Kitobni o'qish: «Папайя для Брежнева. Воспоминания переводчика о войне в Анголе»

© Андрей Никитин, 2023

* * *

 
Куда нас, дружище, с тобой занесло?
Суровое это армейское дело.
Нелегкое наше с тобой ремесло.
Где наша, российская, кровь не алела?
 

Александр Поливин

Вместо предисловия

Самолет плавно заходил на посадку. Внизу, под неправдоподобно синим африканским небом, уже виднелись крыши Луанды. Спустя всего несколько минут мы ступим на землю Анголы, совершенно недосягаемой для большинства советских граждан страны, где нам предстоит пережить самые яркие эпизоды своей молодости, пройти своеобразную школу жизни вдали от Родины, встретить потрясающих людей, запоминающиеся приключения и суровые испытания.

Ангола – страна поистине удивительная. Здесь в диких джунглях находится второй по величине водопад на континенте, обитает множество уникальных животных, а глубины земли скрывают огромные сокровища – нефть и алмазы. Но нас ожидали не чудеса природы и не богатства недр. Мы летели на войну. Мы прибыли в Анголу полными сил и энергии наивными юношами, жаждущими сделать мир лучше, а вернулись оттуда зрелыми людьми, осознавшими, насколько жизнь на самом деле сложна и непредсказуема, а граница между добром и злом – размыта и неоднозначна. Все пережитое в этой далекой африканской стране осталось с нами навсегда.

Война в Анголе и сегодня для большинства наших соотечественников остается за гранью их знаний об истории африканского континента. А вокруг участия в конфликте советских войск и вовсе была создана плотная завеса тайны. У советских военных, побывавших там, в личных делах никаких отметок о службе в Африке нет. У некоторых вместо записи о загранкомандировке стоит лишь штамп с номером воинской части 10-го Главного управления Генерального штаба ВС СССР.

Но означенные события заслуживают того, чтобы их обсуждали и даже писали о них в учебниках. И сейчас, спустя несколько десятилетий, я уже имею право и возможность рассказать о том, что происходило тогда за тысячи километров от границ нашего Отечества, и в чем мне довелось поучаствовать лично.

Тогда, практически впервые в истории СССР, была поставлена задача не просто помочь другой стране в строительстве национальной армии, борьбе с внутренней оппозицией и отражении внешней агрессии – Ангола рассматривалась советским руководством как «дверь» в Африку.

До прихода к власти приверженцев марксизма – Народного движения за освобождение Анголы (МПЛА) – у СССР не возникало такого мощного и надежного союзника на юге африканского континента. Цель кампании была очевидной: всеми доступными силами и средствами помочь новому руководству страны превратить Анголу в эталон африканского социалистического государства, целиком и полностью ориентирующегося на Советский Союз.

Но воплотить такой план было нелегко, так как не только правительство СССР, но и руководство других государств самым внимательным образом следило за событиями в Южной Африке. В этом регионе, охваченном мощным антиколониальным и национально-освободительным движением, столкнулись интересы великих держав: СССР, США, Китая, ряда стран Европы, а также белого расистского правительства ЮАР или, как его называли, «режима апартеида». Собственные устремления и цели, не всегда совпадавшие с интересами своих могучих союзников, имели и лидеры национально-освободительных движений Анголы, Конго, Намибии, ЮАР, Южной Родезии (Зимбабве). Размах конфронтации, как и количество вовлеченных в конфликт сил, вышли далеко за рамки какой-либо одной страны и постоянно нарастающими темпами превращали эту «горячую точку» планеты в масштабную зону нестабильности, грозящую превратиться в очаг глобального конфликта между ведущими ядерными державами.

Начиная с 1975 года, с приходом к власти лидера национально-освободительного движения Агостиньо Нето, Ангола стала ключевой стороной в этом конфликте. Стремясь закрепить свое влияние на юге Африки, советское руководство сделало ставку на МПЛА, и в далекую африканскую страну широким потоком начала поступать военно-финансовая помощь. Вдобавок к этому туда был направлен контингент советских военных советников – один из самых больших, когда-либо побывавших в странах третьего мира, в некоторые годы достигавший 2000 человек.

Ангола представляла собой объект интереса со стороны руководства советскими вооруженными силами в плане глобального противостояния США. Сразу же после провозглашения независимости Анголы между СССР и НРА было подписано соглашение об использовании советскими вооруженными силами военной инфраструктуры страны. Ее военно-морские базы поступили в распоряжение советской оперативной эскадры, а военно-воздушные базы были предоставлены для посадок нашей стратегической, в первую очередь разведывательной, авиации. С 1975-го по конец 80-х годов XX века Ангола превратилась в мощный форпост СССР на Юге Африки, в его верного политического и военного союзника. Но эту военную и политическую базу необходимо было защищать изнутри, что и делали наши советники, специалисты и прикрепленные к ним переводчики.

А между тем военные действия в Анголе не прекращалась ни на один день на протяжении почти четверти века. Наибольшее число погибших и раненых наших соотечественников в той до сих пор многим неизвестной войне приходится на вторую половину 80-х годов. Именно в те годы я со своими товарищами по инязу оказался в Анголе и в полной мере смог ощутить сложность и опасность нашей миссии. В то время как мои соотечественники читали советские газеты, где не было ни единого упоминания об участии СССР в судьбе этой африканской страны, мы работали бок о бок с нашими военными – настоящими героями, чьих имен не знает официальная история. И мне кажется, пришло время рассказать о них и о том, что тогда происходило в «далекой жаркой Африке».

Часть первая
Иняз в советские годы

Секреты элитного вуза

День 10 сентября 1979 года навсегда вошел в историю Анголы – в Кремлевской больнице в Москве (ЦКБ) после сложной операции по резекции рака печени умер президент республики Антонио Агостиньо Нето. Именно его усилиями Ангола стала страной, сблизившейся с СССР настолько, что Союз решил оказать ей военную поддержку. Но мы, тогдашние первокурсники иняза, даже не предполагали, что этот человек, даже будучи уже мертвым, сыграет особую роль в нашей жизни.

