы. А что поделать, ведь история зачастую повторяется. Одни и те же герои вершат ее как в прошлом, так и в настоящем. От этого упрямого факта не уйти и не спрятаться.

Именно поэтому Василий Галайда, являющийся действительным автором записок, проводит исторические параллели, рассказывая о прошлом, упоминая о настоящем, следовательно, так или иначе, проясняет будущее, в котором живем мы. И из его записок явствует упрямая и неприглядная правда о том, что же было на самом деле не так уже и далеко от нас, всего каких-нибудь 640 лет назад, и еще ближе, без малого почти четыреста лет назад. История на самом деле живет в нас, она, как извилистая дорожка, вьется и всякий раз заявляет о себе, напоминая о том, кто мы есть, учитывая то, какие реалии существовали в прошлом и как они отображаются в настоящем.

Мы хотим правды, но однобокой. Мы хотим героев, у которых все хорошо, которые сильны и добры, не обременены проблемами, весело смотрят на мир, радуясь жизни. Более того, мы рассчитываем, что им все по плечу, что добро победит зло, что придет час, когда неприятности и трудности закончатся и заживут персонажи счастливо и долго так, как никогда до этого не жили. И с одной стороны – это так. Такие герои реальны, но груз проблем: ранения, мытарства, усталость, незнание, попадание под раздачу, никуда не девается. Он рядом, он проявляется в самый неподходящий момент, всякий раз побуждая для справления с собой и с ситуацией проявлять самое лучше, что есть в казацкой натуре.

В чем на самом деле заключается героизм и хара, как сила, побуждающая и дающая возможность осуществить задуманное, во многом становится видно из повествования. Ведь, что на самом деле нас делает личностями? Знание того, что надо совершить, чтобы не потерять не только себя, но и друзей, иной раз людей, которые есть, но ты и сам не знаешь, примут ли они твою помощь или нет, даже когда они в этой помощи остро нуждаются. И не смущает иной раз тех, кто отправляется в путь, ничто, даже угроза собственной смерти или, что хуже, жизнь, которая будет проходить под диктовку лиц, делающих тебя послушным исполнителем чужой воли. Никто ведь не хочет потерять себя.

Так в чем на самом деле состоит самая большая сложность и твой путь, который проходит по острию казацкой сабли? В том, чтобы и себя не потерять, и дело сделать, и выручить того, кто, как ты видишь, сможет стать не только твоим преемником, но и другом. Ты точно не знаешь, как это будет и будет ли вообще, но что-то живое и озорное, что не умерло в тебе, побуждает тебя иной раз к отчаянным действиям, всякий раз говорит тем или иным образом, что ты не прогадаешь, проявив участие, окажешься в выигрыше и не предашь себя.

Однако не будем больше интриговать читателя, равно как и делать какие-либо пояснения перед рассказом казаков-характерников. Скажем только, что соавторы, которыми мы являемся, не приводят своего мнения или видения тех или иных вопросов. Все, что сказано, в том числе взгляды на жизнь, на друзей и на врагов, отображают полной мерой видение и восприятие казацких батек и атаманов. Авторы, как и читатели, могут только лишь соглашаться с высказанным мнением или иметь свою точку зрения по ряду вопросов, которые освещает повествование.

Снова дома

Учителю и другу, казацкому батьке Василию Галайде, который помог мне в трудный час, когда я, Федор Телепов, будучи гоним, прибыл из Московии на Сечь, посвящаю повесть о трудных временах моей молодости.

Мы вдвоем с батькой решили написать короткий, но запоминающийся рассказ о казацких нравах и обычаях, бытовавших на Сечи и в Украине.

Потомки, как я вижу, вглядываясь в не такое уж и далекое будущее, знать не будут, какими были положение дел и события даже не тысячу, а шестьсот и четыреста лет тому назад. А все потому, что историю переиначат и изменят, сделав из нее продажную девку, которую каждый нагибает так, как ему удобно, лишь бы она делала то, что ему нужно.

Для того чтобы хотя бы отчасти рассеять укоренившееся в будущем невежество и прояснить некоторые моменты истории, рассказать о действительном положении дел не только на Сечи, но и в Московии, в Речи Посполитой, в Литве я, Федор Телепов, которого величают еще Федькой Усом, под конец своей жизни засел за письмо.

Василий Галайда по прозвищу Куйбан начнет повествование, а я по мере сил его продолжу и завершу. Так мы с батькой условились. Так, стало быть, и будет. Помните о нас. В ваших жилах, потомки, течет, пусть еще более темная, чем наша, но казацкая кровь.

Федор Ус, наказной атаман

Вдоволь и не по своему желанию поскитавшись по свету, я, Василий Галайда по прозвищу Куйбан, в возрасте пятидесяти одного года вернулся со старшим сыном из Франции в Украину. Было это поздней осенью 1621 года как раз после Хотинской баталии, когда казаки, воюя против турок, совсем отбили у них охоту воевать. В те времена я еще был молод. На тот момент в моей жизни хватало самых разных событий настолько, что я был сыт ими по горло, но мне не надоело воевать и рисковать жизнью, несмотря на то, что по рубцам на моем теле можно было человеку сведущему прочитать отчасти историю моей жизни.

Глядя на обнаженный торс, сразу становится ясно, где слегка зацепило казака, где были более серьезные ранения, а где просматривались еще следы кандалов. Все-таки, как-никак, пришлось поработать гребцом на галерах, да так, что едва дух не испустил. Если бы не сноровка, не то, чему я научился у казацких батек Вернидуба, Ярия и Гойды, а также у моего отца Задериги, то кормил бы я рыб и крабов где-нибудь на дне Черного моря. А так даже в свои девяносто лет я чувствую себя пока еще не стариком, выбрав себе нелегкий удел казацкого летописца. Кто-то же должен рассказать потомкам о том, как действительно жили казаки, кем они были, что ценили и уважали больше всего в жизни.

Только одно беспокоит меня во все больше опускающемся на Украину темном занавесе: все меньше таких людей, как я, хотя бы частично сведущих в нашем деле, остается казаков-характерников. Мы все больше становимся ненужными, поскольку много знаем. А знание, как говорят наши враги, люди сведущие в том, чтобы совершать пакость, не нужно нашему народу. Чувствуешь себя все больше лишним и задержавшимся на этом свете, чем ближе время подходит к зрелым годам. Ими я назову годы, которые проживаешь после семидесяти лет. Только тогда ты, что называется, начинаешь прозревать. До того ты только лишь, ходя по свету, готовишься зреть, видя все отчетливее отрезвляющую правду жизни.

Саблю свою повесил на стенку я уже в шестьдесят пять лет, но время от времени мне ее еще приходится снимать, чтобы защитить жизнь. Кажется, кому нужен казак, когда ему уже под девяносто? Пусть доживает, так нет, года не проходит, чтобы на меня не охотились, да кто-то в гости не наведывался из тех, кого я не звал. Хорошо еще, что друзья и помощники не оставляют вниманием и заботами, а то бы уже, наверное, ушел бы, а «доброжелатели» в знак благодарности пробили бы на прощанье грудь осиновым колом да в могиле бы перевернули, положив тело на живот, чтобы я на небо не смотрел. Боятся меня, таких, как я. А почему, спрашивается? Лишь потому, что я кое-что умею, немного по-другому смотрю на мир, вижу то, что от других скрыто и больше знаю, а также не хочу жить в невежестве и дикости, называть белое черным и принимать дерьмо за высшее откровение.

Тем не менее, на Сечи и на Запорожье я пока еще не гоним и могу в окружении помощников делать, как считаю, едва ли не самое важное дело в своей жизни: написать истории о действительной жизни казаков, а не то в своем большинстве, что будет известно потомкам о нас. В будущем, как я вижу, появится масса «сведущих» знатоков казаков и казацкого образа жизни, которые с пеной у рта будут утверждать то, чего не было, делая из нас чуть ли ни иконы, которыми мы никогда не были. Во всяком случае, все те казаки, с которыми я был знаком, не вписываются в те лубочные картинки, которые я вижу, просматривая из прошлого будущее и то, что напишут о казаках.

И тут, видя некоторые произведения потомков и бегло просматривая их, я с удивлением задаю себе вопрос: о ком написано то, чего не было на самом деле? Где те казаки, которые соответствуют тому, что написано? В моем окружении в большинстве своем таких казаков не было, да и быть не могло.

Может, я излишне резок в высказываниях, но казаки не уповали в своем большинстве на некую высшую силу, опирались только лишь на себя, на свои навыки, умения, на сообразительность и силу, которая пока еще с нами, хотя, чем дальше идет время, тем все больше она работает на наших врагов. Если бы этого не было, то не было бы и большинства казацких побед, то не нанимали бы казаков во все армии мира и не становились бы многие из них телохранителями в Европе и в других частях света. Грустно мне становится, когда я смотрю в будущее. С другой стороны, а что я хотел? Мир постепенно сходит по тропинке все глубже в бездну.

Меня не понимают современники, чего же я хочу от потомков? Наверное, если бы я жил в будущем, меня бы просто убили или упекли за решетку за упрямый казацкий характер. Но сейчас не об этом. История, которую я хочу рассказать потомкам, удивительна даже для казаков. Может показаться, что многое, о чем говорю, вымысел. На самом деле – ничего кроме правды. Возможно, что меня упрекнут в некоторой непоследовательности, но по-другому, без экскурсов в историю, эту казацкую историю просто-напросто нет смысла рассказывать. В таком случае потеряется колорит, не будут освещены события, отображающие связь времен и поколений, а также воплощений духа, идущие из прошлого в будущее.

Мне бы вкратце рассказать о воплощениях духа, об их преемственности в начале рассказа, но не буду. Надеюсь, что хоть какие-то данные у потомков по этому поводу имеются. Невежество все больше укореняется в наших краях. Как-либо справиться с этим пока что не представляется возможным. Кому-то что-то объяснять и доказывать не имеет смысла. Даже ученикам приходится не все говорить. Трудные времена настают на Сечи, а будет еще горше. Впрочем, мне не привыкать делать то, что трудно и невозможно. Так меня воспитывали и так я сам воспитался. Повезло, что воспитывали и обучали с детства казацкие батьки.

Так вот, возвращаясь к истории, написанию которой я каждый день уделяю два-три часа времени, скажу, что мне потребовалось со многим разобраться и проявить то, что я не являл ранее, чтобы развернуть перед потомками ее полную картину. Не так-то и легко, как оказывается, увязать все события в единое целое и передать колорит нашего времени, как мне изначально казалось. Приходится постоянно учиться делать то, что раньше не делал. С одной стороны, такая необходимость радует, поскольку многому учишься. С другой стороны – слишком много времени уходит, как тебе кажется, для самосовершенствования. Везде надо успеть. Если бы мог, то не спал бы, но отдыхать-то надо. А то еще раньше времени уйдешь из жизни, оставив недоделанными дела.

Мысленное письмо требует от тебя спокойствия, прилежания, силы и выдержки. Иной раз кажется, что не выйдет то, что задумал. В такие моменты приходится отдыхать, чтобы потом с новыми силами и с новым видением происходящего довести до ума начатое. Готовая повесть, даже две повести, радуют тебя. Федор, который начал рассказ, дополнит его. Он моложе меня на тридцать лет. Федор обещал к моему уходу прийти с Дона на Сечь. Буду рад его видеть, чтобы сказать несколько слов, в том числе поручить довести до ума записки. Может, он что-то увидит из того, что не заметил я.

Федор, конечно, уже не тот двадцатитрехлетний детина, который сбежал из Московии в поисках лучшей доли. Даже чуть ниже стал, слегка суше, а был, что называется, кровь с молоком в свои лучшие годы. Таких, как он, единицы на Руси. Только сейчас понимаю, как и ему, и мне повезло, что мы встретились, а встретившись, какое-то время шли по жизни вместе. Наши линии судьбы и жизни тянулись параллельно друг другу на протяжении почти пятнадцати лет. А потом, как это часто бывает, пришла пора нам разойтись. И это объективно было для нас самым лучшим решением на то время. Тем не менее, мне даже сейчас, с высоты прожитых лет, немного грустно. Многое мы не доделали. Надеюсь, что, возможно, в будущих воплощениях, хотя на это, если честно, нет надежды, мы снова встретимся и доведем до конца начатое нами.

Казацкие мечты, тем не менее, могут сбыться. Над этим и работаю, зная, какие трудные времена наступят в ближайшем будущем.

Шел второй год с того момента, когда я вернулся домой. Ненька встретила своего сына чистым небом, шумом дубрав и свежим ветром в степи. Славута-Днепр все также величаво катил воды в Черное море. Все также на сотнях хуторков, поселений и местечек жители встречали весну, чтобы заняться привычными делами, начав сев. В тот год весна вступила в свои права с некоторым опозданием, но все-таки существенных смещений в сроках посевов не было. Холода прошли. На деревьях вот-вот должна была распуститься первая зелень. Мы с сыном жили в Чигирине на постое у одного из моих давних добрых знакомых. Вскоре я должен был отправиться на Сечь, чтобы продолжить, как и двадцать лет назад, службу в Войске.

Франция, в которой я жил больше шестнадцати лет, так и не стала для меня родным домом. Тем не менее, я добился там немалых успехов, даже стал на короткое время дворянином с помощью друзей, но в один прекрасный момент ко мне пришло понимание той простой истины, что только в Украине я смогу выполнить свое призвание, помочь не только себе, но и другим. Об этом я сказал жене. Она отпустила меня. Расставание было трудным, но по-другому я не мог поступить. Сыну исполнилось уже двенадцать лет. Я взял его с собой с условием, если ему не понравится, то он вернется домой.

Париж, в пригороде которого я некоторое время жил, частенько напоминал о себе во снах. Я жил во Франции, честно делал свое дело: обучал рукопашному бою и владению оружием любого вида сыновей аристократов, мушкетеров и гвардейцев кардинала. Был, можно сказать, этаким учителем-невидимкой. Зарабатывал я достаточно. За жизнь сыновей их богатые родители щедро платили, понимая, одно неверное движение оружием и сын любого из них – труп. Поэтому я не только не бедствовал, а сколотил даже некоторое состояние. Впрочем, большую часть состояния я оставил Жизели – своей второй жене, от которой у меня за пятнадцать лет жизни было трое детей.

Нелегко резать по живому, но я покинул Францию, жену и детей. Тому было несколько причин, кроме тяги к родным краям. Меня ко всему прочему начала преследовать тайная полиция из ордена иезуитов, представители которой обвиняли меня в колдовстве, в магии и в других подобных делах, считая еретиком. Я-то ведь не был католиком, не состоял в протестантах, и как говорили за глаза «добрые люди», которых в любой стране предостаточно, якшался едва ли ни с дьяволом. Жил я так, как считал нужным, без крыши над головой. А это во Франции считалось непорядком. К тому же мои конкуренты, а я потеснил многих учителей фехтования, прямо указывали иезуитам и инквизиции на мою связь якобы с дьяволом. Ведь я умел то, что им было не под силу.

Им было невдомек, что все, что я умею – есть предмет постоянной работы над собой с четырехлетнего возраста, когда я, подражая отцу, уже приседал и делал движения, которые он мне показывал. С семи лет я начал впитывать в себя азы казацкой науки, чтобы только лишь к двадцати трем годам кое-чему научиться. К двадцати семи годам я на сборе казацких батек прошел все испытания и стал кандидатом в характерники, а еще через два года меня обманом пленили и продали в рабство. И сделали это не враги, а казаки-завистники, враги моих учителей – батек Вернидуба и Задериги. С тех пор и началось мое вынужденное путешествие по заморским странам.

Да-да, потомки, не удивляйтесь. Многое из того, что вы знаете о казаках, выдумка. Правда же в том, что черные характерники в войске в большинстве своем не состояли, ревностно относились к группе казацких батек, тренировавших преимущественно казаков из куреня разведки. Было противостояние между разными группами батек, а также между старшиной. Да и где его не было? С другой стороны, все равно житье на Сечи было на тот момент, несмотря на строго соблюдавшиеся порядки, самым раздольным и свободным в Европе. И это я говорю не с чужих слов. Мне пришлось побывать везде. Мог, наблюдая, сделать выводы.

Если так можно сказать, краткую предысторию своего появления на Сечи я рассказал. Остальное произошло быстро и само собой. Я умудрился еще поучаствовать в Хотинской баталии, после чего вернулся домой.

Родина, как я она ни есть, все равно краше и милее сердцу, чем чужбина, хотя, если честно, Франция очень похожа по условиям на Украину. Я не тосковал, но Сечь, места лагерей, где я тренировался, Чигирин, в котором проживал в детстве, – все это снилось мне ночами, когда я жил во Франции и в других странах. Я знал, что вернусь и вернулся.

Что тебя больше всего поражает, когда ты приезжаешь, так это глаза людей, которых ты встречаешь. Чем дальше я ехал на восток, тем все больше свободы и силы видел в людях, проживавших в местечках. Украина за двадцать лет моего отсутствия изменилась. Шло, как я видел, все большее наступление на права и свободы мещан и селян. Еще относительно свободное население закабалялось. Католики и униаты получали преференции по отношению к другим вероисповеданиям. В общем, как и в Европе, правила балом темная сила, которая постепенно и все больше расправляла свои руки-сети, охватывая все большее количество населения.

Общая казацко-польская победа под Хотином только лишь еще явственнее обострила противоречия, накопившиеся в Речи Посполитой. По сути, казачество, сыгравшее ведущую роль в отражении турецкой агрессии, осталось, как говорят, с дыркой от бублика вместо реестра в сорок тысяч воинов. То, что было провозглашено шляхтой, сеймом и королем, как только казаки сделали дело, оказалось забытым, а казаки вдруг стали опасными смутьянами, а не защитниками страны. Хуже было то, что Сагайдачный, чей полководческий и организационный талант проявился в эти годы с необычной силой, сразу после баталии умер от раны. Казачество осталось без вождя и дипломата, который знал, что делать и умел на время сгладить противоречия между казацкой старшиной и голотой, объединив их общей целью.

После смерти гетмана в казацкой истории начался, наверное, до времени прихода Богдана период некоторой нестабильности и отчаянного сопротивления наступлению и распространению панских законов на восток. Казацкие восстания следовали одно за другим, а кровь щедро орошала землю. Война и до этого времени была частой гостьей в здешних местах, а тут и вовсе прописалась. Татарские набеги, происки отрядов шляхты, которые преимущественно содержали магнаты, частые стычки на территориях, прилежащих Запорожью, – все это было в те годы постоянным и само собой разумеющимся явлением.

Наличие же Запорожского Войска было, это понимали все, фактором стабильности и порядка, с которым нельзя было не считаться. Огромная территория, контролируемая казацкими отрядами, жила по своим законам, лишь номинально относясь к Речи Посполитой. По сути, это была отдельная территория, на которой Корона, скажем так, веса не имела, как и большинство законов, соблюдающихся в Речи Посполитой. На то были свои причины и условия, в которых жили казаки и казацкий люд.

Под казаками я все же подразумеваю профессиональных воинов. Казацкий же люд был той средой, на основе которой и благодаря которой казачество, как явление, привольно и раздольно себя проявляло, поскольку без поддержки широчайших масс населения и, не буду скрывать, престижности воинской профессии казачество не просуществовало бы и нескольких лет.

А так, несмотря на все попытки Короны и панов самых разных мастей во что бы то ни стало подчинить себе казачество, ожидаемый результат все выскальзывал из рук панов, шляхты и духовенства. Происходило разделение внутри самой шляхты. Многие шляхтичи сами были казаками или выступали на стороне Войска. Эта двойственность, в конечном итоге, очень дорого стоила Речи Посполитой, руководство которой попросту не знало, что ей делать с десятками тысяч хорошо вооруженных и обученных воинов, готовых по первому зову кошевых или полковников отправиться на войну.

Реестр, сколько бы тысяч казаков в него не входило, не мог даже при условии сорока тысяч реестровых воинов решить всех проблем. Казацкое братство было к тому же еще пока сильно тем, что, несмотря на отличия, реестровые и голота, а именно так назывались по большей мере казаки, которые были предоставлены сами себе в плане обеспечения, не очень-то разнились и ополчались друг на друга. В этом плане во времена, когда я вернулся на Сечь, а шел тогда 1622 год, казацкое сообщество было достаточно единым.

Подачки Польской Короны не оказывали существенного влияния на большинство казаков. Учитывая недавние события, восстания под руководством Косинского и Наливайко, а также пустые обещания маршалков, сейма и короля, которыми щедро кормили казаков, даже реестровые знали, что в один прекрасный момент могут оказаться вне реестра. К тому же поляки после Хотина взятых на себя обязательств не выполнили, а это значило только лишь одно: войну внутри Речи Посполитой. Причем войну, которую Корона в любом случае не могла выиграть, разве что, кроме как, истребив под корень подавляющую часть населения.

Однако, что в таком случае представляет собой человек, который сам себе отрубил ноги? Он в лучшем случае будет калекой. Так и Речь Посполитая, образовавшаяся после слияния Великого Княжества Литовского и Княжества Польского преимущественно перед угрозой агрессии Московии, начав наступать на права и свободы населения, проживавшего на огромных территориях от Карпат и до Запорожья, заведомо попадала в ловушку. Выхода из нее, если не менять политику и не ограничивать аппетиты зарвавшихся магнатов и шляхты, насильственное окатоличивание населения, не было.

Рим все активнее правил балом в Речи Посполитой, побуждая магнатов и шляхту к решительным действиям, чтобы оторвать себе как можно большую часть пирога, закабалить селян и мещан, чтобы за их счет «достойно» существовать. И в данном случае одни должны были работать до изнеможения, а вторые – жить за их счет, развлекаясь. Конечно, на все было так однозначно, но сути происходящих процессов это не меняет.

Казаки к тому времени уже стали самыми большими врагами большей части магнатов и шляхты, которая все дальше расширяла свои владения на восток. Что творилось здесь, на переднем пути завоевания и приведения к покорности населения, не опишет, наверное, ни одна книга. Ведь народ спокойно не смотрел, как его приводят к покорности. Самая свободная часть населения, в особенности молодежь, сбегала все дальше на восток, оседая на Запорожье и на Дону. Исходя из их видения, лучше было пойти в неизвестность, пусть даже жить под угрозой непрестанных татарских набегов, чем быть под панской пятой. Поэтому на Сечи, хотя, говоря Сечь, я понимаю чаще всего под этим словом все Запорожье с окрестностями, население постоянно прибывало.

Десятки лагерей, о жизни которых никто не расскажет, обосновывались на огромных просторах, начиная от порогов, контролируя всю территорию Великого Луга (плавни в местах от Днепра до речки Конки) и Базавлуцких плавней (район Никополя). Здесь можно было привольно жить с середины весны до поздней осени, после чего большая часть населения перебиралась на зимовки вверх по Днепру, чтобы с весной вновь навестить и обживаться в этих краях.

Территория Запорожья в те времена была разбита на паланки (отдельные территории), каждая из паланок прикреплялась к тому или иному куреню. На паланках существовали свои хозяйства, свои поселения, чем-то схожие с хуторами и слободами, только подчиненные Запорожскому Войску. Здесь во всей своей красе процветал казацкий образ жизни, соблюдались права и свободы, ковалось оружие и происходило многое другое из того, о чем собираюсь рассказать. Так долго подвожу читателей к рассказу лишь потому, что не хочу, чтобы сложилось поверхностное впечатление о казацком крае, о казаках, как о каких-то бездарях, которые только и делают, что льют кровь.

Случалось, конечно, разное, но казацкое товарищество жило по рыцарским законам столетиями. Даже старшина не осмеливалась их нарушать. Казацкое братство в своем большинстве блюло законы чести выше всего. Во многом эта свобода, следование закону, возможность прославиться в битвах, привлекала в казаки не только селян и мещан, но и шляхту. Если ты был умен, сообразителен, удачлив, то мог сделать в казацкой среде головокружительную карьеру, став из рядового воина атаманом, полковником, кошевым или даже гетманом. И в данном случае не имело значение твое происхождение, как и чья-то протекция. Твои дела говорили сами за себя.

Конечно, не все было так однозначно, но все-таки казацкая среда во многом была наиболее вольной и свободной, предоставляющей наиболее равные возможности для реализации. И не беда, что во многом казацкий век был недолог. Все-таки погибших и раненых были десятки тысяч в череде непрестанных войн. Желающих стать казаками всегда хватало. По крайней мере, на своей памяти, а мне сейчас уже девяносто три года, я не помню, чтобы среди казаков был недобор. Что же говорить о времени моей зрелости, когда я только в 1621 году вернулся в Украину? Десятки тысяч воинов, вне зависимости того состояли они в реестре или нет, считали себя казаками и выполняли в своем большинстве неписаные казацкие правила и законы.

Тем не менее, казацкое житье-бытье не было легким. От казаков иной раз требовалось очень многое для того, чтобы отстоять свою жизнь и достойно заявить о себе миру. Походы походами, а все-таки повседневный труд, на чем я вынужденно заострю внимание, казацкий быт и служба Войску – были основными приоритетами. Может, я приоткрою потомкам некоторые секреты своим рассказом. Что-что, а секреты казаки хранить умели. По большей мере товарищество можно было сравнить с полузакрытым рыцарским орденом, хотя никто и никого в рыцари не посвящал. Тем не менее, на моей памяти официально зачислялись в курень только казаки, прошедшие суровый отбор, у которых были рекомендации от бывалых и видавших виды товарищей. Что же касается куреня казацкой разведки, о котором пойдет речь, то отбор туда был еще строже.

Вот такая короткая предыстория моего появления на Сечи как раз в то время, когда, как я уже говорил из жизни ушел Сагайдачный. Он очень многим стоял и в Московии, и в Речи Посполитой, и в Порте, говоря просторечным языком, поперек горла. Сечь при нем, как единый и сложный организм, стала еще более организованной единицей, силой, с которой нельзя было не считаться.

Смерть Сагайдачного после ранения однозначно открывала новый период существования Сечи. И период этот во многом стал периодом активных, но не на достаточном уровне организованных выступлений казаков и казацкого люда против поляков. Со времен разгрома казацкого лагеря под Солоницей, казни Наливайка и его ближайших сторонников начала крепнуть вражда между народами. Именно с того времени поляков стали называть ляхами, что было далеко не самым худшим прозвищем, которое мне доводилось слышать.

