Kitobni o'qish: «Скептик»
Крошка сын к отцу пришёл, и спросила кроха:
– Что такое хорошо, что такое плохо?
У меня секретов нет, слушайте, детишки,
Папы этого ответ помещаю в книжке…
Владимир Маяковский.
Смерть – не повод отказаться от жизни.
Андрей Никитин (Временная могила)
Посвящается моему другу и троюродному брату, Станиславу Гончаруку, который знает, что я скажу, до того, как я это сказал.
Часть первая
Ужас открывает глаза
Глава 1
Божественный символ
Эта история произошла в городе Зорецк. Многие скажут, что подобного не может быть, ведь всё в мире подвластно законам физики и логическим правилам. Но иногда, правила словно меняют форму, подстраиваются под нечто другое. Так и произошло в небольшом, тихом городе на окраине Украины, где в очередной раз в неравной схватке встретились силы добра и зла.
Как проявляет себя зло? Что происходит, когда его нет, и чем вызван факт его появления? Зло не хочет сидеть, притаившись. Оно ищет развлечений, как пьяница в праздник, бродя по городу. Оно желает быть значимым, быть принятым в общество, быть бо́льшей половиной сосуда человеческих эмоций. Наполниться этому сосуду мешает добро. Оно сдерживает все негативные качества оппонента. Но зло не отступает. Потеряв цель, оно идёт дальше, поднимаясь на ноги, ступая вдоль улиц, и каждый его шаг отдаёт в ушах людей криками боли, гнева и ненависти. Где есть зло, там, как тень, есть добро. Оно незримо присутствует, выслеживает эту тень, и уравновешивает жизнь, оттирая те места, которым удалось испачкаться слишком сильно.
Зло в городе Зорецк когда-то давно проявило себя, но его одолели и спрятали, лишив силы. Оно лежало, беспомощно наблюдая за смехом людей, за радостью в глазах, за улыбками на лицах в солнечный день и накапливало гнев. Зло спало до определённого момента. Оно спало больше пятидесяти лет, пока вновь не проснулось, но задолго до этого появился источник защиты…
Майский вечер 1968 года дышал прохладой. Бушевала буря, внезапно охватившая город холодными руками. Здание роддома сотрясалось, словно судно в шторм. Свист и скрежет вынудили запереть окна. Молния освещала кроны деревьев, напоминавшие зеленоватые бушующие волны. В палате лежала Жанна. Вот-вот должны были начаться роды. Её увезли под звуки грома, пробегавшие вдоль коридоров. На улице стояла её мать и глядела в небо, держа кулаки, переживая за дочь и отворачиваясь от подхваченного ветром мусора. Молнии вгрызались в небо длинными и тонкими зубами, оставляя в глазах женщины яркий образ паутинных разветвлений. Женщина глядела на здание, с крыши которого слетали куски шифера, как листья с деревьев. Она пыталась вспомнить, когда в последний раз в городе была подобная буря, но не могла. Где-то словно сталкивались тяжёлые вагоны. Молния освещала потёртые надписи на стенах здания, как фотоснимки зафиксировавшие радостные моменты жизни. Роды должны были уже начаться. Минуту назад Жанна в последний раз махнула из окна, перед тем, как её увезли. Безутешная будущая бабушка стояла на улице. Начинался дождь, а она была без зонта. Улица пуста, лишь ветер гулял вдоль города, терзая деревья и гоняя обёртки пустых сигаретных пачек. Женщина глядела в верхние окна, рассчитывая увидеть счастливое лицо дочери и ребёнка.
Под грохот дождя в роддоме стонала Жанна. Её лицо покрылось потом, она сжимала простынь, впиваясь в неё ногтями. Виднелись белые косточки и голубые вены на молодых кистях. Акушер подбадривала её, слушая, как разрывается за окнами гроза, бросая пучки грохота в здание.
– Это ничего. Не волнуйтесь, – говорила акушер, – всё будет хорошо. Дышите глубже, не думайте ни о чём кроме ребёнка.
Жанна стонала и сжимала кулаки, а на улице бушевала гроза. Сильнейшая гроза за последние двадцать лет. Вера Игоревна стояла на улице и глядела в окно, ожидая, когда ей разрешат взглянуть на новорождённого. Она ощущала, что эта ночь отличается от остальных. Казалось, сам создатель наблюдал за зданием роддома и гневался на что-то, сотрясая улицы и город гибельным дыханием. Вера Игоревна, мёрзнущая на ветру, глядела, как молния делила небо на части. За несколько секунд до того, как у неё родилась внучка, она, открыв рот, глядела в небо. Лицо её, освещённое вспышкой, стало стального цвета, глаза блестели, как два изумруда. Вера увидела над зданием роддома молнию, напоминавшую сложенные вместе ладони. Блик исчез, оставив в воспоминаниях навсегда выжженный образ ладоней. Сопоставив время родов с молнией, женщина поняла, что родившаяся девочка не просто так появилась на свет. Она особенная. Она единственная с подобным знаком. На теле новорождённой была маленькая родинка, по форме напоминавшая сердечко. Девочку назвали Таня.
– Жанна, – говорила бабушка, обращаясь к молодой роженице с младенцем на руках, – твоя дочка особенная. Она отмечена богом. Ты понимаешь это?
– Не говори глупостей, мама, – сказала уставшая Жанна, держа ребёнка и стараясь отвлечь его от крика, – моя Танечка самая красивая. Конечно она особенная.
– Да, она прекрасна, – сказала Вера, – но помни о том, что я сказала. Эта девочка изменит нашу привычную жизнь. Береги её, Жанна.
– Посмотрим, мама, посмотрим, – сказала Жанна, – может и изменит. Мою жизнь она уже изменила.
Жанна ещё не знала, насколько права окажется её мать. Для Жанны теперь было радостью просто полежать. Стало легче. Ветер за окном шумел как прежде, но теперь он успокаивал. Ей казалось, что за окнами поют ангелы, бряцая по арфе тонкими пальцами. Дождь, стучащий по крыше, напоминал их радостный безудержный танец. Жанна держала на руках кричащего ребёнка и улыбалась. По телу блуждала боль, но женщина ощущала только радость и облегчение. Она не слушала мать, понимая лишь, что дочь самая лучшая и больше всех достойна любви. Улыбка светилась на лице, перечёркивая боль, делая усталость прозрачной и гладкой, как вода в бассейне. Жанна держала на руках девочку, ещё не зная, как много будет зависеть от этого ребёнка. Ей было хорошо. Необычное чувство новизны окутало её влажными тёплыми руками. Она ощущала мокрое тельце и тёплое быстрое дыхание. Было душно. Ребёнок лежал и плакал. Девочка была маленькой, хрупкой и уязвимой. Её бабушка оказалась права. Таня действительно спасла город, однако ждать этого пришлось больше сорока лет.
Загадочные события в городе Зорецк начались в 2010 году. Отдалённый тихий городок, манящий лестным пейзажем, где не бывает автомобильных пробок по выходным, нет проблем с покупкой молочных продуктов, а воздух всегда чист и свеж. Люди ведут размеренную жизнь, ни за что не переживая, ощущая себя на курорте. В 2010 году в Зорецке прошла череда происшествий, встрепенувших город. Таких несчастий горожане не переживали более пятидесяти лет. Несколько человек сошли с ума, многие переехали, некоторые погибли. Большинство выжило. Некоторые из выживших, не сошедшие с ума, до конца жизни видели кошмары, непременно связанные с событиями лета 2010 года.
Ничего не происходит без причины. Она всегда незримо присутствует, как влага в воздухе. Она может быть незначительной, как потухшая спичка, не давшая возможности подкурить, может значительной, как автомобильная авария из-за разговора по телефону, или падение мужчины с моста, решившего, что лишняя стопка блестящей на солнце жидкости не сделает из человека посмешище. Причиной рождения котят в доме Натальи Визитенко стал племянник, который в марте 2008 года случайно выпустил кошку на улицу, до этого она была за пределами дома лишь в зоомагазине. Даже не осознав, что произошло, мальчишка убежал гулять. Спустя два месяца кошка принесла котят, это привело в шок Наталью, которая едва не потеряла сознание, усевшись прямо на ковёр. Причиной сломавшегося трактора у Николая Трухи, служил загрязнённый мусором воздухоочиститель, из-за которого мужчина не попал вовремя на работу, а его жена, послужившая мишенью для вымещения злости и получившая по лицу, два дня не выходила на улицу.
Причину событий лета 2010 года, послужившую многочисленным смертям, как выяснилось, следовало искать за два года до этого. Всему виной был пожар, случившийся в доме номер 7 по улице Древесной. Жаркий, всепоглощающий, шумный пожар. От звука и треска которого приходит в трепет опытный пожарник, держащий оранжевыми перчатками шланг.
2008 год. Григорий Скрипач стоял посреди улицы, неловко шатаясь. Он смотрел на пылающий дом. Глаза, как отшлифованные морские камушки, в которых горели две спичечных головки. Из окон дома, служившего ему всю жизнь, вываливались языки огня, пуская в небо чёрные клубы дыма. С задней стороны лопнуло стекло и щедро разбросало по двору разных форм осколки. Горящие доски выпадали на зелёный газон, пуская искры. Ошмётки горелого дерева уничтожали цветы на клумбах под окнами, разламывая стебли и сжигая мягкую ткань. Пепел разлетался с крыш, создавая подобие снега. Шифер лопался и отстреливал в стороны, заставляя зевак пригибаться.
Старик смотрел, как дрожали руки. Усеянные полосками старческих морщин и натёртые, сейчас они были похожи на мятую резину. Чёрные от сажи и ободранные до крови, руки горели, будто он держал их в кипятке. Старик глупо смотрел на них, будто хотел обвинить в беспомощности и собирался выиграть дело в суде, ибо бездействие есть преступление.
Он положил руку на голову, пытаясь вспомнить момент ошибки, будто каждый просчёт выделялся на макушке неумелым бугорком. Залипшие от пота седые волосы всегда покрывала кепка, и сейчас он сам удивился, не обнаружив её. Второй рукой он держался за сердце. Глухими ударами тамтама оно отдавало в ушах, перебивая шипение и грохот огня.
Когда он недосмотрел? Скорее всего, когда пришёл домой, а лучше сказать приполз и уснул с сигаретой. Точнее сказать он не мог. Сколько раз он засыпал с ней и просыпался целёхонек. Кто бы мог подумать? Старик рассуждал как мальчишка после трёпки отца за позор на родительском собрании. А может что-то с проводкой? Розетка в кухне давно искрила. Он вцепился за эту мысль, как в шпаргалку на экзамене. Она его успокаивала, она помогала ему пережить то, что случилось, она снимала с него вину. Скорее всего, розетка подвела, как и руки.
Суд приговаривает к смертной казни через сожжение.
Старик подумал, что едва избежал смерти. Сейчас он приходил в себя, но голова была тяжёлой, будто из бронзы, а уши словно набиты ватой.
Дом, служивший столько времени, переживший родителей, родного брата, проваливался в никуда, как ядро, упавшее в болото. Он словно выражал недовольство за беспечный образ жизни Григория. Алкоголь впитался даже в одежду. Дым сигарет осел на лёгких, как краска на стенках банки. Для возраста и состояния Григория недурно, что он жив. Что было бы, если бы он вместо алкоголя пил томатный сок, а вместо сигарет бегал? Этот вопрос не раз звучал в его жизни. Задавал его и лечащий врач. Григорий старался не думать над вопросом, стыдясь возможного ответа и уклончиво переводя тему.
Старик стоял и глядел на огонь, танцующий в разбросанных осколках, в стёклах стоящих машин и глазах паникующих людей. Григорию было стыдно и страшно. Только в этот момент он осознал, что у него больше нет ни семьи, ни друзей, ни дома. Он остался один.
Григорий смутно вспоминал что произошло. Накануне он, как обычно прошёл через калитку. Было весело и легко. Вечер пел колыбельную, ноги несли, будто не касаясь земли. Входные двери мягкие как перина. Перед глазами всё крутилось, как в водовороте. Григорий плыл сквозь густой воздух. Свет солнца освещал путь к смятой кровати, от которой давно попахивало чем-то противным. Напевая мелодию детства, он сбросил обувь на пол, и, коснувшись лицом подушки, провалился в черноту. Пустота вокруг начала кружиться, он отдалялся от мира, как брошенный в океан камень. Григорий улетел, кружась на кровати, будто она стояла на огромной пластинке граммофона. Но он недолго был в волшебном мире снов. Его разбудил сосед. Могучая кисть, как молот кузнеца вырвала Григория из сна, будто сорняк из земли. Григорий очнулся в руках Игоря, чьё тёмное лицо, крутилось перед ним. В глазах играл свет заходящего солнца.
– Пожар! – кричал Игорь и оглядывался. Руками он держал затёртую клетчатую рубашку Григория. От резкого подъёма оторвалась верхняя пуговица и отскочила на пол. Игорь держал так крепко, словно в руках был тюбик зубной пасты, и он собирался выдавить содержимое, не откручивая колпачка. Две секунды и Игорь отпустил Григория, позволив упасть спиной на бугры одеяла. Он понял, что старик пришёл в себя. Игорь метнулся к комоду у дальней стены комнаты, начал рыться в нём. По потолку над ними, казалось, бегали лошади, это удивило Скрипача. Он подумал, что не до конца проснулся или остатки алкоголя не спешили покидать его, одаряя слуховыми галлюцинациями. Над головой грохотало и стучало, и это был не сон. Звук слишком отчётливый и пугающий. В окно вливался свет, слишком близкий, чтоб быть солнечным. Было душно. Грохот и яркий свет составили одно целое. Григорий пытался понять, что происходит. Он встал, но сказанные соседом слова не доходили до пункта назначения. Ноги едва держали худое тело, пропитанное до подошв обуви алкоголем.
– Бежим скорей! – крикнул Игорь. Его белая майка со следами пятен под мышками и седина в голове подсвечивались уличным заревом, – пожар, Гриша! Дом горит.
Прежде чем Григорий успел удивиться, могучая рука Игоря, покрытая тоненькими волосами, толкнула его к выходу. Он выскочил в двери, на ходу пригнувшись. Ноги, запущенные ударом соседа, неслись через комнату. Сверху над головой громыхало и трещало. Григорий ощутил духоту и слабость. В глазах появилась ясность на то короткое время, необходимое чтоб покинуть дом. Вслед за ним, держа документы, выскочил Игорь. После спёртого воздуха, тело обдало прохладой. Шум и треск стали сильней. Григорий рефлекторно прикрыл голову рукой. Он остановился перед калиткой и оглянулся, чтоб увидеть, что случилось. Огонь полыхал на чердаке, охватил боковую часть дома. Игорь оттолкнул соседа к воротам. На улице стояли несколько человек и наблюдали за происходящим. Солнце померкло на фоне оранжево-красных цветов. Григорий, подталкиваемый Игорем, выскочил за ворота собственного дома, служившего более шестидесяти лет. Один из соседей, Борис, похлопал старика по плечу. Яркие глаза оценили Скрипача на наличие ожогов, затем он перевёл взгляд на дом и наблюдал за самой запомнившийся сценой текущего лета. Борис почесал нос и чихнул. Девушка, стоявшая за их спинами, пожелала Борису здоровья. Скрипач оглянулся и увидел Люду, жившую на два дома дальше. Она выглядела старше своих тридцати пяти лет. На ней была рубашка, сквозь которую просвечивал лифчик, и джинсы. На голове зелёно-голубая косынка. Рукой она прикрывала рот. Ярко зелёные глаза выражали удивление. Подкатанные штанины джинсов, создавали ассоциацию прогулки по берегу песчаного пляжа. Игорь всунул ему документы, которые Григорий держал в комоде, в замызганном помятом файле.
– Держи, – сказал Игорь и стал рядом, повернувшись лицом к дому. Игорь чувствовал облегчение. Он спас друга и сиял, как оруженосец, охраняющий рыцаря. На светлом лице грубо, словно скальные выступы, выделялся свод бровей. Над ними капли пота, отсвечивающие серебром в зареве огня. Григорий будто попал в старый фильм, который сменялся кадр за кадром. Вот он спит в комнате, где в некоторых местах обои отошли и болтались как паруса, вот следующий кадр, где он бежит вдоль комнат со смешным видом, похожий на загнанного кролика, и финал, где зрители наблюдают самую кассовую съёмку сезона, а он стоит во главе, с глупым лицом, и трогает мокрую от пота макушку. Раздался треск лопнувшего стекла и звук рассыпанных по плинтусу осколков. Григорий заворожено смотрел на огонь. В голове гудело. Он был готов к тому, что потеряет сознание, но ничего подобного не случилось.