В сентябре 1979 года мы только начинали учебу на переводческом факультете Московского государственного педагогического института иностранных языков имени Мориса Тореза (МГПИИЯ). Этот вуз входил в число так называемых «блатных» советских учебных заведений наряду с МГИМО и МГУ. Он негласно считался элитным, окутанным ореолом таинственности, романтики и «причастности». Его выпускники, получив отличное образование и знание одного-двух языков, распределялись в организации, работа в которых предполагала зарубежные поездки, что было весьма денежно и престижно, особенно учитывая то, что в нашей стране царил тотальный дефицит качественных товаров. Поездки советских граждан за границу были явлением редким и «не для всех», как метко выразилась в своем блоге пресс-секретарь МИД РФ Мария Захарова. Ее за это высказывание либеральная общественность активно критиковала, но по сути Захарова сказала чистую правду: за рубеж в те времена, в основном, выезжали сотрудники МИДа, Росзагранбанка, Общества Дружбы Народов, Внешторга и лишь изредка – туристы, ударники производства (последние чаще в Болгарию, Польшу и другие соцстраны). Рядовые же наши соотечественники видели «заграницу» разве что по телевизору.

Хорошо зная английский или немецкий, а также русский язык и историю, поступить в иняз было не так уж трудно. Однако следует заметить, что школьная программа не предполагала получение качественных знаний иностранного языка. Вариантов достижения достаточного для поступления в иняз уровня языка было два – либо пожить с родителями-работниками советских загранучреждений за рубежом, либо активно заниматься с репетиторами год-два до поступления, что стоило очень недешево. Соответственно, при кажущейся доступности, успешное поступление в иняз светило отнюдь не всем юным советским гражданам.

Что касается моей ситуации, то тяга к языкам у меня обнаружилась еще в начальных классах, а в средней школе, посещая разные иностранные выставки в парке «Сокольники», я уже мог с легкостью спросить у представителей иностранных компаний все, что интересовало меня, друзей или родителей. Помнится, иностранцев изумляло, что юный советский школьник способен вполне сносно объясняться на английском языке. Думаю, я значительно поднял имидж советской системы образования в их глазах. Меня регулярно посылали на олимпиады по английскому, где я гордо занимал то второе, то третье место по району, за что всегда числился на хорошем счету у нашей «англичанки» и руководства школы.

Потом, как помню, были курсы английского языка для взрослых, и я в целом не сильно отличался успехами от «взрослых дядь и теть» – инженеров и геологов, собирающихся в командировки в зарубежные страны. Но, несмотря на достаточно хорошие навыки в разговорном языке и английской грамматике, было решено на пару месяцев определить меня к хорошему репетитору, дабы он устранил все имеющиеся у меня языковые недочеты и подготовил к институтским экзаменационным требованиям. Наши друзья посоветовали довольно молодого, но маститого репетитора из МГУ.

И вот я отправился на первое занятие на квартиру к новому преподавателю на улицу Грановского, что рядом с метро «Библиотека им. Ленина». Это оказалось красивое старинное строение с вензелями, граничившее с бывшим «Военторгом». (Позже тот дом, несмотря на свою примечательную историю, был снесен, а на его месте появился то ли торговый, то ли бизнес-центр).

Раньше я думал, что в таких зданиях не живут, а лишь устраивают музеи и Дворцы пионеров. Но оказалось, что это обычный жилой дом, разве что с консьержем в очень помпезном подъезде, окрашенном в оливковый цвет. Перед входом в дом я заметил целый ряд табличек, указывающих, что здесь в разные годы жили крупные военачальники – маршалы Жуков, Конев, Рокоссовский, Чуйков, а также партийные работники, такие как Троцкий, Фрунзе, Жданов, Молотов, Хрущев, Косыгин и другие.

Дом 3 по ул. Грановского (ныне – Романов пер., а ранее ул. Шереметьевская) – «Дом Советов № 5», где я штудировал английский перед поступлением в иняз.

История этого «обычного» дома, которую я узнал позже, впечатляла. Началась она в конце XIX века, когда хозяин сего участка земли, Александр Дмитриевич Шереметев, решил возвести несколько построек с целью сдачи квартир в аренду. Проект был поручен архитектору Мейснеру, уже выполнившему ряд успешных работ для Шереметева. В результате эффектный ансамбль из шестиэтажных зданий был расположен так, что внутри размещался красивый двор, оборудованный фонтаном.

Этот жилой комплекс тотчас сделался элитным – музыканты Московской консерватории и артисты Большого театра, которых опекал владелец зданий Шереметев, оценили изысканность и комфорт новых зданий. Например, среди здешних жильцов несколько лет числился известный русский композитор и пианист Антон Степанович Аренский.

После революции роскошные квартиры были национализированы, и элегантные корпуса бывшего Шереметьевского дома стали носить название «5-й Дом Советов». Здания по-прежнему считались элитными, только теперь здесь проживали семьи советских военачальников, служащих государственных организаций и академиков. Разумеется, «5-й Дом Советов» не обошли сталинские репрессии, семьи «врагов народа» теряли право на проживание здесь, и просторные квартиры принимали новых жильцов.

Конечно, тогда, придя впервые на занятия к репетитору, я всего этого еще не знал – просто глядя на величественный фасад здания, испытывал необъяснимый трепет. При входе в подъезд консьерж уточнил, к кому я иду, и пропустил без лишних вопросов. В огромной пяти- или шестикомнатной квартире меня встретила молодая симпатичная женщина – она и оказалась моим репетитором. Мы прошли в ее кабинет, который выглядел словно кадр из фильма про товарища Сталина: снизу стены обиты старинным дубовым шпоном, а сверху обтянуты оливковым шелком в цветочек. Было заметно, что отделка сохранилась еще с прежних времен. Имя репетитора – Лариса – тоже невольно навевало революционные ассоциации. Я пережил тогда удивительное ощущение, словно вживую соприкоснулся с историей нашей страны, почувствовал дух времени, сохранившийся в этих стенах…

Лариса быстро оценила мой уровень знаний, наметила план действий, и мы начали «прорабатывать» времена – пожалуй, самое сложное в английской грамматике. Пока мы занимались, я все собирался с духом, чтобы спросить: кто из перечисленных на табличках великих людей жил прежде в этой квартире – Жданов, Троцкий, а может, Хрущев или Жуков? Но так и не осмелился задать мучивший меня вопрос – решил, что это будет нетактично. Позже мой товарищ, занимавшийся с этим репетитором уже больше года, рассказал, что Лариса – внучка бывшего министра иностранных дел СССР В. М. Молотова и сводная сестра политического деятеля и писателя Вячеслава Никонова.

С учетом моего достаточно неплохого базового уровня языка, за пару месяцев мы подтянули времена глаголов, структуру фраз и пересказ, что позволило мне получить высший балл по английскому на вступительном экзамене. За что я по сей день благодарен Ларисе, так как поступление в иняз стало одним из важнейших событий в моей жизни.