Я, вернувшись домой, ожидал увидеть что угодно, но только не встретиться с тем, что довелось. По некоторой наивности я думал, что самые отчаянные приключения и коллизии в моей жизни уже остались позади, но я ошибался. Как оказалось позже, все только лишь начиналось. Не зря Вернидуб при нашей последней с ним встрече говорил, слегка щурясь: «Ты видишь на небе только лишь облачко. Само небо пока что не попадает в поле твоего зрения. Путь к себе лежит через понимание и осознание того, кто ты такой, кем тебе нужно стать и становление в соответствии со своим видением и пониманием».

Я, не скрою, слова батьки считал больше назиданием и умностью, которая ко мне имеет не такое уже и большое отношение. В свои двадцать девять лет, когда состоялась моя последняя беседа с Вернидубом, я считал, что уже многое умею. Оставалось, разве что, «бога за бороду схватить». Вот только схватили меня…

Сечь, когда я вернулся, а не прошло и двадцати двух лет с момента, как я покинул Неньку, показалась мне другой, более зрелой, но в этой зрелости я про себя отметил нотки постепенного увядания. Основные казацкие победы были еще впереди, а уже непонятная печаль легла на сердце, когда я снова ступил на ее территорию. Что-то тогда оборвалось во мне. Я понял, что таким, как раньше, двадцать лет назад, я уже не буду.

Год мне понадобился для того, чтобы заняться привычным для себя делом – обучением молодежи. У меня уже тогда был более чем двадцатилетний стаж в этом нелегком и трудном деле, требующем от каждого усердия, внимания и прилежания, но, что главное, соответствующего отношения к делу. Мне уже тогда не составляло особого труда, взглянув на казака, сказать, каких успехов он может добиться и добьется, если будет делом заниматься.

Способных парубков было много. А тех, кто умел и хотел трудиться – в конечном итоге оставались единицы. Я, пройдя подходящую школу под руководством батек и обучая в разных странах бойцов, подтверждая собственные умения опытом в десятках схваток, хотел прислужиться Родине. Однако, о чем не могу не сказать, вынужден был за первый год пройти ряд суровых испытаний и проверок, чтобы доказать казацкому товариществу, что я достоин обучать казаков из куреня казацкой разведки, как до этого их обучали Вернидуб, Ярий, Дзига и еще много казаков, имена которых совсем не на слуху.

Деталей не описываю. Подробнее расскажу о них в записках о своей жизни. Отмечу лишь, что, так или иначе, мне пришлось померяться силами чуть ли не со всеми ведущими в то время характерниками. Ведь не только я один имел виды на преподавание, и не где-нибудь, а среди казаков куреня казацкой разведки. Во многом я был чуть ли не чужестранцем, после двадцатилетнего отсутствия свалившимся на головы тех, кто уже предвкушал, как он будет заниматься и чему обучать.

Пришлось, что делать я не любил, демонстрировать мастерство. Почему не любил, поскольку тот, кто оказывается на земле, уж точно в своем большинстве тебе это припомнит, причем в самый неподходящий момент. У меня и так врагов было немало, а тут еще привалило. Не все, конечно, были врагами. Побратимов и друзей хватало, но, сами знаете, нет худшего врага, чем тот, который маскируется под друга. К сожалению, скрывать не буду, казаки, как и характерники, были разными. Никто конкурентов не любит, особенно, когда они тебя обходят и умеют больше, чем ты. И где здесь справедливость? Ее нет.

Как бы то ни было, осенью 1622 года атаман куреня казацкой разведки в присутствии кошевого и старшин выразил мне доверие тем, что я стал, по сути, несмотря на самые разные происки врагов, батькой, тренирующим казаков куреня. Само собой, решение было тайным и не афишировалось в силу само собой разумеющихся причин. Свои секреты раскрывать – только врага радовать. Подготовка воинов была делом секретным и тайным даже от большинства казаков из других куреней. По сути, я тогда возглавил вместе с Славком Вереницей, Тимофеем Паливодой, Мекшой по кличке Сутима и их помощниками одну из казацких школ.

Весной 1623 года я по договоренности с куренным атаманом должен был явиться на Сечь, где в одном или в нескольких лагерях приступить к выполнению добровольно взятых на себя обязанностей. Как, что и в какой последовательности преподавать, было согласовано. Оставалось только лишь начать заниматься привычным для меня делом. Конечно, я подозревал, что столкнусь с сопротивлением своему делу, но я не думал, что невежество настолько успело укорениться в головах даже не у мещан и селян, а у части казаков. Меня не понимали даже те, кому нужны были обученные бойцы, каждый из которых мог бы в одиночку управиться с несколькими противниками.

Да, забегаю вперед, делясь наболевшим. Итак, все по порядку.

В лагере

Добрались с сыном мы до Сечи без приключений в казацкой компании. Чайки быстро бегут по волнам. Надо быть умелым лоцманом, чтобы сразу после ледохода отправиться в путь, рискуя найти смерть в речной пучине от столкновения с льдиной. Если упадешь в холодную воду, то без посторонней помощи вряд ли выберешься. Я хоть и отлично плавал, все равно понимал, что от переохлаждения тело быстро скует судорога, тем не менее, рискнул в числе первых прибыть водным путем на Сечь. Чувствовал, что ничего не случится.

Мой сын с интересом взирал окружающее, на спутников. Все ему было внове и интересно. Конечно, было нелегко, но это во многом лучше, чем сидеть где-нибудь в безопасном месте. Тем более пример отца вдохновлял Мишеля. Так мы с женой назвали сына во Франции. В здешних местах он стал Михой или Михасем, сыном характерника, прибывшего из Европы, что, впрочем, не помешало Михе в дальнейшем стать казаком. Правда, скажу, забегая вперед, что я пережил сына. А горше ничего не бывает, когда отец переживает наследников.

Куренной атаман, а им был в курене казацкой разведки в то время Станислав Копатько по прозвищу Буйма, встретил нас почти радостно. Нахмурившись, он посмотрел на меня, на сына и огласил с силой:

– Мне тут только детей не хватало.

– Так мы проездом и сразу в лагерь.

Станислав усмехнулся, глядя на меня.

– Говоришь слегка не по-нашему. Лопочешь, как мисью.

Выговаривал он месье на свой манер, несколько вальяжно, вкладывая в это слово все свое отношение как к человеку, который больше кланяется и привержен различным манерам, чем делу.

– Ничего, – продолжал атаман, – привыкнешь. Хлопцам ты нравишься. Говорят, что такого, как ты показывал, еще не видели. И кто тебя учил?

– Батьки, а к чему и сам дошел.

Куренной атаман вздохнул, обернулся по сторонам, придвинулся ко мне и как бы по секрету чуть ли не зашептал:

– Тут, сам понимаешь, дело тонкое…

– Это ты к чему? – сразу же насторожился я.

– Ты крещенный, в бога веруешь? А то под меня копают. Говорят, что я в курень подбираю, – атаман слегка остановился, чтобы лучше подобрать слово.

– …Язычников и нехристей, – продолжил я начатую атаманом фразу.

– Что-то вроде того, – усмехнулся Станислав.

– Не думал, что у нас на Сечи с этим так строго стало. А что, казаки, которые Риму и Византии не покланяются, хуже воюют?

– Нет, такого точно нет, – подумав, сказал Станислав и провел рукой по усам.

– Воду, кто мутит?

– На месте разберешься, – ушел от прямого ответа Станислав.

– Друзья наши объявились? – спросив, я в первую очередь имел в виду татар.

– Пока непонятно. На кордонах говорят, что пока все тихо, но сам понимаешь…

– Летний лагерь разбит?

– Хлопцы только отправились туда порядок наводить, но к вашему приезду уже можно будет спать. Там сотня под руководством Антипа Головка. Дело знают. Правда, если набег, то сил маловато для отражения, но знак, если что, успеем подать.

– До лета значимых набегов не будет, – изрек тогда я, чем удивил атамана.

– Точно знаешь? – Стас изучая смотрел на меня.

– Догадываюсь, – усмехнулся я. – Точно ничего нельзя утверждать.

– Твоя хара (сила) прибывает и светлая?

– Я черную хару не коплю. Тебе любой батька скажет, если, конечно, не захочет обмануть. А значение это, какое имеет? Тебе же главное – чтобы дело делалось.

– Оно-то так, да не совсем.

– Что еще за новости? – догадался я.

– Тут дело такое, старообрядцы объявились. Вроде бы как идола вкопали и служат ему. Перуном кличут идола. Ты, часом, не их поклонник?

Я усмехнулся. Непривычно было слышать от куренного атамана такие разговоры. Это во Франции могли, если что, и на костре поджарить за принадлежность к магам, да ведьмам. На самом же деле казнили невинных людей маги и представители темных сил, облаченные в рясы. Раньше я не слышал, чтобы на Сечи такие разговоры ходили. Мир менялся и не в лучшую сторону.

– Я не служу Перуну, треб не правлю, – успокоил я Станислава.

– Может, ты почитатель Прави или солнцепоклонник? – серьезно, но с еле заметным лукавством в голосе спросил Станислав. – Есть у нас тут такие.

– Я к ним не отношусь.

По мере расспросов Станислав добрел, уже не так строго и сурово смотрел на меня, оценивая, что же я из себя представляю.

– Вижу, ты наш, – в конечном итоге сделал вывод Станислав. – У нас тут кто во что горазд, поборников Христа единицы, но хлопцы дело знают. Если что, жизнь отдадут за Сечь-матушку. Считай, что к братьям вернулся. На чужбине каково? Сказывают, ты долгое время во Франции был…

– Чужбина, сам понимаешь, сердце не радует, хоть и солнце там светит вроде бы и также и дождичек идет. Неньку нельзя понять, ее можно услышать сердцем. Когда ты скачешь на коне галопом, а в ушах шум ветра – жизнь радует тебя. Кажется, что нет ничего больше и важнее, чем необъятная степь.

– О как заговорил, – остановил меня Станислав. – Может, ты не туда пришел? Сказать умеешь, злотые и червонцы, по тебе вижу, водятся. Чего тебе еще надо? Женщину, если захочешь, можешь здесь найти и молодую.

– Характерник я. Надо сделать то, что не успел, поскольку в плен попал. В этом мое призвание.

– Ладно, посмотрим, на что ты горазд. Дела у меня. С Рушайлом переговоришь. Он сейчас подойдет. Тима, ты где? – прикрикнул атаман.

На его зов откуда-то из ближайшего куреня, стоявших один возле другого, показался казак лет сорока. Он быстрыми шагами приблизился к нам, остановившись в двух шагах и широко улыбаясь, всем своим видом показывая, что доволен нашим появлением здесь.

– Сын, – сразу определил Тимофей. – Детям здесь не место.

Сказав фразу, Рушайло усмехнулся.

– Мы сейчас же уедем в лагерь, – пообещал я.

Станислав в это время уже ушел. Дождавшись, пока он удалится на значительное расстояние, Тимофей, с хитринкой взглянув на меня, спросил:

– Меня подучишь, а то я что-то засиделся?

Пришел мой черед усмехаться.

– Кое-что покажу, но для обретения прочных навыков нужна постоянная работа хотя бы на протяжении двух-трех лет.

– Так я кое-что умею. Могу показать.

Тимофей сразу же перешел к делу и, присев, положив руки одну на одну перед собой, начал лихо выплясывать гопак, выбрасывая ноги вперед. Он недолго продолжал это занятие. Слегка запыхавшись, спросил:

– Как получается?

– Лихо танцуешь, но силы в движениях нет, – честно ответил я.

– Почему? – искренне удивился Тимофей.

– Долгий разговор. Приедешь в лагерь, там кое-что расскажу. Ты мне лучше скажи, почему это Станислав говорит, что его хотят сместить? Он неплохо справляется с обязанностями атамана.

В ответ Тимофей вздохнул, упер руки в боки, нижними зубами пару раз провел по верхней губе, едва касаясь ее, потом прищурил правый глаз, слега почесал затылок, а потом признался:

– Дмитро Литовец метит на это место. Его поддерживают Кайда и Грицько Мамута. Из старшины некоторые тоже за его назначение. Ты же сам понимаешь, что сейчас творится. Куда не глянь, одни враги. Поляки реестр обещали, а теперь все забыто. Мы вообще кто для них, холопы панские. Так бы и порезал сабелькой, – признался Рушайло.

– Порезать-то можно, да ответ будет.

– Оно-то так, – вздохнув, согласился Тимофей и добавил: – Ругают за глаза Станислава, говорят, что он законов сечевых не выполняет, что сам по себе. Что многим в курене приют дает, а они того не стоят, не умеют делать того, что надобно разведке. Да чего только не болтают.

– И что же говорят?

– От тебя ничего не утаишь, – грустно усмехнулся Рушайло и сразу посерьезнел. – Вроде бы как хлопцы немного того…

– Яснее изъясняйся, а то я что-то не пойму тебя.

– Да чуть ли не забияками и разбойниками называют некоторых молодцов…

– Но не в этом главное, – догадался я.

– Строкатое (разношерстное) у нас воинство. Рыцарские (законы чести) законы соблюдают, да не туда смотрят, когда глаза на небо поднимают…

Я усмехнулся. Не понять осторожного Рушайло было несложно. Казаки из куреня явно не вписывались в привычные рамки и бога, как того хотели некоторые, не почитали. Из-за этого у Станислава и не только у него были проблемы. Никто никого, конечно, не упрекал, но упрямый казацкий характер явно мозолил глаза некоторым «пастырям». Впрочем, это было только начало, присказка. Сказка же началась сразу же после того, как я с сыном прибыл в казацкий лагерь, расположенный совсем рядом с Базавлуцкой Сечью. Располагался он на одном из многочисленных днепровских островов. Тут даже дубы росли, что было добрым знаком.

Встретили меня радостно. Атаманом среди двух десятков казаков был Николай Пластунець, широкоплечий и тямущий (сообразительный) казак роста чуть выше среднего. Его заместитель – Иван Кулеба, по-братски обнял меня, приговаривая:

– Пришел-таки к нам, как и обещал, не забыл хлопцев. Тут у нас не только шалаши, даже хатинки (домики) есть. Все, как ты говорил, сделали. И до берега недалеко. Что тут плыть?

Жестом Иван указал на привольно текущие воды Днепра, неторопливо несшего свои воды в Черное море.

– Татар замечали или кого-то из разведчиков?

– Вокруг нашего места точно за три последних дня никого не было, – поразмыслив, сообщил Иван. – Но, сам знаешь, ничего утверждать нельзя…

– И каково оно быть оркуном (предводитель казацких батек, который избирался в кругу характерников на два-три года)? – неожиданно спросил меня Николай.

Я слегка прищурился. Мне показался несколько странным такой вопрос, но не ответить я не мог.

– А что, я казаком перестал быть или власть какую-то особую получил?

– Оно-то так, но все-таки, говорят, что у оркунов особая сила, – возразил Николай, искоса поглядывая на меня, как бы ожидая моего подтверждения.

– Сила? Какая сила? Ничего особенного, тренируйся и у тебя все получится.

– Это ты, батька, загнул, – сразу же вклинился в беседу Иван. – Ты же каждый день не тренируешься, а нас убеждаешь в том, что не делаешь сам.

– Так я по-особому живу, а это и есть тренировка. Надо же знать, как тренироваться.

И тут Иван, желая проверить меня, совершил ошибку. Он хотел резко выхватить саблю из-за пояса, но сделать это не смог, так и замер, слегка открыв рот.

– Что, не пускает? – участливо поинтересовался я.

Ответить Иван не смог, зато все понял Николай и тихо засмеялся. За ним засмеялись казаки, находившиеся рядом. Уж очень комичен был вид Ивана.

– Оце (вот это) так проверил. На тебя что, трясця напала или ты закляк (замер), как будто тебя заворожили?

Иван между тем ответить не мог. Вместо него это сделал я:

– Сейчас попустит. Но ты сам виноват. Не надо было за саблю хвататься.

– Силен ты, – почти шепотом откликнулся Иван. – Не зря тебя оркуном избрали. Нас научишь?

– Вы сами научитесь. Тут думать нужно, сопоставлять, чувствовать момент. Жить нужно по-особому, тогда и на тренировки можно по-другому посмотреть.

– Ничего ты толком и конкретно не говоришь, – даже почти обиделся Иван.

– Это потому, что ты привык слышать «да» или «нет». А жизнь она многолика.

– На все ответ батька найдет, – усмехаясь, проговорил подходящий к нашей группе Степан Голпа. – Что вы к казаку пристали. Оглядеться ему дайте, место, где переночевать можно, укажите. Видите, с сыном приехал. Не боишься? У нас рядом татары шалят, турок проказничает. Мало ли шаек в поле бродят, да и к Великому Лугу забредают…

– Да, – сразу же озаботился Николай. – Вначале дело, а потом уже расспросы. У костерка посидим?

– А то как же. И посидим, и поговорим о жизни, глядя на пламя, может, что и вспомним, – полушутя ответил я.

– О жизни своей расскажешь? – сразу же поинтересовался Иван.

– Может, что и расскажу. А что о ней говорить? Воевал и обучал, а в перерывах, вот, – сделал я едва заметный жест, указывая на сына, – женился, да детей сделал.

– Славно, стало быть, пожил, – обобщил Иван, вздыхая.

– А ты не завидуй, – упрекнул его Николай. – Батька дело говорит. Он тебе ничего рассказывать не должен. Что в той Франции? Те же господа и подневольные люди.

– Если бы только они, – отреагировал я, вздыхая.

Вспомнились былые приключения. Их изложу в отдельной книге. Иезуиты, их тайная полиция, едва меня не приговорила, а то бы запытали, уличив в связях с дьяволом. И что самое пренеприятное, в священников вошли воплощения тьмы и темных энергий. Глянешь на них и видишь: рожки растут на голове, задевая чепчики. Вот они и их поверенные и лютуют. Когда пытают, да на кострах заживо жгут, энергии много выделяется. Ею самые разные существа и сущности питаются. Такая вот вера. И где тут откровение? Только в одном: сбежал – тебе повезло, а попался – не взыщи. Шкуру в пыточной заживо спустят.

– Батьку оставьте в покое, – заступился за меня Славко Вереница, вставая. – Что сочтет нужным, то расскажет, когда время придет. Я верно говорю?

Я слегка наклонил голову, соглашаясь.

– Все, расспросы закончены, – взял инициативу в свои руки Славко. – Николай, ты бы повлиял бы на хлопцев…

Пластунець, уперев руки в боки, слегка нахмурившись и сдвинув брови, сурово посмотрел на казаков, а потом пояснил:

– Батьку по пустякам не тревожить. Всем ясно?

Обведя взглядом особо ретивых, Николай сменил гнев на милость. Его лицо вскоре разгладилось. На нем появилось нечто похожее на усмешку.

– Степан, – позвал Вереница, – казаки пыльнуют (следят, несут службу)?

Голпа в ответ показал пять пальцев на одной руке и три на другой. Всего восемь казаков были в дозоре. Только двое из них на острове, остальные на берегу. Можно было не волноваться. Кто-кто, а Славко Вереница дело знал, спуску никому не давал. Если распекал, то по делу, только до этого редко доходило. Сорок восемь лет ему было. Только в силу начинал входить казак. Они вместе с Николаем, по сути, и были в лагере главными. Вскоре в лагерь должны были прибыть еще казаки как сверху (имеется в виду с верховьев Днепра), так и с дозоров. Лагерная казацкая жизнь только-только начиналась. Я чувствовал, что прибыл вовремя. Также я ощутил, что в моей жизни вскоре наступит время перемен. Что изменится, я не знал. Это было и неважно. Скорее всего, как я предполагал, с моих глаз вскоре должна была спасть повязка, мешающая мне увидеть мир таким, каким он есть. А это, потомки, всегда поначалу больно, если, конечно, к этому не готовиться.

Место мне и сыну сразу нашлось. Мы могли не волноваться за ночлег, безопасность, еду и питье. На следующий день я рассчитывал заняться осмотром местности и обустройством лагеря, а через день уже собирался заняться казацкой наукой, постепенно входя в нужный режим. Вот только с сердца, несмотря на приезд, не шла печаль. То ли много ее накопилось, то ли я только сейчас начал ощущать, что мне недостает жены и детей, оставшихся во Франции. Или было еще что-то такое, что пока я не мог в себе различить, воспринять и распознать, назвав его своим именем. Должно было пройти время. Это я точно знал. Торопиться было некуда. А вот осмыслить все то, что со мной произошло, что надо сделать в первую очередь, а чем заняться в будущем, – еще предстояло.

Я же тогда, вновь привыкая к знакомым с детства местам, размышлял о превратностях жизни и судьбы. Прошлое тогда стояло перед глазами. Не отпускало. Все-таки разлука с детьми, с женой, а прожили мы вместе почти шестнадцать лет, сказывалась. Я мог бы остаться, но это, как я вижу с высоты прожитых лет, было бы роковой ошибкой. На Сечи же я, вспоминая былое, постепенно приходил к пониманию того, что мне нужно сделать и к чему себя готовить. Мой возраст, а исполнилось мне тогда едва пятьдесят три года, означал всего лишь вступление в пору, когда не сила играет тобой, а ты управляешь ею. Многое довелось повидать и пережить. Приключений уже хватило бы на несколько жизней, но в те годы я даже не предполагал, что самые интересные моменты у меня впереди.

Привычная для меня казацкая жизнь началась, правда, не через день, а только лишь через трое суток, когда в лагерь прибыло еще два десятка казаков во главе с Паливодой. Ему тогда было пятьдесят два года. Казак, что называется, был воплощением казацкой мечты о свободе и силе. Роста чуть выше среднего, плечистый, привыкший к тяжелой физической работе, Демьян выделялся среди товарищей. Глядя на него, можно было с уверенностью сказать: красавец мужчина. Правильный овал лица, усмешка, то и дело появлявшаяся, а потом терявшаяся в пышных и длинных казацких усах, чуб, тонкие темные брови, глубокие глаза, в которых читались одновременно ум и сообразительность, выдавали в Демьяне неординарную натуру.

Его учителем был батька Забудько, которого еще звали Жевжиком за быстроту и активность движений, необычайную прыгучесть и энергичность. Так привязалась эта кличка, что батьку так и прозвали – Жевжа. Первое прозвище Матвею не нравилось. С памятью у него все было в порядке. Помнил все до мельчайших деталей. В честь этого и кличку дали, только наоборот.

Так вот, Жевжа был в период где-то с 1600 по 1618 год одним из самых известных казацких батек, обучавшим гопаку и в целом рукопашному бою и прочим самым разным премудростям. Группу свою имел. Сотня хлопцев, если что было надо, всегда готова была вступить в дело. Казаки из сотни за батьку стояли горой. Матвей и обучал Демьяна. Ему показал все, что сам знал, только предупредил: придет время, придется за полученное расплачиваться. Как, правда, не сказал, лишь намекнул, что навык в любом случае придется подтверждать.

Подтверждать где, конечно, было. Казацкие походы следовали один за другим каждый год, иногда и по нескольку на год, не считая мелких и средних стычек на пограничье, где Дикое поле подходило к Великому Лугу и на шляхах, ведших от Крыма в Московию. Татары ведь не дремали. За ясырь хорошо платили. Отчего же бросать прибыльный промысел? А воин, погибший в бою, само собой попадал в рай, где ни в чем не нуждался, где его ласкали красавицы, а сам он мог заняться чем угодно. Наивно, конечно, но чего-то другого не предлагалось.

Неведение, что ни говори, в определенном смысле тоже благо, особенно, когда ты ничего не можешь сделать для того, чтобы хоть как-то после смерти помочь себе же, имею в виду энергиям ума, разума и сознания, которые вместе с личностью и другими оболочками отделяются от физического тела. Невежество – вот, что все больше становится нашим уделом, невежество и слепая вера в то, что тебе кто-то поможет, хотя это не предусмотрено уже самим ходом жизни и условиями жизни на Земле.

С некоторого времени я видел как тонкие планы Земли и природы, так и физический, мог сказать, когда человек умрет. Он еще ходил, смеялся и улыбался, а его тонкие и духовные тела уже покинули физическое тело, отстегнувшись от него, разорвав с ним связи. А зачем тонким телам брать на себя лишнюю нагрузку, страдания и мучения, предсмертные конвульсии? В этом нет необходимости. Дух и так сполна нагружен, находясь в тяжелейшем предсмертном состоянии. Еще ум, разум и сознание, интеллект и личностные энергии кое-как поддерживают физическое тело в его жизнедеятельности. Дух же, умирая и разлагаясь, все больше отягчает из воплощения в воплощение как свое положение, так состояние физического тела и всех остальных оболочек. Нерадостно, конечно, звучит, но такова правда.

Только, когда пришел Паливода с казаками, нам с Вереницей удалось втроем организовать более-менее правильное проживание и распорядок в лагере. С другой стороны, спешить нам было некуда. Днепр ведь неспешно катил свои воды в море, а молодая зелень с каждым днем все больше прибавляла в цвете и в своей особенной красоте, которая становится особенно видимой поздней весной, когда в очередной раз на Земле утверждается сила жизни стараниями светила.

Утром мы обычно вставали за полчаса, но чаще за час до восхода солнца. К этому времени двое дежурных уже наливали в кружки, чаще всего вырезанные из дерева, пахучую, слегка темноватую жидкость – отвар на травах. Отвар закусывали медом или куском засушенного хлеба. В животе и во всем теле сразу же становилось теплее. После следовали легкие, разогревающие упражнения.

Когда теплело, а свежая трава входила в силу, ранним утром на зорьке я вместе с казаками купался на полянах в росе, после следовала легкая тренировка. Задача была слегка разогреть организм и подготовить его к активному проживанию дня. На это отводилось примерно полчаса, после чего, когда тело полностью высыхало после росы, впитывая в себя силу чистой росы и земли, шло обязательное купание в Славуте.