И шторм, бывало, обойдёт нас стороной…
Григорий услышал голос. Странный писк, будто мышь, защемившая хвост, звала на помощь.
– Ты сжег дом. Это твоя вина, и ты знаешь это, – произнёс голос.
Григорий огляделся, чтоб понять действительно ли этот голос у него в голове, или остальные тоже его слышат. Все смотрели на огонь. Голос вновь пропищал:
– Ты старался это спрятать, но ему надоело ждать. Ему надоело ждать, Гриша. Оно хочет проснуться!
Григорий узнал голос. Это был голос погибшего брата. Всё было так давно, что он уже почти забыл. Григорий старался отогнать подобные мысли, тряхнул головой и перевёл взгляд на руки. В одной из них вяло лежал паспорт, документы на дом и ещё какие-то бумаги в целлофановой плёнке. Звук сирены слишком близко. Григорий оглянулся. Пожарный автомобиль подъезжал к дому, на ходу выскакивали ребята в жёлтых костюмах с чёрной обувью. Стеклянные маски отражали пламя. В стёклах домов появился мелькающий как курсор синий блик проблескового маячка. Люди мгновенно расступились, пропуская машину. Одинокий пожарник бежал к дому со шлангом. Светоотражающие белые полосы на штанах подсвечивались огнём. Даже на середине улицы, в двадцати метрах от дома, жар был настолько сильным, что казалось, можно обжечь лицо. Соседи смотрели на горящий дом. Некоторые пытались помочь, некоторые даже не выходили из собственного огорода, наблюдая, как огонь с треском и свистом разыгрывал последний концерт. Пожарные разматывали шланги. За всем этим, с пустым, как заброшенный колодец лицом, наблюдал хозяин дома. Взгляд вырисовывал обречённость. Капли воды от гидранта брызгали на лицо и смягчали жар. В брызгах была видна радуга. Вскоре, на улице собирались мелкие лужи. Кучка детей разного возраста делилась впечатлениями. Сзади к Григорию подошёл Игорь Божков, сосед и друг детства, спасший ему жизнь. Игорь положил руку на плечо. Остатки алкоголя выветривались из Григория, будто его пропускали через сушилку. Лицо, хорошо освещённое огнём, стало красным, глаза блестели, отражая пламя.
– Что мне делать? – спросил Григорий друга. Игорь вздохнул. Одним вздохом он сказал больше, чем мог бы выразить словами. На лбу блестели капли пота. Он готов был принять друга на несколько дней в дом, но Григорию эта затея не нравилась.
Нет, Игорь, я не могу.
Этот разговор прошёл без слов, посредством взглядов.
– Завтра будем думать, Гриша, – сказал Игорь. Он вдруг испугался, будто горел его собственный дом. С одной стороны хотелось помочь старому приятелю, но с другой, что будет, если его оставить на ночь, и он не захочет утром уходить, просто потому, что некуда? Бросить его тоже не дело. Столько лет соседства и пережитого вместе. Игорь посмотрел горевшими глазами на Григория. В груди будто скакала белка.
– Надо жить дальше, – сказал Игорь и хлопнул Григория по плечу.
Этот день, 20 апреля 2008 года, стал переломным для жителей Зорецка, но они об этом узнали лишь спустя два года. Самое худшее ждало их впереди. Причиной будущих бед был пожар. В этот день, спавший долгие годы Ужас, приоткрыл один глаз.
Глава 2
Два года спустя
11 июня 2010 года.
Давно забыт пожар, звучавшие сирены и плач детей. Руки перестали дрожать. Сердце успокоилось. Прошло два года. Город накрыло лето 2010 года. Пахло цветами.
Зорецк расположен в Ивано-Франковской области, между городом Ворохта и Татаров. Маленький городок, где все друг друга знают и здороваются при встрече. К достоинствам можно отнести обилие туристов в курортные периоды. Зимой поросшие деревьями горы превращаются в громадные катки, а летом открыты туристические маршруты через близко расположенный лес. Обилие дичи привлекает охотников и любителей дикой природы. Часто можно встретить легковые автомобили, стоящие у обочины, и родителей, показывающих детям белку, сову или диковинную птицу. Трасса проходит через город, и жители, пользуясь этим, выставляют у дороги столики с сувенирами, продуктами или просто старые вещи, которые могли приглянуться проезжающему мимо водителю.
День был жарким. По трассе пронёсся блестящего цвета шевроле, конусом поднимая пыль из-под колёс. Ярослав Шпелёв, сидевший за рулём, говорил по мобильному. Левой рукой он крутил баранку и время от времени объезжал появляющиеся из ниоткуда ямы. За много лет он не мог привыкнуть к ним. Они появлялись из года в год, каждый раз в новых местах. Белая рубашка Ярослава расстёгнута, из-под неё выглядывали волосы, которыми была щедро украшена грудь. На толстом безымянном пальце левой руки перстень с узором льва. Мужчина проехал и не обратил внимания на стоявших под деревьями ребят. Он говорил по телефону, всё остальное не имело значения. Краем глаза он увидел в зеркале заднего вида их дребезжащие силуэты, которые скрывала поднятая пыль.
Через несколько дней из двоих ребят останется только один, но Ярослав даже не обратит на это внимания.
Виталий Божков, полноватый пятнадцатилетний парень с мягким лицом и тупым, как рукоятка молотка подбородком, стоял у дороги. Ростом метр шестьдесят, он весил почти семьдесят килограмм. Тёмные волосы всегда аккуратно причёсаны. Он ходил с глупым лицом, которое выражало недовольство касательно лишнего веса. Виталий жил в собственном мире, старался не общаться ни с кем лишний раз, предпочитая одиночество. В связи с этим он боялся остаться один в старости. Его слабым местом было сладкое и телевизор. Одно замещало другое и переплеталось друг с другом, как стебли дикого винограда. Бывали дни, когда он просиживал до поздней ночи перед телевизором, и как собака Попова, реагировал на ящик чувством голода. Он жевал что-то под переключающиеся рекламные ролики, под возгласы Шварцнейгера, или смех Аткинсона, сидя в сером свете телевизора, бросая к потолку громадную тень. Виталий сам себе не мог признаться, что чувство голода и телевизор стали неразделимыми как жёлтая и голубая полоски на флаге Украины. Самым страшным было безразличие того, что он жуёт. Он жевал, а на следующий день, увидев его, ребята шептались, склонив головы, словно во время молитвы. Всё чаще звучали синонимы слова «Толстяк». Как ржавчина на стальном замке его запертой в тело души, распространялось чувство неполноценности. Этот комплекс присущ всем застенчивым людям, а за ним на цыпочках следовало ощущение слежки и угрызения совести. Каждый раз, как Виталий думал об этом, он запирался в комнате и смотрел телевизор, одновременно потребляя что-то вкусненькое, будь то печенье или бублик. Игнорируя упрёки матери, он тайком скрывался от людей, подобно подводному пауку. Страх, как пузырь воздуха, наполнялся всё больше, грозя взорваться, если не получит отдушину. Этот сбросной клапан обнаружился в самом неожиданном месте.
Податливый отец Виталия, словно изоляция между двумя разрядами, служил лишь слабой прослойкой между матерью и сыном. Бесполезные фразы, которые он способен был сказать типа «Слушай маму» или «Задумайся над будущим», не влияли на изменение отношения Виталия к окружающему миру. Короткие выводы, что он успел сделать, не менялись никогда. Лишь дед способен был хоть в какой-то степени повлиять на Виталия.
Нельзя останавливаться, если упал лицом в грязь, – говорил дед, – попытки достичь цели уже возвышают тебя над толпой. Главное найти своё предназначение. Ты можешь есть сладкого сколько хочешь, – сомнительно сказал дед, – просто найди место в жизни, чтоб плюсы перекрыли минусы.
Дед похлопал внука по животу тыльной стороной ладони. Для Виталия мнение деда было важно лишь потому, что не противоречило его образу жизни. После подобной лекции Виталий представлял себя в будущем творческой личностью, идущей вверх по лестнице успеха. Пусть он не спортсмен и физические данные отстают, но его тешила мысль о будущих победах.
Когда ешь возле сортира, перестаёшь замечать одуванчики в саду.
Так Виталию было легче. Когда его обзывали, он глядел на обидчика и думал: Ну и кем ты станешь в будущем? Затем придумывал варианты, в которых все утонут в трясине глупости, а он, как Мазай будет плыть над ними и поучать.
По вечерам, посыпая сахаром хлеб, намазанный маслом, он мечтал о будущих успехах. Дейл Карнеги как-то сказал, что критика это замаскированный комплимент. Виталий, идя по тропинке, построенной на этом принципе, ошибочно приписал себя к категории людей, играющих в беспроигрышную лотерею. Он смотрел на всё свысока, как капитан корабля, плывущего по молочному океану, среди шоколадных скал, слушающий, как утопающие считают его калории.
– Ну что Тубус, пошли? – спросил Женя.
Частенько Виталия называли не по имени. Кличку Тубус ему придумал Евгений Майков, живущий дальше по улице. Они раньше часто общались, пока Виталий не выбрал более широкую и калорийную тропу. После этого Евгений словно поменял полярность и пользовался доверчивостью Виталия в своих интересах.
Женя Майков вырос без отца. Улица заменила тёплый диван перед телевизором, а болтовня сверстников – советы родителя. Иногда Виталий и Женя гуляли вместе, но только, когда Жене было нечего делать. Евгений помыкал Виталием, как игрушкой. Он мог предложить спрятаться в чужом огороде и ждать хозяйку, наблюдая, как пищит и ноет Виталик, боящийся собственной тени. Женя мог быстро дать дёру и все орехи получал Виталик.
Утром мать Жени устроила лекцию на тему плохого влияния уличных мальчишек, на которых были жалобы от соседей. Да и в школе эти мальчишки упоминаются не в последнюю очередь. Во время таких разговоров Женя отводил глаза и кивал. Он не слушал, что говорит мать, но давал выговориться. Его взгляд и мысли уходили в сторону, надеясь скорее остаться в одиночестве. Он не любил, когда его поучают.
После таких разговоров Женя уходил на весь день, а приходил лишь поздно вечером, протестуя и наглядно демонстрируя, что провёл время с теми самыми ненавистными друзьями, предпочитая их матери.
Сегодня Женя хотел на время отделаться от матери и пришёл раздосадованный к Виталию, по дороге обдумывая, как бы сыграть на клавишах его доверчивости.
– Эй, Тубус, – крикнул Женя, когда в дверях дома показался Виталий. Он выглядел сонным, – пошли, покажу кое-что.
Виталий шёл к калитке, не торопясь, обдумывая отговорку, чем занимался бо́льшую часть времени. Всё это можно было прочесть по лицу, и Женя с лёгкостью это сделал. Прежде чем Виталий что-то придумал, Женя вновь заговорил.
– Я знаю, где лежит мёртвый скунс.
Новость привела в ступор Виталия, который пытался что-то припомнить. Он остановился, будто вагонетка, сошедшая с колеи, напрягся и изрёк:
– Какой скунс? Они у нас не водятся.
Он ждал, положив руки на заострённые уголки деревянных штакет. Улица была пустой, никто не слышал разговора.
– Ну как хочешь, – провокационно сказал Женя, не настаивая на том, чтоб Виталик вышел на улицу, – я просто пойду сфотографирую его, пока собаки не утащили. Ты не знал, что они иногда встречаются в нашем лесу?
– Где ты такое слышал?
Виталий глядел в глаза приятелю. Руки лежали на штакетинах забора.
– Ты идёшь или нет? – спросил Женя, игнорируя вопрос. Слышалось наигранное безразличие, но Виталий не ощутил этот запах опасности и обмана. Он посмотрел на обувь, думая как бы избежать дороги.
– Ладно, сейчас приду, – сказал Виталий и отошёл. Мышеловка захлопнулась.
Виталий недовольно пошёл к дому. Ему не хотелось выходить, не хотелось двигаться. Он хотел только сидеть перед телевизором с миской печенья в руках.
– Буду ждать в конце улицы, – сказал Женя, засунув руки в карманы. Он пошёл, пиная камни по дороге, отходя дальше от дома, чтоб Виталик не передумал.
Через двадцать минут они стояли на дороге. За их спинами был лес, мимо проезжали автомобили. Женя и Виталий бродили возле деревьев, ища в траве тушку животного, но ничего кроме давно издохшей собаки не было.
Грязный пупок Виталика выделялся кляксой на фоне синих шортов и красной майки, между которыми почти всегда была оголяющая живот щель. Виталик взял палку и упёрся как старик о трость.
– Я же говорил, у нас не водятся, – сказал полный мальчик, торжествуя. Женя смотрел на лежащее тельце собаки и не обращал внимания на окружающий мир. Он просто хотел убить время до вечера. Он был зол на мать, указывающую, что и когда делать, сжимая в кулак его собственное мнение. В этот момент мимо проехал блестящий шевроле, за рулём которого был Ярослав Шпелёв, сыгравший не последнюю роль в этой истории. Виталик на секунду встретился глазами с говорившим по телефону водителем. Мальчик не знал, что случиться через несколько дней, и что дальнейшие события косвенно свяжут его с этим мужчиной.
– Я наверно перепутал место, – сказал Женя, обратив внимание на приятеля. Жене надоело его общество. Он собирался уйти, но решил испытать последнюю возможность повеселиться.
– Наверно кто-то из ребят уже забрал тело, – сказал Женя, – если бы ты не собирался так долго. Мы бы успели.
– Я тебе не верю, – сказал Виталик, – мне надоело искать. Пошли отсюда.
Виталик бросил палку и направился обратно. Он думал, насколько глупо поступил, поверив Жене, но мысль о сладостях, ожидавших дома, обрадовала его и позволила забыть эту мелкую неприятность.
Женя обозвал Виталия подобием мешка картошки, и пошёл за ним.
– Меня мама ждёт, я пошёл домой, – сказал Виталик, но на самом деле хотел скорее спрятаться подальше от презирающих глаз и колкого языка.
– Иди, – сказал Женя. Он догнал Виталия и стукнул в плечо. Виталий едва не упал от неожиданности. Женя побежал вдоль дороги. Следом за ним, с видимыми усилиями, шлёпая босоножками об пятки, побежал Виталик.
Работа в огороде всегда была неблагодарной, но делать её надо. Это понятно взрослому человеку, но трудно объяснить это ребёнку, особенно если у него нет желания выполнять эту работу.
Виталик Божков поел. Предстояла работа в огороде, которая не слишком его привлекала. Он решил избежать своей участи и зашёл в гараж к деду в надежде провести тут некоторое время. Деда в гараже не оказалось. Виталик прислонился к стене гаража и наблюдал, как по улице идёт мужчина в соломенной шляпе с сапкой на плече. За ним виднелся старый обгоревший дом, два года назад ещё бывший жилым. Виталик вспомнил день, когда весенним вечером этот дом горел. От грохота было страшно выйти за ворота, повсюду бегали пожарные, соседи помогали оттащить ценные вещи. Дом не сгорел полностью, от него остались стены и часть чердака. Внутри всё обветшало. За два года многое обвалилось. Дети иногда лазают в этот дом, где жил Григорий Скрипач и где, как считают, водится привидение его брата.
Виталик сунул руку в карман и достал оттуда сосательную конфету. Бумажку он бросил на пол. Держа руки в карманах, он закатил языком конфету за щёку и осмотрелся в поисках деда.
Виталик был ленив. В утреннее время больше всего он боялся матери, которая была щедрой на раздачу заданий по хозяйству. В школе Виталик часто оставался дольше, чем нужно, на дополнительные занятия и пересдачи. Была в этом необходимость или нет, значения не имело, а плохие оценки только помогали в этом. Ребята своими насмешками, помогали эти оценки получать. Больше всего Виталик прославился на улице глупостью. Когда горел дом через дорогу, он единственный из уличных ребят не подошёл близко, даже не вышел со двора. Его легко можно было обмануть или перехитрить в любой игре. По большей части из-за этого клейма с ним предпочитали общаться, ощущая себя в его обществе умнее и авторитетней.