Поскольку вуз, куда я хотел поступить, считался «особым», в приемную комиссию помимо характеристики из школы нужно было предоставить рекомендацию из райкома комсомола. Без нее абитуриенты даже не допускались к экзаменам.

Но если ты считался комсомольским активистом, ни разу не был уличен в нарушении порядка и хорошо учился – как в моем случае, – то нужную бумажку выдавали без проблем. Мою кандидатуру обсудили сначала на бюро ВЛКСМ школы, а затем и на бюро райкома ВЛКСМ в здании райкома Первомайского района на Семеновской площади – и я получил необходимые рекомендации.

МГПИИЯ им. Мориса Тореза (ныне Московский государственный лингвистический университет им. Мориса Тореза).

Сдав английский и историю на пятерки, а русский и литературу на четверки, я набрал достаточно баллов, чтобы попасть в заветный список студентов МГПИИЯ им. Мориса Тореза.

Стоит упомянуть, что в инязе было два факультета: переводческий и педагогический. Первый готовил переводчиков, второй – учителей французского, английского или немецкого языков. Педагогический считался «женским» факультетом, а переводческий – «мужским»: более 90 процентов учившихся со мной студентов составляли юноши, на девушек же приходилось 5–10 процентов. Это были, в основном, дочери министров и других крупных советских чиновников – лицам женского пола для поступления на переводческий требовалось особое разрешение то ли ректора, то ли декана факультета.

Девушки на нашем курсе были видные, из «хороших» семей и весьма обеспеченные. Порой, правда, случались эксцессы: так, отец одной студентки, будучи руководителем Внешторга (или другого подобного ведомства), оказался обвиненным в хищении и позже даже был расстрелян. Несмотря на это, его дочь продолжала учиться – никто ее из института не исключил. Видимо, озвученный Сталиным принцип «сын за отца не отвечает» в брежневско-андроповский период стал вполне реальным.

Почему именно португальский?

Собственно, своей последующей командировкой в Анголу я был обязан в первую очередь португальскому языку. Вообще-то я хотел пойти по «пути наименьшего сопротивления» и поступить на отделение английского, но хитрая судьба забросила меня на романское отделение с португальским языком в качестве основного. Дело в том, что каждый год МИД, Внешторг и другие учреждения, нуждающиеся в специалистах, планировали потребность в переводчиках того или иного языка, и институт в соответствии с конъюнктурой этих организаций набирал студентов.

В тот период стало очевидным, что Португалия, освободившаяся от гнета тирана Салазара и давшая вольную своим колониям, таким как Ангола, Мозамбик, Сан-Томе, Принсипи, Кабо-Верде, запустит процесс более активных политических, военных и гуманитарных связей СССР с этими государствами. Отсюда и родилось решение создать в МГПИИЯ им. Мориса Тореза целых три группы португальского языка на курсе.

Узнав, что попал в «португальскую» группу, я поначалу очень расстроился, у меня даже возникло желание пойти в деканат «качать права» – чтобы меня перевели на знакомый мне английский. Однако моя тетя, узнав о моих проблемах, настойчиво порекомендовала, как сейчас говорят, «отпустить ситуацию» и не вмешиваться в ход событий. Будучи филологом, она знала толк в языках и перспективах их применения и, поддавшись ее авторитету, я «сложил оружие».

В результате мне пришлось изучать этот редкий, но, как стало понятно потом, достаточно востребованный в стране и в мире язык. Португальский сильно напоминает испанский, но больше всего походит на современный галисский/ каталанский. Интересная деталь: те, кто говорит на португальском, легко понимают испаноговорящих, однако последние с трудом понимают португальцев, так как португальский язык полон носовых звуков и редукций – и все это сливается в единое звучание, делая речь с трудом воспринимаемой на слух.

Как известно, португальский базируется на латинском, как и большинство романских языков, и является третьим по распространенности в мире среди европейских языков. На нем как на родном говорят около 250–270 миллионов человек. 80 процентов из них приходятся на Бразилию, оставшиеся – на Анголу, Мозамбик, Кабо-Верде, Гвинею-Биссау, Сан-Томе и Принсипи, индийскую Гоа и китайский Макао.

В результате «революции гвоздик» в Португалии в 1974 году был свергнут фашистский режим, все вышеперечисленные страны открыли границы и начали двусторонние отношения с миром, включая Советский Союз, который протянул руку помощи большинству из этих освободившихся от гнета государств.

В описываемые мною времена, руководствуясь принципом пролетарского интернационализма, СССР активно поддерживал молодые государства, получившие независимость, оказывая им политическую, техническую и другую помощь. Кроме Анголы в список входили Мозамбик, Куба, Алжир, Египет, Вьетнам, Сирия, и другие страны. Туда посылались специалисты из разных отраслей народного хозяйства, разнообразные советники. Вместе с ними ехали и переводчики. В общем, получение диплома иняза жизнь нам могло обеспечить яркую и нескучную.

Чему нас учили в инязе

Обучение на португальском отделении, как и на других, строилось по принципу полного погружения в язык, его грамматику, лексику, а также историю и страноведение. Институт возглавляла в то время профессор, специалист по немецкому языку Наталья Кузьминична Бородулина, переводческий факультет – декан, незабвенный Юрий Иванович Горшунов. Мы не знали языковой специализации декана, но зато вскоре оценили его феноменальную память – он называл по имени и фамилии каждого из двухсот студентов факультета уже со второй недели после сдачи вступительных экзаменов. Юрий Иванович не раз нам помогал, вытаскивая из сложных ситуаций, в которые периодически попадают практически все студенты.

В день нам полагались 2–3 часа практических занятий, далее следовали грамматика, фонетика, языкознание плюс история КПСС и политэкономия – обязательный набор предметов для любого вуза тех времен. Знания языка институт давал и по-прежнему дает превосходные. Представьте себе: на протяжении пяти лет (а именно столько мы учились) каждый день проходили практические занятия на выбранном языке, затем домашнее чтение, плюс на старших курсах перевод, включая синхронный. Неудивительно, что иняз, а точнее, его переводческий факультет, пополнял ряды переводчиков ООН в Женеве и в Нью-Йорке, а также работников МИДа и других престижных госучреждений.

Помимо языкового образования в Институте им. Мориса Тореза была неплохая подготовка по общеобразовательным дисциплинам, таким как литература (русская и изучаемого языка), русский язык с обязательной защитой сложной курсовой, история КПСС, философия, основы марксизма-ленинизма, страноведение.