Борисфен или Илнарх, что в переводе означало – река, соединяющая предков с потомками и дающая силу жизни, в наши времена был еще чистым. В Славуте еще водились и осетры, и гигантские сомы, и даже пресноводные дельфины в устье. На островах тогда еще и в местах силы, если знать как, можно было слышать не только зов предков, но и видеть ариев, конечно, тем, кто мог это делать и был на это ориентирован.

Со скифами было проще. Они во времени жили ближе к нам. Их мир, соединяясь с нашим, хотя медленно и умирал, но пока еще давал о себе знать. Скифские вожди, сами себя они называли дэрами или ахаками, все еще выходили на некоторых из характерников из своего времени с тем, чтобы кое-что сказать и объяснить. Ведь им в своем времени нужна была помощь ныне живущих, чтобы не так активно ухудшалось в прошлом их положение. Кое-что лучшие из характерников для единичных особ из числа скифов еще могли сделать для облегчения их участи, но даже такое участие все больше не приносило желаемого результата в силу все большего ускорения нисходящих процессов и ухудшения условий жизни не только на Запорожье, но и везде на Земле.

В общем, я после Франции, вернувшись в родные места, заново отдыхал и слушал песни Родины. Ее напевы вдохновляли и насыщали меня особой силой здешних бесконечных степей и земли, на которой издавна, еще от Потопа, жили наши далекие предки, ведя свой род от первых людей, прибывших сюда на кораблях-ковчегах. Корабли были разобраны, а сплавы и металлы от них долгие тысячелетия служили потомкам неиссякаемым источником для изготовления самых разных изделий, пока где-то около шести тысяч лет от времени моего рассказа, не рассыпались в прах. Срок действия металлов и сплавов истек, после чего человечество начало свой путь заново. Я же, наблюдая за собой, пространством и временем, видел и слышал и ариев, и их потомков, и киммерийцев, и скифов а также представителей других народов, проживавших в здешних краях.

Я ощущал себя в какой-то мере наследником всего того богатства в виде людей, природного царства, которое было и пока еще есть в здешних местах, проявляется в первозданной природе, в особом звучании окружающего, в твоем дыхании и поведении. Чувство, посещавшее меня, сложно описать словами. Можно назвать его единением с окружающим, но это не единение. Твое восприятие по-особенному полно и проявляет себя в видении настоящего, прошлого и, что было впервые для меня, формирующегося будущего. До этого времени я не зрел будущее. Лишь вернувшись из Франции, я начал воспринимать кое-какие картины, если честно, то совсем не доставляющие мне отрады при виде творящегося в будущем. Я был не готов зреть то, что грядет, что предстает моему взору.

С другой стороны, нам никто и ничего не дает тогда, когда ты готов. Чаще всего в жизни любого человека события происходят помимо готовности. И тут, если ты не научишься быстро перестраиваться и обретать устойчивость, тебе никто не поможет. Поэтому жизнь во многом больше похожа даже не на поле, а на водную стихию, в которую каждый из нас окунается. В какой-то мере больше шансов выжить у тех, у кого есть их обучать и обучить. Мне повезло. Такими учителями были казацкие батьки Вернидуб и Задерига, приёмным сыном которого я стал. Узнал я об этом, правда, уже после двадцати пяти лет, но все равно считал и считаю Задеригу своим отцом. Если бы не он, я вряд ли бы выжил в сгущающихся сумерках времен. Я стал бы жертвой и быстро бы ушел из жизни, а так я один из семьи продолжил казацкую традицию, став батькой.

После разминки и упражнений, купания следовал завтрак, который дежурные к этому времени уже подготовили. Затем каждый шел заниматься своим делом. Примерно половина казаков тогда шла ловить рыбу, а вторая – задерживалась. Кому задержаться, решали батьки. Еще где-то полчаса или час работы и казаки присоединялись к побратимам. Рыбы надо было наловить много не только для того, чтобы питаться в данный момент, но и для вяления, копчения и соления. Требовалось немало соли, но ее приходилось привозить на подводах издалека с юга. Чумаки с задачей справлялись, но очень часто многие из них погибали вдали от дома. Один из исконных казацких промыслов заключался в сопровождении чумацких караванов на юг к Перекопу и на соляные лиманы.

За счет этого и пополнялась казна Запорожского Войска из столетия в столетие. И никакие смерти и опасности не могли остановить привычного хода дел, когда с весны десятки караванов тянулись по шляхам на юг. Соль нужна была всем. Даже крымский хан был заинтересован в торговле солью. Крымское ханство богатело. Вот только сосчитать все пограбленные караваны было невозможно. Охотников до чужого добра в Диком поле всегда хватало. Ногайские татары, просто отряды кочевников, промышлявших разбоем, могли нагрянуть неожиданно в самый неподходящий момент. Бесчисленное количество историй о том, как складывались судьбы выживших, хранит в себе степь для тех, кто умеет ее читать. Я один из них, поэтому подготовил для потомков серию рассказов о приключениях чумаков и не только о них.

Казацкие же звытяги (забавы) во всей своей красе начинались где-то к пяти часам вечера, когда солнце уже начинало уставать и клонилось ближе к земле. К этому времени становилось достаточно прохладно, а организм, размявшийся и разогретый, как раз был готов к тому, чтобы воспринять более активные и интенсивные нагрузки. Как правило, перед занятиями казаки отдыхали где-то с полчаса. Большая часть из них дремала или расслаблялась, лежа на земле на кунтушах или плотных подстилках. Только после отдыха, искупавшись, казаки приступали к тренировкам. И в данном случае я никого не заставлял, не принуждал и не показывал, кому что и как делать. Каждый казак сам выбирал для себя упражнения, которые необходимы были для него на данный момент. Их надо было почувствовать. Так, во всяком случае, тренировались казаки из куреня казацкой разведки и примкнувшие к ним «проходимцы», как некоторые паны и шляхтичи называли казаков, сопровождавших караваны и казацкий люд, сменивший ярмо на саблю.

Самых отчаянных, непоседливых, резких и неуступчивых не любили не то, что поляки и шляхта, а даже казацкая старшина. Зато, по сути, на них и держались Сечь и сечевые традиции. Батюшки, которые приходили на Сечь, вначале не могли понять, где они находятся, потом плевались, изрыгая хулу, но вместе с тем вскоре привыкали. Уклад-то казацкий как поменяешь? К нему приходилось приноравливаться. Разношерстное казацкое сообщество опиралось только лишь на себя, свою силу, на саблю, на пистоль и на свой разум. Не было бы этого – не было бы такого явления, как казачество на Руси.

После вольных упражнений начиналось самое интересное – схватки. К ним допускались не все. Казацкий батька и его помощники давали разрешение на схватки. Без их одобрения никто из казаков не мог противостоять в поединке соперникам. Поскольку в лагере я был главным казацким батькой, то решение принимал я, а в отсутствии меня – Вереница или Паливода. Поединки разделялись. Вначале следовали один на один и без оружия, потом на одного нападали двое, трое и даже пятеро. После этого следовал некоторый отдых, разбор схваток, а потом в дело вступали палки, копья и сабли.

Если честно, не было такого предмета, который не мог использоваться в сражении. Даже вырезанные деревянные ложки вполне подходили для того, чтобы ими, если умел, всерьез выключить противника. Базовыми были те или иные упражнения, а потом каждый нарабатывал, что понял, увидел и осознал. Брали пример с батек и их помощников, но батька показывал, как правило, один раз. И все вслед за ним, как стадо, не повторяли. Кто, как понял, тот так и выполнял. Потом, когда приходило время, батька вновь возвращался к пройденному, уже подробнее показывал и рассказывал. В общем, методов и способов было немало, как донести до учеников то, что им было необходимо знать.

Два-три года и вокруг батьки образовывался круг казаков, которым он показывал и передавал то, что считал для них нужным. И это обучение было избирательным. Я не мог обучать чему-либо тех казаков, которые принадлежали к представителям темных сил, сильно под них попали или были слишком опущены. Человека, который был рабом и привык ползать на брюхе перед господином, обучать гопаку, все равно, что читать глухому стихи. Темная и рабская кровь, текущая в жилах, не даст возможности обучиться чему-либо путевому и толковому. Кроме того, что такой человек ничему не научиться, он еще и ухудшит такую возможность для других. Ведь упражнения также можно поставить под контроль, чтобы получать с них главное – энергии, выделяющиеся при движениях.

Нет, конечно, можно научиться движениям, можно после этого, ощутив силу, податься разбойничать. И скрывать не буду, такие прецеденты были на Сечи далеко не одиночными. Можно, но это будет уже не гопак и не искусство, а так, слепая сила, способная опустить, но не поднять. «Якщо нема розуму, то діла не буде (если нет ума – дела не будет), – так говорил мне Вернидуб. – Клепки нема, горщик не варить, а з макітри (головы) дим йде». Батька знал, что говорил. Смотрел чуть мимо меня пристально, слегка щурясь, и вздыхал. А когда я его спрашивал, чего он вздыхает, Вернидуб, как правило, молчал, или по усам рукой проводил, а потом говорил: «Доживешь лет до пятидесяти, вот тогда понимать и начнешь».

И батька не ошибся в прогнозах. К этому времени я начал видеть, а еще больше понимать то, что раньше ускользало и проходило мимо моего внимания. И то, что я видел, по большей степени меня не радовало. Я наконец-то понял, на что намекал мне Вернидуб, вспомнил Задеригу и его слова. Отец погиб при загадочных обстоятельствах, когда я находился в отлучке. Я знал, чьи усилия раньше времени оборвали его жизнь. Я не хотел мести, не хотел поначалу разбираться, что к чему, но последующие события вынудили меня прояснить ситуацию.

Да, неведение – благо, но лишь до определенного момента. Потом оно тормоз. Мир, который я продолжил открывать для себя, тренируя казаков, был суров, необычен, но, тем не менее, он позволял более полно и пристально увидеть реальное положение дел, некоторой мерой избавиться от иллюзий и начать жить не в забытьи, а на земле, крепко опираясь на свои ноги. Наверное, как я вижу сейчас, в последние годы жизни, это и есть счастье. Не что-то другое, не счастье детей, внуков и правнуков, поскольку оно им не положено, исходя из условий и событий, происходящих в Украине, а именно понимание связи процессов и явлений, событий, видя, к чему они ведут и хотя бы отчасти влияя на ситуацию. Без этого знания жизнь человека, я убедился на собственном опыте, пуста. Если нет дела и ты себе его не находишь, то чаще всего рано уходишь из жизни.

Около половины казацких батек ушла из жизни в расцвете сил, не дожив и до шестидесяти лет. Лишь некоторые перешагнули порог восьмидесяти или, как я, девяноста лет, пребывая в силе с ясным сознанием и осознавая все, что происходит.

Мне же в тот памятный год предстояли необычные задания и испытания, о которых я даже и не догадывался. Единственное что, наша казацкая группа, насчитывающая вначале четыре десятка казаков, к жнивам уже расширилась до трех сотен, несмотря на то, что я брал для занятий далеко не всех казаков. Мне было неприятно, но я честно говорил, что тот или иной казак не подходит. И тут уже ничего нельзя было сделать. Для каждого своя наука. Кому-то достаточно ходить в лаве, метко стрелять из ружья и знать базовые приемы владения оружием, а для кого-то это даже не азы, а так, всего лишь сильное начало, вход в дело, в котором ты понемногу начинаешь понимать себя, осознавать предназначение, острее и пристальнее смотреть на мир.

Приходит время, когда и добро, и зло перестают тебя волновать, как справедливость и несправедливость. Хотя, признаюсь, до сих пор меня многое напрягает и побуждает крепко сжимать рукоять сабли или длинной палки, заменяющей посох. Я, хоть и знаю, как правильно себя вести, не свободен от резких эмоциональных проявлений, несмотря на то, что учил на все реагировать спокойно, не поддаваться на эмоции, когда тебя выводят из равновесия. Сам полной мерой силу в этом действии я не обрел. Только лишь на пути к тому, чтобы изменить в этом себя.

Да, тот год был действительно знаковым для меня во всех отношениях. Я встретил свое прошлое. Точнее, оно само пришло ко мне, появившись передо мной самым необычным образом.

Вроде бы ничего особого не сказал, а рассказ написал. Можно было бы и подробнее описать казацкое житье-бытие, но я предпочел сказать в общем, чтобы оставить подробности на потом. Спешить-то некуда. Обстоятельность – залог успеха.

Казацкие забавы

Сразу после жнив солнце поумерило силу, как будто понимая, что ему пришел черед отдохнуть от работы, дать земле отдохнуть и набраться сил до следующей весны и поры пробуждения. Слегка похолодало, но было тепло. В то время в гости в казацкий лагерь прибыл с казаками, как и обещал, Рушайло. Вот только не стал он, как хотел, обучаться. Видно было, что другие дела волновали казака. То и дело хмурился помощник атамана. И на то, как я узнал чуть позже, были причины. Не стал Тимофей вокруг да около ходить. Отозвав меня в сторонку, слегка потоптался, повел в стороны головой, потом усмехнулся в усы, поправил их и сам себя спросил:

– И чего это я в твоем присутствии немею, хару что ли свою на меня наводишь?

Я только лишь усмехнулся.

– Стало быть, нет?

– Ты же говоришь, двигаешься свободно. Ничто тебе не мешает. Напрасно меня винишь. В тебе причина. Меня о чем-то попросить хочешь. Так ты не стесняйся, говори.

– Все видишь, – немедленно отреагировал Рушайло. – Дело есть к тебе тонюсенькое. Тут надо дипломатом быть…

– Что замолчал? Говори, коли начал.

– Ты к тому, чтобы атаманствовать, вроде как равнодушный? Почему так? Все хотят старшими быть. Это как в песне: «Гей, казаче, не журись юначе, роки швидко пролетять. Будеш отаманом, може ще й гетьманом, треба тільки добре наше діло знать…».

Тимофей хотел продолжить, но я его остановил вопросом:

– Делать что надо и где?

– Вот это другой разговор, – сразу же отозвался Тимофей. – Дело тонкое, почти дипломатическое. Надо бы купцам из Московии помочь пройти на юг к Перекопу. Обоз большой. Напасть могут.

Я усмехнулся. Дело прояснялось.

– Так хан вроде, несмотря на войну, к купцам благоволит…

– Оно-то так, но хан ханом, а орд и разбойных ватаг, готовых напасть, хватает. Да и мурзы, говорят, сами без соизволения хана разбоем промышляют. Тут надо кому-то опытному за дело взяться.

Я уже тогда чувствовал, что не договаривает что-то Тимофей. Так его и спросил:

– Скрываешь что? Говори, как есть, а то ты как будто и не казак, все неудобно тебе.

– Осенью надо поехать в Московию. Найти нужно будет купца Митяя Толкунова. Он близко возле царя сидит, все знает. У него с казаками остановитесь. Это в пригороде Москвы. Там есть постоялый двор. Тебя с казаками устроят. Лишь бы помог. Между прочим, и зиму перезимуешь там.

– Холодно зимой в Московии, – попробовал отшутиться я, но Тимофей сразу же посерьезнел.

– Ты дело, которое начал, не бросишь. Если что, батьки подменят. Весной, как только снег сойдет, отправишься с купеческим обозом на юг. Доведешь до Перекопа и свободен. Дальше сами пойдут.

– Ты хоть веришь, в то, что говоришь? Это я, если возьмусь за дело, брошу подопечных на полпути? Идите, мол, куда хотите, я вас знать не знаю? В моем возрасте так не поступают. Не по-рыцарски это. Если взялся, должен хотя бы туда довести, по-хорошему, и обратно. Я не могу, чтобы следующий год мимо меня прошел. Обучение – это процесс, требующий постоянного приложения силы в определенном направлении. Я его курировать должен, если за это дело взялся, и батьки, о которых ты говоришь, тут не причем.

Тимофей казак хитрый и расторопный был. Видя, что меня не так-то легко уговорить, он зашел с другой стороны. Оглянувшись по сторонам, видя, что никто кроме меня его не слышит, сказал:

– Так ты Вереницу с собой возьми. Казак он справный и лихой. Тебе поможет. Ты вернешься, а он обоз туда доведет и обратно до Великого Луга.

– А его ты спросил?

– Если ты с ним поговоришь, Славко согласится.

– Ради чего все? Почему я должен тратить время на то, чтобы ехать в Московию, кого-то сопровождать. Что Войско или старшина от этого выигрывают? Царское расположение? Так царю мы нужны только лишь для того, чтобы от татар и турок отбиваться. А так он все равно нас разбойниками больше считает да опасными смутьянами. Если бы не враги, то нас бы в кандалы или на кол посадили через одного, а остальных бы в ярмо запрягли.

– Ты не выспался видно. Московиты нам не враги. Царь старшину жалует.

– Это я вижу, да только все рубли оседают в карманах старшины. Тебя кто послал?

Тимофей слегка помялся, но все же ответил:

– Степан Балуба. Он дружбу водит с московскими купцами.

– А ты, стало быть, с ним…

– Платит он щедро, – признался Тимофей. – Сам знаешь, жить на что-то надо. Приходится подрабатывать.

– Так это ты на мне заработать решил? И почему свет клином на мне сошелся? Неужто мало казаков достойных? Я не молод уже, да и дело есть. Не поеду, так и скажи Балубе и Пидкопайлу. Знаю, что вместе ходят и одно дело делают.

– Ты подумай. Сгоряча решение не принимай. Золотом и серебром платят, звонкой монетой. Зачем отказываться?

– Кто посоветовал мою кандидатуру? – спросил я, пристально вглядываясь в Тимофея.

– Никита Медунец.

– Что? Батька Медунец? Я не ослышался?

– С ним Балуба советовался, кого бы к делу привлечь. Никита на тебя указал, пояснил, что лучше тебя с делом этим никто не справится.

Я почувствовал некий скрытый смысл в словах Тимофея и уже тогда понял, что от дела не откажусь, но все же так сразу соглашаться не хотел. Поэтому сказал Тимофею, что подумаю. Он же в ответ предупредил меня, чтобы я с ответом не тянул, поскольку, если откажусь, то ему придется искать кого-то другого. Я же не хотел получать кота в мешке. Уже тогда я знал, что дело не совсем чисто, но смолчал. Было нечто такое в предложении, что побудило меня пока от него не отказываться. И это нечто скоро дало о себе знать.

Через три дня после беседы с Тимофеем приснился мне сон. В нем я с кем-то спорил, а потом говорил, что так не должно быть, что все равно справедливость восторжествует, но в ответ мне послышались только лишь смешки. Я тогда выхватил саблю и приготовился к бою. Не видел я врага, но знал, что он есть и подыскивает ко мне пути, чтобы неожиданно напасть. Во сне я отчетливо видел перед собой поле, но наблюдал за ним с высоты холма. Здесь, на вершине, никого не было. Со всех сторон склоны пригорка заросли невысокими деревьями и травой. Тут я был один, но на самом деле я постоянно чувствовал еще чье-то незримое присутствие. Существо, следившее за мной, не спешило себя проявлять. Оно тяжело сопело, а потом до меня донеслись слова:

– Не стоит тебе делать то, что надумал. Мимо пройди. Тогда разойдемся миром.

– Говоришь так, как будто хочешь, чтобы я поучаствовал. Скрытых угроз я не боюсь. Выжил там, где давно должен был умереть.

– Если себя не бережешь, то о сыне подумай. Ему еще жить и жить.

– Ты сына сюда не впутывай.

– А то что? Ты даже не знаешь, кто я. Как можешь ты что-то сделать мне, не разобравшись, с чем имеешь дело?

– Покажись, тогда и поговорим.

Я, если честно, не рассчитывал во сне на то, что неизвестный мне голос каким-то образом проявит себя, но ошибся. В воздухе передо мной на холме вдруг появился мужчина в плаще. В руках у него был посох. Среднего роста крепко сбитый мужчина был похож на волхва, но я знал, что передо мной не волхв, а, скорее всего, его противоположность. Мужчина, я для себя это выяснил сразу, копил в себе темную силу.

– Вот и я, – усмехнулся незнакомец. – Зовут меня Зослав. От волхвов я ушел. Теперь сам по себе живу. Мне себя и свое лицо прятать нечего. Кто ты и как тебя зовут, я знаю.

– Следишь за мной?

– В прошлых воплощениях мы с тобой были тесно связаны, хотя чаще всего были врагами. За тобой долг. И ты мне его сполна выплатишь. Если ты не поедешь, считай, что половину его уплатил.

– У меня нет перед тобой долгов, – заявил я и взялся во сне за саблю.

– Думаешь, меня напугал? Ты должен мне. И свое я взыщу, хочешь ты того или нет. Посмотри вниз, глянь, что происходит. Смерть широкой косой косит лучших воинов. Тебя я предупредил. Еще свидимся.

Мужчина исчез, а я непроизвольно сделал несколько шагов к краю вершины, чтобы посмотреть вниз на поле битвы, которая уже завершалась. Внизу сражались два воинства. Лязг мечей, хрип коней, крики, пыль, взбитая ногами людей и лошадей, – вот, что предстало моему взору. Одно воинство, что четко было видно, терпело поражение, а второе – как бы наверстывало упущенное, из почти побежденных, являя собой победителей. Конный маневр, который провел воевода Боброк, спутал все планы победителей. Мамай, уже готовящийся праздновать победу, вынужден был принимать в срочном порядке меры, чтобы избежать полного разгрома. Но не это привлекло мое внимание.

Внезапно я увидел молодого мужчину, который был тяжело ранен в грудь. По всему видно было, что он обладал недюжинной силой. Пересвет, мелькнуло тогда в моей голове. Над лежавшим на земле воином в воздухе уже кружил коршун. «Смерти нет, – услышал я чьи-то мысли. – Есть только лишь путь из одного воплощение в другое. Его проходит каждый. Если можешь, не забудь Пересвета…».

После этих слов картина исчезла, как и лицо молодого мужчины, который почему-то улыбался. Я резко проснулся и долго лежал, ворочаясь, думая, к чему бы этот сон, а потом, уже утром, начал разбираться с тем, что же и к чему мне приснилось. Ответ толком не приходил. Мне было непонятно главное: кто послал мне мысль о том, чтобы я не забыл Пересвета? Как я ни старался, а определить лицо, пославшее мне мысль, не удавалось. Видимо, неизвестный мне мужчина принял меры или просто не хотел, чтобы я узнал его имя. Это было подозрительным, но на самом деле, учитывая ситуацию, я знал, что подобные люди стараются никак не засветиться. Ответ на вопрос: кто же неизвестный мне мужчина, пришел позже.

Налицо было противоречие. Некто Зослав был против того, чтобы я куда-то ехал, а неизвестный мужчина, наоборот, хотел, чтобы я не забыл Пересвета. Одно исключало другое. Выбор я еще не сделал, но все больше склонялся к тому, чтобы принять предложение Тимофея.

Историю же о Пересвете я толком не знал, слышал, что была битва, в которой воевода Боброк Волынский, осуществив фланговый маневр, разбил татар и обратил их на одном из флангов в бегство. Знал я, что перед сражением был поединок, но кто в нем участвовал, мне было неизвестно. Также занимало меня: кто же был тот мужчина, так не желавший, чтобы я куда-то ехал. Ответа на этот вопрос пока не было, хотя кое-какие догадки у меня все же были. Скорее всего, я во сне говорил с кровником. Мне вообще по жизни везло: постоянно на кого-то нарывался. Упорная штука – судьба. Из жизни в жизнь в разных народах и обстоятельствах ты сталкиваешься с одними и теми же лицами, которые преследуют тебя. И деться от этого некуда…

Еще батька Вернидуб предупреждал меня о том, что наши судьбы и судьбы кровников, как и друзей, тесно переплетены и так будет продолжаться до тех пор, пока полностью не разложится дух, а ему до этого, по словам Вернидуба, оставалось совсем немного. Вернидуб многому меня научил, в том числе смотреть сквозь пространство и время, видеть суть вещей, а не их обертку. Если бы не он, сам бы я вряд ли бы дошел до того, что знаю. Все-таки на первых порах тебе необходим в том или ином роде опытный наставник, а батька был в то время на Сечи одним из лучших, если не лучшим характерником. Тем не менее, он видел во мне продолжение нашего общего дела. Традиции не должны были оборваться на нем, но, к сожалению, они по факту уже оборвались на мне, а окончательно оборвутся на казаках, которых я обучал.

Так вот, я думал день, а после решил посоветоваться с Вереницей. Славко, выслушал меня, только рукой по усам провел, прищурил один глаз, искоса на меня посматривая, а потом произнес:

– Как я вижу, кортыть (так и хочется) тебе в путь-дорожку собраться. Где мы, а где Московия… Там же, если нет связей, и в пыточную попасть можно. Запытают, и все тут. Да и кто будет молодежь обучать? Ты Тимофею это сказал?

Я едва заметно наклонил голову.

– Тиме-то, какое дело? Зыск (толк) какой?

– Не знаю, но говорит, что купцы платят щедро.

– Что-то здесь не так, – щурясь, высказал мнение Вереница.

– Вместо меня останешься. Я поеду. Кого-то из наших возьму.

– Нет, батька, так дело не пойдет. Я с тобой поеду. А то ты без меня в какую-нибудь халепу (беду) встрянешь.

– А учить, кто будет?

– Паливода есть. Ему Пабож и Подбородько помогут. А что, казаки справные, умелые, за себя постоять могут, да и других научить…

– А ты чего так обрадовался? – подметил я. – Приключений захотелось? Они за мной, как хвост, следуют: куда я – туда и они.

– Охота на тебя в деле посмотреть, – признался, широко улыбаясь, Славко.

Я в ответ только лишь вздохнул.

– Не нагулялся, саблей не намахался и пороху не нанюхался?

– Этого добра хватает, да все равно влечет. Чувствую, что застоялся, как конь в стойле. С тобой пойду, если решишь.

Я только лишь глубоко вздохнул. Вопрос был решен. Правильно ли я тогда поступил, я понял только лишь спустя годы. Это сейчас, когда мне уже за девяносто, могу точно сказать: я не ошибся, несмотря на опасности и игру, которую против меня затеяли. Многим я не нравился. Смерть по следам ходила, да потеряла меня. А потомкам скажу: нет опаснее врага, чем враг, рядящийся в личину друга. Во многом мы проиграли сражения не потому, что были слабее врагов, а потому, что в нашем стане были предатели, действия которых в самый решительный момент приводили к печальным последствиям.