Жизнь отшельника, сглаженная сладостью, была не по душе, но работу он не любил ещё больше.
– Виталик! – услышал он голос матери из-за угла. Шаги приближались. Парень забежал в гараж. В тени стало легче дышать, в нос бил запах цвели. Иногда он прятался в гараже, и мать знала это. Когда он помогал деду, мать его не трогала, но если он прятался без дела, это заслуживало порицания. Виталик рассчитывал спрятаться за старым шкафом, но в этот раз, что-то подсказало ему иное место.
Тебя тут найдут, – сказал голосок подсознания. Парень глянул вверх, на чердачный люк. Виталию показалось, что наверху что-то упало, дёрнулось или зашевелилось. Какой-то звук, который манил его. Парень понял, что должен туда забраться.
Мать Виталика, Тамара, прошла вдоль дома, вытирая грязные руки о фартук. В старых башмаках и юбке, она была похожа на Золушку. Она оглядела двор, вошла в гараж, но сына нигде не было. Темнота в гараже заставила остановиться. Стали видны очертания предметов. В нос ударил запах старых тряпок и ржавого металла. Когда глаза привыкли, она зашла за шкаф, стоящий у стены. За ним никого не оказалось. Больше прятаться было негде. У неё на лице выступила вена, глаз дёрнулся. Со злостью она пнула старый ящик, мешавший пройти, и пошла к выходу.
– Виталик! – крикнула она, выйдя на свет. Никакого ответа. Она пошла по тропинке, ведущей к огороду. Мельком глянула через дорогу, на остатки сгоревшего дома. Тамара искала ребёнка, затем отправилась в огород, где было ещё одно место, чтоб спрятаться. Она была злой и недовольной, но даже не догадывалась, что именно сегодня Ужас проснётся окончательно.
Майор Дмитрий Суриков после работы прогуливался с собакой. Невысокий, широкий в плечах, крепкими руками он мог удержать собаку любой породы. Овчарка бежала с высунутым языком, натягивая поводок. Две лапы часто не касались пола, будто она старалась уподобиться человеку. Перед каждым деревом пёс притормаживал.
– Саймон! Donnerwetter1, – крикнул майор и дёрнул за ошейник. В гражданской одежде, даже гуляя с собакой, он не расставался с оружием, ощущая телом исходящую от него прохладу. Собака давно стала напарником, оставаясь с семьёй, когда майор на работе.
Плавно рассеивало свет заходящее солнце и медленно плыло по чистому как озёрные воды, небу, готовясь скрыться. Фонари отбрасывали от собаки несколько теней. Они переплетались, и на полу образовалось подобие многорукого бога Сканду. Саймон обнюхал дерево, засовывая нос во все щели и продолжил исследовать местность. Суриков шёл дальше, думая о некоторых неприятностях. Однако он жил в спокойном городе и мог относительно крепко спать по ночам. Суриков любил контроль и часто показывал это примером. Он был твёрд, но справедлив. Умел признавать собственные ошибки. Он понимал, что должность начальника полиции возлагает определённые обязательства и определённые неудобства. Все преступники знали его в лицо, в подобных городках это не редкость. И это была одна из причин по которой он не расставался с оружием.
Он любил супругу, любил обоих сыновей. В отделении все относились к нему с трепетом и уважением.
Суриков посмотрел на собаку и припомнил как купил пса ещё щенком. Они были вместе уже много лет. Коричневого окраса, смышлёный он впечатлил хозяина, искавшего друга. Из багажника легковушки, в которой сидели четыре щенка, Дмитрий выбрал одного, приглянувшегося больше остальных.
Что-то в нём есть, – думал Дмитрий тогда, – этот без дела сидеть не станет.
Дмитрий уверенно делал такого рода выводы и в жизни. Он ушёл со щенком, довольный, как сытая кошка, лежащая на печи. Это было время, когда умерла его собака, линявшая как столетняя шуба в шкафу. Пёс был стар, и его можно было обнаружить, просто пройдя по следу из шерсти, как по коричневой скошенной траве. Дворняга по кличке «Батон», отправился в загробный мир, образовав в семье майора вакуум. Пустота угнетала и подавляла, но самое страшное, что он боялся к ней привыкнуть. Он привёл щенка в дом и на протест жены сказал, что такие собаки на вес золота, что он достал её по блату. Жена хмыкнула и запретила пускать собаку в дом. Дмитрий сделал вольер, так как будка не самое подходящее место для породистой овчарки. Пёс послушно подчинялся хозяину, проявляя дипломатические отношения к его супруге и детям. Он приветливо лаял, облизывался и будто знал все команды до рождения, как китайские игрушки со встроенной программой. Но в плохую погоду скулил и просил хозяина пустить на ночлег. Дмитрий, бывало, закреплял за собой такой подарок, пёс проскальзывал в приоткрытую дверь и спал на ковре. После нескольких таких ночёвок запрет на собаку в доме трансформировался на запрет собаки на кухне. Эти границы нахождения собаки постоянно менялись, в зависимости от времени года, настроения и количества людей в доме.
Всё это было недавно. Дмитрию казалось, что прошло всего несколько месяцев, хоть прошло уже два года. За это время он доверился собаке, словно прожил с ней всю жизнь. И вот, теперь уже взрослый пёс тащит Дмитрия по улицам, обнюхивая испражнения сородичей. Майор Суриков посмотрел в ясное пустое небо, которое наполовину почернело, и подумал, что для собак в плохую погоду не все привычки одинаково полезны. Он улыбнулся, глядя на пса, затем посмотрел на часы, и, дёрнув поводок, отправился в обратную сторону. Как полицейский он всегда был готов к трагедиям, понимал, что смерть реальна, её не избежать и его профессия обязывает не отворачиваться от трупа. Нервы покрепче, желудок тоже, хорошая реакция, и всё без проблем. Но то, что произошло этим летом, заставило его измениться.
В баре на одной из крайних улиц города играла музыка. Ветер разносил тихий джазовый ритм вдоль пустой дороги и колышущихся деревьев. Григорий Скрипач одиноко сидел за барной стойкой и держал в руке наполовину выпитый бокал пива. Круглые лампочки размером с мандарин встроенные в потолок, освещали небольшое помещение, отдалённо напоминавшее разделённый на несколько частей зал для выступлений. Было ярко и тепло, пахло пивом и сигаретами. Немногочисленные круглые столики, кроме двух, были пусты. Стол у окна занимала молодая пара. Парень что-то втолковывал девушке, оживлённо жестикулируя. Было видно, что он зол. Другой стол был занят четырьмя ребятами, один из которых с закрытыми глазами откинулся на обшитую дерматином спинку стула, его приятель держал рюмку в руке и готовился осушить одним глотком, ожидая волну горечи. Двое остальных беседовали, прислонившись лбами. Беседа больше походила на разборки в стиле американских вестернов. На столе стояли две пустые бутылки водки.
Такие компании в наше время собирались забить козла, не более, – думал Скрипач.
Мысль пронеслась у старика в голове и тут же исчезла, утонув в потоке влившегося прохладного пива. Он поставил стакан и устремил ясные, но слабеющие глаза на звук шаров. В дальнем углу бара играла компания, заняв оба бильярдных стола. Сквозь сигаретный туман старик видел парня в красной майке, который прицеливался кончиком кия в шар, приняв позу спринтерского бегуна перед стартом. Рядом с ним с сигаретой в зубах, мелом натирал кий его приятель.
– Ну как, папаша? – спросил молодой бармен старика. Скрипач был уверен, что этой фразой бармен хотел выпроводить его на улицу, но старался сделать это красиво, как и подобает хорошему служащему.
– Как всё стало грубо, – ответил Григорий и обвёл глазами бар, – кругом ощущается напряжение, тяжесть. Всё решается напором слов и силой.
– Сейчас такое время.
Бармен опёрся о стойку локтем и что-то смотрел в мобильном телефоне. Девушка, терпевшая парня, вскочила из-за столика и пошла к выходу, по пути надевая на плечо сумочку. Её волосы болтались на ветру, спадая на плечи кучерявыми завитушками. Парень пошёл за ней, пытаясь догнать её до того как она покинет пределы бара, но девушка уже выходила, открывая дверь. Старик повернулся к бокалу, выпил всё до капли, поставил его на стойку, оставив на внутренней стороне немного пены, которая стекала по стеклу. Старик негромко рыгнул и встал. Перед тем как выйти из бара он оглянулся на молодого бармена, покачал головой и сказал:
– Люди стали злыми, парень. И жизнь стала злой.
Бармен ничего не ответил, лишь кивнул, стараясь показать расположение к постоянному клиенту. Григорий вышел на прохладный воздух. Он сразу ощутил, как было душно в баре. На лампе фонарного столба, через дорогу, собиралась мошкара. Григорий закурил и поплёлся домой, шепча под нос слова мелодии своей молодости. Неожиданно он ощутил, что за ним кто-то следит. Неприятный холодок пробежал по спине. Он оглянулся, но никого не было, лишь парень с девушкой удалялись в обнимку вдоль пустой улицы.
– Гриша, это началось снова! – послышался голос.
От неожиданности Григорий едва не выронил сигарету. Он огляделся, но заранее знал, что голос исходит не от живого человека. Это был голос покойного брата, преследовавший его долгое время.
– Этого не может быть! – сказал Григорий пустой улице, – всё сгорело при пожаре! Два года назад в моём доме всё сгорело.
Григорий огляделся, чтоб не выглядеть глупо, но улица была пуста. Слева виднелись чёрные пики елей, высаженных вдоль трассы, напоминавших высокий забор. Вдоль улицы стояли фонари. Григорий ощутил себя одиноко. Голос больше не повторился. Старик медленно пошёл домой, но на душе у него было неспокойно. Воспоминания детства терзали и рвали его, как испорченная швейная машинка тонкую ткань.
В тот же вечер к дому на улице Берёзовой 35 подъехал КамАЗ. Он скрипнул тормозами, издал звук духового инструмента при остановке. Из пассажирской двери вышел молодой человек, поставил портфель на пол, достал небольшой пакет, после чего, поблагодарив водителя, отправился через дорогу. Водитель, Капелюх Иван Николаевич, вылез из КамАЗа, спрыгнув на землю, отчего чуть не выронил изо рта сигарету. Кости его не хрустнули лишь потому, что он постоянно был в движении и не любил сидеть без дела. Лицо сжалось от обильных морщин. Сплюнув под вишню, он пошёл к дому, через открытые ворота.
– Ну как? – спросила жена, – нормально?
Иван кивнул, снимая сапоги. В комнате было тепло и уютно. Довольное лицо Ивана выделялось в полумраке. Они с женой жили вместе более двадцати пяти лет, и одной улыбкой он мог сказать ей, что делать дальше.
– Два мешка, – сказал он и лукаво улыбнулся, с детской надеждой ожидая похвалы.
– Как же ты вынес? Это же не жменя. Охрана хорошая?
– Да, – сказал он и положил кепку на стол, горделиво поглядывая, как Надя крутится у плиты, – надо уметь.
Он помыл руки в миске с водой, довольный тем, что удивил супругу, затем сел за стол.
– Давай мне, подкрепиться что ли, – он сделал заметную паузу, во время корой почесал подбородок, – и запить что-то.
Нина улыбнулась, поставила на стол дымящуюся кастрюльку картошки в шкурках.
– Вина наберёшь? – спросил он. По тону это больше напоминало утверждение. Нина не ответила, поставила на стол две сосиски и продолжила чистить лук для завтрашнего борща.
– Значит, нет? – удивлённо спросил он, затем встал и вышел из дому. От лёгкости не осталось и следа. Вернулся он через десять минут с пластиковой бутылкой бордовой жидкости, сел за стол, поставил бутылку рядом, молчанием показывая право на выпивку. Осадок со дна бутылки немного приподнялся, как речной ил, и развеялся по всему объёму. Иван налил немного в стакан.
– Ну, за удачный урожай, – сказал он и осушил стакан до дна. Лицо снова сделалось добрым, отчасти потому, что жена не возражала. Он закусил сосиской и начал чистить картошку.
Через три дня Иван откроет счёт несчастным случаям.
Ночью Женя Майков проснулся от головной боли. Он был весь мокрый. Женя скинул одеяло, его обдало прохладным воздухом. Он сел, не понимая, что могло произойти. Тело словно горело. Его качало, к горлу подступила тошнота. Было ощущение нереальности. Опираясь о стену, он дошёл до комнаты матери. По коридору разносился её храп.
– Мама, – крикнул он. Никто не ответил. Женя включил лампу в коридоре. Внутренний голос подсказывал, что он болен не на шутку. Стоило будить мать и кричать во всё горло, пока он ещё мог. Он крикнул. Мать вышла из комнаты с заспанным лицом, на ней висела ночная рубашка, волосы растрёпаны, глаза полуприкрыты.
– Что случилось?
– Мне плохо, мама. У меня температура, – простонал Женя, хоть и не был уверен в лихорадке. Он чувствовал озноб по всему телу. Его бросало то в жар, то в холод.
– Ну ка, открой рот, – сказала мать. Женя послушно показал покрасневшее горло. Мать глянула, потрогала лоб.
– Сейчас принесу градусник. Иди в комнату и ляг на кровать, – сказала она и пошла на кухню, где в ящике была коробка с лекарствами. В мыслях уже было неспокойно. На лицо несколько признаков ангины, или, но она не была уверена, ГРИППа. Она спешно вошла к нему, махая градусником, словно волшебной палочкой.
– Завтра поедем к врачу, а сейчас я дам тебе анальгин. Выпей таблетку, и ложись спать. Когда же ты мог простудиться?
Она села рядом на кровать.
– Не знаю, – хрипло сказал Женя и поморщился от боли в горле, – грудь тоже болит. Дышать сложно.
Женя припомнил, как гулял сегодня с Виталием, как называл его «Тубус», как сказал, что нашёл скунса и глупый толстяк поверил. После этого Женя отправился гулять, виделся с приятелями, ходил на стадион. Что же вызвало подобное самочувствие? Может его продуло?
Глаза матери округлились, сон покинул её окончательно.
– Я оставлю дверь открытой, – сказала она, стараясь успокоить сына, – утром будем тебя лечить.
Она посмотрела на шкалу градусника. Тридцать восемь. Недовольно покачала головой.
– Я сделаю лечебный чай.
Мать встала, внимательно рассматривая градусник. Она шагнула к выходу, сзади послышался стон. Женя вырвал на пол всё, что ел на ужин. После этого он упал на подушку обессиленный, на губах остались кусочки еды. Глубокий вдох, после продолжительной рвоты, принёс короткую передышку.
Боже, я сейчас умру.
Подобная мысль не пугала его, а просто воспринималась, как один из вариантов облегчения. Состояние было тяжёлым. Наталья побежала звонить врачу.
В два часа ночи приехала скорая и увезла Женю в больницу. Мать поехала с ним. В палате ему поставили капельницу.
– Есть подозрение на кишечную инфекцию, – говорил врач. Женщина стояла в коридоре, поправляя наспех надетую поверх кофты куртку. Её сын лежал в палате, без света, лишь лампа в коридоре слабо освещала стальные койки. В коридоре за столом сидела дежурная сестра.
– Мы сообщим, как только будут улучшения, – заверял врач. Лицо Натальи оставалось серым. Она думала только о сыне, о его самочувствии и о том, что делать. Остаток ночи она не могла спокойно спать. Женя пролежал в реанимации до субботы.
Глава 3
Первое самоубийство
14 июня, суббота.
Город всегда хранит тайны, но ничто не остаётся тайным вечно. Как песок сквозь руку, просачиваются крупинки слов, складывающихся в предложения. Их подхватывают, возносят на руках к небу, и вот уже словесный ветер оповещает о новых событиях соседям. Об этом узнаёт продавщица в магазине и говорит любовнику, который под видом входа в интернет на тридцать минут в день ходит удовлетворить свою похоть. Маленький город выдаёт информацию как болтливая старушка в подъезде на скамейке, которая недовольна цветом листьев. Вы узнаете все негативные стороны без лести и приукрашенной комплиментами лжи. Проблема в том, что преимущества обычно не долетают до ушей обывателя. Город заражается информацией как организм, больной гриппом. Всё, что происходит, перекручивается, переваривается и подаётся на стол в мерзком виде. Но человек принимает всё как есть и, отшлифовав информацию, пускает её дальше, следующему, как теннисный мячик. Так пополняются ряды людей с довольными, улыбающимися лицами, которые знают секрет и с радостью раскрывают его.