Помнится, историю КПСС нам преподавала профессор Елена Михайловна, ей было лет под девяносто. Она, по ее собственным словам, «еще застала борьбу с троцкизмом в молодой Советской республике»… А важный предмет, который впоследствии мне очень пригодился в жизни, – страноведение португалоязычных стран – вел молодой преподаватель, работавший на постоянной основе то ли в соседнем МГИМО, то ли в Академии общественных наук и приходивший в иняз на пару лекций в неделю.

Сам он окончил МГИМО, блестяще владел португальским, французским, итальянским, словацким и английским языками. Его однокашником по институту был известный ныне бизнесмен и общественный деятель Алишер Усманов, а близким приятелем – Виталий Чуркин, в будущем постпред Российской Федерации в ООН.

Преподаватель был хорош собой, всегда элегантно, с иголочки, одет, многие девушки на курсе были влюблены в него. Он отлично знал историю современной Португалии и ее колоний, усердно пытался донести до нас все ужасы правления Салазара в Португалии, увлекательно рассказывал о быте коренных народностей Анголы и Мозамбика. Его лекции были очень интересными и познавательными, и многие знания весьма пригодились нам в дальнейшем. Звали этого преподавателя Сергей Владимирович Ястржембский. Нам он запомнился человеком, словно сошедшим с картинки из модного западного журнала. Ястржембский любил носить укороченные кожаные элегантные куртки, которые делали его похожим не на красного комиссара, а, скорее, на Бельмондо в фильме «Профессионал».

Мы и представить не могли, что наш молодой симпатичный учитель спустя 10 лет станет сначала директором Департамента информации и печати МИД СССР, а затем в 1996 году – пресс-секретарем Президента Российской Федерации Бориса Ельцина.

Ястржембский продолжил свою карьеру и после ухода Ельцина уже в качестве помощника президента, а затем – представителя Президента РФ по вопросам развития отношений с Европейским Союзом. Мне хочется подробнее остановиться на некоторых фактах биографии этого неординарного человека, которые наверняка помнят мои ровесники, но вряд ли они известны более молодому поколению.

Наш преподаватель страноведения Сергей Ястржембский – в дальнейшем заместитель руководителя Администрации Президента РФ. (Фото с сайта politobzor. net)

С. В. Ястржембский на посту помощника Президента Российской Федерации Владимира Путина. (Фото РИА Новости)

Сергей Владимирович числился пресс-секретарем Ельцина до сентября 1998 года. После того как в Госдуме дважды не прошло утверждение Черномырдина на пост председателя правительства РФ, Ястржембский оказался в числе ряда политических деятелей, обратившихся к Президенту с предложением рассмотреть еще ряд вариантов. Среди названных ими кандидатур оказались Примаков (которого в итоге и выбрал Ельцин) и Лужков. Наличие в списке Лужкова вызвало раздражение главы кремлевской администрации (и зятя Ельцина) Юмашева, расценившего этот факт как лоббирование интересов мэра Москвы. Посему все авторы альтернативного предложения, в том числе и Ястржембский, вскоре лишились своих постов в окружении Президента. Лужков оценил инициативу Ястржембского, и по возвращении из отпуска, который тот провел в Африке, назначил его на должность заместителя премьера Правительства Москвы.

С 20 января 2000 года Ястржембский стал помощником Президента Российской Федерации Владимира Путина. Под руководством Сергея Владимировича было создано Управление по чрезвычайным информационным ситуациям (освещавшее наиболее резонансные события в стране, в том числе гибель экипажа подводной лодки «Курск», теракт на Дубровке и проведение контртеррористической операции в Чечне).

В 2004–2008 годах Ястржембский был специальным представителем Президента Российской Федерации по вопросам развития отношений с ЕС. В мае 2008 года вступил в должность новый Президент РФ – Дмитрий Медведев, в команде которого Ястржембский себя не видел и от его предложений отказался. Этот переходный момент Сергей Владимирович счел оптимальным для завершения политической карьеры.

Дальнейшую жизнь он посвятил охоте, путешествиям, съемкам фильмов и ведению блогов. Ястржембский решил снять цикл документальных кинолент, повествующих об исчезающих народах континента. В 2016 году он представил зрителям документальную картину «Кровавые бивни», в которой рассказал о чудовищных масштабах истребления слонов в Африке. Фильм стал сенсацией и завоевал множество наград на мировых кинофестивалях, в том числе был номинирован на премию «Оскар» в категории «Лучший документальный фильм». Не менее успешной стала в творчестве Сергея Владимировича картина «Африка: кровь и красота», посвященная традициям и образу жизни самобытных племен этого континента.

Мой бывший «преп» – дипломат и африканист Сергей Ястржембский в наши дни. (Фото с сайта mir-vpechatleniy.ru).

Должен сказать, что для нас, бывших его студентов, все эти годы Ястржембский оставался учителем, как говорится, «с большой буквы» – он не только дал нам обширные знания по африканской истории и политике, но и сумел развить в нас умение анализировать и делать выводы.

Практика в ЦК партии

Хороший уровень языка студентам иняза им. Мориса Тореза гарантировала регулярная языковая практика. Кто-то на полгода отправлялся в университет Берлина или Гаваны. Нам, «португальцам», было сложнее – ведь в капиталистические Бразилию и Португалию нас в те годы не пускали. Однако у нас имелась возможность выполнять функции переводчиков при делегациях по линии Общества дружбы народов либо при гостях Центрального комитета партии.

Наш шеф и наставник из ЦК КПСС Андрей Чужакин переводит М.С. Горбачева и лидера СВАПО, первого президента Намибии Сэма Нуйома. (Фото с сайта linguanet.ru).

ЦК КПСС – эта почти не употребляемая сейчас аббревиатура когда-то была известна каждому ребенку. Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза был органом, обладающим всей полнотой власти в СССР, имел широкие полномочия и пользовался всеобщим доверием членов партии и народа.

Работа при ЦК была престижной и, как правило, весьма познавательной для «юных пытливых умов», коими мы тогда располагали. Именно на языковой практике я впервые близко столкнулся с проблемами Анголы: мне довелось поработать несколько раз с членами ЦК МПЛА (ангольской Партии Труда).