Тимофею же, который, как будто что-то почуял и на следующий день пришел ко мне за ответом, я сказал, что окончательно приму решение после соревнований, которые в начале осени по издавна ведущимся обычаям устраивали казаки. Для этого были отведены специальные места. День и час казацких забав выбирался в каждый год индивидуально в зависимости от обстановки и казацких походов, однако в те времена, несмотря на сложную ситуацию, отсутствие многих казаков, забавы все равно проводились. Их главными устроителями были казацкие батьки, часть старшины и атаманы. Победители соревнований имели определенные привилегии и заслуженно уважались остальными казаками. Хочешь или нет, а в казацкой среде люди сильные, умелые, умеющие за себя постоять, ценились, несмотря на упрямый характер. А он был у большинства бойцов вольного стиля.

Атаманам, возглавляющим ватаги, всегда требовались умелые и знающие свое дело воины. Так что забавы поощрялись еще и атаманами, которые вроде бы и казаками считались и к Войску впрямую, скажем так, не принадлежали. В особенности взаимоотношений и иерархии на Сечи я подробно вдаваться не буду. Скажу лишь, что сечевая организация была отлажена и действовала, как единый механизм, но кроме внешней стороны существовала еще и внутренняя.

Сечевые законы были законами рыцарской доблести. Да, не буду скрывать, не все их выполняли. Требовать этого от всех было иногда смешно. Да и как тут говорить о чести, когда близких тебе людей убивают или уводят в рабство? Тем не менее, большинство казаков, в том числе и я, соблюдали неписаные законы казацкого братства. Один из них гласил, что, если не объявлена война, то нападать на противоположную сторону ты не имеешь право. Твои действия будут тогда рассматриваться, как разбой.

Но много ватаг не соблюдало этого правила. Да и как тут соблюдать, когда казаки и некоторые мурзы, промышляющие ясырем, были кровными врагами? Скажу сразу, на всех татар это не распространялось. Но на пограничье, а за Великим Лугом уже шли земли, закрепленные за ногайскими татарами, и казаки, несущие дозор, и татары все прекрасно знали, кто какой участок земли контролирует или караван ведет. Имена атаманов и мурз были на слуху. Кроме этого на пограничье действовали еще отряды-невидимки, в них частенько набирался всякий сброд или янычары получали практику в боевых условиях. Стычки мелкие и средние, происходящие помимо походов татарских орд за ясырем, были суровой реальностью. Их счет шел за год даже не на десятки.

Война кормила и позволяла заработать на кусок хлеба огромному количеству людей, которые промышляли разбоем или были воинами, воюющими на той или другой стороне. Ситуация же с казаками, которые были после Хотынской баталии очень сильно злы и обижены Польской Короной, постепенно выходила из-под контроля. Каждый год все больше усугублял противоречия. В воздухе пахло кровью и близкой сечей, тем более что даже не тысячи, а десятки тысяч людей сбегали с запада на Запорожье, где казаковали. Тоже, не буду скрывать, происходило и с Московией. Беглецов оттуда хватало. Так что говорить о хорошей жизни, что в Речи Посполитой, что в Московии – не приходилось. И ситуация только лишь усугублялась.

Что же касается казацких игр, то я опишу их чуть подробнее, чтобы прояснить ситуацию. Потомки хотя бы отчасти, как мне видится, должны знать, как и что на самом деле происходило, чтобы не было кривотолков.

День начала игрищ назначался заранее, как и место, где они происходили. Сюда к этому времени съезжались и сходились сотни, иногда тысячи казаков. В соревнованиях мог принять участие каждый. Сила, ловкость, умение ценились превыше всего. Наградой служили золотые и серебряные монеты, оружие, иногда лошади. Победитель получал также возможность по своему усмотрению выбирать курень или ватагу, мог сам стать атаманом или даже кошевым. Во всяком случае, победа давала возможность такого становления, поскольку имена победителей знала не только вся Сечь, но и, без сомнения, вся Украина, стар и млад, все равно, как гопак, базовые упражнения из которого знали все мальчишки и девчонки.

Народная молва разносила славу о победителях, зачастую преувеличивая их заслуги, но в любом случае, чтобы выиграть соревнования, надо было иметь недюжинные силу, ловкость, сноровку и умения. На место забав сходились не только казаки, но и просто умельцы кулачного боя, борьбы и смешанных навыков. Все они имели полное право участвовать в соревнованиях на общих основаниях. Традиция эта велась еще от деда-прадеда, но, чем дальше шло время, тем все больше было тех, кто не хотел, чтобы представители нации были сильными, умелыми и крепкими, умеющими держать удар.

Мне грустно говорить правду, но есть то, что есть. Против подобных ристалищ выступали и поляки, и московиты, и духовенство, которое почему-то видело в этом всем чуть ли не покушение на свои устои и возвращение к язычеству. А результат, потомки, вы можете видеть в своей жизни, когда ответите себе на вопрос: многие ли в вашем времени танцуют гопак? Уточню, не то, что им считается, а практикующие древнейшее искусство, которое арии более семи с половиной тысяч лет, если считать от вашего времени, разнесли во время походов и в Индию, и в Китай? Ответ, думаю, будет однозначен.

На Сечи казацкие забавы в том виде, в котором я их еще застал, продолжались до 1635 года. Потом их запретили, неофициально, конечно. Была, скажем так, не прописанная статья в договоре, когда после очередного поражения казацкого восстания под руководством Сулимы, казацкая старшина обязалась пойти на ряд уступок. Уже в те времена казацкие батьки, которые кое-что умели, вынуждены были, скажем так, скрытничать. Искусство, которым владели вначале сотни, потом десятки, а затем и единицы, все больше становилось запретным. Шло постепенное, но неуклонное закрепощение. Господам не нужны были люди, которые могли за себя постоять.

Что же касается праздника, а казацкие игрища были на самом деле праздником для всех казаков и казацкого люда, то длились они пять дней. На шестой объявлялись победители. Им вручали награды, и они же под грохот барабанов и литавр обходили трижды круг. Все схватки велись в круге на утоптанной земле сразу в нескольких видах единоборств. Одним видом была борьба, исключающая удары. Еще один вид представлял собой преимущественно ударные техники (кулачный бой). Также казаки мерялись силой в подъеме тяжестей и в силовых упражнениях, к примеру, в приседаниях с бревном или с возом, который закреплялся прочно за одну ось. Были и показательные выступления с оружием и без него. Об этом всем, чуть подробнее.

Курень казацкой разведки, само собой, выставлял на состязания бойцов. Из года в год, когда, конечно, проходили соревнования, казаки из куреня неизменно занимали первые места, что касается ударных техник и рукопашного боя. Правда, иногда бывало и так, что получали травмы, но это уже – второй вопрос. В этот раз курень выставил самых лучших бойцов. Вот только в силовых забавах не было в курене казаков, которые безоговорочно считались бы первыми. С другой стороны, вполне хватало борцов и представителей вольного стиля на базе гопака. Таким чемпионом в то время был Петр со смешным прозвищем Макытра. Он тренировался в лагере со всеми и сам, как видел и понимал. Иногда со мной и другими батьками советовался.

Также умелыми бойцами были Алексей Пулга, Епифан Копотько, Степан Гузно и другие бойцы, имена которых не привожу. Также не буду подобно описывать сами забавы. Скажу лишь, что, как правило, набиралось до сотни пар, в которых желающие сходились в схватках. За день каждый участник не имел права больше трех раз участвовать в поединке. Чаще всего дело ограничивалось двумя поединками. Руководили ристалищем казацкие батьки, поскольку на Сечи они и их помощники были хранителями давних традиций. Я тоже выступал, но в роли судьи.

Главным в забавах был назначен в тот год батька Григорий Тягинец или Тягиня, как его кратко все называли. Было Свириду Тягинцу тогда шестьдесят три года, но на первый взгляд больше пятидесяти лет дать ему было нельзя. Подтянутый и стройный, может, даже чуть сухощавый, Тягинец был проворен и ловок. Он был воплощением казака, закаленного в боях и невзгодах, побывавшего в переделках и повидавшего мир. Смотрел Григорий на мир с едва заметной усмешкой, терявшейся в казацких усах. Чуб спадал на плечо, а серьга в ухе добавляла колорита казацкой натуре. Во взгляде темных, слегка охристых глаз, то и дело мелькали веселые огоньки. Юмор так и копился в казацкой натуре, то и дело находя себе выход в виде словечек, заслышав которые, казаки чаще всего брались за животы от смеха. Умел Тягинец сказать.

Григорию помогали устраивать праздник еще шестеро батек, среди которых был и я. Судил я десятки поединков, останавливая их тогда, когда было видно, что победа принадлежит одному из соперников, чтобы не допустить травмы. Что же касается поединков, то в данном случае все было просто. Дубовыми листьями выкладывался круг, за границы которого выходить было нельзя. Кто нарушал правило, тому в любом случае засчитывалось поражение. Земля в круге была тщательно утоптана. Она должна была быть плодородной. Чаще всего соревнования происходили возле дубов, но это правилом все же не было. Места каждый год менялись по ряду причин.

Так вот, в тот год всего бойцов набралось восемьдесят две пары. В первый день прошли с перерывами восемьдесят два поединка. Чаще всего они были очень быстротечными, умелые бойцы друг с другом встречались позже. Второй день и последовал еще сорок один поединок. Как результат, остались двадцать пар на третий день. Еще четверых участников отсеяли в связи с травмами. Тягинец был в решении суров и однозначен: калечить и усугублять травмы, синяки и ссадины, понятное дело, таковыми не считались, возможности особо ретивым бойцам не давал.

К окончанию третьего дня осталось всего восемнадцать участников, двоих в связи с травмами Тягинец снова снял с соревнований. Четвертый день выявил всего девять победителей до полудня. У одного не было пары. Казацкий сход пошумел-пошумел и назначил на свой взгляд лучшего победителя среди выбывших казаков. Во второй половине дня в пяти поединках сошлось десять лучших бойцов. Образовалась пятерка победителей. Среди пятерых выбывших казацкий сход вновь выбрал наиболее достойного, чтобы на следующий день он вновь проявил силу и характер в поединках. Так что на пятый день последовали три схватки, выявившие троих победителей.

Точно также из троих выбывших казацким голосованием избирался достойнейший боец, который вновь составлял пару. После отдыха во второй половине дня оставалось, таким образом, два участника, которые разыгрывали первое место на следующий день. Народа набиралось тогда поглазеть на зрелище несколько тысяч. Имя победителя надолго запоминалось в людской памяти. Награждение победителя шло под звуки литавр и барабанов. Как правило, дарился полный «казацкий набор»: сабля, конь с упряжью, новая одежда и сапоги, золотые монеты и оружие, чаще всего ружье и пистоль.

Так было и на этот раз. Победителем стал Епифан Копотько, предводитель казацкого десятка. Владел приемами он, надо сказать, виртуозно, умел «читать» противника, предвидя его действия. Победил заслуженно, обойдя Савелия Бузняка. Кровь, правда, тому пустил, вывихнул слегка запястье, но с кем не бывает… Обошлось без серьезных травм.

Об остальном: о борьбе, о силовых упражнениях и о показательных выступлениях подробно не рассказываю. Думаю, что удастся прояснить этот вопрос в рассказах. Наши потомки в недалеком будущем, как мне видится, должны знать, что же было на самом деле не так и давно, каких-нибудь четыреста лет назад, а то сложится предвзятое впечатление о казаках, как о людях, которые толком ничего не знали и мало что умели. Казацкие мастера рукопашного боя на самом деле ценились не только в Европе, но и везде, даже в Персии и еще дальше на востоке.

Я знаю, что в будущем будет модно заниматься единоборствами, пришедшими к нам с востока. На самом деле все стили и все, чем будут заниматься на Украине, не более чем переделанное и видоизмененное древнейшее искусство гопак, которое с ариями, шедшими под руководством Рамуарата из здешних мест 7500 лет назад, распространилось далеко на восток в Индию, в Китай и в Монголию. Там оно уже претерпело изменения, преобразовалось не в лучшую сторону, а потом уже вернется на Украину в измененном виде, чуть ли не как откровение.

Что поделать, вижу, как это произойдет в будущем. Нашего ничего не останется, зато чужое будет востребовано. Грустно, но это правда. Мир меняется и не в лучшую сторону. Мы, казаки, последний всплеск и вздох свободы на этих землях. Единицы из нас все еще видят и слышат скифов, киммерийцев и даже ариев. Вот только зрячих становится все меньше…

Сразу после окончания казацких игр ко мне на следующий день подошел Тимофей. Хитро взглянув на меня, усмехнулся и спросил:

– Что батька решил?

Я молчал какое-то время, а потом, слегка прищурившись, ответил:

– Раз Медунец сказал, так тому и быть.

– Согласен, стало быть, – с некоторой задумчивостью произнес Рушайло.

– А ты что, уже передумал меня делом занять? На примете есть кто другой?

– Да не в этом дело, – признался Тимофей. – Дело предстоит серьезное, а я, получается, тебя занимаю, когда тебе надо молодежь обучать.

– А почему это ты за меня так вдруг заволновался? Что-то поменялось в планах или вскрылись новые обстоятельства?…

– Подставляю я тебя, – честно признался после длительной паузы Тимофей.

– Говори, что знаешь, не скрывай, а я послушаю.

По мере того, как Тимофей говорил, я все больше хмурился, а когда он закончил, на моих губах играла едва заметная усмешка. Ее Тимофей расценил по-своему.

– Не поедешь?

– Если твое предложение в силе, то я за него берусь.

Рушайло, уперев руки в боки, глубоко вздохнул, а через какое-то время проговорил:

– Как я вижу, чем серьезнее и опаснее дело, тем с большей охотой ты за него берешься. Это почему так?

Какое-то время я молчал, размышляя, что ответить, потом сказал:

– Ты за меня не волнуйся. Предложение ты мне сделал, обо всем, что знал, предупредил. Если еще о чем-то осведомлен, то не таи, говори прямо, как есть.

– Да какие-то счеты есть у этих купцов с боярами при самом царе. Сам знаешь, золото не пахнет, а кровь на нем высыхает быстро. Должен Митяй кому-то большую сумму денег. Рассчитаться ему нечем, вот он и хочет, чтобы ты его прикрыл с казаками. Охотятся на него нанятые убийцы. Охрану он боится нанимать, думает, что кто-то из них его и приговорит…

Дело прояснялось.

– А караван, который надо сопровождать?

– Так весной, когда снег сойдет, на юг и двинетесь. Обмана здесь нет.

– Сколько платит за свою жизнь Митяй?

Тимофей назвал цену и добавил. Столько же получит Балуба.

– Стало быть, он на моих умениях заработает. Не пойдет так дело. Пусть Балуба с казаками сам Митяю и помогает. Не переношу, когда на моей шее кто-то собирается проехаться.

– Есть обстоятельства еще, о которых ты пока что не знаешь.

Я внимательно посмотрел на Тимофея, а тот, снова глубоко вздохнув, сообщил:

– По твоим следам собирается поехать Антоха Стежко.

– Характерник не при характере?

– Знаешь его?

– Наслышан. В Войске он не служит. Сам по себе обитает да хлопцев обучает. Вот только казаки под его руководством больше грабителями да разбойниками становятся. Я уже говорил батькам, что надо поговорить с Антохой, а то он научит…

– Преподавание ему запретишь. На это никто не пойдет. Дело свое Антоха знает.

– Кажется, что знает. Темную силу Стежко копит. Он все больше себе не принадлежит, опасным становится. Если он за мной отправится, то скажи, зачем?

– Мешаешь ты кому-то. Очень сильно мешаешь, раз ради тебя казаки поднимаются с насиженных мест.

– Мне не до шуток.

– Проще отказаться. Я других найду.

– Скажешь, что я согласен, но с условиями.

Тимофей поднял голову и посмотрел удивленно на меня, слегка щурясь и ожидая разъяснений. Я лишь усмехался в усы. Тимофей и себе улыбнулся.

– Любит батька со смертью в прятки играть. Что ж, я так Балубе и скажу. Он обрадуется. Его почему-то ты больше всего из всех кандидатов устраиваешь. Говорит, ты дело знаешь, только вот, какое, молчит…

Тимофей какое-то время ожидал моего ответа, но я молчал, предоставляя ему возможность самому подумать по этому поводу. Обменявшись еще парой мало что значащих фраз, мы разошлись. Я, таким образом, встрял еще в одну историю, которая привела меня не только к некоторым выводам, но и к молодому парню, который, если называть вещи своими именами, в свои двадцать два года загибался. Конечно, когда я собирался в Московию, я об этом еще ничего не знал, даже не подозревал, что такой молодец существует, что линии наших судеб на некоторое время пройдут вместе, прежде чем разойтись. Но все по порядку.

Славко Вереница, как только я ему сказал о поездке, как о решенном деле, выслушав меня, сразу же нахмурился.

– Только ради тебя и побратимов с тобой в холодную Московию еду. Если Тимофей тебя начал отговаривать, дело серьезное. Тима зря языком ляпать не будет. Сам вскоре станет куренным атаманом.

– Это вряд ли, по крайней мере, до того момента, когда мы вернемся, этого точно не произойдет.

– Видишь будущее?

– Смекаю и делаю выводы на основе того, что вижу. В будущее не заглядываю. Не готов еще. Там дела еще хуже будут обстоять, чем у нас.

– Куда уже хуже, – протянул Славко и мотнул головой.

Казацкий чуб качнулся и перекинулся на бок. Привычным движением Славко отвел его за ухо. Этот жест означал, что у Славка очень много вопросов. Первым его желанием было не ехать в холодную Московию, где можно было не только замерзнуть, но и попасть в пыточную или сгинуть где-нибудь в боярских застенках. Примеров тому было немало. К тому же смутное время не так и давно закончилось. В Московии, конечно, были другие порядки. Свободы там не было, как и раздольного поля. Всем заправляли бояре. А у них чаще всего закон был один: пытка да дыба. Если же ты принадлежал к низшему классу и был холопом, то жизнь твоя и ломаного гроша не стоила, когда ты попадался на глаза кому-то из родовитых бояр. Под горячую руку запросто мог отхватить кнута или чего-либо покрепче. Кулаки боярских помощников, надо сказать, могли на твоем теле оставить на всю жизнь отметины.

В Московии я недолгое время уже был, порядки тамошние знал. Опричнина в то время уже прошла, но оставила незаживающие раны на теле этой страны. Тем не менее, воины, особенно умелые, московитскими купцами ценились. Многие из них нанимали себе в охрану не местных стрельцов, а казацкий люд. Платили, не скупясь. Да и как тут скупиться, когда путешествия на юг, в Крым и в Персию были полны опасностей? На этом пути могли напасть на караваны или на суда кто угодно. И поди тогда докажи что-то и кому-то. Царь далеко, а степь, вот она, рядом. «Кто не слышит степь, тот почти уже труп, хотя еще и ходит по земле», – не раз говорил батька Вернидуб. Я понял его слова только лишь после того, как вернулся домой.

– Мы, если со мной отправишься, разделимся. По следам моим Стежко пойдет. Кого он с собой кликнет, не знаю. Он со мной счеты свести захочет, ты же за ним будешь наблюдать, идя по следу.

– Ты, стало быть, живцом будешь?

– А для казаков мы с тобой поругаемся, после чего ты меня не захочешь сопровождать с хлопцами.

– И зачем это нужно?

– Кто-то из наших обо всем докладывает Антохе. Знать бы кто…

– Не люблю больше всего, когда казаки против казаков идут.

– Тут не в любви дело, не в нашем с тобой желании. Жизнь и доля диктуют такие законы. Ты выжить хочешь?

– Мог бы и не спрашивать, – живо откликнулся Славко.

– Тогда тебе придется какое-то время ко мне прислушаться и на первых порах делать так, как я скажу. Размолвку надо сыграть натурально. Сомнений в том, что мы с тобой поругались, быть не должно.

– Брат, но как же так? Я казак и ты казак. Что нам делить?

Пришлось мне Веренице кое-что пояснять. По мере того, как я говорил, Славко то хмурился, то его лицо озарялось усмешкой. Когда я закончил, Вереница провел рукой по усам, ухмыльнулся и заявил:

– Хитрющий ты, батька. Теперь понимаю, почему тебя не всякий достать может. Все наперед видишь. Для меня честь идти с тобой.

Меня слова Вереницы слегка покоробили, но я честно предупредил:

– Ты на все время нашего с тобой похода о чести забудь на время. Сам знаешь, куда едем. Действовать придется резко и быстро. Сегодня мы здесь, а завтра – нас нет. Если чего-то не учтем, считай, погибли или попали к «добрым» людям в руки. За нас никто не заступится в Московии. Купцы сами, как я вижу, по ниточке ходят. Шаг в сторону и поминай, как звали.

– Едем тогда зачем?

– Дело есть и важное. Сейчас говорить о нем нет смысла.

– Так хоть, чтобы не зря мотнулись. Здесь работы достаточно. Ляхи опять наши вольности топчут. Где справедливость? На небе?

– Там ее давно нет. На небо не надейся. Что умеем, то нас и выручит.

– Ты, говорят, Христа не признаешь, в бога не веруешь…

– Так мало ли что мелят. Характерник я. Этим все сказано.

– Ариев видишь?

– Бывает, – с интересом я посмотрел на Вереницу.

– Меня их видеть научишь?

– Вернемся, там и поговорим. Зачем тебе лишний груз?

– Так научиться хочу гопаку. Многое умею, но не все.

– Тут не в ариях дело, а в нас самих. Секретов нет, кроме как в настойчивом труде, зная, что ты делаешь. Если ты думаешь, что кто-то тебе на ушко нашепчет, что и как делать, то знай: нашепчет точно враг.

– А ты как науку казацкую освоил? Говорят, Вернидуб тебе многое показал.

– Так ты у тех, кто говорит, и спроси. Может, ответят.

– На тебя, где сел, там и слез. Никакого сладу…

– А ты хотел залезть ко мне на спину и погонять? Придет время, я от тебя не утаю того, что можно донести. С тобой договорились?

– На меня и хлопцев можешь положиться, как на себя.

– Лучших отбери. Нужно двенадцать казаков. Я тоже десяток возьму.

– Не маловато, как для Московии?

– Если хлопцы справные и быстрые, то вполне достаточно.

– В курене найдутся охочие, да и еще я казаков знаю…

– Двенадцать с тобой пойдут, а еще десятка два проводят, держаться будут от нас на расстоянии, чтобы Антоху, если он что лихое задумает, урезонить. С ним не будет больше двух десятков охочих…

– Он может тех, кого учит, подрядить. Это ты учитываешь?

– В откровенную драку Стежко не ввяжется. Умен. Знает, что за такое по головке не погладят. Действовать будет исподтишка. Атакует, когда мы Запорожье покинем. Мало ли ватаг бродит в поле в поисках добычи…

– Подозреваешь что?

– Туда, думаю, проберемся, а обратно, не знаю. Что-то мне подсказывает, что туго придется.

– Не пойму тебя. Чего тогда лезем?

– Дело есть важное, помимо того, чтобы купцов сопровождать.

– Сказал бы.

– Для всех нас лучше будет, если я пока что помолчу.

– Но дело того стоит? – допытывался Славко.

– Я же уже сказал. Хлопцев готовь. Через несколько дней отъедем.

Вереница только лишь слегка ухмыльнулся в усы и бровями повел, что означало: все сделаю, хоть ты мне почти ничего и не сказал. Упрекал меня брат, говорил, что я скрытный. Но меня таким жизнь сделала, перед этим и поучив, и проучив вполне достаточно, чтобы языком попусту не телепал, не говорил того, что не следует.

Выехали мы чуть позже, чем я предполагал. Надо было собраться, разведать пути-дороги, переговорить кое с кем, чтобы прикрыли и информацией снабжали, договориться с теми, кто мог по дороге помочь: и приютить, и, когда надо, предупредить о лихих людях. Также мне надо было еще какое-то время покрутиться на Сечи, зайти в курени, поговорить с казаками, со старшиной, ощутить настроения, чтобы четко уяснить, чем дышат Сечь и казаки. Это было важно, несмотря на то, что предстоял долгий путь на север в Московию, где, если честно, я не знал точно, с чем придется столкнуться. Единственное, что ощущал, что нам точно не будет просто.

Что касается купцов, то у меня с самого начала было чувство, что казаков захотят использовать. Впрочем, так обычно и получалось. Надо было держать ухо востро и смотреть в оба, но даже обычные бдительность и внимательность, это я четко осознавал, не привели бы в северных краях к нужному для нас результату. Все-таки, выступая главой команды, я брал на себя ответственность за всех, кто со мной шел. И это, несмотря на то, что желающие проехаться и заработать были. Казаков не смущали трудности и опасности. Вот только Московия в те времена уже была другой. Смута закончилась, а поляки, не доведя дело до конца, отвели войска. Война, длившаяся с перерывами больше десяти лет, разорила Московию, но местный люд постепенно и неуклонно восстанавливал разрушенное.

Мне предстояло увидеть ситуацию своими глазами. Тогда я еще не знал точно, зачем мне это надо. Но, как всегда это бывает, глаза у тебя открываются, когда ты непосредственно находишься в гуще событий, хотя сам себе чаще всего задаешь один и тот же вопрос: и зачем оно тебе нужно было? На него заведомо нет ответа. Когда выбор уже сделан, задавать подобные вопросы не к лицу, но они почему-то сами собой возникают.

Как говорил мне Вернидуб, когда я чудом спасся после казацкого разгрома в урочище Солоница: «И что тебя, казаче, тянет все время поздороваться со смертью, сказать ей пару слов и убежать из ее объятий?» Вразумительного ответа на этот вопрос у меня до сих пор нет. То ли такая у меня доля, то ли характер такой, что на месте не сидится и хочется сунуть голову под аркан или саблю.