Смерть в городе не останется скрытой, если это произошло не у вас в тёмном подвале, служащем могилой для тайн. Часто родители, приставив указательный палец ко рту, предостерегают детей от болтовни и те молчат, особенно если секрет ребёнка был связан с отцом посредством инцеста. Но иногда по секрету говорят лучшему другу и тайна оживает, как увядший цветок, который пересадили в новый горшок, стали поливать и удобрять.
Муж, задушивший со злости жену, ночью может закопать тело в лесу и рассчитывать, что одна из тайн останется тайной надолго. Таких молчаливых тайн в городе много, но они тоже не вечны.
Вечером 14 июня, Иван Николаевич Капелюх возвращался домой. Он ехал с поля, глаза устали за день. Было начало десятого. В свете фар бежала дорога, как старая лента конвейера, залатанная множество раз. Встречных машин не было. Виднелись привычные ямы. Деревья по обе стороны дороги мелькали, как спицы велосипедного колеса.
КамАЗ качало в разные стороны. Глаза закрывались, но вот уже знакомый знак «Зорецк». Он ощутил себя, будто ложится в тёплую ванну, когда въехал в город. Теперь каких-то десять минут и он дома. Он даже не думал сбрасывать скорость, продолжая гнать под восемьдесят.
Справа появлялись молодые деревья, торчащие из земли как свечки из пирога. Столбы кусками освещали дорогу, быстро сменяя друг друга. На обочине метрах в ста он заметил полного мальчика. Тот неуклюже стоял, колени почти касались друг друга. Позиция ног мальчика стянула на несколько секунд внимание водителя. В шортах и полосатой майке парню должно быть прохладно. Да и что он делал тут один возле дороги в такое время? Голова ребёнка склонилась, будто он спал, подвешенный на крюк, как Буратино в чулане. Мальчик стоял, не шевелясь. Когда до него осталось метров десять, Иван посмотрел в его лицо. Оно ухмылялось. Странное выражение лица и зловещая неподвижность вызвали необычную ассоциацию у водителя. Как стрела в голову вонзилась мысль о шалости, которую дети способны учудить. Мальчишка мог натянуть верёвку впереди или бросить что-то под колёса. За это серьёзно накажут, но детские глупости, это лестница к зрелости. Эти мысли, казалось, переливались через край, собираясь истекать из ушей. Они пронеслись в считанные секунды. Вид мальчика взбодрил Ивана, он принялся оживлённо моргать, со страхом подметив, что чуть не заснул. Через несколько секунд, когда грузовик был возле мальчишки, тот, будто по сигналу, прыгнул под правое колесо грузовика. Иван Николаевич, шокированный таким поступком, попытался вырулить влево. Он не успел нажать на педаль, хотя считал, что реакция у него хорошая. Через секунду кузов подскочил, наехав на что-то твёрдое. Кепка Ивана упала на пол, он ударился головой о крышу кабины, выругался и, нажав на тормоз, ощутил, как грузовик со скрипом остановился, оставляя на дороге следы шин, таща задними колёсами тело.
– Боже! – только смог сказать он.
Почему я?
Ноги словно онемели. Правая продолжала с силой давить педаль, руки, лежащие на руле, дрожали, будто через баранку пропускали слабый ток. Весь организм напрягся и стал твёрдым, словно Иван слился воедино с кабиной. Он отпустил ногу, но она казалось, так и не разогнулась, лишь горела, словно её опустили в кипящее масло. Иван заглушил мотор, медленно открыл дверь, надеясь услышать стон или хмыканье. Кроме скрипа двери, шума ветра и собственного стука сердца, отдающего в височную часть, он ничего не услышал. В голове, казалось, стучат барабаны. Шея и лицо были влажными. Он осторожно поставил ногу на ступень, затем, держась за сидение, слез на дорогу. Отдышался и почувствовал, что если перестанет держаться за борт грузовика, упадёт. Он обошёл грузовик сзади, и остановился. В свете луны виднелись две полосы, идущие от заднего колеса, цвета раздавленной вишни. Они сливались в бесформенное пятно, вытекающее из-под кузова. Пятно превращалось в куски чего-то плотного. Между задними правыми колёсами под неестественным углом торчала измазанная во что-то чёрное рука. В воздухе появился солоноватый неприятный запах. Иван продолжил обходить пятно, перед задним колесом лежало подобие кожаного мешка, в который засунули внутренности человека, вперемешку с тканью. Ноги Ивана подкосились. Перед тем как он упал на четвереньки, его вырвало на дорогу.
– Виталий, – прошептал голос.
Татьяна Труха замерла, услышав имя. По телу прошла дрожь. Никого в комнате не было, но она отчётливо услышала произнесённое мужское имя. Она побежала на кухню.
– Ты ощутил это? – спросила Татьяна, войдя и глянув на мужа. Безразличный взгляд оценил её просевшую фигуру, истощённую домашней работой, и вернулся к телевизору. В руке муж держал бутылку пива.
– Ничего не слышал, – ответил муж, недовольный, что его отвлекают.
– Меня будто кто-то позвал, а потом я ощутила вибрацию, словно что-то стукнулось в здание.
– Ты что, больная? – спросил Николай, глядя на жену, – наверное, лошади копытами стучат в конюшне. Пойди, посмотри, заодно принеси ещё бутылочку.
– Я уверена, что это не лошади, Коля. Я думаю, что-то случилось. Я ощутила, как по телу словно… словно…
Татьяна не находила слов, не понимая, как связаны её ощущения со смертью Виталия Божкова, сбитого в этот момент на дороге.
– На, возьми, – сказал Николай и допил остатки пива. Он протянул бутылку супруге. Когда она уходила, шлёпнул её по попке, затем уселся удобней и смотрел футбол.
Татьяна ещё не знала, что события, произошедшие сорок два года назад, в день её рождения, когда над роддомом блеснула молния, начали воплощаться в реальность. Её скрытые силы вырвались из заточения. Бабушка постоянно твердила, что она особенная, и женщина вскоре сможет в этом убедиться.
Борьба с Ужасом началась.
Константин Гусько осматривал место происшествия. Патрульная машина освещала местность, бросая синие краски на деревья. В ней сидел Иван Капелюх с побелевшим лицом. Рядом невозмутимо сидело несколько человек, среди которых был майор Дмитрий Суриков. Скорая увезла тело, о случившемся напоминала только лужа крови на дороге и стоящий посреди улицы КамАЗ. Костя обследовал место, где за несколько часов до этого стоял Виталик Божков. В метрах пятидесяти от дороги расположился старый жилой дом. Очертания его были видны в синем свете огней патрульной машины, антенна на крыше дома блестела при свете луны. Слышался лай собаки. Свет в доме не горел. Костя не знал, что живёт там Пётр Алексеевич Степанов, чей внук станет следующей жертвой.
Костя осмотрелся. Ветки деревьев упирались в ночное небо. Кусты шевелились от ветра.
Возле дороги стояла бригада оперативников, тщательно исследовавшая место происшествия. В задачу Кости не входило помогать им. Он лишь задержал виновника, но Иван Капелюх и не собирался скрываться. Он сам вызвал наряд полиции и скорую, чтоб зафиксировать происшествие.
– Костя, поехали, – крикнул парню Суриков, махнув рукой. Костя осветил фонариком местность, но ничего не увидел. Да и что там могло быть? Тонущая во мраке трава, пышные деревья, обросшие зеленью и усталый лунный свет, блещущий в дребезжащей листве. Мимо, словно привидение, на несгибаемых ногах прошёл Иван и направился к грузовику, следом за ним в грузовик сел полицейский. Они уехали. Больше у Ивана не было ощущения лёгкости, которое обычно сопровождает его при въезде в город. Сегодня он не сможет спать спокойно и ветки, смотрящие в окно, будут казаться измазанной чем-то тёмным сломанной рукой мальчика, торчащей из-под колеса.
Костя поглядел вслед удаляющемуся автомобилю и подошёл к майору.
– Веришь ему? – спросил Суриков, когда Костя плюхнулся на сиденье.
– Не думаю, что мальчик прыгнул сам. Его, скорее всего, толкнули. Надо выяснить его личность и что он тут делал в такое время.
– Действительно, komischerweise2, – сказал майор.
– Что, простите? – переспросил Костя.
– Я говорю, это странно. Водитель утверждает, что мальчик сам прыгнул под колёса. Я сомневаюсь в этом.
Костя молчал. Суриков завёл машину. В свете фар тёмное пятно приобрело резкий гранатовый оттенок. Костя сглотнул слюну. Майор тронулся с места, не включив сигнал поворота.
15 июня, воскресенье.
– Вы знаете, у него были симптомы отравления, – говорил Роман Злобин, лечащий врач, принявший мать Евгения Майкова. Она не знала радоваться или переживать, когда дежурная сестра попросила её перед визитом к сыну навестить врача. Было двойственное чувство неизвестности, дающее надежду, но не ограждающее от беспокойства.
– Высокая температура, – продолжил врач, – рвота, красный зёв, очень напоминает симптомы дифтерии. Однако мы не обнаружили у него характерного слизистого налёта. Это очень странно.
Роман помолчал. Лицо стало обеспокоенным.
– Это первый подобный случай в моей практике, – протяжно сказал он, подводя итог. Почему-то, от этих слов у Натальи по спине пробежал холодок, будто ей провели холодным хирургическим инструментом вдоль позвонков. Было что-то неизбежное в словах Романа.
– Сегодня утром, что ещё более удивительно, все симптомы прошли, словно ничего и не было, – сказал врач и щёлкнул пальцами, – хлоп, и он здоров, словно можно отключить болезнь, как воду в кране.
Материнское сердце забилось сильнее, при словах «здоров», лицо засияло, но она не стала перебивать врача, боясь, что ещё есть печальные новости. Однако опасения оказались напрасными.
– Мы отпустим его, – сказал врач, откинувшись в кресле, надевая очки для чтения, – но до вечера пусть полежит у нас. Вы за ним наблюдайте, и если что-то малейшее вас обеспокоит, – Роман наклонился и прикоснулся к руке женщины, – сразу звоните мне. Обязательно.
Он протянул визитную карточку и встал, намереваясь выйти из кабинета. Женщина последовала за ним. В коридоре они разошлись и по дороге в палату к сыну, Наталья размышляла об услышанном.
Доктор был напуган. Его напугала болезнь моего Жени.
– Мама! Мне уже легче, – радостно сказал Женя, когда мать в накинутом халате вошла в палату, – горло прошло, кашля нет. Я абсолютно здоров.
Наталья села рядом и удивилась преображению сына. Бледность прошла, лицо стало обычного оттенка, хрипов не было, температура нормальная. Она обняла сына и несколько слезинок упали на голубую блузку. Ей стало тепло и приятно, когда она ощутила объятья сына, грубого в обычное время. Сейчас она была счастлива.
Глеб закончил осмотр тела Виталия Божкова и накрыл простынёй. Он снял марлевую повязку. Перчатки выкинул в урну. Глеб был в голубой шапочке и больничном халате. Он сел в угол помещения, за свой стол. Закурил. Настольная лампа освещала свидетельство о смерти и другие бумаги, которые необходимо было заполнить. Он записал причину смерти и краткое описание травм, в основном многочисленные переломы и повреждения тканей.
Глеб Завитухин работал в морге второй год. Он не из тех парней, которые струсят и убегут, услышав скрип двери. Теперь уже нет. Но высокая зарплата и спокойная должность даром не достаются. Глеб часто видел по ночам клиентов, в самых причудливых снах. Бывали дни, когда он вскакивал с диким криком. Из-за этого его бросили за год уже две девушки.
Глеб встал и подошёл к телу покойного Виталия, ступни которого торчали из-под белой простыни. На одной из них болталась верёвочка с биркой. Глеб смотрел на ступню, ему казалось, что она шевелится. Он зажмурился, открыл глаза и присмотрелся. Ничего необычного, просто холодный труп сбитого грузовиком парня. В такие моменты, когда галлюцинации становятся навязчивыми, Глеб старался отвлекаться. Он взялся за ручки каталки и толкал тело в холодильную камеру.
– Поехали, дружок. Ты не против покататься?
Глебу было легче, когда во время работы он шутил. Подобное самовнушение будто разгоняло туман трагичности, наполнявший помещение. Он насвистывал мелодию, пока катил труп, стараясь не смотреть на очертания покрытого тканью тела, но невольно поглядывал, боясь, что тело изменило первоначальное положение. Каждый раз, как он смотрел на тело, ему казалось, что оно шевелится. Глеб перевидал много трупов и старался не думать о них, как о покойниках. Это были предметы работы. Товар, который нужно обработать, чтоб получить деньги. Думать так было лучше, чем воспринимать всё реально.
Через минуту Глеб оставил тело в морозилке и вышел из помещения через прозрачные жалюзи, вздохнув с облегчением.
Он сел за стол, с недовольным лицом отложил ручку и захлопнул папку.
– Он всегда был послушным! – всхлипывала Тамара Божкова, мать погибшего Виталика. Она не смогла поверить, что сына больше нет. Платок был мокрый от слёз. Вытирая их, Тамара размазывала лицо. Майор Суриков и лейтенант Гусько беседовали с ней уже час. Женщина не знала, как реагировать. Больше всего её поразило предположение, что мальчик мог сам прыгнуть под грузовик. Это было немыслимо. Говорить подобное было дико и глупо. Они не знали её сына, и все материнские слёзы не в состоянии описать ощущение пустоты, которое возникло под накинутым ей на голову самой смертью плащом.
– Он никогда не делал ничего запретного, ни разу не ослушался. Я не знаю что произошло, но сам он никогда бы…
– Успокойтесь, пожалуйста, – сказал Суриков, понимая, что поток уже не остановить, – следствие установило, что ваш сын в момент столкновения был посреди дороги. Нам надо выяснить, что он там делал. Почему он не был дома?
– Я не знаю. В это время он обычно спит. Я помню, как он поужинал и ушёл к себе. Наверное, его приятели решили поиздеваться над ним. Они всегда так делают! Это они виноваты! Все они.
Женщина блестящими глазами взглянула на Сурикова.
– Вы понимаете, что я говорю? Это они виноваты! Они его подточили на это! Это всё их шуточки. Над ним постоянно издеваются.
– Вы можете назвать имена нескольких ребят, с которыми он общался?
Сама не зная, зачем и что ей это даст, Наталья сделала всё, как ей велели. Она могла обмануть всех ради сына, будь то следователь или судья, но себя обмануть не могла. Она хотела думать, что его сбили. Она добивалась этого, ею руководило не чувство мести, а справедливость. Отсюда и сотрудничество. Если её мальчика убили, пусть даже случайно, преступника необходимо наказать. То, что он мог прыгнуть под колёса сам, её сознание не воспринимало.
– Валик Рогов, Арсен Туган, Евгений Майков, – говорила женщина. Костя записал имена и фамилии, – этот Майков, всегда издевался над моим Виталиком, – осуждающе продолжала Тамара, – он пользовался доверчивостью Виталика, дразнил его и обижал. А теперь им всё сойдёт с рук, потому, что вы поверили, будто Виталик сам прыгнул под колёса. Где вы видели такое? Вы задумывались над этим?
Женщина хотела найти выход эмоциям, напряжение нарастало, заполняя помещение, как запах пригорелого мяса.
– Мы вас поняли, – категорично сказал майор и встал, показав нежелание продолжать беседу, – с ребятами мы поговорим, и уверяю вас, если кто-то из них причастен к смерти вашего сына, мы это узнаем.
После этого Суриков вместе с лейтенантом Гусько вышли из дому, и, пройдя через двор, вышли на улицу к машине. Бросалось в глаза убранство огорода и сада. Аккуратные лунки и подстриженный виноград, окутавший дворовую арку.