Я поступил в распоряжение референта международного отдела ЦК КПСС, который отвечал за африканский регион. Тогда старшим референтом по Африке был Эдуард Капский, а референтом – Андрей Павлович Чужакин. Особенно мне запомнился второй – молодой стильный чиновник, четко ставивший задачи и требовавший выполнения нами, практикантами, всех тонкостей представительской работы. Чужакин был строгим и педантичным руководителем, он ожидал от переводчиков полного соблюдения дипломатического протокола и многому нас научил. За что мы, кстати, впоследствии были весьма ему благодарны.

В годы перестройки Чужакин продолжал работать в госаппарате в качестве переводчика на переговорах высокого уровня. Но похоже, после обновления структуры власти он не нашел своего места в политических кругах и сконцентрировался на преподавании переводческого мастерства в инязе, который в 90-е стал называться МГЛУ (Московский государственный лингвистический университет имени Мориса Тореза), где занимал должность доцента. Издания его авторства «Мир перевода» и «Искусство перевода» до сих пор востребованы в качестве настольных книг для будущих переводчиков.

Чужакину было что рассказать – он работал с членами высшего руководства СССР и других стран: Юрием Андроповым, Константином Черненко, Михаилом Горбачевым, Андреем Громыко, Джорджем Бушем, Маргарет Тэтчер, Индирой Ганди, Фиделем Кастро. В 2020 году Андрея Павловича не стало – он тихо умер в своей московской квартире.

Надо отметить, что далеко не все сотрудники международного отдела ЦК смогли благополучно пережить грандиозные перемены в стране. У некоторых из них постперестроечная жизнь сложилась куда трагичнее, кое-кто даже покончил жизнь самоубийством в 1990-е. Так, завсектором США и Канады ЦК КПСС Дмитрий Лисоволик после перестройки и ухода КПСС с арены политической жизни остался без работы и, потеряв надежды на будущее или по какой-то иной причине, «выпал» из окна собственной квартиры в октябре 1991 года. Одной из версий его самоубийства журналист и международный обозреватель Владимир Млечин в своей книге «Знаменитые самоубийцы» указал «нежелание отвечать на вопросы о передаче денег братским партиям в США и Канаде». Хочу подчеркнуть, что Дмитрий Лисоволик отвечал за четкое исполнение именно данных задач в партии.

Таким же способом ушел из жизни в августе 1991 года и 63-летний управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина, выпрыгнув из окна своей квартиры в доме № 13 по Плотникову переулку. Этот человек держал в своих руках все нити управления партийными финансами и имуществом. После смерти партийного функционера была обнаружена записка: «Я не заговорщик, но я трус. Сообщите, пожалуйста, об этом советскому народу. Н. Кручина».

Логично предположить, что после провала попытки переворота ГКЧП и указа Ельцина о национализации имущества КПСС стали ходить слухи о готовящихся обысках и массовых арестах руководящих сотрудников Компартии. Не исключено, что нервы Николая Кручины не выдержали, и он предпочел не отвечать на вопросы новой власти о деликатных моментах международной финансовой деятельности партии.

Дело в том, что легально поддерживать зарубежные компартии было невозможно, и средства передавались через открытые за рубежом счета предприятий, многие из которых так и продолжили функционировать после отстранения КПСС от власти в России. Некоторые исследователи считают, что имелись люди, которым была выгодна смерть партийных функционеров, знающих о потоке денежных средств на счета иностранных компаний.

Не исключено, что это очередная конспирологическая теория, однако по сей день не иссякают желающие найти «золото партии», предполагаемая сумма которого исчисляется более чем 18 млрд. рублей (или на порядок больше в нынешних деньгах).

Но вернемся к нашей теме. Для студентов возможность поработать в качестве переводчика в международном отделе ЦК КПСС была неплохой школой жизни: ведь мы могли не только осваивать язык, общаясь с настоящими его носителями, но и вникать в то, как функционирует система международного коммунистического движения. В тот период КПСС поддерживала отношения со всеми компартиями и национально-освободительными организациями мира, такими как СВАПО в Южной Африке, Партия Труда (МПЛА) в Анголе и так далее. КПСС оказывала материальную и другую «братскую помощь» также компартиям Европы и Америки.

Международный отдел ЦК КПСС играл огромную роль в выстраивании международной политики, и зачастую трудно было провести грань между функциями МИДа СССР и Международного отдела ЦК – отсюда порой возникали конфликты этих двух схожих структур. Но так как коммунистическая партия в нашей стране была направляющей и решающей силой, все споры оканчивались в пользу отдела ЦК.

В обязанности переводчика, помимо самого перевода, устного и письменного, входил ряд административных функций. Так, он должен был заказывать машину в гараже ЦК (обычно это была новая черная «Волга» ГАЗ-31) и сам встречать в аэропорту представителя другой страны. Затем везти его в гостиницу «Октябрьская», которая использовалась Международным отделом ЦК для заселения своих высокопоставленных гостей, либо в более приватное жилье, что было обустроено в Плотниковом переулке в типичном «цековском» доме из желтого кирпича.

Автостоянка у здания МИДа СССР. (Фото с сайта pastvu.com).

Переводчикам предписывалось осуществлять ежедневное сопровождение гостей партии, обеспечивать им возможность общения в повседневной жизни, а также завтракать, обедать и ужинать со своими подопечными в ресторанах ведомственных гостиниц. В период дефицита продуктов для студентов-переводчиков столоваться в ресторанах для гостей ЦК было великим счастьем: там подавались и изысканная рыба, и финский сервелат, и прочее-прочее, чего только душа желала и чего простые советские граждане не видели даже в своих снах.

Случалось сопровождать иностранцев и в Большой театр, куда в те годы «простым смертным» попасть было практически нереально, а в Центральном комитете выдавали билеты на всех гостей и переводчика.

На переводчика также возлагалась задача сопровождать гостя в 101-ю секцию ГУМа, расположенную на первом этаже этого старинного здания, со входом прямо напротив мавзолея. Там можно было купить любой дефицит, недоступный для советских граждан, например ондатровую шапку, финскую дубленку и другие товары из капстран. Что интересно: цены были такими же, как в валютной «Березке», но в последней они исчислялись в так называемых чеках Внешторгбанка, а в секции ГУМа – в рублях. На черном рынке один чек ВТБ равнялся двум «деревянным» рублям. Таким образом, скажем, американские джинсы мы могли купить в спецсекции ГУМА за 80 рублей, в то время как в «Березке» они стоили 80 чеков, или 160 рублей по ценам черного рынка.