«Двух смертей не бывать, а одной – все равно не миновать», – поговорка, конечно, верная. Вот только не для меня. К пятидесяти двум годам я уже умер два раза, а потом возвращался к жизни и чувствовал себя после этого вполне здоровым. Третий раз, это я знал точно, мне подобного переживать никак не хотелось. Тем не менее, себя я не остерег и в Московию отправился.

Несмотря на скорые холода в тот год казаков на Сечи было больше обычного, невзирая на быстрое приближение осени. Тому было несколько причин. Одна из них, самая основная, заключалась в том, что должны были вновь нагрянуть татары, поэтому некоторые казаки задержались, но пуще татар всех волновали события в Речи Посполитой и попрание ляхами казацких вольностей. Этим казаки тогда были больше всего недовольны.

Голота давно бы уже собралась и пошла бы войной на панов, но старшина умудрялась пока еще сдерживать большинство казаков от решительных выступлений. Да и предводителя у голоты подходящего не было. Но войны, это я четко осознавал, в ближайшие годы было не избежать. Почему? Да нельзя взошедшее тесто запихнуть обратно в емкость. Это поляки не понимали и не хотели понимать, по крайней мере, те, которые принимали решения.

Можно сократить реестр до двадцати, можно и до десяти тысяч, но куда девать реальных казаков? Их-то в повозку не запряжешь и пахать на них не слишком-то и получится. Да и как сладить с десятками тысяч людей, привыкших к обращению с оружием, умеющими воевать, которые зарабатывали себе на жизнь преимущественно военным делом? Что тут делать? Разоружать? Так у Короны для этого никогда не было ни войск, ни средств. К тому же турки и татары рядом. Если набег, то чаще всего посланцев слали к казакам, помогите, мол.

Помогли казаки полякам под Хотином, да ничего кроме насмешек и оскорблений не получили. И где те вольности, где тот реестр хотя бы в сорок тысяч воинов? Его нет, да и быть не могло. А тут еще насильственное окатоличивание и развернутая кампания по приобщению населения к унии. К этому добавляются набеги некоторых отрядов на местечки, попытки закрепостить свободных жителей, которые пока еще на своей шее ярма почувствовать не успели. И какой выход? Его подсказывала сама природа и наличие такой организации, как Войско Запорожское и, конечно же, Сечь.

Это я так, скупыми штрихами обрисовал ситуацию, чтобы было лучше понятно, в какой среде казаки жили, какие противоречия возникали в народе. Тем не менее, мне, несмотря на все испытания и неурядицы, новое место жительства, которым стала для меня Сечь после более чем двадцати лет отлучки, пришлось по вкусу. Меня ни разу не тянуло во Францию или в те места, где я жил, после того, как попал в плен. Устроился я вдали от Украины неплохо, но сердцу не прикажешь. Ненька звала меня к себе во снах. И я вернулся, бросив семью. Вот, что меня еще угнетало тогда.

Сына я сопроводил в Чигирин, оставил его у друзей. К следующему лету обещал вернуться. Немного не по-отцовски, но выхода у меня иного не было. Что-то упорно звало в путь, в холодную и далекую Московию.

Да, воспоминания об этом походе до сих пор, а мне уже девяносто четыре года, отчетливо встают передо мной в памяти. Так незаметно для себя еще один рассказ завершил. Мысли записываются легко. Идет работа. Успеть бы уточнить повесть. Главное – напоследок расставить акценты, а это не всегда получается. Надо видеть в таком случае произведение в целом и в отдельных фрагментах, проникая сознанием в каждую его деталь. Только так можно донести до потомков колорит нашего времени, его особенности, а также события, в которых я участвовал.

Длинная дорога

Хочется мне, проникая взором в прошлое, быстрее рассказать о событиях, начавших происходить со мной и с двумя десятками казаков, которые выступили в поход, признав атаманами меня и Славка Вереницу. Вот только спешка, как водится, приводит к обратному результату: ты каким-то самым непостижимым образом, торопясь, забываешь сказать о главном. Что же главное? В принципе, каждый это решает сам для себя. Для меня же главным была помощь, но не купцам, не кому-нибудь еще в Московии, а человеку близкому, который попал в беду уже с рождения лишь потому, что родился в семье крестьянина, причем бедняка, который едва-едва сводил концы с концами. Что можно сказать, когда в семье девять детей, а жена ждет еще прибавление, учитывая, что есть нечего и весь в долгах, как в шелках?

По большому счету, ничего, кроме одного: зачем нужна такая жизнь и к чему еще рожать? К вопросу о жизни – тут, если ты родился в семье крестьянина, да еще и бедняка, остается только втихую роптать и смириться или попытаться что-то кардинально изменить в своей жизни. Чаще всего из сотни человек только лишь один-два пытаются рискнуть и, несмотря на опасности, попытаться улучшить долю, выбрав иное направление в жизни. Остальные, если честно, уныло ее доживают, превращаясь все больше в существ, которые только и делают, что тащат, пока хватает сил, груз проблем, обеспечивая своим трудом паразитов. Вырваться из этой зависимости, особенно в Московии, было очень нелегко, особенно, если ты не был воином, не имел каких-либо других талантов. Хотя, как по мне, труженик-земледелец, особенно талантливый в своем деле – едва ли не самая большая ценность в любой стране.

Так вот, в семье крестьянина и далеко не бесталанного в своем деле, Антипа Телепова, который жил в одной из деревенек к югу от Москвы, а она в те времена была очень большим городом, как раз перед началом Смуты, которая едва не привела Московию к полному разорению, родился сын. Назвали его Федором. Елисава – жена Антипа, перед родами тяжело переболела, но, несмотря на это, ребенок родился относительно здоровым и спокойным. Плакал мало. С удовольствием пил молоко, но с годика что-то начало с ним не то происходить. То ли сглазил кто, то ли напугал, то ли еще какая проблема была, но Федор говорить начал поздно, а когда говорил, то сильно заикался. Также часто уже в детском, а потом в юношеском возрасте его переклинивало, и он замирал на месте, водил руками, иногда что-то говорил непонятное, улыбался.

Характер у Федора был покладистый. Вот только непонятно в кого, ни у отца, ни у матери сложения такого и способностей не было, уродился мальчик. В четыре года он к немалому удивлению отца брался поднимать вещи, которые-то и взрослые поднять с трудом могли. Особенно нравилось Федору играть с колесом от воза. Также уже в семилетнем возрасте Федор отличался тем, что любил нести что-то тяжелое, поднимать тяжести, в общем, вел себя совсем не так, как вели сверстники, которые, не буду скрывать, обижали мальчика и в компанию свою его не брали. Доставалось Феде. Только он в конфликты очень редко вступал, все усмехался и в сторону уходил: то ли добрый был, то ли слабоумный, так считали сверстники.

С двенадцати лет отдал Антип Федора, заметив его странность, по сути, в рабство, а на деле – в помощники на подсобные работы в кузню. Там поначалу подмастерья ему бока намяли, но один из кузнецов, видя в мальчике усердие и силу, быстро и понятным образом объяснил шутникам, что будет, если Федора начнут донимать. К шестнадцати годам Федор вырос и окреп, а постоянная работа сделала его тело крепким и сильным. К восемнадцати годам Федор начал гнуть подковы, а к двадцати его сила еще больше увеличилась. Вот только тюфтей, как считали сверстники, он и остался. Шутили над Федором все, кому не лень. Мальчишки семи-восьми летние обзывали и бросали в него комками земли. Федор на них не обижался и сдачи не давал. Добрый был. Руки не распускал, за что и получил кличку Тюфтя. Сверстники же звали Федора Телепнем, намекая на недалекость и слабоумие.

Что же касается кузнецов, то они Федора уважали за силу, прилежание и терпение, серьезное отношение к делу, которым он занимался. Вот только подневольные кузнецы были. Боярам служили, а те, само собой, царю. Шуйские в те времена особое положение занимали. Их управители, можно сказать, были всем. Царь-то – он далеко и высоко сидит, а боярские управители, особенно их помощники, желающие выслужиться, чтобы занять и себе место под солнцем, лезли во все дыры и только и делали, что нарушения высматривали. А осведомителей у них вполне хватало. В Речи Посполитой присказка такая была: «Не так страшен пан, как пидпанок». Так и в Московии. Не так бояре, как их управители и помощники донимали. Удивительного ничего нет. Такова жизнь. Изменить сложившееся положение дел можно было только лишь, по большей мере сбежав или получив свободу от бояр, но такие случаи были крайне редки.

Угораздило Федора по молодости влюбиться. Тут, конечно, сердцу не прикажешь, но я, если честно, не понимал, как можно было в двадцать один год жениться. Правда, жена попалась Федору молодая и сметливая. Всем хороша: и заботлива, и красива, и Федора любила, да только все до одного момента. Девке было восемнадцать лет всего, да глаз на нее положил один из управителей. Жениться по обычаям он не хотел, а побаловаться был не прочь. Федора не боялся, считал его недоумком и болваном, у которого в голове одни опилки. Федор на него не обижался даже, когда узнал, что Фрол, так звали управляющего, за его женой бегает да все ее соблазняет. Не было зла у мужика. И не потому, что боялся. Что-то было такое в Федоре, что руку не мог поднять на человека, даже на лихого. Болезнь эта была следствием серьезных проблем, о которых скажу позже.

К тому времени, как я с казаками прибыл в Московию, Фрол, несмотря на отказ Малфы, подстерег ее и изнасиловал. Малфа позора не выдержала и с собой покончила. Федор чуть с ума не сошел, совсем тронулся, перестал разговаривать и в себе замкнулся. Дело свое продолжал делать исправно, только смотрел на окружающих странно. В этом взгляде чувствовались и растерянность, и боль, и обида одновременно. Мстить Фролу Федор не стал, хотя знал, кто обидел жену. Недобро только поглядывал на управляющего, а тот, как нарочно, мимо Федора все проходил да нагло так ухмылялся, поучал его, как дело надо делать. Грозил, что Федор батогов получит за то, что не делает дело в срок. В общем, даже кузнецы за него заступились. Федор же никак не мог в себя прийти после смерти жены. А скоро с ним и вовсе плохо стало: припадки начали случаться.

Я же с казаками прибыл в Московию в середине осени, как раз перед первыми холодами, когда лист с деревьев уже в своем большинстве опал, устелив землю. Только ели и сосны радовали взгляд зеленым нарядом. Утром на лужицах уже был ледок, пар валил изо рта. Холод наступал. И это было только лишь начало зимы, которая в этом году пришла рано. Вот только не помешала зима произойти событиям, о которых я вкратце сообщу.

Знал я, что эта затея с Московией и купцами шита белыми нитками, что ловушка это для меня и хлопцев, но все равно пошел, здраво рассудив, что в таком случае мы будем в Московии на законных основаниях. Нас ведь обещали встретить возле Курска и сопроводить, когда мы в тамошние места доберемся. А шляхами да переездами, если кони отдохнувшие, не так уже и далеко от Запорожья до границы с Московией. Она, конечно, никак не обозначалась, но изменения, которые происходили по мере того, как мы с казаками все дальше скакали на север, говорили сами за себя. Все меньше побеленных хат я замечал, как мы приблизились к границе Слобожанщины и Московии. Местность и люди менялись. Начались постепенно лесочки, которые все больше переходили в густые леса, чем ближе к Москве мы приближались, да и холоднее стало, даже кунтуши не помогали порой от пробирающего холода.

Так рассказ повел, что забыл сказать о приключении, которое последовало с самого начала нашего путешествия. Если, как говорят, не заладилось сразу, то потом точно все вкривь и вкось пойдет. Так и в нашем случае вышло. Я вообще тогда не слишком понимал, на кой Антохе нас преследовать? Понятно, что я ему был нужен, но зачем? Чтобы счеты свести? Так неужели ради того, чтобы отомстить, а я перед ним ни в чем виновен не был и дорогу ему не переходил, следовало рисковать своей жизнью и жизнью казаков, которые не знали, зачем они пошли, последовав за первым помощником Антохи – Семеном по кличке Буйнак. Казак он был справный, да только попал под влияние Антохи, который его под себя приспособил. Как они там тренировались и что вместе делали, точно не знаю, но, Семену эти тренировки точно впрок не шли: злее он становился, но вместе с тем растеряннее и уязвимее.

Почему так говорю, пришлось впоследствии с Семеном неоднократно беседовать, помогать ему восстанавливаться. Антоха же позицию занял верную, как для себя. Он вроде бы и не при чем был, но вместе с тем держал руку на пульсе. Меня хотел контролировать. Заказ у него, как оказалось позже, был на меня. Слух прошел, что я многое знаю и умею из того, что другие батьки делать не могут. К тому же по каким-то неизвестным каналам мои недоброжелатели из Франции шепнули на ушко пару словечек людям из Московии, что надо, мол, проверить некоего выскочку, сбежавшего от расплаты. При этом меня, как и прежде во Франции, уличали якобы в связях с дьяволом и нечистой силой. В общем, наговорили «по секрету» с три короба, наплели такого, что, когда я из уст некоего лица услышал малую толику того, что обо мне говорили, мне оставалось только лишь за голову браться. Умеют же люди врать и оговаривать. С другой стороны, на этом некоторые и стоят…

Впрочем, мне было не привыкать. Во Франции, если бы не покровительство первых особ, меня бы где-нибудь запытали, потому что умел много, а как это делать, кроме меня никто не знал и повторить не мог. А тут ведь как, если ты умеешь что-то такое, что другим недоступно, особенно оружием хорошо владеешь, стало быть, опасен. Там меня в еретики записали и чуть ли не в ведьмаки, сделали из меня этакого нарушителя устоев, а в Московии, как только я появился, меня сразу же волхвом нарекли. Да, глупости, подлости, а еще больше невежеству людскому предела нет. Скажут что-то лишь бы сказать, а потом, как ярлык, на тебя это накладывают. Остальное уже значения не имеет.

Волхвы, кстати, в те времена были, скажем так, нарушителями устоев, которые только-только формировались в Московии. По большому счету, люди хотя бы отчасти сведущие в некоторых вопросах, всегда были нужны. При царях да боярах всегда были такие умельцы, которые, если что было надо, сразу же привлекались для выполнения ответственных поручений, которые почти всегда были связаны с риском для жизни. Два приказа были в Московии: Тайный и Магический. Оба, скажу так, находились в тени, но на самом деле люди из этих Приказов во многом правили бал и по сути вопроса руководили ситуацией. Хорошо еще после Смутного Времени, а оно окончилось только лишь в 1618 году, эти Приказы не успели пока еще получить полноту власти. Иначе я бы из Московии вряд ли бы домой вернулся, учитывая обстоятельства.

Что же касается волхвов, то в большинстве случаев ими называли духовидцев, а также людей знающих и сведущих в деле энергетической работы. И большинство таких людей прекрасно уживались и с церковью, и с другими реалиями, работая на царя, да на бояр, а также на ближайшее царское окружение. Если ты этого делать не хотел, то тебе оставалось одно: сбежать куда подальше, хотя на самом деле тебя, если было нужно, нашли бы везде. Волхвов же, если говорить по сути вопроса, в Московии тогда не было. Магов, колдунов, ворожбитов хватало. Все больше полнилась ими земля, а чтобы волхвов – так те, кто за них себя выдавали, по большей части были теми же магами и колдунами.

В чем разница? Если брать волхвов-радетелей, то они были неким связующим звеном между источником Рода и сородичами. А сейчас открою тайну, которую потомки точно не знают. Источник, с которым работали волхвы, был базой данных Родинайского содружества, которое прекратило свое существование миллиард семьсот миллионов лет тому назад. Доступ к базе и к источникам энергии этой цивилизации имели вначале сотни, потом десятки, а потом всего лишь единицы волхвов. К нашему времени эти базы, их обеспечение и сами источники энергии уже исчерпали себя, разложившись. Так что говорить о волховском движении не приходилось. Волхвы – да не те, – вот, что можно было сказать человеку, сведущему в этих вопросах. Если говорить по чести, то окончательный уход волхвов и их помощников из Московии состоялся в 1382 году, как раз перед тем, как Тохтамыш по договоренности с князем Дмитрием, которого прозовут впоследствии еще и Донским, сжег Москву.

К чему я это все говорю, вроде бы как прерывая рассказ? Лишь к тому, чтобы приподнять покров тайны, поскольку одно из главных действующих лиц Куликовской битвы – богатырь Пересвет, в нынешнем его воплощении был Федором Телеповым. Я, зная это, невзирая на опасности, на самом деле прибыл за Федором, чтобы поддержать его и отвести от опасной черты, к которой он подошел.

Реальный Пересвет не погиб, как это будет рассказано, в поединке с Челубеем. Серьезное ранение поставило Пересвета на грань жизни и смерти. Почти год он восстанавливался, вынужден был еще через год покинуть Московию и уйти в Литву. Жизни в Московии ему не было, несмотря на то, что он был одним из героев Куликовской битвы. Если говорить правду, то, кроме единиц, всех участников Куликовской битвы, а большая часть воинов была именно из Московского княжества, использовали, проехавшись на них. И дело тут не в наградах, не в признании заслуг, а в обычном предательстве интересов воинов князем Дмитрием и его ближайшим окружением, которое за спиной народа договорилось о дружбе и сотрудничестве с Тохтамышем, подвластными ему ханами и мурзами.

Пересвет, конечно же, не был иноком, и никакой Сергий Радонежский его не тренировал и не вдохновлял, не принимал он и пострижение после битвы. Эту басню придумают в будущем, чтобы фиговым листочком прикрыть правду, которая, скажем так, неблагозвучна и неблаговидна, тем более, совсем не вписывается в концепцию борьбы с татарами и их игом, которого, по сути, не было. Была на самом деле, договоренность элит, окружавших Тохтамыша, а потом других ханов, с великим князем.

Московия, от этой правды никуда не деться, входила в состав Золотой Орды, проще, единую державу называли Тартария. Никакой вопрос о самостоятельности, об освобождении Московии, ни Руси не стоял. Князья, и Дмитрий не исключение, которые по ногам и рукам были связаны обязательствами и договоренностями. Проблема была в том, что народ, который беспощадно обдирали, был доведен до отчаяния поборами. В нем нарастал гнев, а его надо было куда-то выплеснуть.

Князь Дмитрий счел, что лучше использовать этот гнев в нужном русле. Одним из его новшеств было то, что он начал создавать и обучать профессиональную армию. Войск, которые были под его руководством, было явно недостаточно, чтобы воевать на разных фронтах. Воинов же надо обучать. И прибегнул князь к помощи ушкуйников, точнее, учителей-волхвов, бывших признанными авторитетами в своей среде, а также пользовавшихся заслуженным уважением в кругу воинов. Это же ему посоветовал Боброк Волынский, который перешел на службу к князю. Только за службу и обучение учителя-волхвы хотели, ни много ни мало, получить землю и быть свободными от налогов и податей. Также этого они хотели для воинов, которых обучали, и их семей. И надо сказать, что Дмитрий, рассудив, принял условия. Воины и их учителя много не требовали. Правда, поддерживали они копное право и почти все были язычниками.

Это слово я не люблю, оно, как ярлык, обозначает диких и забитых людей. Правда в том, что в Московии жители, особенно из воинского сословия, тогда преимущественно соблюдали закон Прави, почитали предков, соблюдали общинные традиции. Дмитрий вынуждено шел на уступки, осознавая, что даже на таких условиях может извлечь для себя, в конечном счете, выгоду. Ведь изначально он не собирался выполнять договоренности, но для виду почти восемь лет соблюдал их, надеясь пожать плоды, дождавшись удобного момента. И препятствия на этом пути его не смущали. Чутье Дмитрия и помощь со стороны некоторых лиц подсказывали, что он действует правильно.

Не смутило Дмитрия и отлучение от церкви. Действительной причиной этого отлучения была его связь с волхвами и язычниками, как считали его духовники и другие церковные служители. Им не нужно было освобождение от татар и дани. Ведь татары не брали дани с церкви, а значит, и со всех крестьян, работавших на духовенство. Взамен этого по негласным, но выполняемым договоренностям между татарскими князями и церковниками народу надо было терпеть, что и преподносилось под тем или иным предлогом. Вот только чаша терпения рано или поздно переполняется, после чего жидкость, наполняющая чашу, проливается. Дмитрий в отличие от многих это прекрасно понимал. Знал он и то от предсказателей, что ему суждено, если все получится, сыграть основополагающую роль в становлении Московии, как ведущего княжества.

Дмитрий же, как казалось многим, пошел против течения и установленных порядков, укрепляя свою единоличную власть на местах, не только грозя татарам, но и всерьез пододвигая их. Многим было невдомек, что Дмитрий, учуяв тенденции, четко понял одно: если он не станет во главе народного недовольства и не скорректирует его в нужную сторону, за него это сделают другие. Момент назрел. Ополчение обучалось у опытных воинов. Ведущими волхвами-воинами были Издекша, Микоша, Радич, Добросвет и Светогор. Старшим над собой волхвы признавали Радогоя. Ему накануне битвы исполнилось семьдесят два года. Именно Радогой и придумал план, который осуществил воевода Боброк Волынский в ходе Куликовской битвы.

У каждого из пяти волхвов-воинов были помощники – десять-двенадцать человек. Их число доходило до двадцати, а то и тридцати опытных воинов. Именно эта группа и обучала ополчение. Пересвет же был самым младшим сыном Издекши, который с малолетства готовил его, как воина-силовика. На бой Пересвет пошел в возрасте двадцати шести лет в расцвете сил, а через два года вынужден был покинуть Московию и уйти в Литву. Там он прожил почти восемь лет, после чего вернулся домой, но, тем не менее, прожив три года в Москве, вынужден был снова покинуть родные для него края, на этот раз навсегда и перебраться в Литву под Смоленск. Погиб Пересвет в битве под Ворсклой в 1399 году в возрасте сорока пяти лет.

Встает интересный вопрос: откуда казак Василий Галайда по прозвищу Куйбан мог знать, что Федор и Пересвет – воплощения одного и того же духа? Скажем так, мне пришлось уделить выяснению этого вопроса некоторое время, после чего, определившись, я больше не задавал себе вопросов, зная одно: мне необходимо помочь Федору. Почему? Если честно, то воплощение духа, которое представляла тогда моя личность, было отцом Пересвета. Будучи одним из ведущих волхвов, я ничего не смог сделать для того, чтобы помочь сыну. Пересвет же, наоборот, смог помочь своему отцу, а долг платежом красен, да и волхвы, с которыми я контактировал через время, не просили, но намекали на необходимость такого шага. Чем-то Федор был необходим и мне. Один из волхвов мысленно мне сказал: «Ты Федору поможешь, а он – тебе».

Так что во многом я, отправляясь за Федором, заботился и о себе. Я не знал, как впоследствии Федор мне поможет и поможет ли вообще, но чувство, сходное с долгом воина, вело тогда меня. Я обрел знание, и это знание для меня тогда не требовало чего-то большего или меньшего. Когда человек знает, то приходит и понимание, несмотря на то, что грядущие события могут сложиться в том числе и неблагоприятно для тебя. Мне особого труда просмотреть, что Федор по линии жизни попал в водоворот и в точку, в которой его жизнь может закончиться, не представляло.

В путешествии в Московию было много неясных моментов. Один из них мне пришлось сразу же прояснить. Для этого я отправил большую часть казаков вперед под видом того, чтобы они разведали путь, а сам с двумя казаками – молодым Остапом Куйбидой и Юрасем Заворотным по кличке Млынець стал подманивать Семена Буйнака, который, идя по нашему следу, попал в ловушку. Да он и не мог не попасть, учитывая приказ Антохи и то, каким Семен стал. Я ведь от разведчиков получил весточку о том, что по нашему следу идут провожатые, скрыто идут, но заметить их можно. Поэтому я четверым казакам сказал отстать и следить за казаками, идущими по нашему следу. Еще сзади, примерно на расстоянии дня пути, следовал Вереница с двумя десятками воинов.

Как только Семену доложили, что со мной только лишь трое казаков, а остальные ускакали, Семен не замедлил с действиями. Его Антоха подставил. Понял это Семен только лишь после нашей беседы, а произошла она, скажем прямо, при не очень благоприятных для него обстоятельствах.

В двух дневных переездах к северу от Запорожья, возле одной из речушек, пересекающих степь в этом месте, рядом с небольшим лесочком в балке, произошла моя встреча с поверенным Антохи. У него в помощниках было пятеро казаков, еще шестеро прискакали чуть позже, но в дело, видя то, что произошло, решили все-таки не встревать. Да оно и лучше было. Не хватало еще, чтобы казак против казака пошел, хотя такое частенько бывало. Я не мог допустить, чтобы в самом начале похода пролилась кровь, хотя, как я сразу понял, Семен прибыл именно с такими намерениями. В нем по мере нашей беседы должно было сработать нечто такое, что до некоторого времени не проявляло себя. Именно на это, посылая Семена вслед за мной, рассчитывал Антоха, да только не сбылись его замыслы тогда. Тем не менее, мне пришлось применить некоторые подзабытые со времен Франции навыки.

Я специально, осмотрев место, задержался на открытой местности возле лесочка. Куйбиду я оставил, но приказал ни при каких обстоятельствах в дело не вмешиваться, а Юрасю прямо указал, чтобы он переправился через речку и спрятался в тростнике. Ему я тоже сказал оружие не применять. Казаки – хлопцы молодые, одному двадцать три года, а второму – двадцать шесть. Выдержки и сноровки маловато. Пыл молодости в таком тонком деле, как разговор по душам, только мешает. Ведь к тому, чтобы он состоялся, надо еще прийти. Я уже тогда читал Семена Буйнака. Антоха просчитался, направив его с казаками по моему следу. Если бы он сам пришел, может, мне бы и грозила нешуточная опасность, но Антоха предпочел пока в дело не вмешиваться, не желая лишний раз рисковать. Я догадывался, но не знал точно на кого он работает и кому служит.

Брод возле речки был один и я, занял место точно перед ним, уселся, скрестив ноги, на землю, подстелив под пятую точку кунтуш и начал ждать. Не прошло и часа, как я почувствовал, что гости на подходе. Мои помощники пока что вели себя примерно, наблюдая за мной со стороны. В толк и Остап и Юрась никак не могли взять, почему это я остался, да еще и на открытом месте. Могло ведь в этих местах произойти, что угодно. И татарских разъездов и просто разбойников, желающих поживиться за чужой счет, хватало. Тем более что я не раз и не два, а постоянно им говорил, что риск надо постоянно уменьшать, а не, сломя голову, с саблей в руке и с открытой грудью идти на врага. С годами меня порадовало то, что и Остап, и Юрась моих советов послушались, благодаря чему жизнь долгую прожили.