Их взору предстал сгоревший дом, остатки которого уныло стояли через дорогу. Уже два года он служил потехой для детворы. Тот самый дом, в котором прошло детство Григория Скрипача.
– А знаете, майор, дети поговаривают о призраке повешенного в этом доме, – сказал Костя, кивнув в сторону обгоревших полуразрушенных стен.
– И ты веришь? – спросил Суриков, открывая машину. Он бегло глянул в сторону развалин. Два окна с обгоревшими рамами, выходящие на улицу, походили на слишком замазанные тушью глаза, шифер, покрытый когда-то ровным слоем, теперь блистал щелями и дырами, через которые в дом попадает дождь и снег. Стоящее рядом с домом дерево частично обгорело, как забытый на сковороде окорок, и было лишено растительности со стороны, прилежащей к дому.
– Не знаю, майор, – сказал с сомнением Костя, когда они сидели в машине, – я лишь сказал, о чём говорят.
– Говорить могут что угодно, – сказал Суриков. Он завёл мотор, машина поехала. В зеркало заднего вида майор наблюдал за домом. Окна, словно глаза, старый дверной проём напоминал рот. Потресканные листы шифера, будто непричёсанная голова. Казалось, что дом наблюдал за ним, провожал взглядом и запрещал возвращаться. Дмитрий Суриков усмехнулся такой мысли и перевёл взгляд на дорогу. Он не знал и не поверил бы, что Ужас, долгое время находившийся в этом доме, начал творить зло. Виталий Божков был лишь первой жертвой.
По склону горы со стороны Румынии, мимо карпатского заповедника двигался автомобиль. Его кидало по ухабам, ехал он медленно. В багажнике новенькой мицубиси зелёного цвета лежало несколько канистр бензина, запасное колесо и дробовик, смотанный в одеяло, замаскированный под весло.
– Мы так не доедем и за неделю, – огрызнулся сидящий на пассажирском сидении худощавый мужчина, звали его Егор Джемов. Он выделялся худым, бледным лицом, резкими манерами и постоянной, непрерывной речью, льющейся из него, подобно свету лампы.
– Успокойся, Егор, – сказал водитель, здоровяк, едва умещавшийся на сидении, звали его Тимур Бараженов. Он глянул на пассажира, затем вновь на дорогу, – я сказал, что мы едем на несколько дней. Через неделю будем свободны. Момент ясен? Ты знаешь способ лучше переправить автомобиль? Тогда расскажи.
– Послушай, – огрызнулся Егор, набравшись смелости, – я не намерен рисковать, но и ты должен понять, что гробишь транспорт и тратишь время. А если нас снова засекут, что тогда?
Тимур не ответил, изучающе посмотрев на пассажира. В глазах мелькнула решительность и вражда ко всему на свете. Егор замолчал, понимая, что гиганта лучше не расстраивать. Машина вновь плавно проехала яму и выехала на бугор. Перед ними открылось огромное плато, напоминавшее горбатые песчаные дюны. Зелёные холмы, скрашенные солнцем, отливали синевой утреннего тумана. Впереди был лес, конца которому не было видно.
– Не все знают об этих дорогах, – сказал Тимур, – тут легко заблудиться и застрять, поэтому и не стоит ожидать преследования. Момент ясен?
– Как же не понять? Ты мозговитый парень. Я тебя должен слушать, иначе не получу денег.
Тимур резко остановил машину. Они ехали медленно, но Егора бросило вперёд. Он выругался, стукнувшись локтем.
– Послушай меня, сосунок, – гневно сказал Тимур и его глаза едва не вываливались со своих мест. Он не собирался терпеть подобную наглость, – если бы не твой отец, что попросил меня пристроить отпрыска, я давно свернул бы тебе шею и закопал по дороге, понял? От тебя толку, как от собачьего дерьма. Ты только болтать умеешь. Если хочешь приносить пользу, лучше запоминай дорогу и учись говорить с людьми так, как я. Момент ясен?
– Ясен, – с обидой сказал Егор и отвернулся. Тимур схватил его за подбородок и повернул лицом к себе так резко, что в челюсти худощавого мужчины что-то хрустнуло.
– Не смей отворачиваться, когда с тобой разговаривают. Ты не дома, тут разбираться не станут. Если делаешь дело, думай постоянно. Отвернулся, значит считаешь собеседника хреном собачим и он так же будет относиться к тебе. Момент ясен?
– Да, – сказал Егор и взялся за челюсть. Тимур положил руки на руль, глянул на дорогу, улыбнулся и завёл двигатель.
– И запомни: важнее всего доброта и приветливость. Момент ясен?
Тимур дружелюбно улыбнулся, его крупное лицо стало мягче. Оно засветилось добротой, но внутри горел огонь гнева и жестокости, что делало лицо страшным для того, кто знал внутрь этой наброшенной маски. Егор со страхом глядел на приятеля, который был старше на десять лет. В подобные моменты он не хотел ничего говорить. Челюсть до сих пор болела. Машина двинула по безлюдным тропам, где едва заметны были следы дороги.
Мужчины направлялись в Зорецк.
Гул мотора оглушил двор. Худая женщина с взволнованными глазами выглянула из окна, отодвинув занавеску тонкой рукой. На пальце блестело обручальное кольцо. Сколько лет она выглядывала во двор вечерами, боясь увидеть машину с включёнными мигалками, боясь, что в ворота войдёт не супруг, а его коллега, прибывший доложить трагическую новость. До сих пор она не привыкла к этому страху. Фары осветили на секунду её овальное лицо, глаза блеснули в темноте.
Его машина! Всё в порядке!
Женщина не двигалась, пока машина не остановилась и последний звук двигателя не замер в тишине ночного двора. Дмитрий Суриков вышел из машины. Слабый свет фонарей осветил лицо, и супруга задышала спокойней. Собака, виляя хвостом, подбежала к хозяину. Суриков прикоснулся к шерсти рукой, погладил пса. Закрыл ворота, затем направился к дому.
Как же долго он идёт! – думала женщина, но задёрнула занавески, чтоб супруг знал, что она не переживает, что она сильная и способна принять его работу за верный выбор.
Стук входной двери, звон оставленных на полочке ключей. Два удара, это Дмитрий сбросил на пол обувь. Теперь его шаги не будут слышны и он резко ворвётся в комнату, как запах разлитого одеколона. Надя сидела, глядя на дверь. Она поднялась со стула, услышав возню у дверей и ожидала, когда супруг войдёт, чтоб обвить руки вокруг его шеи и поцеловать нежно, но довольно крепко.
Дверь отворилась, в темноте появились очертания лица. Серое пятно на щеке и торчащий нос виднелись в слабом уличном свете. Дмитрий включил лампу. Перед ним стояла супруга.
– Как прошёл день? – спросила она, протягивая жаждущие губы. Она хотела ощутить прикосновение мужа, хотела лично проверить, что он здоров, что это не обман.
– Так себе. Много работы.
Суриков не хотел говорить супруге о том, как ощущает себя мать погибшего Виталия Божкова, как она плачет и не находит места, крича всем об убийстве её сына, а в глазах и лице можно прочесть бесконечную тоску, обрызганную горем, которое нельзя смягчить ни одним в мире кремом. Дмитрий поцеловал жену, провёл рукой по её волосам и долго глядел в усталые глаза.
– Будешь ужинать? – спросила она, ожидая радостного ответа. Надя ощущала себя нужной, от этого становилось не так одиноко и тоскливо, а коловшее ощущение беспокойства исчезало как шарик, наполненный гелием и пущенный в небо. Суриков сел в кресло, голова болела. Через десять минут его позвала Надя. Он невольно поднялся и прошёл в кухню.
– Где мальчики? – спросил он, когда супруга села рядом и смотрела на него. Дмитрий улыбнулся этому вниманию. Он любил её и знал, что это взаимно.
– С твоим папой. Они смотрят какой-то фильм.
Дмитрий кивнул и продолжил есть.
– Хочешь поехать отдохнуть? – спросил Дмитрий, подняв на секунду взгляд. Надя любила его и была откровенна, но некоторые вещи не говорят вслух, особенно, когда любовь опустилась на людей, как тонкая шелковая вуаль, закрывшая их от посторонних глаз. Дмитрий знал, что Надя никогда не скажет, что ей плохо, и не попросит помощи. Ей было достаточно того, что супруг рядом. Это было лекарством, но подобной политики он не понимал.
– Куда и когда? – спросила Надя, – ты ведь постоянно работаешь.
– Я возьму отпуск на несколько недель. Что тебе говорил врач, помнишь? Побольше отдыхать. А ты практически не отдыхаешь.
– Мы не можем себе позволить отдых, Дима.
– Знаю, но иногда можно что-то придумать. Вдвоём неделю в санатории мы свободно можем провести.
– А дети?
– Останутся с папой.
– Ты ему говорил?
– Пока нет, – сказал Дмитрий и начал усиленно жевать, уходя от ответа. Он знал, что отец откажется сидеть с детьми. Он не захочет портить нервы. Всю жизнь он провёл с учениками, которые сделали его седым и нервным. Теперь на старости он жаждал отдыха.
– Как твоё самочувствие? – спросил Дмитрий, поглядев на супругу.
– Нормально.
– Давай повременим немного. Я хочу разобраться с этим самоубийством, а после посмотрим. Думаю, что спокойно могу неделю провести без работы. Меня есть кому заменить.
– Ты имеешь в виду этого молодого перспективного парня?
– Да. Антон Ангелов. Я всегда ставлю его в пример. Работает несколько лет, а сделал уже довольно много для города. Не пьёт, не курит, сообразителен, решителен. В общем, ему можно будет присмотреть место поближе ко мне.
– Собираешься его повысить?
– Для начала могу сделать его своим временным замом.
Дмитрий намекал на поездку и недельный отдых.
Как же я тебя люблю! – думал он, глядя в гаснущие глаза супруги. Её что-то грызло, подрывая радость и весёлость. Надя улыбалась, но не могла скрыть тревогу. Это было заметно, как волнение воды в аквариуме во время землетрясения. Суриков понимал, что ей нельзя нервничать. При эпилепсии любое потрясение чревато, но и успокаивать супругу касательно работы он не хотел. Это было бесполезно. Надя всегда за него переживала.
Глава 4
Руслан Грузов
16 июня, понедельник.
Утром Арсен Туган вместе с Валиком Роговым шли вдоль улицы Древесной. Они прошли мимо дома погибшего Виталика Божкова, мельком глянули на давно сгоревший дом Григория Скрипача, стоящий через дорогу и направились к своему приятелю.
– Женя, выходи! – крикнул Арсен.
– Он не выйдет. Он болен, – крикнула им в ответ Наталья. В летнем домашнем халате она развешивала бельё во дворе. Капельки воды стекали с материи, образовывая маленькие выбоины в земле. Возле её ног стояла зелёная пластмассовая миска, в которой, как кучка мёртвых сурикатов, лежало скомканное бельё.
– Скажите, чтоб вышел на минутку, – крикнул Валик, став на цыпочки, глядя через забор. Ребята не верили, что Женя мог стать жертвой материнского террора.
– Уже иду, – крикнул ребятам Женя, выбегая из дому. Пробегая мимо матери, он бросил ей фразу «я недолго». Наталья ничего не сказала, печально и недовольно глядя на убегавшего сына. Эти дни она пребывала в волнении. Вечером, целуя сына перед сном, она боялась снова увидеть бледное лицо с красными опухшими глазами. Боялась услышать кашель и остальные признаки болезни, оставляющие глубокие борозды на материнском сердце. Его чудесное исцеление она оценивала, как профессионализм лечащего врача, хоть доктор Злобин и утверждал, что болезнь отступила сама.
Женя захлопнул калитку. Ребята ушли вдоль улицы. Наташа посмотрела, как торчащие над забором головы быстро скрылись за соседским домом, будто три мячика, заплывшие под плот. Она взяла пустую миску и ушла.
По дороге Женя рассказал, как вырвал на кровать, как его три дня пичкали лекарствами, ставили капельницу, и как всё прошло вечером в субботу, будто растворившийся от внезапного пробуждения кошмар.
– На тебя навели порчу, – сказал Валик Рогов. Он щелкал семечки.
– Что ты можешь знать об этом? – скептично спросил Арсен Туган. Он шёл по другую руку от Жени.
– Я всё об этом знаю, моя бабка была гадалкой. Она могла и на тебя порчу навести. Кстати, на Виталика Божкова, думаю, тоже порчу навели.
– Значит именно ты и мог навести её, раз столько про это знаешь, – сказал Арсен.
– Болван! – сказал Валик, – зачем бы я тогда об этом рассказывал?
Валик на секунду повернулся к приятелю. Несколько семечек упали на пол, когда он поводил пальцем у виска.
– Ну да, – задумался Арсен, – может ты прав. Даже такая дубина как ты, должна бы предупредить это.
Валик повернулся к Жене.
– Ты слышал, что Виталик прыгнул под грузовик?
Женя расширил глаза.
– Когда? – спросил он. Но на самом деле его больше волновал другой вопрос:
Из-за чего?
– В субботу, ночью. На трассе даже следы остались, идём, посмотрим, – предложил Валик.
– Мы с ним недавно были там, искали скунса, – медленно проговорил Женя, всё больше потея.
– Скунса? И нашли? – спросил Арсен. Женя хотел всё объяснить, поднимаясь в глазах ребят очередным подколом над сверстником, но передумал. Ему стало стыдно за свои поступки, которыми он обычно хвастался. Развести лопуха или обмануть кого-то было темой дня. Сейчас, когда он узнал, что Виталик бросился под грузовик, он ощутил дрожь по телу. Буквально осязал вину (конечно косвенную), за смерть Виталия. Приглушённые на время мысли о поведении снова всплыли на поверхность сознания, но он их откинул, как сухой лист с рукава. Он не ощущал своей вины, впрочем, как и всегда.
На улице Гвардейской, в доме 22 высокая и стройная Светлана Грузова стояла у плиты и жарила картофель. Лицо покрылось испаринами, масло шумело и трещало, как сильный дождь по крыше. Перевернув лопаткой ломтики картошки, она добавила соли. Стручок картофелины наколола на вилку и усиленно дула, предвкушая ощутить вкус. С вилкой в руке она резко замерла, глядя в пустоту. Она поняла, что ей нужно делать, и, не осознавая значения мыслей, вышла на улицу, гонимая неизвестным желанием. Она выглянула за дом, где зеленел и насыщался солнечным светом огород. От жёлтого ломтика, наколотого на вилку, поднимался пар, подхваченный ветерком.
Света сама не знала, что ей вдруг стукнуло в голову. Просто захотелось напечь печенья. Она стояла с вилкой в руке и думала о печенье. Ей нужно напечь печенья. Что-то внушало ей подобную мысль, втолкнуло в голову, как зерно проталкивают голодному желторотому птенцу. Она ощутила себя странно, ведь желания есть печенье у неё не было, только тяга его испечь. Женщина замерла на несколько секунд, оглядела огород. Она должна испечь печенье.
– Руслан! – крикнула она сыну, который возился с отцом на грядках. Высокий плечистый мужчина держал две жердины, воткнутые в землю. Его сын Руслан, накрывал всё это плёнкой, имитируя простейшую теплицу.
Услышав мать, мальчик посмотрел на отца, будто спрашивая разрешения. Взгляд Фёдора, добрый и тёплый на мгновение пересёк огород и устремился на жену. Когда Фёдор улыбался, его усики вздымались вверх, напоминая стрелки часов, показывающие время без десяти два. Иногда, когда ребята спрашивали, как настроение у отца, Руслан так и отвечал: «без десяти два». Это означало, что он может выйти погулять. Фёдор Грузов, глава семейства, держал жерди в руках, как спускающийся с горы лыжник. Он кивнул сыну.
– Иди, посмотри, чего она хочет.