Напомню, что средняя зарплата инженера в те годы составляла 120–160 рублей. Теперь представьте, что сегодня вы покупаете джинсы на всю вашу среднюю зарплату – пусть это будет даже 25–40 тысяч рублей! Так что возможность приобретать стильные импортные вещи за «полцены» нас весьма радовала.

Но имелись у нас и менее приятные обязанности: например, переводчик должен был обеспечивать посещение гостем так называемой «Кремлевской больницы» 4-го Главного Управления (ЦКБ). Здесь все происходило куда прозаичнее: нужно было сопровождать немолодых африканских руководителей к урологу, терапевту, проктологу. Если в процессе обследования у иностранных граждан обнаруживали болезни, то наши «подопечные» подлежали госпитализации и качественному лечению. И порой переводчику предстояло поехать вслед за дорогим гостем на реабилитацию в Крым в «цековский» санаторий «Россия» или какой-то другой. Разумеется, против этой «тяжелой обязанности» возражений мы не имели.

Хотя случаи бывали всякие. Как-то старший референт ЦК Эдуард Капский вызвал меня на Старую площадь и стал прозрачно намекать: хорошо, мол, поехать в пансионат ЦК в Крым с небольшой африканской делегацией дней на 12, но для этого сперва нужно хорошо поработать. Я не сразу понял, к чему он клонит, но по мере беседы ситуация прояснилась: в Москву на лечение прибывал лидер национально-освободительного движения одной из африканских стран, и его всего-навсего нужно было провести по врачам в Кремлевской больнице. Задача несложная и мне знакомая, я в таких вещах к тому времени уже натренировался.

Однако на вопрос, почему к африканскому гостю не могут приставить прибывших из МГИМО новых студенток, Капский замялся и произнес: «Понимаешь, у него… ну как бы сказать… ВИЧ, ему срочно нужно получить рекомендации и дальнейшее лечение». Такого поворота я не ожидал: мне предлагали отдых в правительственном пансионате в обмен на риск общения с «вождем», зараженным одной из самых страшных на тот момент инфекций.

Я считал себя человеком храбрым, к тому же по-юношески наивно был уверен, что со мной ничего плохого произойти не может, и согласился на этот «компромисс». Думаю, те, кто ничего не боится, – фаталисты, верящие в неизбежность всего происходящего с ними. В те годы, похоже, я был из их числа. И дальнейшие события в моей жизни оказались во многом предопределены этим качеством. Но не будем забегать вперед…

Все бы ничего, но черт меня дернул в воскресенье, перед встречей ВИЧ-инфицированного африканца, заняться столярными работами на даче, в результате чего я сильно поцарапал руки. Меня накрыла паника: а что, если через порезы проникнет коварная инфекция, вызывающая СПИД? В те времена не имелось четкого понимания путей передачи ВИЧ, и опасность казалась весьма реальной.

И вот наступил момент встречи в аэропорту с «немного больным» африканским лидером. Представьте картину: в Шереметьево из зоны прилета выходит симпатичный, в меру упитанный, в белоснежной рубашке африканец, а к нему навстречу спешит переводчик, то бишь я, руки которого от пальцев до запястья замотаны не просто пластырем, а вдобавок еще малярным скотчем. Издали, должно быть, казалось, что я только что вернулся с военной операции. То есть, со стороны наша пара, должно быть, выглядела так: абсолютно здорового на вид африканского руководителя сопровождает на лечение израненный переводчик.

Гость деликатно поинтересовался, что со мной приключилось, и при этом хитро улыбнулся. Вероятно, африканец догадался о причине моего несуразного вида – ведь он знал свой диагноз и был в курсе отношения общества к этой коварной болезни. Однако меня его проницательность не сильно огорчила, не заразиться было куда важнее, чем соблюсти приличия. В общем, свой партийный и человеческий долг я выполнил добросовестно: провел гостя по всем врачам, он получил рекомендации и был направлен на госпитальное лечение. Я же в свою очередь с небольшой делегацией из Мозамбика отправился в Крым – в прекрасный пансионат.

Вот такой была практика у молодых переводчиков в коридорах умирающей советской власти. И нам это все, конечно же, по большей части нравилось…

Предложение, изменившее жизнь

После третьего курса мы все уже в целом довольно сносно владели изучаемым языком – сказывались 2–4 ежедневные пары практики. Нашим основным преподавателем португальского была Елена Михайловна Семенова (Трубникова), молодой, но очень талантливый педагог. Занимаясь с ней, нужно было очень постараться, чтобы не заговорить на изучаемом языке уже через полгода-год. С теплотой мы всегда вспоминали и других преподавателей португальского – требовательного и педантичного Дмитрия Сенникова и веселого и сумбурного Ярохина.

К тому времени у нас вовсю шли занятия по военному переводу, где мы теоретически осваивали все виды вооружений и португальскую военную терминологию. Большинство преподавателей этого предмета были выпускниками ВИИЯ – так раньше называли Военный институт, где наряду с переводческим имелся юридический и факультет военной пропаганды.

Мы искренне благодарны интеллигентнейшему и очень позитивному капитану Абросимову – нашему преподавателю военного перевода. На преподавательские должности в иняз специалисты в основном попадали, отработав пару лет боевыми переводчиками в жарких странах. Им было что рассказать, и капитан Абросимов оказался не исключением. Он щедро делился со студентами своим опытом работы в зоне боевых операций, уделяя внимание прикладным моментам, помогающим справиться с поставленными задачами. Кто бы мог подумать тогда, что совсем скоро эти знания нам так остро понадобятся…

Уже в январе лучших студентов третьего курса вызвали в деканат и предложили поехать на год в Анголу в качестве переводчиков португальского языка. По сути, речь шла не об обычной языковой практике – Республика Ангола на тот момент была охвачена войной – как с ЮАР, так и с внутренней оппозицией.

С одной стороны, предложение было привлекательным: поехать в страну на другой стороне земли, где все говорят на изучаемом тобой языке, да еще и получать зарплату в валюте. С другой – достаточно было открыть газету или посмотреть программу «Время», чтобы понять, что там идет самая настоящая война: и гражданская, и межгосударственная. Секрета из того, что ангольское правительство ведет боевые действия против «вооруженных контрреволюционеров» из Национального союза за полную независимость Анголы (УНИТА) и поддерживающих его подразделений южноафриканской армии, вовсе не делали.