События же в тот день развивались примерно так, как я и предполагал. Где-то ближе к полудню, когда солнце взошло высоко, но еще не было полдня, я вначале почувствовал, а потом и услышал стук копыт. Изменив позу и приложив ухо к земле, я какое-то время слушал, а потом усмешка промелькнула у меня на губах. Сомнений в том, кто шел по моему следу, у меня не было. Вскоре на горизонте появились едва различимые фигуры всадников, скачущие к броду. Я положения не поменял. Все также сидел и ждал, пока и не друзья, и не враги приблизятся.

Надо отметить, что Семен подстраховался и послал вперед разведчика, который узрел меня, одиноко сидящего, и сказал об этом старшему. Через некоторое время уже вблизи меня раздался стук копыт, а из-за небольшого лесочка показались скачущие казаки. Увидев меня, наблюдающего за ними, они слегка сбавили ход, пустив коней легкой рысью. Впереди группы на коне восседал Семен. Не доезжая до меня пятнадцати шагов, казаки спешились. Семен легко соскочил с коня и, оставив его помощнику, нахмурив брови, двинулся ко мне. Я, видя озабоченность на его лице, встал и слегка упер руки в боки, наблюдая за Буйнаком.

Казак, не доходя до меня трех шагов, остановился.

– Здоров був, казаче, – вырвалось у него с губ приветствие. – Заблудился или меня поджидаешь? Спутники твои где?

– Будь и ты в здравии. З нічев’я, чи як (от нечего делать или как), спрашиваешь? Да и зачем тебе мои товарищи нужны? Сам я. С тобой хотел поговорить.

– Вот он я перед тобой. Что хотел сказать?

Я слегка прищурился и усмехнулся, глядя на Семена. Бравый казак передо мной стоял и слегка покусывал ус, ожидая ответа. Если не знать, что он начал темные энергии привлекать, да все больше попадать под влияние Антохи, так можно было вообще признать его за молодца-удальца, так свободно и слегка вызывающе, слегка выпятив грудь вперед, подбоченясь, а второй рукой придерживая саблю, стоял Семен, поглядывая на меня.

– Тебе Антоха – батька, раз его поручения выполняешь?

Семен сразу же нахмурился. Правый кончик его губ дернулся, лицо разошлось в усмешке, не предвещавшей для меня ничего доброго.

– А кто ты такой, чтобы мне такие вопросы задавать? Я казак вольный. Что хочу, то и делаю.

– Ты не хочешь делать то, что делаешь, но избавиться от влияния Антохи сам не можешь. Темная хара тебя подавляет.

– А у тебя что, хара не темная? Нашелся тут один батька… И откуда ты взялся на нашу голову? Сидел бы во Франции, нет, ты на Сечь явился. Зачем? Чтобы нам мешать?!

– Кому нам? – я усмехался, глядя на Семена.

Слова он точно говорил не свои, а моя усмешка Семена слегка задела, а потом и взъярила. Вскрылось, видно, в нем все, что накопилось за годы. Угрожать мне начал, с грозным видом еще на шаг вперед придвинулся. Казаки за ним тоже под стать атаману себя вели: слегка зашумели, за оружие для видимости взялись да нахмурились, да только меня это не испугало. Я точно знал: все, что вижу – бравада и показательные выступления, чтобы меня задеть, зацепить или каким-то еще образом побудить проявить слабость. Шаг для этого Семеном был сделан. Он ждал ответа и я его дал, да не так, как он того ожидал.

– Ты думаешь, если тебя на сходе избрали главным батькой, то все сразу же это приняли? Есть много других достойных казаков (Семен намекал на Антоху), которые тебе ни в чем не уступят.

Я молчал, и это еще больше злило Семена. То, что в нем зрело долгие годы, вот-вот должно было выплеснуться на поверхность. Этого-то я и ждал, понимая, что должен вскоре стать жертвой атаки. Именно для этого и прибыл Семен. Антоха решил меня проверить через своего посыльного, – вот какой вывод я сделал, смотря чуть мимо Семена. Он, заводясь, все больше слабел и становился уязвимым. Контролировать уже тогда себя полной мерой Семен не мог. Произошло то, что и должно было произойти.

– Ты, если все, что думал и хотел, сказал, шел бы отсюда своей дорогой и не мешал бы. Не ровен час, с тобой что-то случится.

Сказал я слова, слегка усмехаясь, внимательно наблюдая за реакцией Семена, который в конец рассвирепел. Он чуть подался вперед, приблизив свою голову к моей, но на меня его действия никакого влияния не оказали.

– Ты Антохе скажи, чтобы он тебя больше не посылал никуда, а ты, как джура (оруженосец и прислужник из числа молодых парубков), не бегал бы, исполняя его приказания. Ты же казак вольный и свободный. Сам только что утверждал это. Да только по тебе этого не скажешь.

Я замолчал и прищурился, глядя на Семена, который с ответом не замедлил. Казак повел плечами, потом головой, а затем чужим голосом сказал:

– Проучу тебя сейчас при всех.

– Не промахнись, смотри, – пошутил я и сделал шаг назад и в сторону, уже догадываясь, что будет делать Семен.

Казак же понял мой жест таким образом, что я пасую перед ним и отступаю. Это прибавило ему желания проявить себя. Уже тогда Семен себя не контролировал. Был он широк в плечах и выше меня на полголовы. Росточком казака родители не обделили, вымахал, на радость им, как молодой дуб, высокий стройный и плечистый, да только вот с головой беда вышла… С другой стороны, она не выйти и не могла уже потому, что Семен попал под влияние темной хары. А если тебе говорить одно, а при этом, когда ты усердно выполняешь то, что советуют, умело ставить под контроль так, что ты, сам того не замечая, все больше попадаешь под чужое влияние, то выхода у тебя другого нет, кроме как получить урок. Если, конечно, найдется тот, кто тебе его преподаст. Семену, можно сказать, повезло. Нашелся я. Иначе бы, если еще год-второй таких занятий, неизвестно к чему бы пришел.

В ярости Семен схватился за кнут, который был у него за поясом и собрался хлестануть меня, да только не вышло у него ничего. Взявшись за кнут, он так и застыл, не в состоянии сделать какое-либо движение. Даже сказать тогда ничего не мог. Так и стоял, растерянно глядя на меня. Я же стоял и усмехался, глядя на Семена. Пришлось мне к казакам обращаться.

– Вы атамана своего строго не судите. Болен он и тяжело. Я помогу ему. Или, может, кто-то из вас хочет еще со мной силами померяться? Я готов.

Желающих не нашлось. Мялись казаки. Не за этим их посылали, чтобы силами мериться. Один из них, Степан Ставко, высказался, выразив общее мнение:

– Говаривали, что ты казацкие законы нарушаешь, против атаманов и кошевого идешь, что недостоин ты разведчиков и пластунов тренировать.

– Антоха говорил?

– И Антип Зайда, – уточнил Степан. – Также обвинял тебя в том, что ты магией занимаешься и его извести хочешь, что обманом место занял, влияя на казаков, подавляя их своей волей. Не по-казацки это, не по-братски.

Я в это время подошел к Семену, который так и продолжал стоять в столбняке и, нажав на точки на шее и на висках, слегка помассировал ему затылок. Семен сразу же зашевелился. Столбняк и немота начали проходить. Казак к жизни быстро стал возвращаться.

– Если товарищество меня в чем-то обвиняет, то должны быть конкретные доказательства моей вины. Где же они? Если в том, что я больше, чем кто-либо из вас умею, то я с детства, с семи лет, тренировался и с годами кое-что для себя понял и кое-чему обучился. Жизнь меня научила многому. И завидовать или негодовать по поводу того, что у кого-то так не получается, любому из вас так уж точно резона никакого нет. Каждый из вас, если его обучать, может даже тому секрету, который я только что показал, научиться. В этом нет ничего сверхъестественного или особенного. Все достигается трудом, разумением и тямой (соображением).

– А почему ты говоришь, что Семен болен? – спросил один из казаков.

– Потому что он за собой не следит и себя не контролирует, допускает эмоции. Семен движим инстинктами и темной харой, которая его все больше под себя захватывает и перестраивает. То, чем он занимается, не гопак, а издевательство над собой. Го – это каждый из вас знает, означает хозяин, а пак – движение. На этом пути Семен идет в обратную сторону. Он уходит и от хозяина движения в своем лице, и от сознательного действия, а это – путь в вырий (бездну).

– Умен ты, – откликнулся Онжик Велчинский. – Да только не на нашей стороне. Так и Антоха и Антип говорят. Традиции не уважаешь. Что-то такое свое придумываешь…

Я усмехнулся.

– Так если оно действенно, что еще нужно? Мне, как и что делать, даже батька не показывал. В общем говорил, о чем надо бы поразмыслить и что уразуметь для того, чтобы толк был. А что еще надо? В рот вложить? Так кем тогда будешь ты, если тебе вложат и все расскажут, да еще за тебя ногу или руку поднимут?

Онжик не нашелся, что ответить. В это время всерьез зашевелился Семен.

– Антип сказал, что ты Антоху обидел намеренно, при всех его унизил, когда он против тебя в поединок стал.

– Так ты за него, стало быть, отомстить пришел, да заодно проверить, на что я способен?

Семен молчал. Видимо, после массажа до него только лишь начало доходить, что его использовали.

– Так то ж поединок. Я обязан был показать, что умею. И не один Антоха на землю улегся, другие тоже в пыли оказались и что, за это мстить?

– Да, вышло по-дурацки, – почесывая затылок, признался Семен.

– Ты дал возможность себя использовать и провести. Я так скажу: уходи от Антохи. Нечего тебе под ним ходить. Он не атаман и не батька.

– Как так, не батька? – удивились Семен и казаки.

– Не на себя, а на Московию Антоха работает, и вы вместе с ним туда же метите…

– Так ляхи же еще хуже, – откликнулся Онжик.

– А чем ляхи лучше московитов? – неожиданно поддержал меня Степан. – Слова не держат. Тебя подбивают, а сами, если что – так в сторону. Я бывал в Московии и не раз. Там разные люди есть. Народ задавлен и темен, воздухом свободы и не пахнет, как у нас. Нам с казаками дважды за работу не заплатили, как обещали. А Смута была, так московиты с нами совсем по-другому говорили.

– Чего это ты былые обиды вспомнил? – отреагировал Семен, искоса на меня поглядывая.

Не знал он, как из ситуации выйти: то ли уйти сразу, то ли, пока слово за словом сказывается, окрепнуть и, найдя повод, проститься по-хорошему. Я ему в этом помог, спросил хлопцев:

– А почему бы это нам с вами не перекусить да не поговорить о делах. Мы ведь казаки, что нам делить? Провизия найдется, да и Семену я помогу. А то он что-то немного, как не живой.

– Сам справлюсь, – буркнул Семен. – Порчу что ли на меня навел?

Я снова усмехнулся и заявил:

– Магией и колдовством не занимаюсь. За это можешь не волноваться. Антоха, тот подколдовывает, да непонятно какие энергии призывает…

– А что ты на него ожесточился? Работает, и ладно, – отреагировал Онжик.

– Действительно, – поддержал его Лука Черницкий, – что тут такого? Если делу помогает казацкому, то почему бы этим не воспользоваться?

– Потому что в конечном итоге все проиграют и казаки в первую очередь.

– И откуда ты это знаешь? – спросил Семен, покусывая губу.

– Пойдем, к стоянке. Она вон там под деревом, – указал я на место нашего лагеря. – Остап, выходи, поздоровайся с братьями.

Остапа ждать долго не пришлось, а за ним, откуда не возьмись, появился Юрась, на лице которого хмурость сменилась широкой улыбкой при виде казаков.

– Так ты, батька, казачков приберег на последний момент, – усмехнулся Семен.

– В молодости редко кто из нас выдержан и знает, что делать в сложный момент. Зачем лишний раз провоцировать. Я крови не хочу. Ее и так на этой земле еще вдоволь прольется.

– Видишь будущее? – слегка насупился Семен. – Может, скажешь, что мне суждено?

– Не скажу. Твое будущее пока что сумрачно. Все будет зависеть от того, какое ты вскоре решение примешь.

– А что за решение? – живо поинтересовался Семен.

– Ближе к следующему лету ты определишься, с кем тебе быть и что делать. Я тогда уже на Сечи буду. Если у тебя возникнет потребность встретиться, тогда и поговорим…

– Странный ты батька. Почему конкретно не говоришь, а все недомолвками изъясняешься?

– А так лучше доходит. Думать тогда приходится. А как начинаешь думать, тут тебя и осеняет… Тебе, тем более, я ничего не должен.

В это время к нам уже подошел Остап. Зыркнув исподлобья на Семена, он, обращаясь ко мне, сказал:

– Гостей накормим тем, что есть. Если бы времечка больше было, могли бы и на костре утку поджарить.

– Откуда добыча?

– Так Юрась подстрелил. Без дела не сидит казак. Ты его отправил в дозор, а он еще и дело сделал: ужин нам всем подготовил.

Я посмотрел на Юрася, а потом на Семена, как бы спрашивая, готов ли он остаться. Семен же заторопился.

– Так перекусим, но без утки. Не голодны.

Я не возражал. Остап и Юрась тоже. Казаки, прибывшие с Семеном, также оживились. Хоть Семен и говорил, что они недавно поели, но аппетит, как я видел, после скачки разыгрался. Так что скромный перекус, а хлеба, сала, вяленого мяса, соли и трав для него хватало, пришелся, как никогда, кстати. Казаки, что из моего окружения, что прибывшие с Семеном, подобрели. Хоть и не пили, а языки развязались. Да и Семен оттаял. Уже не смотрел на меня так враждебно, когда только прибыл.

– Сказывают, батька, – хитро прищурившись, заметил он, – что ты с предками говоришь, которые давно умерли. Это правда? Значит, с загробным миром якшаешься?

– Ты меньше слушай, а больше соображай. Нет загробного мира. Есть миры и пространства, есть время, которое имеет свойства сохранять все то, что было и содержать в себе все то, что будет.

– Сложно говоришь, батька, – отреагировал Семен, хмурясь. – Это что же получается. Сто лет назад люди умерли, а они живут?

– А ты десять лет назад жив?

Семен недоуменно посмотрел на меня, а потом, усмехаясь, ответил:

– Жив, конечно. Я и сейчас живее, чем когда-либо.

Смех товарищей был ему ответом.

– Так и те, кого ты считаешь мертвыми. Сейчас, в том времени они также живут и не умерли от старости или в бою. Это надо понимать…

– Батька, что у тебя все так сложно? – слегка гримасничая, не выдержал Семен. – Мы люди простые. Скажи, что нам делать и мы, если почувствуем, что это необходимо, будем выполнять поручение…

– Вот видишь, – сразу поймал я его на слове, – ты думать не хочешь и не приучен. За тебя кто-то думает, а ты выполняешь, часто даже не задумываясь, к чему это приведет. А если бы тебя Антоха направил бы еще к кому-то, кто дело знает наше, что тогда?

На лице Семена отобразилось вся гамма чувств.

– Не знаю, – под хохот казаков признался он. – Антоха тоже батька. Мне что же, его не слушать?

– Себя в первую очередь слушать надо. Тогда многое прояснится. Ты хоть и говоришь, что казак вольный, но таким, не обижайся, не являешься.

– Ты что ль, такой? – сразу же с вызовом возразил Семен.

Мой ответ его удивил:

– Да и я во многом не свободен. Если бы по-другому было, не сидели бы здесь и не говорили бы о том, что поминаем.

– Кто же тогда свободен? – не выдержал Семен.

– На Земле, где мы живем, таких нет.

Мой ответ ошарашил и Семена, и казаков. Они от некоторой неожиданности даже есть и беседовать на какое-то время прекратили и на меня уставились.

– Это ты загнул, батька, – первым откликнулся Онжик. – Как это – нет свободы? Мы же свободны здесь и сейчас!?

– Если ты казак, – был мой ответ, – то ты выполняешь законы воина и Сечи, товарищества, пусть и неписаные. Кто обязан что-то делать, тот уже не свободен.

– Батька, не утомляй измышлениями! – как от назойливой мухи отмахнулся от меня Семен. – Ты умен, не скрою. Поесть дай, да поговорить.

– Ты уедешь скоро. Меня дождись. Поговорим. Важное решение для себя до беседы не принимай. Я тебя предупредил.

– Это ты на что намекаешь? – оживился Семен.

– На то, что думать нужно прежде, чем делать.

– Поговорил бы ты с Антохой. Зол он на тебя, – признался Степан. – Они с Антипом и Митрофаном считают, что это ты их подвинул, что тебе вместо них доверили тренировать казаков. Расчет был на другое. Раду ты впечатлил умениями. Как ты это делаешь, до сих пор понять не могут…

– Вот и злобствуют, – завершил фразу Остап и выразительно посмотрел на меня.

Я едва заметно повел головой, показывая, что не надо было встревать. Степан же, само собой, без внимания высказывание Остапа не оставил. Посмотрел на него косо и сказал:

– Не тявкай. Молчал бы.

Может, и драка бы началась, но в это время Юрась, стоявший чуть в стороне, сообщил:

– Казаки с разведки едут. Скоро будут.

Гости повернулись в сторону, куда указывал Юрась, но там пока никого не было.

– Точно едут, – настаивал Юрась и усмехался.

– Нам пора возвращаться, – заслышав эти слова, отчеканил Семен.

Я никого не удерживал. Семен с казаками уехал, а Остап, подойдя ко мне, спросил:

– Я так понял, что Семен тебя зацепить и проверить хотел. Странно получается. Вроде все мы казаки, одно дело делаем, а выходит, что между нами вражда…

– Зависть никого не красит. Семен казак справный, но попал под влияние. Он даже не понимает, под какое, не осознает, что чужая воля им управляет, вот и делает ошибку за ошибкой. Себя в глупое положение перед казаками ставит. Теперь вот, если не рассудит здраво, на Антоху озлится, а тому этого только и надо.

– А зачем? – искренне удивился Остап.

– Проявление злости – слабость. Это больше от безнадежности идет, от эмоций и от видения перед собой в человеке врага.

– А разве не так? Разве ляхи, турки и татары нам не враги?

– Это, если не вникать в суть вопроса, не видеть, что за этим стоит. Ведь что нам остается, за саблю взяться и на врага броситься, умереть в бою с честью. А скажи, кто жить будет? Ведь жизнь нужна для того, чтобы с собой разобраться, прийти к пониманию важных вопросов. Смерть казака – радость врагам.

– А если ничего другого не остается, как умереть с честью в бою?

Я усмехнулся. Себя в молодости вспомнил. Думал я примерно так же, как и Остап, да поумнел с годами.

– Жить надо так и дело свое делать, чтобы в подобные ситуации не попадать, а если и попасть, так выйти сухим из воды, выжить на счастье себе и друзьям. Для этого и нужно овладеть казацкой наукой.

– И тогда тебя сабля и пуля не возьмут? – прищурился Остап, как бы спрашивая своим видом, не обманываю ли я его.

– Задеть, конечно, может, но жить, если научился кое-чему, сбережешь. Так что учись, казаче.

– Сказывают, что ты не за деньгами едешь…

– А я от денег не отказываюсь, как и от другой награды.

– На Сечи говорят, богат ты, – не отставал Остап.

– И что? Хочешь, чтобы я с тобой поделился?

Остап сразу же обиделся, чуть голову в сторону повернул, посерьезнел сразу и нахмурился, искоса на меня поглядывая.

– Я не из-за денег спрашиваю, – пояснил он.

– Через тебя кто-то выведать хочет, чем я живу и как на жизнь зарабатываю, что умею делать и где у меня на всякий случай золотишко припрятано. Ты за собой смотри, а что надо будет, со временем узнаешь. Куда тебе спешить? Если ратных подвигов хочешь, то за жизнь так саблей намашешься, что потом, когда остановиться захочешь, не сможешь, как я сейчас.

– Это почему ты остановиться не можешь? Ты же батька!

– Есть то, что от меня не зависит. В Московии придется былое вспомнить…

– Так там же нет войны.

– Поэтому тайные удары исподтишка самые опасные. Не знаешь, когда и что ждать от врагов, особенно, когда их не видишь.

– Так зачем тогда мы туда едем?

– Узнаешь скоро. Когда видишь своими глазами, что происходит, других подтверждений не нужно.

Юрась, наблюдавший за нашей беседой издалека, молчал, не вмешивался, хотя ему хотелось несколько слов сказать. Я посмотрел на него, предлагая высказаться, но Юрась только лишь рукой махнул в направлении приближающихся всадников. Возвращались казаки, посланные в разведку. Семен с казаками между тем уже был далеко.

– А ведь он был готов и саблей тебя полоснуть, – неожиданно заметил Юрась. – Я даже вздрогнул, когда Семен на тебя кнутом замахнулся. Я бы так дело не оставил. Негоже казакам так между собой отношения выяснять. Какая вообще разница, кто обучать будет казаков? Что, Антип и Антоха не знают казацких законов?…

– Знают, но жить по ним не хотят и не живут, – отреагировал я. – Им они не нужны. Им главное – положение и возможность заниматься тем, чем они занимаются: магией да заговорами. Это проще всего, вместо того, чтобы думать, сопоставлять и учиться это делать. Ума много, чтобы что-то пробормотать и привлечь неизвестно откуда, не надо. Потом чаще всего не знаешь, что с этим делать. Думаешь: и чего я полез, а не сдержался.

– Так и ты, батька, подколдовываешь, – усмехнулся Юрась.

– Нет, этим не занимаюсь. Если бы занимался, то не был бы с вами сейчас.

В это время вдалеке показались казаки. Беседа сама собой закончилась. Вскоре Тимофей Лугница, старший группы, был возле меня. Обозрев нас с ног до головы, слегка усмехаясь в усы, казак спросил:

– Чую чей-то дух не наш. Гости были?

– Уже уехали, – бодро отрапортовал Остап.

Тимофей искоса зыркнул на него, но смолчал.

– Впереди путь на дневной переезд пока свободен. Хотя, все может случиться. Шаек бродячих да отрядов хватает, хоть и осень.

– Отдохните немного и в путь двинемся.

– Да не устали мы. Можем, хоть сейчас путь продолжить, – сообщил Тимофей. – Правда, хлопцы?

Казаки дружно подтвердили.

– Передохнуть не помешает часок, – настоял я. – Да и кони потом легче пойдут…

Тимофей и казаки не возражали. Передохнув, мы отправились в путь. Ехали рысью, иногда на шаг переходили. Не торопились, ждали Славка Вереницу с казаками. Я подозревал, что он не выполнит моих наставлений и возьмет в путь с собой еще казаков. Так оно и вышло. Через день нас нагнал Славко, но не с двумя десятками казаков, а с двенадцатью воинами. Я, глядя на него, вздохнул, но перечить не стал, бегло бросив взгляд на казаков.

– Я, как мы с тобой и договаривались, лучших привел. Им уже заплатил, – пояснил с хитринкой в голосе и во взгляде Вереница. – Да не помешают нам. Хлопцы все справные, в оба глаза глядят. Я им все пояснил, не неволил. Кто захотел, тот со мной пошел…

Итого подобрался вместе со мной и со Славком отряд небольшой – всего в двадцать четыре казака. С другой стороны, хлопцы все, как на подбор, хоть и разные, но к тяготам походов привычные, неунывающие и дело свое знающие. Не скучно нам было в Московии, о чем дальше расскажу.

Вереница, оказывается, с Семеном предметно поговорил и предупредил его, чтобы он на себя полагался, а не на слово Антохи или еще кого-либо. Промежду прочим намекнул Семену, что его на самом деле ни во что не ставят, а используют, чем повторно побудил задуматься казака. Отмечу, что Славко палки не перегибал и сказать умел. Конечно, из себя, бывало, выходил, но с Семеном вел себя ровно.

Что же касается дальнейшего пути, то прошел он до места встречи с поверенными купцов без приключений. О том, что было дальше, в следующем рассказе.

Встреча с купцами

Миновав с казаками Слобожанщину, мы все дальше углублялись в Московию. Смена пейзажей была очевидна, даже разительна. Исчезли побеленные и аккуратные хатки, вместо них появились деревянные срубы. Изменения происходили и в одежде. Людей в привычных шароварах вообще не было видно. Изменились и наряды женщин. Все чаще стали попадаться лесочки и леса, особенно, как миновали Белгород. До Курска было рукой подать. Тем не менее, встреча с купеческими поверенными произошла раньше.

Весть о том, что небольшой казацкий отряд неспешно, не скрываясь, продвигается по одной из дорог, быстро распространялась по округе. Два раза дорогу нашему отряду преграждали вооруженные люди: первый раз местные казаки, выполняющие роль дозорных, второй – вроде как стрельцы, но не поймешь сразу. Одни в кафтанах, а другие в чем попало одеты, зато вооружены и смотрят подозрительно. Я бы, если бы их где-то на дороге в сумраке встретил, подумал бы, что разбойники. По лицам было видно, что готовые, если надо, оружие в ход пустить.

В двух случаях разошлись миром. Во втором, правда, пришлось с сотником поговорить. Смотрел он на нас подозрительно, брови хмурил. На мой вопрос, чем мы ему не угодили, сказал с недовольством в голосе:

– Много вас тут по дорогам шляется. Татар видели?

– Не было такого.

– Вот так всегда, – заключил сотник. – Татар никто не видел, а они нападают, хотя и заставы стоят и укрепления сделаны…

Недовольство сотника, как мне потом сказали, было вызвано банальной причиной: не платили жалования. Тем не менее, он хоть и хмурился, был не любезен, но останавливать нас не стал. Спросил лишь только те ли мы казаки, которых Мамута ждет.

– Кто? – переспросил я.

– Управляющий Толкуновых, – неохотно пояснил сотник и снова нахмурился, как будто что-то неприятное вспомнил.