Фёдор отправил сына к матери, а сам принялся натягивать плёнку. Доброта в глазах не всегда означала доброту в сердце. Отец старался вести себя с сыном примерно, и это было вызвано чувством вины, но Руслан никогда не забудет прошлого. У Фёдора Грузова была привычка напиваться. Сначала это было пиво дома раз в неделю, потом каждые выходные, потом с друзьями. Потом он увеличил градус. Иногда он в полусознательном состоянии мог наброситься на жену, и та покрывалась синяками на несколько дней. В такие дни маленький Руслан с младшей сестрой прятались в сарае и дожидались, пока отец уснёт. Повзрослев, мальчик просто брал сестру и уходил из дому к одному из приятелей или к соседу, в крайнем случае, просто в чей-то сарай и спал на соломе, прикрыв сестру тряпками. А приводил её на следующий день. Но однажды он видел как пьяный отец, придя домой стукнул собаку ногой. Дворняжка заскулила и набросилась на хозяина. Разъярённый Фёдор могучей рукой поднял её за цепь, так, что та повисла на ошейнике, напоминая пушистую ёлочную игрушку.
– Ну что, будешь кусаться, а? – кричал Фёдор, орошая запуганную собачку слюной. Та ничего не могла сделать, лишь хрипло скулила, поджав хвост, и скрючившись. В этот момент она была похожа на подвешенный эмбрион человека, которого схватили за пуповину. Руслан наблюдал всё это из окна, и эта сцена до сих пор является ему, когда он закрывает глаза. Тогда злое и безжизненное лицо отца казалось маской монстра, которую он надевает, выпив горькую, словно заряжаясь энергией. Эти полтора года Руслан редко наблюдал у папы «без десяти два». А если такое и случалось, то он был грубым. «Жаклин», так звали их собачку, после того случая сорвалась с цепи и убежала через дырку в заборе. Возможно, это её спасло. Все покидали дом, в котором правил тиран. Только дед Руслана, Василий Грузов, мог контролировать сына, и тот никогда не напивался в его присутствии, а если и пил, то вёл себя тихо. Но уже два года, как дед умер. Руслан очень любил деда, называл его хранителем фамилии. Однажды Руслан и Нина, сидя в комнате, слушали ругань отца с матерью. Света собрала свои и детские вещи, собираясь уехать к отцу. Уйди они на тридцать минут раньше, Фёдор застал бы дома пустой гардероб, на дне которого оставались лишь бледно-голубые таблетки от моли, и записку на неубранном столе. Но по воле судьбы он пришёл раньше и застиг их с чемоданами. Из чемодана Светланы торчал рукав белой блузки. Когда-то давно она ходила в этой блузке на свидания с будущим мужем, ставшим теперь огрубевшим, как кора дерева. Чемоданы лежали на замусоленном ковре прихожей, как упавшие сосновые шишки, пока на кухне проходило промывание мозгов. Разговор был долгим и окончился в пользу семьи. В основном говорила Света, так как Фёдору сложно было связывать слова. Дети сидели в коридоре и слушали, не зная, поедут они к деду или останутся. Фёдор сказал, что не будет больше пить и держал слово. А Света обещала порвать нить, которая её удерживает в этом доме, если он ещё раз придёт пьяный. Фёдор знал, что она тоже умеет держать слово. Он вспоминал об этом каждый раз, когда ему предлагали выпить.
И вот Светлана стояла с вилкой в руке, аккуратно обдувала горячую картофелину, когда к ней подошёл Руслан.
– Что ты хотела, мама? – спросил мальчик. На нём были синие штаны и жёлтая майка безрукавка.
– Я хочу, чтоб ты сходил к деду.
– Ну, мам. Это же далеко, – начал ныть Руслан, – туда идти почти час.
– Возьмешь у него формочки для выпекания, они в мешке, в сарае. Он знает. Вечером я напеку вам печенья, – она откусила краешек картофелины и разжевала, довольная вкусом.
– Пусть Нина пойдёт. Я в прошлый раз ходил.
– Давай не огрызайся, это твой дед. Другого у тебя нет и не будет.
– Я любил деда Васю. Он всегда помогал мне, а этот глухой как пробка.
– Всё! – крикнула Света, – дед Вася умер. Он жил с нами и поэтому ты любил его больше, если бы с нами жил мой папа, ты любил бы больше его́. Помой руки, переоденься и отправляйся. Мы с Ниной напечём вечером печенья.
Обречённо вздохнув, Руслан пошёл в комнату переодеваться. Он ещё не знал, чем обернётся для него этот поход. Он не мог его избежать. Ужас уже поставил силок.
Со стороны леса выехал зелёный мицубиси.
– Ты собираешься въехать в город? – спросил Егор, глядя на Тимура. Крупный мужчина повернулся к пассажиру. Лицо сделалось злобным.
– А ты хочешь спать в машине, как вчера? – спросил Тимур, – мы остановимся у приятеля. Машину я оставлю на опушке, пройдём к нему пешком, затем заберём её и спрячем у него. Момент ясен?
– А приятель в курсе, что ты собираешься к нему?
– Да. За ним должок, – сказал Тимур и крепче сжал баранку. Он был зол. Его планы нарушились, а он очень не любил, когда что-то идёт не так.
– Где ты собираешься оставить машину?
– Место подберём. Подальше от дороги, поближе к кустам. Даже если её найдут, решат, что охотники приехали поймать немного дичи.
Тимур не задумывался о том, что может произойти, просто ему надоела болтовня напарника. Он привык действовать по обстоятельствам и рассчитывать только на себя.
– А если охота запрещена, что тогда?
Тимур дал пощёчину худощавому пассажиру.
– Закрой рот. Меня уже контузит от твоих слюней. Ты ведёшь себя, как тряпка! Хватит! Если что-то пойдёт не так, будем импровизировать. Момент ясен?
– Ясен момент. Ты будешь меня постоянно бить?
– Пока не поумнеешь, – сказал Тимур. Он повернулся к городу и всматривался в перемещающиеся точки, вдали полей.
– Слишком людно, тебе не кажется? – засомневался Тимур, понимая, что количество людей не имеет значения, если они с Егором пойдут пешком. Он был насторожен. Где-то в этом городе жил человек, с которым он должен был встретиться, но человек не брал трубку со вчерашнего утра. Именно это настораживало Тимура.
– Если я скажу, ты вновь меня ударишь?
– Нет, если будешь говорить по делу.
Тимур, казалось, не обращал внимания на собеседника и говорил на автомате, предвидя всё, что тот мог придумать.
– Я думаю, лучше будет проехать вдоль полосы деревьев, пока не подъедем ближе к твоему приятелю. Что скажешь?
Тимур посмотрел на пассажира.
– Да ты гений! – сказал он, – не понимаю, как ты до сих пор не стал во главе банды головорезов?
Тимур выкрутил руль и повёл машину вдоль полосы деревьев, оставляя следы колёс на сухой земле.
– Ну как печенье? – спросила Светлана Грузова, подавая чай. Нина сидела сбоку от Руслана. Слева сидел отец и остужал чай. Кухня наполнилась ароматом теста и фруктов. Светлана поставила чашку напротив тарелки и села за стол.
– Очень вкусно, – сказал Фёдор и продолжал жевать. Вокруг тарелки постепенно собирались крошки. Светлана была довольна, что испекла печенье. Она радовалась, что умела это делать, но больше всего была счастлива от того, что её покинуло ощущение дискомфорта, сидящего в теле и не дающего покоя, подобно чесотке. Ей вдруг показалось, будто желание испечь печенье навеяли извне, вставив в голову как монетку в автомат. Она улыбнулась подобному сравнению.
Все наслаждались трапезой, кроме Руслана. Печенье его не бодрило. Весь вечер парень просидел молча.
На кладбище, на краю города, там, где не слышно звона церковных колоколов, напевая песню, работал Павел Жельба. В грязно-зелёном комбинезоне и рабочей кепке, он весело выкидывал землю из ямы, в которую завтра будут опускать тело Виталика Божкова. К яме медленно подходил сторож, проверяя округу. Степан Денисович Хроба работал сторожем уже шесть лет, после того как предыдущего похоронили. В задачу сторожа много не входило. Работа тихая, не пыльная. Для образа жизни Степана большего и желать нельзя. Он мог похвастаться «тихими» соседями и отсутствием кричащей жены, которая бы мешала потреблять непомерные дозы холодненькой. Основная обязанность, это не допускать осквернения могил и воровства. В последние годы участились случаи пропажи металлических крестов и оград, с последующей сдачей в пункты приёма металла. Степан, с густой щетиной и лопатой наперевес, прошёл вдоль тропинки, которая шла сквозь весь участок. Тропа выделялась отсутствием обильного травяного покрова и более сухой землёй. Степан любил читать имена, даты рождения и смерти. За шесть лет работы он мог показать с закрытыми глазами, где и чья могила. Сторожевые собаки его не трогали, и в его присутствии даже не лаяли, но если какой-то мальчишка ночью бродит по кладбищу, и собака его учует, не поздоровится храбрецу, попадись он в руки Степану. Работа эта специфическая и требует крепких нервов. Иногда ком к горлу подкатывает, да так что ни вдохнуть, ни глотнуть. В такие дни спасает только выпивка. За первый год службы Степан к ней пристрастился.
Он не мог сказать, что вёл праведный образ жизни до этой работы. Разрушенное и оголённое детство, проведённое в приюте, ничего радостного не принесло. Мысль, что уходя от проблем и становясь самостоятельным, он снова возвращается к тому образу жизни, что вёл раньше, давно перестала его беспокоить.
Нет семьи и нет проблем.
Однако кто поможет, когда проблемы появятся? Он старался не думать об этом, но туманно представлял себя на краю могилы. В тот день, когда он уже не сможет пережевывать еду и ему укажут на скрипучую калитку, делящую кладбище с остальным городом, он не станет уходить. Он давно знает что сделает. Тёмной ночью, когда последний ребёнок уснёт, Степан примет весь флакон снотворного и запьёт бутылкой холодненькой. А наутро его найдут в вырытой им самим яме без признаков жизни. То-то будет весело и смешно, когда они поймут, что он появился из ниоткуда и ушёл в никуда. Тихо и без шума прошёл по пляжу жизни не оставив ни одного следа на песке. Но сейчас лучше об этом не думать. Он вздохнул и постарался отвлечься.
Он прошёл мимо надгробья Виктории Сергеевны Шаповал, родившейся 1934 году и скончавшейся в 1994 году. Буквы её имени на белом металлическом кружке, когда-то отблёскивающие на солнце, померкли за прошедшие годы. Фотография слегка выгорела, лицо стало похожим на пациента ожогового центра, но цвет остался.
– Ну как Виктория, соседи не беспокоят? – спросил он и перевёл взгляд на другую сторону дорожки. Там лежал генерал Украинской армии Свиридов Павел Дмитриевич. Степан остановился, воткнул лопату в землю и отдал честь.
– Слава защитникам, – сказал он, делая серьёзное лицо. В конце кладбища, у деревьев слышался звук сыплющейся земли и голос, напевающий мелодию из кинофильма «Девчата»:
– …лишь мы затянем песню, как все скворцы в округе…
Кладбище двумя сторонами было прислонено к лесу. Лес словно хотел охватить его в объятья. Несколько ворон сидели на дереве. Деревья возвышались, как стена, для охраны мертвецов от лесной нечисти. Был вечер, тени деревьев уходили на сотни метров. Был виден город. Заходящее солнце закрасило окна ближайшего дома оранжевым цветом. Белая дворняга, грозным видом напоминающая овчарку, не переставая лаяла в пустоту. Степан посмотрел на ворон, затем на остриё лопаты, показывающийся время от времени из свежей ямы и подошёл ближе. Скрипучий голос Павла стал слышен лучше:
– …до цели недалёкой, в бараке и палатке… – пел Павел, выбрасывая землю из ямы.
– Ну что, друг? – спросил Степан, приблизившись к яме. Он присел на корточки, лопату положил на землю. В нос ударил запах сырости. Это напомнило Степану винный подвал. Тёмные волосы вяло торчали из-под красной кепки Павла, он выгнулся и повернул голову.
– О, Стёпа! Ты поздно пришёл, я уже заканчиваю.
Павел смотрел снизу вверх, тяжело дыша. Подошвы ботинок покрылись землёй, как дно корабля мидиями. Опора лестницы вошла в землю, нижние ступеньки были измазаны. Павел опирался на лопату двумя руками, переводя дух. Яма приобрела нужную форму и размер, за те сутки, что Степан не появлялся.
– Да уж, ты молодец. А я думал помочь тебе, – сказал Степан.
– Чтоб потом одолжить на выпивку, да? – жёстко заметил Павел, не глядя вверх. На лице блестела улыбка, будто он сказал шутку. Степан облизнул губы. Он рассчитывал помочь с ямой, и Павел оказался прав, не бесплатно. Сегодня уже нечего помогать. Павел все сделал сам. Степан поднялся на ноги, сетка сожаления покрыла его лицо едва заметной гримасой. Но ничего, завтра яму нужно будет закопать и тут он будет рядом.
– Пошли Хлопок, – сказал Степан, закидывая лопату на плечо. Вдали виднелись автомобили. Отсюда они казались маленькими, как зёрна манной крупы на длинной линейке.
Собака, по кличке «Хлопок» крутилась на могиле, будто ища кость. Степан оглянулся, позвал её. «Хлопок» не шёл, принюхиваясь к могиле, пыталась разрыть яму. Несколько раз пёс залаял, затем замирал, прислушиваясь. Степан глянул на надгробье, у которого вертелся питомец. Грузов Василий Игнатьевич, умер 6 октября 2008 года.
Собака будто учуяла что-то. Степан махнул рукой и направился к себе в домик, стоящий возле кладбищенских ворот. Он закрыл дверь, отставил лопату в угол, и сел на стул. Деревянный табурет со спинкой обиженно скрипнул. Через окно было видно, как в свете последних лучей блестела вода в реке и стёклах проезжавших по трассе машин. Ноги он закинул на ящик и, закрыв глаза, отдыхал.
– Слушаю, – ответил голос в трубке.
– Ярослав? Это Тимур.
– Бараженов? – удивился голос, – ну привет. Как ты? Чем занимаешься?
– Ты где сейчас?
– Дома.
– У меня к тебе необычное дело. Есть автомобиль. Может быть некоторое время нужно, чтоб он постоял в надёжном месте. Ты понимаешь, о чём я?
В трубке наступило молчание. Ярослав колебался.
– Тимур, пойми, я тебе с удовольствием помогу, но ведь сейчас ночь.
– Я знаю, что ночь. Думаешь я слепой? Я в Зорецке, вчера спал в машине. Сегодня планировал нормально выспаться.
– Почему не позвонил заранее? Я не могу тебя принять, как полагается.
Ярослав хорошо помнил давнего приятеля. Они вместе начинали заниматься делами в далёкой молодости. Мелкие хулиганства, рэкет, шантаж. Ярослав остался на этой тропе в родном городе, а Тимур начал заниматься другими делами. Он сдружился с влиятельной личностью и постепенно перенимал опыт. Доставка из-за границы транспорта давала ему хорошо заработать, но основной прибылью были, конечно же, не машины. Тимур давно перестал общаться с Ярославом, и не виделись они почти пять лет. Повода не было. Ярослав давно обзавёлся семьёй, у него был взрослый сын. Он начал отходить от тропы преступника на дорожку праведника, но делал это постепенно и неуверенно, колеблясь, готовый в любой момент перескочить обратно. И вот теперь, спустя почти пять лет, ему звонит старый приятель. Они были как две ветки одного дерева, но росшие с разных сторон. И теперь он просит спрятать машину, скорее всего угнанную.
– Прости, друг, не успел. Думаю, за мной хвост. Момент ясен? Просто так не звонил бы.
– До завтра подождать можешь?
– Ты меня начинаешь дёргать, Ярик. А когда я дёргаюсь, я…
– Послушай, Тимур. Сейчас ночь. Ты мне звонишь, чтоб я помог. Я помогу, но не сегодня. Я подготовлю гараж, завтра можешь приезжать. Договорились?
Молчание в трубке. Ярослав помнит тот момент, когда он обратился к Тимуру за помощью. Нужно было сделать дело. Последнее дело пред тем, как начать примерять нимб на голову. Они взяли квартиру в соседнем городе, поделили выручку пополам. Сумма была приличной для того времени и Ярослав ушёл на дно. Он начал отсиживаться. Постепенно нашёл работу и пополнял копилку. Тимур деньги вложил в дело и стал заниматься крупными вещами, после этого они не общались, так как Тимур знал, что Ярослав не бросит жену с ребёнком. Его супруга всегда была против преступных махинаций.