В сообщениях СМИ также звучали названия других оппозиционных МПЛА вооруженных организаций: Национального фронта освобождения Анголы (ФНЛА) и Фронта освобождения Кабинды (ФЛЕК). Однако о гибели советских граждан в боях с оппозиционерами в те времена не упоминало ни одно средство массовой информации. Даже по версии Министерства обороны СССР считалось, что мы в боевых действиях не участвуем, а только оказываем некоторое содействие в подготовке и планировании боевых операций. И все же показываемые по ТВ сюжеты об Анголе – взрывы, столкновения, раненные в госпиталях – изрядно нас напрягали, чтобы не сказать пугали. Одним словом, ехать предстояло на самую настоящую войну.

Время шло, и нужно было принимать решение. Нам дали возможность посоветоваться с родными. Так как информации о событиях в Анголе в то время было немного, большинство моих родственников восприняли новость спокойно, расценив, что это что-то типа языковой практики. Только бабушка категорически не хотела отпускать родного внучка в жаркие края. Я искренне разъяснял, что нас ожидает спокойная работа переводчиками, скорее всего, где-нибудь в штабе, в столице Анголы. Ведь мы и правда не предполагали, что нас, студентов-«первоходок», рассредоточат по всей стране, дадут вдоволь налетаться на всех видах самолетов и вертолетов, обкатать все типы бронемашин и танков… Хотя многие из нас, честно признаться, только об этом и мечтали.

Большинство моих сокурсников предложение приняли: кто-то из «высокого чувства пролетарского интернационализма», кто-то из любопытства, а кто-то просто хотел заработать: через год пребывания в жаркой «банановой республике» можно было купить кооперативную квартиру и машину.

Будучи по природе непоседой и авантюристом, я был рад всякой смене устоявшегося распорядка жизни, который во времена студенчества состоял преимущественно из одних и тех же составляющих: дом – институт – экзамены – дискотека. Меня манила перспектива оказаться в другой части света, на незнакомом континенте среди непохожих на меня людей. Прагматически я опять же понимал, что нигде лучше, чем в стране языка, говорить на нем не выучишься.

И это оказалось чистой правдой: мы вернулись с беглым знанием португальского, и даже сейчас, через много лет без практики, я по-прежнему свободно на нем изъясняюсь.

Материальная составляющая в те годы не играла такой роли, как в нынешнем постмодернистском обществе, где все сводится к умению заработать на машину, квартиру и другие атрибуты «счастливой жизни», поэтому высокая оплата в валюте рассматривалась нами как дополнительный бонус к увлекательному и опасному путешествию в воюющую африканскую страну. Я и два моих товарища-одногруппника – Олег Морозов и Александр Коновалов – начали собираться и готовить документы.

Прежде всего, нужно было пройти медкомиссию и получить справку единого образца о годности к работе в «странах с влажным, тропическим климатом». Затем от нас потребовали рекомендации от институтской организации комсомола (ВЛКСМ), потом вызывали на Партком института, где матерые преподаватели – члены Парткома – задавали разные каверзные вопросы, типа «Как называется столица государства Вьетнам?» или просили перечислить все государства – члены Варшавского договора. Мы с блеском прошли все эти испытания и нас передали в ГУК МО СССР (Главное Управление кадров Министерства обороны и 10-е Управление).

За неделю до поездки, то есть в августе 1982 года, нас вызвали в Министерство обороны, где разъяснили, чего примерно ожидать от пребывания в Народной Республике Ангола. Посоветовали, что следует взять с собой, подробно описали функциональные обязанности переводчика Советской военной миссии. Долго и нудно рассказывали о системе оплаты и о том, как переводятся в инвалютные рубли (чеки) и делятся между советником, специалистом и переводчиком доллары, которые платила НРА за военных советников.

Финансовые вопросы нас тогда занимали гораздо меньше, чем все остальное. Для нас, студентов со стипендией 40 рублей в месяц, любая зарплата была хороша, нам скорее хотелось посмотреть мир, окунуться в настоящий перевод, побывать на территории воюющего африканского государства.

В первых числах сентября 1982 года, собрав огромные сумки и чемоданы с легкой одеждой и тяжелыми кастрюлями и чайниками, мы сели на рейс «Аэрофлота» Москва-Будапешт-Луанда и к вечеру уже были в столичном ангольском аэропорту «4 de Fevreiro».

Страшно ли ехать на войну

Хотя я уже вскользь коснулся этой темы, сейчас, когда происходящие в мире события сделали ее особенно актуальной, хочу поговорить об этом более подробно. Когда человек собирается в страну, где идет война, всегда возникает вопрос: насколько это опасно и стоит ли подобная поездка своих возможных «бонусов»? И каждый по-своему на него отвечает.

Я расскажу о том, что испытывали мы, я и мои товарищи, оказавшись в такой ситуации. Для ряда молодых людей такая возможность – это в первую очередь новые ощущения, впечатления, приятно щекочущий нервы адреналин. Данная категория парней не думает о смерти, о тех потенциальных угрозах, которые неизбежно возникают с момента, когда ты садишься в Шереметьево на гражданский ИЛ-62М. Для других выполнение интернационального долга, помощь молодому государству, освободившемуся от колониального гнета, – это не пустые слова. Они реально понимают все риски, связанные с нахождением в зоне боевых действий, и осознают ответственность за свою жизнь и жизни своих товарищей.

Бойцы ФАПЛА с ЗПУ-2 во время боевых действий в Анголе. (Фото из личного архива автора).

Мы, конечно, понимали, что едем в воюющую Африку, но нам представлялось это так: нас, как в институте, посадят в части или Военной миссии и поручат переводить кипу заказов на военную технику или запчасти к БТР, МиГам и так далее. Нам казалось, что мы станем некими письменными, в лучшем случае устными переводчиками в мирной Луанде. Иногда будем ходить на рынок покупать бананы и ананасы и купаться в океане весь год напролет.

На деле мы и впрямь поначалу были загружены письменными переводами, видимо, чтобы втянуться в лексику, но потом как птенцов из гнезда нас стали на «железных птицах» разносить по далеким провинциям, где даже не всегда до нас ступала нога советского человека.

Забегая вперед, скажу, что реальная ситуация оказалась намного более опасной, чем все наши юношеские наивные представления о ней. Только уже после возвращения на Родину, сидя за чашкой чая с коньяком, мы с «товарищами по оружию» Олегом Морозовым, в народе «Капитаном Фростом», и Сашей Коноваловым постепенно со всей ясностью осознали, что могло с нами приключиться, и нам становилось не по себе. Человек смертен, и нечто трагическое с ним может произойти где угодно, но там, где нам довелось побывать, этот шанс был в сотни раз выше. Опасные тропические болезни, многочисленные инциденты с самолетами-вертолетами, да просто дурная пуля или снаряд, выпущенный унитовцами или юаровцами – все могло случиться.