– А где он нас ждет?

– Стало быть, это вы, – задумчиво молвил сотник, вздохнул и криво усмехнулся.

Чутье мне подсказало, что надо бы расспросить подробнее о встрече. Видно было, что сотник, его Михаилом звали, многое знал, но говорить не спешил. Да оно и понятно, кто же будет с незнакомцем откровенничать, если, конечно, незнакомец не составит ему компанию в заведении, где место всегда найдется жаждущим людям, если у них есть деньги… Такое заведение нашлось. Пришлось угощать, а потом выслушивать рассказ полупьяного Михаила. И я не пожалел, несмотря на то, что не пил и мне приходилось выслушивать иногда бредовые речи, что зашел в питейное заведение.

Как оказалось, Толкуновых, а также Муратовых, которые вместе с ними купеческим делом занимались, с некоторого времени стали преследовать неприятности: то пограбят караван, то товары попортятся, то не заплатят полную цену за товар. Но это еще ничего. Совсем недавно убили Никиту Толкунова, одного из купцов, младшего брата Митяя. Кто убил, до сих пор не нашли. То, что убийство было заказным, сомневаться не приходилось даже со слов полупьяного Михаила. Он, хоть и пил, но дело свое знал и ухо востро держал. С другой стороны, по-иному в здешних местах и быть не могло. Михаилу доверяли. Князь Бельский, чье войско несло дозор в здешних местах, полагался на него и воинов, а что вид у них был, скажем так, слегка пошарпанный, так это ничего, когда надо было, дело делали исправно.

Когда я спросил о разбойниках и грабителях, могущих в здешних местах кого-то ограбить, то Михаил скрывать не стал, взглянув на меня, слегка качая головой, так и сказал:

– А что ты хотел? Есть и разбойники, особенно, если у них покровители.

Последнее слово Миша, хоть и рассудок у него после обильного питья помутился, произнес тихо, прикладывая палец к губам, но, несмотря на это, его душа хотела высказаться, и ничто ему не могло помешать это сделать. Мне же только этого и надо было.

– Так что, стало быть, князь не может разбою конец положить?

Сотник как-то странно на меня посмотрел и криво усмехнулся, а потом махнул рукой так, что чуть с лавки не слетел. Было видно, что достало его такое положение дел.

– Как проходной двор, вырвалось у него.

– Где проходной двор?

– У нас тут ходят все, немцы, поляки, французы, вы вот теперь…

– Так, а что плохого? – не понял я.

– Смута миновала, все ходят, все успокоиться не могут…

Понять Михаила можно было. Воином был он, как я сразу заметил, и прирожденным, и потомственным. Так и оказалось, когда разговорились. Беспорядок его задевал, особенно, когда старшие начальники говорили не делать то, что следовало.

– Я б этих грабителей бы, во как, – Михаил в сердцах сжал шапку изо всей силы, – но не велят, – уже тише добавил он. – Кому-то, стало быть, они нужны.

Эти слова Михаила запали мне в память. В них уже тогда я почувствовал скрытую угрозу себе и казакам. Смерть Никиты я сразу же посчитал дурным знаком. Только сейчас я стал осознавать, в какую сложную игру я впутался, Линия моей жизни подошла близко к линиям жизни купцов, о которых я не так и много знал. Хотя, а что тут знать? Чтобы быть купцом, следовало не только сочетать в себе качества хозяина, торговца, воина и организатора, но и, что немаловажно, иметь высоких покровителей при царе. И то, это могло и не помочь в дальних краях… Сколько караванов было пограблено и сколько откупных дано, подарков подарено, а связей налажено – знали только лишь купцы и их ближайшие помощники.

Купеческая братия во многом содействовала распространению влияния Московии, но, как я понял позже, во многом царь и бояре некоторых купцов не жаловали. В данном вопросе у бояр также были свои любимчики – купцы, делившиеся с ними частью дохода. Нередко между купцами и их покровителями шла самая настоящая война. И в этой войне за рынки и за влияния использовались все методы. Если убийство решало проблему, то к нему прибегали без колебаний. Угрызений совести убийцы, тем более их заказчики, не испытывали и муки совести их не потрясали. Все было просто: сделал дело и за руку тебя не схватили, значит, все в порядке.

Философия, впрочем, понятная. Многие из высшего света во Франции, где я жил долгое время, особенно отцы иезуиты, так и действовали. Тут уж, как говорится, рот раззявил, остался без зубов от удара кулака. И это в лучшем случае. Победителей ведь не судят, а побежденные в любом случае становятся во всем виноватыми. Именно в таком положении загнанных и преследуемых оказались Толкуновы и их помощники. Это я понял сразу, как встретился через несколько дней с их доверенным лицом в Курске. Этот городок произвел на меня двойственное впечатление. С одной стороны, тут кипела жизнь, а с другой – чувствовалась во всем этом кипении какая-то непонятная истома и наигранность. Меня почему-то проняло чувство некоторой жалости к людям, живущим в городке, к происходящему с ними. Подивился себе, но скрытую причину прояснил для себя только лишь дома, уже после завершения опасного путешествия.

Афанасий Гаврилович Анукеев, доверенное лицо Толкунова, встретил нас еще за Курском. У него были свои осведомители, которые сразу же донесли о нашем приближении. Поэтому у нас с казаками вопросов, где остановиться, не было. Афанасий имел здесь постоялый двор, а места заранее зарезервировал. Пока казаки располагались на постой, Афанасий, искоса поглядывая на меня, сделал едва заметный знак. Я вышел во двор, где получил предложение побеседовать с глазу на глаз. Славка Вереницу я оставил главным, а сам пошел в терем, который возвышался не так далеко от двора.

Беседу нашу привожу вкратце, чтобы было понятно, что меня и казаков ожидало в здешних краях. Афанасий мужик был крепкий лет сорока пяти. Борода его старила, но живые глаза, в которых пробегала тревога, выдавали в приказчике незаурядную натуру. Видно было, что Афанасий пользовался особым доверием хозяев. По сути, он тоже был купцом, но, скажем так, не такого высокого ранга. На нем больше была организация перевозок товара. Поэтому, как я сразу же предположил, мечом и копьем он обязан был уметь управляться. Пил и ел Афанасий немного, хотя стол, за который меня усадил, изобиловал яствами. Я не пил. Афанасий, видя это, только хмыкнул.

– Не доверяю людям, которые водку в рот не берут. Что-то гнилое в них есть, – сходу заявил хозяин, сделав знак прислуге выйти.

– Так и в тех, кто пьет, гнильцы не меньше…

Афанасий, сидевший за столом напротив, усмехнулся.

– Сказать умеешь. Знаешь, зачем тебя с казаками позвали?

– Обоз охранять, так мне передали.

– Обоз – второе дело. Серьезнее у нас проблемы, а тебя рекомендовали, как одного из лучших в своем деле, сказывали, что ты во Франции особые поручения выполнял. Врали, аль нет?

– И такое было.

Афанасий какое-то время молчал, а потом с его губ слетели следующие слова:

– Если поможешь, за деньгами не постоим. На всю оставшуюся жизнь заработаешь.

– Звучит, как угроза, – отшутился я, но Афанасию было не до смеха.

Он нахмурился, вздохнул, погладил голову, размышляя, чтобы сказать.

– Скрывать не буду. Трудное у нас положение. Хуже то, что знаем, кто против нас злобу копит и татей подбивает нас обворовывать, но не получается с этим совладать. Слышал, что Никиту убили?

– Убийц нашли?

Афанасий крякнул и сразу же рукой махнул.

– Да, где там. Я знаю наверняка, кто это сделал, но доказательств нет. Да и у тех, кто татей на дело подбил, заплатив им, высокие покровители, возле царя ходят. О Шереметьевых слыхал?

– Упоминали при мне это имя.

– С их ведома нам жизни не дают. Делом завладеть хотят…

– К царю ходили на поклон?

– Пустое, – вздохнул Афанасий. – До царя далеко, даже до первых бояр не дотянуться. К ним с пустыми руками не ходи, дать что-то надо. Без этого – никак.

– Мы с казаками вам, зачем нужны раз так?

– Тут вот оно что получается, – после некоторой паузы, поглаживая бороду и слегка щурясь, как будто прикидывая что-то в уме, обмолвился Афанасий. – Нам бы исполнителей поймать, да кости им помять, чтобы неповадно было больше лезть.

– Так деньги плачены. Других найдут, если эти откажутся.

– Нам бы так поймать, чтобы живы остались тати, – пояснил Афанасий. – Чтобы мы их могли, как доказательство предъявить кому нужно и на купеческом сходе и, если понадобится, то и на Думе боярской. Все должны видеть воров! Все!

– А что тогда тебя волнует, что брови хмуришь?

– От тебя ничего не скроешь. Намекнули нам, что скоро Митяя собираются жизни лишить. Может, ты нам поможешь его жизнь уберечь? Ты не стесняйся, говори, сколько хочешь. Нам бы зиму пережить, да весну продержаться до времени, когда в путь отправимся. К Перекопу пойдем. Соль нужна, и не только соль…

Афанасий хитро усмехнулся.

– Не все говоришь, – с некоторым опозданием отреагировал я. – Ты не скрывай, прямо говори, что нужно.

Афанасий опять глубоко вздохнул и после короткой паузы признался:

– Женщина тут замешана.

Я усмехнулся и озвучил первое, что пришло в голову:

– И у кого зазнобу отбил?

Афанасий, глядя на меня, чуть подался назад и сглотнул, шевеля плечами.

– С нечистой силой якшаешься или колдуешь, порчу нагоняешь?

– Я этим не занимаюсь.

Но Афанасий, в котором вдруг проснулась подозрительность, верить мне не спешил. Он искоса пристально поглядывал на меня, оценивая, чего я стою. Я же молчать не собирался и по-дружески так ему сообщил:

– Ты, если что знаешь, не таи. Выкладывай. Так лучше для всех будет. Для тебя и Митяя в первую очередь. Обмолвок не люблю, как и возни за спиной. Мы с хлопцами сегодня здесь, а завтра – исчезли, как будто и не бывало. Мне жизнь дорога, как и побратимам, но плата щедрая поможет нам понять друг друга.

Афанасий усмехнулся.

– Другой разговор, – как-то даже победно известил он меня. – Но посмотреть, на что ты способен, как защищать будешь кого-то из нас, если поручат, я обязан. Товар, сам знаешь, всегда говорит сам за себя. Если меня устроит то, что ты можешь и хлопцы, сразу же заплачу золотом.

– И что ты хочешь увидеть? – спросил я, уже догадываясь, что мне предстоит продемонстрировать.

– Двор у меня широкий и места в нем много. Воины есть. С ними сразишься, покажешь, на что способен, тогда беседу продолжим.

– Будь, по-твоему, – согласился я.

Спорить с Афанасием было бессмысленно. Меня сразу же могли уличить в трусости. Отказываться, раз пришел, тоже не стоило. Пришлось слегка размяться. Я ведь на обед был зван. Погода, хоть и прохладно было, стояла солнечная. Ветра не было. Только редкие тучки кое-где омрачали улыбку ослепительно-синего неба, которое в эту пору поражало взор особенной глубиной и проникновением. Легкая печаль – спутница осени, подкрадывалась и навевала едва заметную тоску. Я слегка повел плечами, отгоняя ее.

«Все, как и прежде, – подумалось мне. – Вначале проверят, а потом покатится дело, как колесо с горы, все больше ускоряя ход».

– Много ты не ел, – долетели откуда-то издалека слова Афанасия. – Может, сейчас разомнешься?

– Пускай вои твои перекусят, отдохнут.

– За них не беспокойся. Они всегда, если надо готовы силами померяться.

– Тогда пойдем, посмотрим на них, – предложил я и сразу же вслед за хозяином вышел из дома.

А двор у Афанасия был действительно просторный. Тут возились, занимаясь повседневными делами, полтора десятка людей, преимущественно мужчин.

– Аника, – зычно позвал Афанасий одного из воинов, – Потапа позови, пусть подойдет. И Истомшу также кликни. Дело, скажи, важное есть.

Не прошло и нескольких минут, как появились мужчины, о которых говорил Афанасий. Шли оба воина не спеша, даже нехотя, но видно было, что к бою они готовы. «Добрые воины», – сразу пронеслось в голове. Оба были моложе меня. Истомша чуть выше и в плечах шире, а Потап одного роста со мной, но тоже кость широкая. За ними подтянулись еще трое стражников. Вообще двор ожил, как будто все знали, что сейчас представление последует. Я уже не знал, радоваться мне или нет, чувствуя на себе взоры местных жителей, которые, по всему было видно, не очень-то и рады были гостю.

– Серебром плачу, – громко заявил Афанасий. – Вначале один на один силой меряйтесь. Кто выиграет, тот не прогадает, – указал хозяин на меня и на Истомшу.

– Так как биться, бороться или кулаки можно в ход пускать? – раздался голос Истомши.

– По-всякому, – сразу же ответствовал хозяин. – Промеж ног не бить, в висок и в глаз не целить. Остальное дозволено. Да, и не добивать, когда противник упадет.

Афанасий, сразу было видно, в кулачных боях разбирался. Истомша же сразу перешел к делу, стал разминаться, плечами водить, да головой вправо-влево поворачивать, за мной наблюдая. Я снял жупан, остался в рубахе и в кожаных нарукавниках. Истомша, под стать мне, тоже верхнюю одежду сбросил.

– Ты рубаху сними, а то порвется, – с угрозой в голосе предупредил он.

– Нарукавники оставлю, – уведомил я, снимая рубаху. – Я мог этого и не делать, но в сложившейся ситуации надо было не перечить.

Истомша, сразу было видно, был бойцом и кулаками махать умел, да и силой немалой владел, но опыта и практики, какую обрел я, бродя по свету, не имел. Не научили его главному: читать противника перед боем, видеть его слабые и сильные стороны. Да и ударную технику он в ранг искусства жить не возводил. Поэтому и проиграл.

Описывать, как происходило выяснение отношений между нами, долго не буду. Со стороны это выглядит немного комично, когда опытный боец вдруг оступается или его движения становятся вялыми и судорожными, а сам он не знает, что ему делать и как себя вести. Я читал Истомшу всего и сразу, видя, заранее, что он хочет предпринять. Поэтому размахнуться ему не давал. Два раза я поймал воина на контрприем. Два раза Истомша оказывался на земле, а на третий, когда все повторилось, не удержался от вопроса, вставая:

– Как это у тебя получается?

Я молчал, а Афанасий тогда только лишь вздохнул. Такого он точно не ожидал.

– Что же получается, – негромко поразмыслил он вслух. – Один плечистее, моложе и сильнее, а проигрывает. Стало быть, правду о тебе говорили, – посмотрел хозяин на меня, – умеешь дело делать. А с двумя или тремя справишься?

Аппетит, как говорят, приходит во время еды. Пришлось слегка поднапрячься, былое вспомнить. Воины у Афанасия были добрые и умелые, но многому были не учены, поэтому все время оказывались на земле. Сноровка у них ратная была, но мне в свое время, когда я поневоле пиратствовал, доводилось не один десяток раз в кабацких драках принимать деятельное участие. А там правил не соблюдали, кроме одного: противник должен был с разбитой головой отдыхать на земле. И сделать это надо было любыми путями. К тому же, когда ты знаешь, что в отношении тебя хочет предпринять противник, ты зачастую можешь опередить его. Казацкую науку я не забыл. Разговор же с Афанасием после испытания, которое я прошел, приобрел совсем иной характер. Афанасий подобрел, частенько, когда на меня смотрел, прятал усмешку в усах и в бороде. Хотел что-то спросить, но сдерживался. Крякнул под конец и все-таки задал вопрос:

– И много вас там таких?

– Тебе меня одного вполне достаточно, – отшутился я.

– Истомша один из лучших бойцов, а ты его так прокатил. Силы в нем намеренно, если зажмет в объятиях, считай, проиграл. Не пойму, как он тебя одолеть не смог? Такое ощущение, что он перед тобой, как пьяный стоял. В чем дело?

– В том, что он силу, которую имеет, использовать не умеет. Я ее только лишь перенаправлял.

– Так он тебя толком схватить не мог. Мне казалось, что с ним что-то не так происходит. Никогда раньше я его таким не видел.

– Это неважно. Если хочешь, чтобы я вам помог, выкладывай, что знаешь о Митяе и зазнобе его, а еще боле о врагах.

– Я тебе денег дам, – попробовал перевести беседу на другую тему Афанасий, но я не отступил, настоял на своем.

Пришлось Афанасию рассказать мне многое о том, что на самом деле случилось с купцами. Историю эту я привожу вкратце, поскольку, услышав ее, становится ясна подоплека вражды и особого отношения к Толкуновым со стороны их врагов, которых у купцов оказалось превеликое количество. Выслушав Афанасия, я твердо уяснил одно: не в деньгах счастье, если у тебя нет возможности постоять за себя и распутать тот сложный клубок, который завязался за десятилетия, еще с момента, как к власти в Московии пришел Иван Васильевич. Купцы, выступая доверенными лицами самых высоких особ, выполняли их поручения, получая за это «благодарность» в виде действий конкурентов, которые в методах и средствах для мести не стеснялись.

Но то все былое, а Митяй, отправившись в дальние страны, познакомился там с девушкой. Ее отец, видя, что Митяй мужчина богатый, хотел выдать дочку за него, да только не успел. Дело было в предгорьях Кавказа, а там набеги в то время были само собой разумеющимся делом. Понять, кто против кого воюет, было зачастую невозможно. Митяю тогда пришлось откупаться от черкесов, а отца Гаурии убили. Заступничество не помогло. Девушка осталась одна. Ей было тогда двадцать два года, а Митяю – тридцать девять. Митяй втрескался и женился, взял молодую жену с собой, тем более что веры была Гаурия христианской. Впрочем, вера – женитьбе не помеха. Все бы хорошо, да вот беда – у Митяя была еще одна жена, Матреной звали. Женщина видная смолоду была, но к тому времени, как Митяй себе зазнобу привез, исполнилось Матрене уже тридцать четыре года.

Не мог же Митяй зазнобу свою в дом привести, но и отказаться от нее тоже не мог. Жена же у него ушлая была. Вот и совершил Митяй ошибку. Он на время передал Гаурию, ее Митяй звал Глашей, своему товарищу и другу, тоже купцу Ефиму Шапошникову. Только не учел Митяй, что Глаша понравится Ефиму, да так, что он решит на ней жениться и обеспечить будущее. Глаша же, видя, что Митяй все меньше к ней приходит и уделяет ей мало внимания, решила отдаться новому покровителю. Все бы хорошо, да вот беда – шило в мешке не утаишь, где-то, да проявится.

Несколько лет прошло, Митяй вроде бы успокоился. Такое положение дел, при котором он редко приходил к любовнице, его вполне устраивало, а тут вдруг он узнал, что Глаша с ним больше дела иметь не хочет. Гаурия была женщиной умной и знала, когда молвить, а когда промолчать нужно. Митяю она указала на дверь, а когда он хорохориться начал, сказала: «Ты мужчина женатый. Мне, когда меня замуж брал, не сказал, что у тебя жена есть. Я кто для тебя забава или игрушка?» И тут до Митяя дошло, что имеет на примете Глаша другого мужчину. Догадаться, кто он, Митяю труда особого не составило.

Разговор двух мужичин, раньше друзей, а теперь соперников, был короток и резок. Чуть друг на друга с кулаками не бросались. Ефим прямо и без обиняков сказал Митяю, чтобы он отступился от девушки и дал ей свободу. Сказал также, что обеспечит ее, что Гаурия теперь не Митяя, а его, Ефима, забота. Стерпеть такого Митяй не смог. Он сразу же сказал, что забирает у Ефима Гаурию, да не тут-то было. Ефим не отдавал сокровище, а Глаша с Митяем идти не хотела. До кулаков дело не дошло, но угрозами стороны обменялись.

Митяй тогда совершил ошибку, которая стоила ему в будущем очень больших проблем. Он нанял людей, которые напали на терем, где Ефим содержал Гаурию и выкрали ее, но на этом дело не закончилось. Ефим воспринял эти действия, как начало войны. Если раньше купцы были компаньонами и делали одно дело, то после этого случая их дружба закончилась, а капиталы разошлись. Кроме всего прочего, что было значительно хуже, Ефим и Митяй стали кровными врагами.

Что же касается женщины, то ее судьба печальна. С Митяем она больше жить не хотела, говорила, что он ее обманул. Митяй же не привык к такому обращению и слегка побил Гаурию, не подозревая, что зазноба ему еще отомстит. Также не остался в стороне и Ефим. Он в свою очередь, разузнав, где находится пленница, нанял людей, которые выкрали Гаурию у Митяя. Вот только Митяй такого развития событий ожидал. Он в свою очередь подговорил преданных ему людей немедленно начать погоню.

Дело зимой было. Беглянка далеко не ушла. Ее похитители были настигнуты воинами, нанятыми Митяем и убиты, да только в это же время подоспел на помощь близкий друг и поверенный Ефима – Сафрон с воинами. Завязалась обычная в это время стычка. Стороны, не смущаясь, пустили оружие в ход. Все бы ничего, да в суматохе, видя, что воины Ефима одолевают, кто-то впопыхах или по наущению Митяя пырнул мечом Гаурию, да так, что смерть наступила через день.

Ефим сразу же обвинил в убийстве Митяя, сказав, что ему это с рук не сойдет, что ответить придется по законам чести. А закон этот купцы блюли. Митяй же уже тогда Ефиму разъяснил, что приказа убивать Гаурию не отдавал, что накажет ослушника, который убийство самовольно осуществил. Только Ефим этому не поверил. Ослушник же этот, его Данилом звали, воином был умелым. Он, видя, что Митяй хочет его к ответу призвать, сбежал к Ефиму и на кресте поклялся, что убить Гаурию ему приказал Митяй. И Ефим поверил, хотя на самом деле, как говорил впоследствии сам Данила, черт его попутал. От зависти Гаурию пырнул, мол, мне ты в любом случае не достанешься, так и никому тоже. Красивая и статная девка была Гаурия. Что-то такое в ней было, что мужчины, как мухи на мед, сбегались. С тех пор вражда прошла между купцами, а Данила стал у Ефима доверенным лицом. Отряд воинов возглавил. Мужик сообразительный был, смелый и смышленый, да и воин добрый.

Конечно, кто не без греха, любил Данила силу показать. Кулачный боец из него был видный, да и оружием владел на уровне. Ему, когда я Московию навестил, сорок два года было. Воин в это время только лишь входит в пору расцвета сил, если, конечно, у него голова на месте. С этим у Данилы все в порядке было. Афанасий думал, что это он брата родного Митяя убил, но дело оказалось еще запутаннее. Данила, хоть и находило на него иногда помрачение, все-таки не был бандитом, а вот его дружки и некоторые «добрые знакомые» Ефима натуральными разбойниками были, только работали, как это обычно бывает, под прикрытием высоких особ. С другой стороны, а как жить и на хлеб зарабатывать, если оружие в руках держать умеешь, а крови и смерти не боишься? Тут уже кто во что горазд. Можно было, конечно, и на Дон уйти, да на Дону тоже не медом мазано было. За житье вольное платить надо жизнью. Казацкий труд, он такой – сегодня ты на коне, а завтра в степи лежишь бездыханный.

Да и в Московии, если служить кому надо, можно было жить, как у Христа за пазухой. Не надо было и на Дон уходить. Только житье такое для воинов многих пуще неволи было. Ведь господа бояре, кому служили, дела творили зачастую такие, что и выговорить-то не всегда выходит. Интриги при дворе царя были само собой разумеющимся явлением. Тут таких, кто в эти игры не играл, не было. Да и все в один раз могло поменяться. Те, к кому царь благоволил, могли впасть в немилость. Всякое бывало. Так что ухо надо было при дворе царском держать востро. Снисхождения к проигравшим и опальным не было. Могли постричь, сослать или умертвить. Смутное время только лишь недавно закончилось. Московия от него еще не отошла. Поляки, воюя с московитами, совершили ряд ошибок, которые им впоследствии стоили и территорий, и самого существования Речи Посполитой.

С другой стороны, вряд ли венценосные лица, королевич Владислав, польские полководцы могли бы что-то изменить, чтобы вышло по-другому. Впрочем, это я говорю с позиции казака, которому исполнилось девяносто три года, к тому же, заглядывая в будущее. Что же касается Смуты, то тут на самом деле народу просто надоело, что его непрестанно грабят то одни, то вторые. Это же не могло долго продолжаться. Да и поляки московитских обычаев не знали, больше к Европе склонялись.

Московские же князья привычки переняли от ханов Золотой орды, прикрывшись напускным смирением и делом государственным. Кто же будет договоренности соблюдать, если они не выгодны? Это надо быть совсем дураком, чтобы так поступать. А тут по принципу: если мы слабее, то нас не трогайте, мы ведь договорились… если же наоборот – то не взыщите, получите по полной и договоренности здесь не причем.

Да, иногда накатывает под конец жизни. Хочется потомкам больше рассказать, чтобы знали они хотя бы отчасти правду о том, что происходило, и какие дела творились, вот и «расхожусь» мыслию по древу…

Афанасий долго мне рассказывал повесть о делах купеческих. Время от времени при этом внутрь себя чарку опрокидывал, не закусывал и рассказ, не пьянея, продолжал. Впрочем, пил Афанасий не так уже и много, если соотносить с местными обычаями. Тут упивались так иногда, что смотреть глазам было больно. Не человек уже был перед тобой, а что-то такое неприятное и совсем бесхребетное, лепечущее или возмущающееся.

Правда, были и другие московиты, образованные и умные, но таким тяжело жилось. Как говорится, горя от ума, не был бы умным – не видел бы и не замечал бы, а так видишь, а сделать с этим ничего не можешь. Остается одно: либо смириться, либо уйти, куда подальше на Дон или на Запорожье. Обратно беглецов не выдавали, хотя случались на моем веку исключения, правда, заканчивались они зачастую не очень благоприятным образом для тех, кто хотел беглых вернуть обратно в стойло.