– Хорошо, – сказал Тимур, – давай завтра. Только точно, договорились? За мной не пропадёт. Момент ясен?
Аркадий сел на скамейку возле входа в сарай и ощутил прилив сил. Он улыбался. Он понял, что подобные решения, отодвигающие в сторону безразличие окружающих, показывают характер и направляют человека к цели, поворачивая, словно тумблер.
Парень глядел на соседние дома и щурился. Ветер гонял дверь открытого сарая, где-то слышался лай собаки, птицы щебетали на дереве. Аркадий ел помидор и думал. Он ощущал зло. Что-то плохое схватило город и держало в ладонях, сжимая как тюбик пасты. Парень не знал точно, что происходит, но понимал, что нужно вмешаться.
За спиной был гараж. Вчера его отец выносил оттуда старый хлам, освобождая помещение для машины приятеля. Приятелем оказался здоровый бугай, Тимур. С ним постоянно ходил мужчина, худой и маленький, которого звали Егор. Они смотрелись, как тигр и шакал из мультфильма «Маугли».
Аркадию был неприятен этот человек. Лучше было с ним не иметь никаких дел. Аркадий чувствовал это. Он потёр рукой амулет, отвернулся от налетевшего ветра, и прошептал:
– Я разгадаю эту тайну.
Порыв ветра подтолкнул парня к сараю. Аркадий поднялся со скамейки, прикрылся от летящей пыли. Старая дверца сарая скрипнула. Парень вновь потрогал рукой амулет на шее. Ветер толкал в спину, Аркадий шагнул к сараю. Что-то словно хотело, чтоб он вошёл туда. Ветер гнал в сарай, но парень заметил, что листья на деревьях не шевелятся. Ветер толкал к зданию, словно существовал только в этом месте и в эту минуту. В одно мгновение Аркадию представилось, что его безмолвно приглашают.
Входи, парень, если ты ищешь разгадку.
От этой мысли по спине пробежали мурашки. Он замер, глядя в темноту помещения, где виднелись мешки картошки и пустые ящики, ожидающие сбора урожая. Он стоял с приоткрытым ртом, крепко сжимал амулет.
Что, если там будет ответ на происходящее? Глупо конечно, откуда он там мог быть?
Любопытство дёрнуло его. Секунду спустя он посмотрел по сторонам и шагнул внутрь. Ужас вздохнул с облегчением, поймав ещё одну жертву.
Родион Рекордов протирал объектив фотоаппарата специальной тряпочкой. Он тщательно следил за чистотой техники, и она его не подводила. Это был его хлеб, как игла для сапожника. Бывало, удачный кадр рядом, вот он, протяни руку и хватай, как жар-птицу за хвост, а места на карте памяти нет или батарея разряжена, или капля грязи на стекле испортила снимок. Этого быть не должно.
Родион думал о предстоящей поездке. Почему он решил сделать это? Что заставляет людей делать фото мест преступления? Родиона гнала слава. Она засела в тёмном месте подсознания, куда не долетает свет суровой реальности. Оттуда доноситься тонкий писк:
– Ты станешь знаменитым. Ты прославишь этот город.
Голосок убеждал и вдохновлял. Слава уже близко, осталось сделать удачный кадр. Ведь никогда не знаешь, что упустили правоохранители: гильзу от пули, втоптанную в землю, или отпечаток обуви в ста метрах от трупа.
Родион хорошо помнит опущенный взгляд Ивана Капелюха, которого выводили из зала суда. После смерти Виталия Божкова Родион хотел сам сходить на место преступления и обследовать его. Прежде он не делал ничего подобного, но ощущал, что это происшествие отличается от остальных.
Конечно, эти ребята могли что-то упустить. И конечно, мне стоит обследовать место ещё раз.
Уговоры жены на него не подействовали.
Трата времени? Возможно. Но супруга обязана мне деньгами, которые я заработал за очаровательные пейзажи родного города.
Сладость предвкушения торопила его. Он не просто чувствовал, что найдёт улику, он практически это знал. Будто в голове звучал голос, который сообщил координаты нужных мест. Голос часто подсказывал куда идти, какой кадр делать, как направить объектив, чтоб всё получилось. Этот голос, который выскакивал как кукушка из часов, был его интуицией. А она его обычно не подводила.
Родион был на трассе, недалеко от жилого дома. Пятно на дороге не было красным. Оно было серым, будто пепел погасшего костра, который разнесли прохожие. Остались две небольшие полосы от шин, чернотой въевшиеся в асфальт.
Родион оставил машину на обочине. В руках фотоаппарат. Он прошёл к заляпанному асфальту, сфотографировал место смерти ребёнка. В газете он уже видел подобный снимок, оригинал событий с красным пятном. Репортёры быстро работают. Но и они могли что-то упустить, торопясь сообщить о новостях.
Что ребёнок мог делать тут в столь позднее время?
Родион сделал снимок проблеска между деревьями. Тут росли кусты, местами довольно густо, в них мог кто-то прятаться.
Это же очевидно. Тут точно что-то есть. Улика.
Родион огляделся, посмотрел на антенну, торчавшую над верхушкой дуба. Дом стоял так близко к дороге, что можно было услышать, как внутри трещал телевизор. Это место парень выбрал для своего последнего прыжка.
Если его не толкнули, тогда что произошло?
Родион сфотографировал верхушку дома.
Что-то должно было остаться.
Он полез вдоль дороги в одну сторону, затем в другую. Обувь и шнурки покрылись пылью и колючками. Все находки он фотографировал. Банка из-под пива, смятая ногой, пачка сигарет, запутавшаяся в траве. Стеклянная бутылка, наполовину испачканная землёй. Подобные находки, как решил Родион, были на любой дороге на пути к любому городу Украины. Но тут они показались, если не важными, то влияющими на атмосферу, в связи со случившимся, как клубы дыма погибшего огня, указывающие направление ветра. Мимо проехала машина, ярко-красное покрытие блестело на солнце. Водитель внимательно смотрел на Родиона несколько секунд, затем отвернулся.
Улик недостаточно. Их нет совсем. Кому нужна смятая пачка сигарет? Я зря потратил время.
Родион прошёлся вдоль деревьев, немного расстроенный. Теперь, по дороге к машине, он понял, что переоценил ситуацию. Он рассчитывал прийти к супруге и сообщить хорошие новости, об обнаружении чего-то важного. Она редко интересовалась фотографиями, но в этот раз он рассчитывал её заинтересовать. Чувство опустошённости и обиды навалилось на него как спёртый воздух в курилке. Он шёл домой, не зная, что сказать супруге.
Суриков обвёл глазами сидевших за столом. Слева рядом с ним сидел Константин Гусько, молодой парень тридцати трёх лет, усердный, но немного вялый. Костя часто сопровождал Сурикова, особенно, когда Виктор Шелехов отсутствовал. У Кости был один существенный недостаток: нерешительность.
Виктор Шелехов, сорока пяти лет, невысокого роста, плотного телосложения, со светлыми волосами. Борец за идею, но пассивен во время преследований. Его можно поместить на задние ряды, и дать в руки громкоговоритель. Только так можно извлечь из него максимальную пользу.
Пётр Вальцев, сорока двух лет, из которых лет двадцать он пил алкоголь, и половину из этих двадцати, пил большими дозами, часто уходя в запой. Эту черту Суриков терпел со сжатыми кулаками, так как Пётр был хорошим полицейским в трезвом виде, и на работе пил редко, как внушал себе Суриков. На самом деле Пётр только и ждал, чтоб выпить, но делал это, так, чтоб его не уличили. Грубость и откровенность Пети были его положительными качествами в какой-то мере, и Дмитрий мог иной раз на него рассчитывать, особенно если дело требовало испачкать руки.
Последним и единственным, кто внимательно глядел на Сурикова, был Антон Ангелов. Тот самый парень, которым Дмитрий планировал заменить себя на время отпуска с супругой. В свои тридцать лет парень уже успел сделать для города довольно много. Был решителен, умён, ответственен и храбр. Последнее качество спорно можно принять за положительное, но отнять его было невозможно. Антон был слишком усердным и часто работал в выходные, за что Суриков порицал его.
– Итак, Herren3, – начал Суриков нерешительно, – сегодня произошло самоубийство парня. Руслан Грузов вскрыл вены. Если учитывать, что первая смерть ребёнка так же считается, хоть и спорно, самоубийством, выходит, что это уже второй случай.
Суриков внимательно оглядел сидящих.
– Подобного не было никогда на моей практике. Никогда, Donnerwetter4! Двое подростков расстаются с жизнью без видимых на то причин, без записки или предсмертной фразы. Ребята из обеспеченных семей, прошу заметить. Я хочу, чтоб вы уяснили одно: третьего самоубийства не должно быть. Это ясно?
Все молчали, глядя на майора, боясь сказать слово. Антон сидел с опущенной головой, будто лично был причиной смерти ребят.
– Почему вы думаете, что будет третья смерть, майор? – спросил Пётр. Его красное и морщинистое лицо с чёрными и маленькими, как пуговицы глазами, глядело на Дмитрия. Он никогда его не боялся, но за этим крылось безразличие, проявляющееся с каждым днём всё отчётливей, как наполняющаяся мусором урна.
– Третьего не будет, Петя. Ясно? Я хочу, чтоб вы приняли меры. Нужно опросить всех, кто видел ребят последними, опросить каждого, кто знал кого-то из погибших и хоть раз с ним общался. Мне нужен мотив. Почему ребята сделали это? Связаны смерти или нет? Главное узнать причину. Малейшая зацепка может открыть правду. Возможно это всего лишь два совпадения, но если нет, нужно исключить любой шанс. Я не хочу думать, что какая-то секта или помешанный на религии патриот, считающий, что он послан небом, которого выперли из церкви за надругательство над ребёнком, орудовал в городе. Это нужно вырезать, как гниль из яблока. Всем ясно?
– Это всё хорошо, – сказал Петя. Он почесал нос и постучал пальцами по столу, – но что, если первый случай не самоубийство, а убийство?
– Успокойся, Петя, – сказал Суриков, выставив ладонь, – водитель почти уверен, что парень был один. Он никого не видел ни до, ни после столкновения, но лишний раз проверить не помешает в любом случае. Что касается тех, кто видел детей последними, фактов мало. Дети вели себя странно. Вот всё, что мы узнали. Этого очень мало, чтоб дать какое-то объяснение.
– Мы всё сделаем, – сказал Антон, когда Суриков замолчал. Антон сидел ровно, руки держал на столе, как ученик за партой. Суриков улыбнулся. По глазам можно было прочесть, что от Антона стоит ждать подобного. Кроме него никто так не рвётся выполнять эту работу. Пётр глянул на Антона и скорчил гримасу презрения. Они не любили друг друга, хоть и были напарниками. Антон часто покрывал Петю, вытаскивая за воротник из неприятностей, как кусок ткани со дна реки, пойманный крючком.
– Как я уже сказал, третьего случая быть не должно. Вам ясно?
– Да, – сказали все хором.
– Можете идти, – сказал Суриков и поднялся из-за стола. Все встали и вышли из кабинета. Из всех присутствующих только Антон Ангелов задвинул стул обратно к столу.
Глава 5
События на кладбище
Степан Денисович Хроба отогнал собаку от могилы. Странное ощущение преследовало его, когда он вёл её к вольеру. Мерзавка снова рыла яму, её поведение подтолкнуло Степана к размышлениям. Он привязал её. Вернувшись к могиле, заметил, что собака вырыла яму в полметра. Можно было засунуть руку. Это тревожило. Степан посмотрел на надпись, сделанную на серой в крапинку, гранитной плите.
Василий Грузов.
Снова эта же могила. Степана передёрнуло. Он стоял один, далеко от города, посреди кладбища. Ему начало казаться, что за ним кто-то наблюдает. Он огляделся, но ничего необычного не заметил.
Почему собака к ней прицепилась? При чём тут Василий Грузов?
Он присел на корточки и провёл рукой по внутренней поверхности ямы. Ничего необычного, могильная земля, изрезанная собачьими когтями. Он ощутил себя маленьким мальчиком, боящимся темноты. Блестевшие на надгробьях фотографии казались глазами. Шорохи напоминали шаги, а беспрерывный лай псов говорил о том, что Степан тут не один.
Степан взглянул на лес, сглотнул слюну. Со стороны деревьев слышались отдалённые звуки пения птиц и гул ветра, напоминавший удары волн о рифы. Он слышал позвякивание ведра на подводе, едущей с поля, отдалённое мычание коров. И ещё какой-то звук. Будто храп, или скрежет. Ему стало страшно. Степан оглянул имения, но никого не увидел. Разного вида ограждения, металлические и деревянные, как клетки в тетради. Кресты, склонившиеся, как Ива над рекой. Сбоку стоял склеп, дверь в него закрыта. Кладбище было как на ладони, все деревья молодые. Пахла сирень. Из лесу долетали нотки сосен. Он стоял и размышлял над происходящим.
Что с того, что собака роет яму? Ничего необычного в этом нет, вдруг она что-то там закопала? Просто разыгралось воображение.
Яму, вырытую собакой надо закопать, иначе спросят с него. Эта провинность недалеко от разграбления могил. Степан устало пошёл в домик за лопатой. У него закружилась голова от всей каши, творившейся в последнее время.
Да уж, собак привязывать надо, иначе не сидеть мне спокойно на стульчике.
Он положил лопату на плечо, придерживая одной рукой. Дойдя до могилы, принялся закапывать яму. Глухой стук дошёл до него и отдал эхом в сердце. Степан прислушался. Звуки что-то напоминали. Они были похожи на звуки хлопанья соседского чердачного окна, которое забыли закрыть. Вдруг, как зачарованный, он присел на корточки и наклонил голову к земле. Тишина. Он сглотнул слюну, тело напряглось, в желудке всё закрутилось.
Не может быть.
Он приложил ухо к могиле и замер. Лёгкие постукивания. Он не услышал, а почувствовал ритмичные толчки. Это были вибрации под землёй. Со страхом он поднял голову и глянул на надгробие. Грузов Василий, который умер два года назад. Потускневшие буквы словно объявляли приговор. Степан снова услышал звук, похожий на мычание коровы и быстро отполз, не способный подняться на ноги. Стало очевидно, что звук шёл из-под земли и походил на глухое шипение.
Как такое возможно?
В первую очередь в любой ситуации надо смотреть на вещи трезво и рационально.
Взять себя в руки, нужно взять себя в руки.
Звук напоминал разговор с полным ртом земли.
Или кто-то костяшками пальцев стучал по деревянной доске.
Степан сидел на земле и прислушивался. Так прошло некоторое время. Вдали, в синей ленте реки перестали блестеть остатки солнечного дня. Лес свирепо шумел. Сзади доносился лай собак, со стороны леса птицы уже не пели. Ветер добавлял колорита в окружающий фон. Первое, что надо было сделать, проверить, действительно ли звуки исходят оттуда.
Точно. Нужно, чтоб кто-то послушал.
Идея пришла как манна небесная. Степан позовёт приятеля и этим убьет двух зайцев.
Звуки мне только кажутся.
Эта мысль принесла некоторое облегчение, но несогласие с ней терзало изнутри, как больной зуб. Звуки казались реальными. Они будто начали управлять Степаном, навешивая на него страх, как тряпки на пугало. Собака не стала бы без причины ковырять землю, пачкая нос. Степан трезв, со вчерашнего дня не выпил ни капли. Он спросил себя: что там внутри? Попытался найти несколько вариантов ответа. Подземные воды? Может быть. Скорее всего, так и есть. Может быть, только казалось, что звук из-под земли, а на самом деле источник ближе к городу, как в канализационных лабиринтах, где сложно определить нужное направление. А может источник и находится под землёй, но не тут, а в лесу или у реки? Сегодня Степан позовёт Павла, чтоб тот послушал. И если всё подтвердится…
А что будет, если окажется что звуки исходят из могилы?
Этот вопрос стал тупиковым. Раскопать её? Единственный верный вариант. Степана передёрнуло, под рубашкой прогуливался вызывающий дрожь холод. Мужчина встал на ноги и пошёл к выходу, несколько раз оглянувшись. Лопата осталась у могилы, но за ней он не возвращался.