Если говорить о советских потерях в Народной Республике Ангола в целом, то за период с 1975 до 1991 года они составили около 60 человек военнослужащих и немного больше, если учитывать гражданских, умерших от болезней и несчастных случаев. СМИ часто ссылаются на официальные данные, опубликованные в труде института Военной истории РФ «СССР и Россия в локальных войнах и конфликтах»: «…До 1991 года в Анголе погибли и умерли 54 советских гражданина, в том числе 45 офицеров, 5 прапорщиков, 2 солдата срочной службы, двое гражданских служащих, а 10 – получили ранения. Один военнослужащий попал в плен…» Конечно, это официальная статистика, и только по линии 10-го Главного Управления ГШ ВС СССР. Как говорят, у Союза ветеранов Анголы есть основания считать, что данные цифры не вполне отражают реальную действительность…

Подготовка ангольских солдат к бою. (Фото из личного архива автора).

Африка и вне зоны военных действий – довольно опасное место. Непроходимые джунгли, дикие животные, страшные тропические болезни… Одной из самых распространенных проблем на африканском континенте была и остается малярия. Именно она унесла не одну жизнь наших соотечественников в Анголе: достаточно не лечиться, запустить болезнь, отлеживаясь дома в надежде, что все пройдет и через 3–5 дней необратимые изменения в печени не оставят тебе шанса выжить. Так и случилось с нашим переводчиком ГКЭС в Лубанго: он пролежал три дня с температурой, а когда позвал коллег и те вызвали кубинских врачей, было уже поздно.

У каждого грамотного «советского африканца» имелся так называемый «накомарник» – огромный кусок марли, укрепленный на четырех палках-держателях вокруг кровати, чтобы ночью, во время сна, ни одна малярийная тварь не залезла к спящему и не наградила своим смертельным укусом.

Помимо малярии в Африке несложно было подцепить гепатит, что и случилось с Сашей Коноваловым. К счастью, рядом был кубинский госпиталь, и нужно отдать должное их медицине, которая успешно справлялась с инфекционными болезнями – через пару недель мой товарищ был как новенький.

Наш переводчик в городе Уиже заболел шистосомозом: повесил сушить одежду на солнце, зараженные мухи отложили на ней яйца, которые впоследствии попали на кожу и все – поползли червяки из тела… Что и говорить, крайне неприятная болезнь. Хорошо, что есть разновидность медицины, которая так и называется «тропической», именно при помощи ее достижений грамотные врачи возвратили к жизни десятки наших парней.

Немалую опасность представляли и наши многочисленные командировки. Работа переводчика, как и советника, особенно в центральном аппарате, была связана с интенсивными перелетами во все стороны от Кабинды до Кунена. Учитывая наличие оснащенных современным оружием унитовских расположений рядом со многими аэропортами, вероятность взорваться вместе с самолетом была далеко не нулевая.

Так, во время нашего пребывания в НРА в Лубанго был сбит АН-26. Все погибли, включая бортпереводчика. Это был экипаж командира корабля Николая Куца.

Мог и просто отказать двигатель – ведь время было военное, и не все гражданские и военные самолеты своевременно проходили техническое обслуживание. Во время моей командировки в составе группы в Куито-Куанавале самолет «Фоккер» не смог выпустить шасси, и лишь после третьего захода на посадку нам удалось приземлиться. Трудно сказать, было это везение или помог профессионализм экипажа…

Но самая реальная опасность грозила тем, кто был прикомандирован к воюющей бригаде: переводчики жили, по сути, на передовой – в доме, а иногда в землянке. Когда противник (УНИТА или юаровские солдаты) задействуют свою артиллерию или выпускают пару «Миражей», то не всегда успеваешь добежать до укрытия. Здесь имела место «гусарская рулетка» – попадет или не попадет… Ярким примером подобной игры судьбы стало ранение нашего коллеги – переводчика 21-й бригады младшего лейтенанта Олега Снитко. Снарядом парню сильно поранило руку, ему была оказана первая помощь, но постоянный обстрел врага сделал невозможной своевременную эвакуацию на вертолете. Когда спустя полтора суток раненого удалось забрать вертушкой ГВС, он умер за пятнадцать минут до посадки вертолета. Подробности этой душераздирающей истории я расскажу в следующей главе, а здесь привожу лишь для примера.

Но, к счастью, такие события были скорее все-таки исключением, а не правилом. Большинству из нас удалось вернуться на Родину целыми и невредимыми, даже слегка раздобревшими от специфической мучной и консервированной пищи.

Надо сказать, что руководство заботилось о военнослужащих, и прилагались все усилия, чтобы не случалось «грузов 200». Военным специалистам сначала даже было запрещено участвовать в боевых действиях, но с приходом на должность ГВС генерала К. Я. Курочкина, бывшего заместителя Командующего ВДВ МО СССР, ранее часто выезжавшего в Афганистан, ситуация изменилась: он потребовал от советников «всегда находиться рядом с подсоветным ангольским офицером». Что, по сути, означало присутствие наших советников на поле боя, хотя прямо об этом и не говорилось.

Самой же нелепой причиной гибели в Африке могла стать любовь к развлечениям. Не секрет, что наши советники, специалисты и переводчики любили порыбачить в местных реках, кишащих крокодилами и бегемотами, или, как их называли ангольцы, «ипипотами». Если рыбалка все же была относительно безопасной, то охота в ночной саванне порой кончалась наездом на мину, которых там было немало, в результате чего охотники в лучшем случае лишались ног. Такой случай имел место недалеко от Лубанго с ангольскими офицерами и советским специалистом – подорвавшись на мине, один анголец погиб, а наш спец потерял ногу.

Должен признаться, что, работая в провинции Южная Лунда, мы также в нарушение правил безопасности на ГАЗ-66 с «АК» вместо охотничьего ружья выезжали в саванну, славившуюся множеством кроликов и «паланок» (горный африканский козел, занесенный в Красную книгу). Убивали мы лишь кроликов, которых нам потом кубинские медсестры готовили с папайей, и это блюдо после португальских рыбных и мясных консервов казалось объедением. Так что обвинить нас в варварском отношении к «краснокнижным» животным нельзя.