Когда Афанасий закончил, а мужик он был сметливый и сообразительный, слегка прищурился, на меня глядя, вздохнул, крякнул для острастки, а потом спросил:

– За дело берешься? А то я тебе тут такого понарассказывал… Не испугался? Назад не повернешь?

Я задумался, хотя уже знал ответ. На какое-то время я решил взяться за дело, которое мне предлагалось. Афанасий был доверенным лицо Митяя. Основной разговор у меня должен был состояться с ним, но уже одно то, что Афанасий хоть сейчас готов был идти за авансом, говорило о многом. После паузы я сообщил о своем решении, но не прямо, а косвенно:

– Казакам бы денег на постой да на карман. Издалека прибыли…

– Берешься, стало быть, – искренне обрадовался Афанасий. – Подожди меня. Чарку налей да выпей, если хочешь, а я быстро…

Пить, конечно, я не стал, но Афанасия дождался. Серебром Афанасий заплатил щедро. Я ведь цену за сопровождение знал. То, что платили, раз в пять превышало обычную цену.

– Даешь не много ли?

Афанасий слабо усмехнулся.

– Неужели откажешься? Другие, как ты не говорят. Лишь бы платили.

– Мы пока что еще дело делать не начали…

– Это – в счет будущих услуг, да и за поездку. Зря, что ль, трусились? Ты нашим ничего не говори, если спрашивать будут. Ушлые они. Все знать хотят.

– Так не в моих интересах…

– Истомша теперь от тебя не отстанет, – задумчиво молвил Афанасий, покусывая губу.

– Общего у меня с ним ничего нет.

– Это ты так думаешь. Его еще никто так не ронял на землю, значит, он все сделает для того, чтобы выяснить, а как же это у тебя получается. К тому же, – Афанасий слегка усмехнулся. – Воин всегда поймет воина. Хорошо еще, что во дворе разминались. Если бы увидели местные, вот была бы потеха. Истомша тут один из лучших бойцов…

– Что же ты его заставил со мной при людях драться?

– Так кто же знал, что ты умелец такой в этом деле? Мне хоть и говорили, что ты искусник, но не до такой же степени, чтобы Истомшу уделать, а потом еще и с другими справиться. У нас такого не видывали. У вас что, все там такие?

– Приезжай, увидишь.

– Ты не груби. Не дома. Говорят, что ты волхв, а за это, знаешь, под Приказ попасть можно. До расплаты в наших краях недалеко, если узнают…

– И кто тебе на ушко об этом шепнул? Это навет. Я волховством не занимаюсь. Казак я.

– Знамо мы, какой ты казак.

– Если я берусь за дело, не в твоих интересах мне подножки ставить.

Афанасий сразу же присмирел.

– Лады, – протянул он. – Деньги у тебя есть. Завтра в Москву выезжаем с утра. Митяй и его помощники нас встретят. На месте с ним обо всем и поговоришь…

– И пока больше от нас ничего не потребуется?

– За собой смотрите, и в драки не ввязывайтесь. Мало ли что… Чужие вы тут, ой, чужие. Законов наших не знаете. За вами уже следят. Слушок прошел, что Митяй себе охрану нанял их казаков, да не донских, а запорожских по совету умных людей…

– И кто же это умные люди?

– А вот этого тебе знать не положено. Ты, раз взялся, свое дело делай, а я буду свое делать. По рукам?

– По рукам, – согласился я.

Рука у Афанасия была крепкая.

– Сабелькой часто помахиваешь? – с усмешкой осведомился я после рукопожатия.

– Бывает иногда, итить его… чтоб сноровку не потерять. Всякое ведь в походах бывает. Приходится и сабелькой, и копьем управляться. А как без этого?

Я оставил вопрос Афанасия без ответа. Мы недолго говорили. Я ушел, а во дворе ко мне сразу же подошел Истомша. Лицо его ничего не выражало, только в глазах проскальзывало одновременно и удивление, и уважение, и неприязнь.

– Мне сказать ничего не хочешь? – деловито осведомился воин.

– Все, что надо, мы уже друг другу сказали.

– Ты что это, магию или порчу наводишь, что до тебя и дотронуться не получается?

– Ни то, ни другое.

– А как же это так получается? – искренне удивился Истомша и слегка развел руками. – Ничего подобного я не видывал.

– Тебе чего волноваться? Ты один из лучших бойцов. Афанасий тебя уважает и ценит. Толкуновы, насколько я вижу, тоже. Со мной, – я прищурился, – ты больше не сразишься. Хозяев, возможно, вместе будем защищать. Врагов у них немало…

– Ты приехал и скоро уедешь. Зачем вообще ты сюда явился? Хлеб у нас хочешь отобрать? Так мы и сами можем… – начал Истомша и замолчал, увидев, как на крыльцо вышел Афанасий и пристально посмотрел на нас.

– Ты зла на меня не держи. Уедем мы скоро. Конкурентами вам не будем. Только дело надо сделать. За этим и приехал.

– Уж точно не купцов ты приехал защищать, – широко усмехнулся Истомша.

Я ему ничего не ответил, пошел прочь с подворья, чувствуя спиной взгляды. Добрался я до постоялого двора, который рядом располагался, без проблем. Хлопцы меня возле подворья ждали. Славко Вереница сразу же завладел моим вниманием. Взглянув на меня, спросил:

– Цей бісів сину чого тебе так довго мучив (этот бесов сын, чего тебя так долго мурыжил)? Я уже волноваться начал, думал, пора с казаками к тебе на подмогу идти.

– Испытывал, а потом угощал. Заплатил щедро.

– Щось ці щедроти тхнуть недобре (что-то эти щедроты пахнут плохо).

– Тут Московия. Свои законы. Надо ухо востро держать. Следят за нами.

– Да знаю я. Хлопцы уже сказали. Трутся тут какие-то подозрительные личности, справки наводят, мол, кто вы, да откуда, да куда путь держите.

– Я скажу, и ты скажи казакам, чтобы в драки не ввязывались.

– Да не волнуйся ты. Все понимают, что дело важное и тонкое. Тут подход особый нужен, – сказал Славко и заулыбался. – Ты, батька, главный. Мы, что скажешь, то и выполнять будем.

– Підлабузник (подхалим), – вырвалось у меня.

Славко не обиделся.

– А что в этом плохого? – спросил он и невинно посмотрел на меня.

Я чуть не расхохотался и слегка толкнул Славка в плечо. Он тоже не сдержался.

– Братику, так ми ж свої, невже ми не розуміємо (Братишка, мы ж свои, неужели мы не понимаем)?

– Лучше лишний раз предупредить, чем потом себя корить. Хлопцам деньги раздай, чтобы все честно было.

– Себе чего не оставляешь? – удивился Вереница.

– Пока мошна не опустела, а ветер в карманах не свистит. Когда еще заплатят, себе возьму часть, – неопределенно заявил я.

Мой ответ Славку не понравился. Он вздохнул и повертел головой из стороны в сторону, но ничего больше не сказал, только, спустя время, заметил:

– Добрый ты. Таким быть нельзя.

– Хлопцы и ты – моя семья. Если у вас все в порядке будет, тогда мы с любым супостатом справимся.

– Афанасий как?

– Мужик сметливый и крепкий. Дело знает, и делать его будет, как следует, а не спустя рукава. За хозяина горой, хоть этого и не говорит. Что их с Митяем связывает, я не знаю, да только он ему, как брат, по всему видно.

– Не предаст?

– Да не похоже, но ко всему готовым надо быть.

Славко вздохнул и почесал затылок, а потом слегка потер пальцами переносицу, размышляя.

– Что смущает тебя?

– Не помню, чтобы сразу каждому столько платили, а дело еще не начато было. Не нравятся мне эти щедроты. Чует сердце, неприятности у нас будут вскоре.

– Я деньги могу Афанасию отдать, только ты казакам объяснишь, почему мы так поступаем…

– Ты же знаешь, что меня не поймут, – уже не так споро возразил Славко. – За деньги рискнуть готовы, тем более, если еще дадут…

– Это только тогда выяснится, когда я с Митяем поговорю.

– Ничего, мы с хлопцами потерпим, – усмехнулся Славко.

– Стало быть, и ты согласен?

– А что? Где хлопцы, там и я.

– Вот ловкач. Уже с казаками согласен, а только что не хотел деньги брать.

– Это я вслух размышлял, – пояснил Славко. – Оно с одной стороны, – казак прищурил правый глаз, – вроде бы и не хорошо выходит, а с другой – где же мы еще денег заработаем, как не у купцов? Тут и рискнуть можно, если деньги платят…

Я усмехнулся. Понять Славка можно было. Заработать хотелось всем. Оставалось только лишь окончательно договориться, но для этого следовало еще приехать в Москву. Оно вроде бы и не так далеко, а все-таки, пока туда-сюда ездили, пока день пробежал, да ночь прошла, так шесть суток в дороге-то и протряслись. За это время многое я успел разузнать. Истомша, кстати, с Потапом и Емельяном вместе с нами пошли. Нас сопровождал отряд в два десятка сабель, как почетный эскорт. Я Афанасию сказал, мол, мы и сами доедем, но он меня не послушал, сказал только, что так надобно. Спорить я не стал. К тому же воины, ехавшие с нами, к казакам не задирались и вели себя вполне адекватно и мирно, придерживаясь воинских законов, которые тогда в Московии еще некоторой мерой соблюдались.

К пригородам Москвы добрались ближе к полудню. Нас уже ждали. Помощник Митяя – Аркадий Семенович с друзьями да с четырьмя воинами провел нас до заранее приготовленного на постоялом дворе места. Глядел Аркадий на нас хмуро и с подозрением, иногда бороду поглаживал, щурился, на меня глядя, как будто что-то особенное хотел во мне разглядеть. Что ему обо мне Афанасий нашептал, я не знал, да только, видать, его слова произвели на Аркадия впечатление. Он потом к себе Истомшу подозвал и о чем-то с ним говорил.

Истомша десятником был. У воинов пользовался уважением. О чем они говорили, я мог только догадываться. Впрочем, я ждал, что наутро уже переговорю с Митяем, который жил в тереме в купеческом квартале. Купец имел сразу несколько подворий и теремов, в один из которых утром следующего дня я и был приглашен. Зашел за мной тот же Афанасий. Я хотел с собой кого-то из казаков взять, но Афанасий сразу же насупился, а потом донес до моих ушей следующие слова: «Михаил Тимофеевич хочет с глазу на глаз с тобой переговорить». Пришлось идти самому. Славку я перед уходом мигнул и жестом указал, чтобы, пока я не вернусь, хлопцы не разбрелись, кто куда.

Москва произвела, что ни говори, на меня впечатление. Большой город, шума, гама и народа даже в пригородах хватает, не говоря уже, когда за стены зайдешь. Тем не менее, что поражало, так это обилие питейных заведений и шляющегося праздно народа. С другой стороны, дело было уже в середине осени. Крестьяне, можно сказать, давно страду окончили. Если есть деньги, почему бы не погулять в белокаменной и в пригородах?

Терема и церкви, стены и узенькие, кривые улочки между деревянными домами, площади, каменные хоромы, лошади, люди, снующие каждый по своим делам, – все это придавало необычный колорит этому городу, в котором было невообразимое множество типажей самых разных народностей и профессий. Я бы точно не сказал бы сразу, что это русский город. Восток и Азия прочно поселились в нем еще со времен, когда Москва была одной из главных точек присутствия татар в здешних местах. Кремль ведь слово татарское. И татар здесь было предостаточно, но только многие из них покрестились и стали служить царю, хотя еще полвека назад, в 1571 году, Девлет-Гирей спалил Москву до основания. Следов этого погрома не было видно, а вот последствия смуты все еще витали в воздухе.

Словами сложно описать чувства, охватывающие тебя, когда ты погружаешься в шум и в какое-то особое марево энергий, исходящих из людей, построек, особенного колорита этого большого и шумного города, живущего по своим законам. Мне, если честно, стало сразу же неуютно. Я привык к другому, но дело, за которое я взялся, требовало от меня терпения и выдержки. Я не сомневался тогда, что в ближайшие дни ситуация прояснится. Так оно и вышло, особенно после беседы с Михаилом. Оказывается, это между собой его помощники звали Митяем, а в его присутствии уважительно и с еле заметным поклоном – Михаилом. Купец и на вид был статен и широк в плечах, одет был при встрече богато, но чувствовалось в Михаиле некоторая затравленность, как будто он был загоняемым зверем. Впрочем, так и оказалось.

Богатство, как я позже понял, небольшое утешение, когда вал накопившихся проблем давит тебя, не дает возможности что-либо сделать, одолевает и загоняет в угол, но, что хуже всего, внутренний голос тебе говорит: ты сам виноват в той каше, которую заварил. Купеческие хоромы поражали красотой. По местным меркам жилище было роскошное. Не у многих в Москве был такой просторный терем. Я, как только на крыльцо взошел, сразу же поздоровался с хозяином. А это было даже не знаком доверия, а гораздо более значимым проявлением ко мне отношения, если купец сам вышел меня и Афанасия встречать. Аркадий чуть в стороне держался, но был готов по зову хозяина в любой момент предстать перед ним. Михаил Тимофеевич встретил меня радушно, сразу же за стол позвал, познакомил с семейством, что не принято было, но имело свой скрытый смысл.

Жена Михаила, Матрена, на меня тоже вышла посмотреть. Глазом смерила, слегка головой кивнула, усмехнулась и спросила:

– Чай издалека прибыл?

– Так с Запорожья, – усмехнулся я.

– Во Франции, говорили, ты долго жил, а потом вернулся, почему?

– Что ты к гостю сразу с вопросами, – встрепенулся Михаил, совсем не ожидавший такого развития событий. – Понравился что ли?

Матрена ничего не ответила, вздохнула, развернулась и ушла на женскую половину. Афанасий тоже отошел. Хозяин пригласил меня отобедать. Я же думал: «И откуда тут знают, где я был и что делал?» Хозяин между тем сразу дал ответ на этот вопрос:

– Я тут кой чего про тебя разузнал перед тем, как обратиться. Так и сказал вашим: «Мне только казак, который недавно с Франции прибыл, нужен, которого батькой все зовут, да Пройдысвитом кличут, а еще Куйбаном нарекают…».

– И кто же тебе сообщил, что такой казак есть?

– Между купцами, сам знаешь, что-то скрыть невозможно, коли узнать надобно…

– Так я тебе зачем? Вижу, что не для того, чтобы караван до Перекопа довести. Сказывай, а я послушаю. Охота знать, что хочешь от меня и от хлопцев.

– Слух прошел, что ты дела решать умеешь, что помог месье Тельвилю, графу Раэну. Дело есть для тебя сложное, но я плачу золотом в любом случае. Если же решишь, как я того хочу, тогда выплачу двойную цену.

– И сколько даешь? – не удержался я от вопроса.

Михаил назвал сумму. Надо сказать, что она меня смутила. Большая была.

– Не оговорился?

В ответ Михаил только лишь усмехнулся. Статный и бородатый, как и Афанасий, Михаил вид имел, несмотря на некоторую величавость, с которой себя нес, слегка не то, чтобы испуганный, но озадаченный. Видно было, что ворох проблем всерьез навалился на него и лишает привычной степенности и размеренности, что читалось в его слегка просевшей фигуре. Было Михаилу тогда сорок три года. Возраст, в общем-то, когда мужчина, если он за собой следит и не успел особо покуролесить, только лишь в силу входит. За Михаилом я такого не наблюдал. Какой-то он был слегка потерянный и прибитый, несмотря на то, что вел себя уверенно. Чувствовалось, кто в доме хозяин.

– Говорят, ты казак прямой и недомолвок не любишь…

– Афанасий, что ль, сообщил?

– Может, и он, – усмехнулся купец. – Ты ешь, поговорить успеем, – широким жестом пригласил меня к столу купец. – Выпьем с тобой, закусим, а потом и о деле переговорим. Может, разговор долгим будет…

– Ты, как хозяин, не обижайся. Вначале о деле поговорим, а потом сядем, закусим и выпьем.

– Не пьешь, что ль?

– Когда о деле речь веду, к чарке не притрагиваюсь.

Михаил слегка озаботился, нахмурил брови, глаз один прищурил и оценивающе скосил взгляд на меня.

– Присядем за стол. Ты перекусывать будешь, я же речь поведу.

– Я тебя внимательно послушаю, а поедим вместе.

По мере того, как вел рассказ Михаил, я понимал, что дело, которое он мне предлагает, не только опасно, но и идет вразрез с некоторыми моими принципами. Когда купец речь окончил и по привычке пригладил бороду, я сделал вывод:

– Ты хочешь, чтобы я убил того, кто тебе угрожает, но на место него придет другой. Так не решить проблему, которую ты обрел, привезя в Москву Гаурию. Хотя, – я едва заметно усмехнулся, – не было бы ее, был бы кто-то другой.

– Афоня, стало быть, многое тебе рассказал, – задумчиво молвил Михаил.

– Я не работаю вслепую или втемную. Ты же меня использовать хочешь. Я подставляться не люблю.

– Значит ты тот, кто нам нужен, – сделал вывод Михаил и усмехнулся. – Данила этот на меня зуб точит. Хочет меня со свету извести. Ефим его подговаривает. Враг он мой наипервейший, а несколько лет назад друзьями были. А все баба виновата.

Сказав это, Михаил непроизвольно осмотрелся. Видно было, что не хотел он, чтобы жена его слышала. Неуютно ему было.

– Может, ты меня виновником смерти Гаурии считаешь?

– Что было, того не переиначить. Дело сделано. Осталось пожинать плоды…

– Это на что ты намекаешь?

– Пока не знаю. Чую, что дело не так обстоит, как ты говоришь.

– Ты колдун или волхв? Может, еще чем-то занимаешься? В Христа веруешь?

– А ты?

– Тут ведь какое дело, – усмехнулся Михаил и полез за ворот, крестик или амулет показать.

Я его движение угадал.

– Твоя вера пусть при тебе остается. Понимаю, что с одними надо к Христу склоняться, а с другими – к Аллаху.

– Если бы только между ними выбирать, – вырвалось у Михаила. – Поможешь, золотом заплачу.

– Дело тут непростое, – начал я издалека.

– Проси, чего хочешь. Прямо говори.

– Ты мне поможешь, а я – тебе.

– Делать-то, что нужно?

– Еще не знаю, но скоро скажу.

– Допустим, но за дело ты берешься?

– Да, но мне надо будет с Истомшей, с другими воинами из отряда Афанасия и твоими людьми переговорить.

– А Истомша тут причем? – искренне удивился Михаил.

– Я казак заезжий. Ко мне, если расспрашивать буду, сразу же вопросы возникнут…

– Хитрый ты. Пусть будет так, как хочешь. Истомше я скажу, чтобы тебя слушался.

– Этого мало. Мне надобно кого-то из твоих людей спросить, поговорить с ним. Тогда, возможно, дело прояснится.

– Кого нужно, привлекай.

– И об этом кроме нас с тобой никто не должен знать, в том числе и Матрена.

Михаил повел в сторону головой и признался:

– Совсем баба свихнулась после того, как узнала, что я близок с Гаурией.

– Ты с Ефимом говорил давно?

– О чем? Я ругаться с ним не хочу. Деньги мы поровну разделили. Разошлись. Каждый своей дорогой пошел.

– И что Ефим? Дело пошло успешно? – слегка щурясь, спросил я.

Ответ на этот вопрос я уже знал. Мою догадку Михаил подтвердил сразу же:

– Потери давеча были у Ефима. Год для него неудачный. Караваны и обозы пограбили. Он на меня думает. Я ему сразу так и сказал: не моих рук дело! Так он же не поверил. А недавно, знаешь, младшего брата убили. Исподтишка отравленной стрелой достали. В лес воины кинулась, а там – никого. За что, спрашивается, убили? Степан ни в чем не виноват был.

– И на кого думаешь?

– Ефим, кто же еще мог! Он враг мой лютый!

Михаил еще что-то говорил, но я не слышал его. «Ефим здесь не причем», – четко уловил я мысль, пришедшую мне. «Если не он, то кто же?» – сразу промелькнуло в голове. Ответ на этот вопрос мне предстояло найти в короткое время.

Михаил в это время, пристально наблюдая за мной, остановился.

– Что это ты меня не слушаешь? – вырвалось у него. – Не интересно?

– Отчего же? Только не на того ты думаешь. Зачем Ефиму убивать Степана или кого-то подбивать на это? Что он за это получает?

– Досадить мне хочет, достать больнее, вот и лютует, аки пес дикий и смердючий!

– А если дело не так обстоит, как думаешь? Тогда что?

Какое-то время Михаил молчал, а потом высказался:

– Быть такого не может. Да и кому это нужно, брата убивать?

– А кто вместо брата унаследует состояние и дело?

– Да есть кому. Четверо нас, братьев. Теперь вот трое осталось: я, Григорий и Сысой.

– Сысой?

– Это давнее имя, – пояснил Михаил. – Его Сашей или Александром кличут еще, а Сысоем друзья и помощники называют. Меня ведь тоже Митяем кличут, хотя я – Михаил. Заведено так, как у казаков клички, так и у нас, чтобы посторонние сразу не догадались, о ком речь идет, а свои и так все поймут…

– Ты самый старший?

– Григорий на два года младше, а Сысой – на шесть. Сестра еще есть, Анфисой зовут, но она в дела наши не вмешивается. Ей мы помогаем. Тридцать два года ей. Свой дом у нее. Муж есть. Борисом кличут. На хорошем счету у царя и бояр всех из Думы знает, так что она живет, горя не знает. Дети есть – двое. Женщине, что еще нужно? Борис ее любит. Старше ее он всего на два года.

– У Бориса фамилия не Широков, случайно?

– Он самый, – несколько удивился Михаил. – Со Скуратовыми дружит, связи с ними имеет тесные. А ты хорошо осведомлен, хоть и из дальних мест к нам прибыл. Откуда знаешь? Или кто-то тебе на ушко нашептывает? – Михаил подъемом головы указал на небо. – Или наушничает кто по твоему поручению?

– Не угадал. А своих секретов я не раскрываю. Тебе ведь результат нужен?

– Мне голова нужна, голова того, кто брата убил, – вставая из-за стола и приближаясь ко мне через стол, зашептал Михаил. – А еще мне нужно точно знать убийцу и не подосланного татя, а заказчика. Если ты мне укажешь на это лицо и предъявишь доказательства, что так и есть, тогда… – Михаил задумался на секунду. – Тогда ты получишь двойное вознаграждение. Устраивает?

– Мне разведать надо, что тут у вас творится. Для этого возьму с собой того, на кого укажу. Идет?

Михаил усмехнулся и задвинулся обратно, усевшись на лавку. Вздохнул он глубоко, пригладил снова бороду, хитро на меня посмотрел и сказал:

– Будь по-твоему.

– Мне бы еще денег на постой…

– За этим дело не задержится. Афанасий тебе все выплатит завтра.

– Нужно также, чтобы ты никому не говорил, что я для тебя работаю. Скажешь, что меня в охрану нанял. Никто, кроме нас, не должен знать то, чем я на самом деле занимаюсь. Клубок запутанный. Я ничего не обещаю. Также, когда разузнаю, еще с тобой поговорим. Будут у меня к тебе дополнительные условия.

– Лишь бы ты вопрос решил или хотя бы прояснил.

– Мне почему-то кажется, – сказал я тогда, – что тебя это не слишком обрадует.

Михаил несколько удивленно на меня посмотрел.

– Это еще почему?

– Сам не знаю, но чувствую нутром, что решение у дела, которое мне поручаешь, будет неожиданным. Чутье меня пока еще ни разу не подводило. Иначе бы не сидел бы с тобой за одним столом, не ел и не пил бы…

– Так ты и не пьешь, как будто не родной. Мужик – и не пьет! И где это видано?

– Я дело делаю, на дно чарки не смотрю. Свое выпил и дно увидел…

– И что там?

– Чертик, только зелененький, – усмехнулся я.

– Тьфу ты, нечистая сила. Что все бесов поминать?

– Черт – не бес. У каждого пьяницы он свой, родной. И зачем его гнать? Он же порождение тех, кто пьет.

– Так что, и у меня есть? – с некоторой опаской спросил Михаил, косясь на меня.

– За тобой не наблюдаю. Не напился столько, чтобы черт за тобой увязался. А некоторые двоих, а то и троих имеют и ничего, живут и не тужат…

– Ну ты того… не ерничай, нечистых сюда не зови. В бога веруешь? Бог он помогает от нечистой силы избавиться, вот те крест.

Купец истово перекрестился, слегка расширив глаза, как будто узрел за мной ангельскую или еще какую-то сущность. Я спокойно смотрел на него. Сказать было нечего.

– Так что, по рукам?

– Я тебе дней через пять-шесть скажу, осмотреться надо, поговорить…

– Что ты все от ответа уходишь? Тебе что, денег мало? Я добавлю, лишь бы дело сделал.

– Деньги деньгам рознь. Я тебе, как только что-то прояснится, сразу же по делу скажу. Пока же по пять серебряных монет каждому из казаков хватит.

– Так мало?

– Потом добавишь, если я возьмусь. Кровь я на себя брать не хочу, а не брать, если в дело встревать, которое ты мне предлагаешь, нельзя.

– Я что-то не понимаю тебя. Приехал тогда зачем? Заработать не хочешь?

– Мы с тобой позже поговорим, – сказал я, вставая из-за стола, благодаря хозяина за обед.

Задерживать меня Михаил не стал. Я же внезапно осознал, что уже согласился и влез в дело, которое потребует от меня, как в молодости, предельной внимательности, скорости и, главное, бдительности. Тогда я не считал, что приехал сюда, в холодную Московию, зря. Мне нужен был тот, за которым я прибыл. Отступать я не собирался, но и лезть на рожон тоже резона никакого не было. Дело, в которое я ввязался, это я с самого начала почувствовал, как начал им заниматься, близилось к кровавой развязке. И она произошла бы при любых обстоятельствах, с моим участием или без. У меня был шанс, который я решил использовать. Риск, конечно, был и немалый, но ведь два раза все равно не умирать, хотя, если честно, один раз я уже умирал, да вовремя вернулся к жизни, однако это уже другой рассказ…