Татьяна Труха забежала в дом, раздеваясь на ходу. Она заболталась с подругой и не рассчитала время. Муж должен был прийти довольно скоро, а она не хотела его тревожить. С быстротой ласки в курятнике, она проскочила на кухню и открыла холодильник. Послышался звон посуды. Когда она зажгла газ на плите, за её спиной раздались шаги.
– Где ты была? – спросил грубый голос. Таня обернулась. Перед ней стоял муж.
– Ты меня напугал, – сказала она, положив руку на грудь, – я не слышала, как ты вошёл.
– Я был дома, вернулся раньше. Хотел поужинать, но тебя не было. Звонил, но ты не отвечала.
– Я, наверное, забыла мобильный…
В воздухе раздался шлепок, женщина отлетела к столу.
– Ты забыла, где живёшь? Ты забыла, кто твой муж? – спросил он, придвинувшись на шаг.
– Коля, я только на минуту, – испуганно говорила женщина. В глазах метался ужас. Она держалась за стол, ожидая очередного удара. Весь мир для неё замер и отодвинулся. Муж, казалось, мог контролировать не только её, но так же время и пространство. Огромный, он стоял перед ней, презренно глядя, будто она была лишь лужей у подножья горы.
– Я вижу. Я засёк время. Почему ты не сказала, что уходишь?
Женщина не ответила, поняв, что любой ответ, как, впрочем, и молчание, будет приравниваться к мерзкой попытке оправдаться. Таня взялась за щёку и быстро подскочила к сковородке, чтоб не допустить ещё бо́льшей провинности. Она продолжила готовить, сделав меньше огонь на плите, где масло на сковородке начало язвительно шипеть и брызгаться, словно наказывая женщину за совершённую оплошность.
– Молчишь? Правильно. Молчи. Я голоден. Приготовь мне, пожалуйста, что-то поесть. Хорошо?
– Да, любимый, хорошо.
Муж развернулся и собрался выйти из кухни, когда голос супруги остановил его:
– Послушай, Коля, – сказала Таня, сжавшись в комок. Лицо покраснело от стыда, она не глядела ему в глаза, – я сегодня вновь слышала голос. Он назвал имя.
– Вновь слышала голос? И что же? Может у тебя начинается бред?
Тоном Коля указал, что вопрос она задала зря, и лучше было не спорить с мужем.
– Я думаю, что понимаю причину этого. Моя бабушка всегда говорила, что я была рождена, для чего-то особенного. Я особенная, Коля, я ведь тебе говорила. Помнишь?
Женщина старалась изъять из памяти образ бабушки. Её голос, её руки, крепко державшие детские ладошки, её жесты и улыбку. С бабушкой ей было хорошо, она ощущала себя нужной и важной.
– Ты особенная, Таня, всегда помни об этом. Наступит день, и ты спасёшь этот город.
Таня постепенно забывала эти нежные слова, часто повторяемые старушкой.
– Я знаю, что ты особенная, Таня, – сказал Коля, подойдя ближе. Он стал нежен, будто боялся упустить супругу, как мыло в ду́ше. Глаза женщины сверкнули. Ей нравилось, когда муж нежен и не привередлив, в такие дни можно рассчитывать даже на подарки, а ей так не хватало от него подарков и внимания! Он взял супругу за руку и повторил:
– Твоя бабушка была права, Таня. Ты особенная, но не настолько, насколько ты думаешь. Ты была создана для меня и для того, чтоб я был счастлив. Разве тебе не ясно, что люди, избранные для этих целей, всегда страдают? Ты что, не читала библию?
– Я поняла, Коля, – сказала женщина, глянув в глаза супругу, – бабушка просто мне неправильно объяснила. Но как же то, что мне слышатся голоса?
– Давай поговорим об этом позже. Сейчас я хочу есть.
Татьяна кивнула и начала готовить ужин. Коля вышел из кухни, едва сдерживая злость. Он столько сил потратил на то, чтоб убедить Таню, что она должна принадлежать ему и делать всё, что он скажет. Её бабушка только помогла внушить девушке мысль, что она особенная. Коля взял из холодильника бутылку пива, прошёл в комнату, закинул ноги на диван и включил телевизор. Он надеялся, что супруга больше не вспомнит о тех проклятых словах, что твердила её старая бабка.
Ярослав Шпелёв вошёл в гараж. В углу стояла накрытая брезентом машина. Одинокая лампочка над ней отбрасывала полукруглую, расплюснутую как блин, тень. Ярослав выключил свет, запер гараж и вышел в тёмный вечер. Он глубоко вздохнул, глядя на появляющиеся звёзды и прошёл за дом. Аркадий сидел на скамейке у сарая, опустив голову, словно был чем-то огорчён. Он молча теребил амулет на шее.
– Что ты тут делаешь, Аркаша? – спросил отец.
– Ничего. Я сейчас пойду в дом.
– Мать просила нарвать укропа. Нарвёшь?
– Хорошо, нарву, – сказал Аркадий и поднялся медленно, как рассеивающийся дым. Он поплёлся вдоль грядок к концу огорода, где рос укроп. Ярослав наблюдал за сыном несколько секунд. Тёмный силуэт на фоне земли и матовой зелени медленно двигался.
– У тебя всё в порядке? – спросил Ярослав.
– Да, папа.
– Я пойду, – сказал Ярослав и отправился обратно во двор. Перед тем как зайти в дом, ему послышался какой-то звук на чердаке, словно топот детских ножек. Он остановился и прислушался, но, ничего больше не услышав, принял это за шум ветра. Ярослав вошёл, закрыв за собой дверь.
В эту ночь Степан Хроба пошёл к старому приятелю. Он не мог спать на кладбище. Его гнал страх, ковыряя в воображении холодной рукой. Давно он не чувствовал ничего подобного. При его работе это была лишняя эмоция, медленно отторгающаяся организмом с каждым днём, как пятно на ногте. Недавние события добавили красок в его влажно-серую праздную жизнь. Степан не мог уснуть. На стену ложилась искажённая тень от стула, но не это было причиной беспокойства. Когда он засыпал, ему казалось, что он снова на кладбище. Кругом всё серое, безжизненное. Свет солнца, пробивающийся сквозь облака настолько тусклый, что нельзя распознать цвет обуви. В руке лопата, но яма в могиле, что вырыла собака, не зарыта. Она зияет, как Марианская впадина, лишённая воды. Внизу темнота, словно глядишь в огромный соколиный глаз. Яма уходит в глубину. Степан ощущает запах разложившегося тела, поднимающийся оттуда. Монотонный звук давит на голову: тук-тук, тук-тук. Будто галантный гость в костюме и галстуке стучит кистью в дверь, стараясь не разбудить спящих детей. Ему не открывают и он хрипло протягивает: Ггмммм-ххх. Выходит грубо и непонятно. Звук такой, потому, что у гостя вместо языка изо рта показалась земля. Она вываливается на пол, комками, как грязь с обуви в дождливый день. Полу-мычание доносящееся из глубины земли, где почивают в вечности носители человеческих душ. Кто-то что-то говорит. Степан всё понимает. Бессмысленный набор звуков во сне приобретает очертания, как зигзаги на бумаге в умелых руках образуют силуэт девушки. Буквы слипаются подобно горячим кускам стекла, изъятым из печи. Из них образуется слово, знакомое Степану с детства. Одно из часто употребляемых слов в его небольшом беспризорном коллективе:
Помогите!
Это слово манит его, преследует и не даёт покоя. Степан склоняется над ямой, хриплые звуки продолжают играть один и тот же мотив: Помогите. Степан становится на колени и просовывает руку в темноту к неизвестности. Щека касается сырой земли, он ощущает прохладу на губах. Грудь и живот неприятно холодит. Его ладонь, влажная от пота нащупывает что-то твёрдое. На ощупь это напоминает ветки давно высохшего дерева. Степан осязает предмет и мысленно видит его. Такая же кисть с пальцами, но давно не живая. Брошенная даже подземными микроорганизмами. Когда Степан понял это, костлявые пальцы хватают его. Он дёргается, пытается освободить руку, стонет и пыхтит, но кисть тащит его в яму, где пахнет грибком и плесенью.
Он просыпается в поту, не осознавая где находится. Несколько секунд он приходил в себя, пока память не вернулась, вспышками напоминая о прошедшем дне. Он понимает, что это был сон, но довольно реальный. Мысли занимают свои места, будто поднятый ил, вновь осаживающийся на дно реки.
Он не ходил вчера к Павлу за советом, так и не решился. Для всего города он давно превратился в кожаную ёмкость для алкоголя. Тем более: кто ему поверит? Стоит заикнуться о звуках из могилы, как за ним приедут люди в белых халатах с завязками за спиной, квадратными лицами и мясистыми волосатыми руками. А стены вокруг на годы вперед станут мягкими и светлыми.
Он должен сам убедиться, что звуки реальны, прежде чем звать Павла. Он сел на кровати, глянул в окно. Ещё слишком темно. Вдали медленно и вяло чернота приобретает оттенок тусклого пламени. Когда наступит утро, Степан будет знать, что делать. О да! Главное не выдавать преждевременной радости. Степан вздохнул и лёг, повернувшись на бок.
19 июня, четверг.
Рассвет. Город просыпается.
Татьяна Труха потянулась на кровати и мягко, не скрипя матрасом, приподнялась, чтоб посмотреть на часы. Без десяти шесть. Она хотела спать, но нужно было кормить животных. Она привстала. С металлическим звуком храпел её муж. Татьяна поднялась на ноги, заколола спадающие на лицо волосы. Ночная рубашка с дыркой на животе свисала до пола. В хлеву еле слышно донеслось ржание лошадей, глухой стук копыт. Татьяна опасалась, что они разбудят мужа. Она посмотрела на него любящим взглядом, обошла кровать, чтоб встретиться губами с его колючей трёхдневной щетиной. Лёгкий поцелуй и она выходит из комнаты, прикрывает двери, чтоб свет из кухни не разбудил супруга. Она любит его, несмотря на все несчастья, что он ей доставил и глубоко в душе верит, что чувство взаимно, а постоянные избиения лишь следствие плохого настроения.
Восемь утра. Родион Рекордов заварил чашку чая. Вчера он узнал, что ещё один парень покончил собой. Родион помешивал ложечкой чай и гневно думал о том, что ему не позволят войти внутрь, чтоб сделать фото места трагедии. Это обстоятельство смущало мужчину. Но в этом не было ничего страшного, кадр сам находит хозяина. Родион в этом не сомневался. Он отпил чаю и улыбнулся тому, что наверстает упущенное в другой раз.
Его жена готовила завтрак, в воздухе запахло подгорелым маслом. С кухни доносилось шипение, будто десяток змей искали приюта в доме. Он вспомнил забегаловку, в которой они, будучи неженаты, обедали. Было это так давно, что год он не помнит. Они ехали на солнечный пляж в Одессу. Придорожное кафе славилось дешевизной и быстрым обслуживанием. Жёлтая вывеска приглашала путника отдохнуть. На столе и стуле были жирные пятна, которые липли к одежде. Телевизор вещал рекламу пива и дешёвых пляжных домиков. В воздухе витал запах жареного мяса и звук шкворчащих в масле лепёшек. От этой копоти Родиону было дурно. Запомнилась толстая официантка, от которой несло по́том и лаком для волос, а на груди был бейджик с именем.
– Котик, тебе кофе с молоком или нет? – услышал Родион голос, вернувший его в реальность.
– Да, с молоком, – крикнул он и встал, направляясь в кухню. В мыслях было что-то тёплое и замечательное, с чем у него ассоциировался запах мяса.
Родион жил от зарплаты до зарплаты. Когда поступал очередной заказ для журнала на фотографию, в основном пейзажи, он получал гонорар. Это в случае если редактору, тучному мужчине, который портит видом любой фон, она понравится. Бывало, денег не присылали вовремя. Этот жирный боров грёб себе снимки и славу, а Родиону доставалась лишь едва заметная строчка внизу журнала под фотографией. По этому снимку его не смогут распознать даже в помещении с двумя людьми. От этих мыслей хотелось выбежать на улицу и кричать во всё горло. Бежать и кричать, пока он не добежит до редакции, не вбежит, запыхаясь на третий этаж где сидит Иван Бушлак или как его называли «Буша». Родион вбежит и крикнет ему в лицо: Хватит. Ты ничего не делаешь, только сидишь в своём тухлом кабинете, за тебя всю работу делаем мы! За Родионом уже стоит толпа последователей. Родион хватает телефонную трубку и начинает бить по голове «Буша», тот прикрывается, но кровь уже хлещет на пол, заливая дорогой костюм. Тучного редактора хватают и уносят, он прикрывается от ударов, когда его приближают к окну. Звон разбитого стекла и крики «Буша» слышатся по всему зданию, его выкидывают на мостовую, осколки стекла разлетаются по асфальту, взгляды прохожих направлены вверх. Родион видит себя в его кресле, перед ним ходит секретарша, разнося на подносе кофе со сливками. Он даже ощущает его запах.
– Я положила две ложки сахара, – сказала его жена.
– Спасибо.
Родион сел, помешал ложечкой коричневую жидкость, снова подумал про тёплое кресло в кабинете главного редактора. Он пил кофе в хорошем настроении.
В отделении полиции день начинался рано. Больше всех, кроме майора Дмитрия Сурикова, беспокоился о жителях города Антон Иванович Ангелов, которого в отделении называли просто Ангел. Парень заслужил подобное прозвище поступками. Дважды он спасал детей от смерти. Впервые это произошло в 2006 году, зимой, через два месяца после поступления на службу. Ему едва исполнилось двадцать шесть. В один из зимних вечеров, возвращаясь домой, проезжая мимо реки, он увидел детей на льду. Он обратил внимание, что дети лежат не шевелясь. Антон вышел из машины и поспешил к месту происшествия. Лёд был тонок. Дети сильно рисковали.
– Эй, что вы там делаете? – крикнул Антон.
– Помогите, – пропищал ребёнок и посмотрел на полицейского. Ребёнок начал ползти по льду, за ним последовал его товарищ.
– Осторожно, не двигайтесь, – сказал Антон, но дети не послушали. Когда они проползли несколько метров, Антон увидел, что за их спинами лёд заметно треснул. Дети отчаянно ползли, снег сыпал на головы, мешая разглядеть опасность. Антон быстро позвонил начальнику и доложил, что заметил двоих детей на льду и идёт им помогать.
– Не лезь на лёд, – сказал Суриков, – ты можешь только сделать хуже. Я вызову спасателей.
– Нет времени, – сказал Антон. Он отложил телефон. Даже с такого расстояния, он слышал, как под детьми трещит лёд. Антон побежал к машине, достал буксировочный трос и спустился к берегу. Он размотал его и бросил мальчику, что был ближе.
– Пусть друг схватит тебя за ноги. Я вас вытащу, – кричал Антон. Ребята послушали его и через две минуты, мокрые и замёрзшие они сидели у него в машине, а он вёз их в больницу.
Всё закончилось хорошо. Несмотря на то, что Суриков отчитывал его за проявленную инициативу, майор знал, что парень напоминает его самого в молодости. Такая же ответственность и стремление к помощи.
Второй раз Антон буквально вытащил из-под грузовика парня, стоявшего в мёртвой зоне видимости. Антон случайно оказался поблизости, когда у торгового комплекса, водитель сдавал задом к разгрузочной площадке. Парень выскочил из-за угла, отчаянно спеша и спотыкаясь. Как выяснилось позже, он украл палку колбасы. Антон заметил парня за несколько секунд до столкновения и схватил за плечо. Он подождал, пока грузовик подъедет, затем прочёл парню короткую лекцию и, заметив в его руках палку колбасы, попросил показать чек. Парень не ответил ничего вразумительного и Антон провёл его обратно к магазину. Это был второй случай, когда он спас жизнь человеку.
Антоном заинтересовались журналисты. Короткая статья о его биографии упоминалась в газете и на две недели он стал известным. Но всё когда-нибудь проходит. Его помнили некоторое время, о нём говорили, но всё упиралось в то, что парень был скромным и не придал своим поступкам большого значения.
– Я делаю то, что совесть говорит, – часто повторял он, когда его спрашивали, для чего, что и как. Антон был не женат, но часто пользовался популярностью у девушек. Он высок, аккуратен, постоянно гладко выбрит и пахнет дорогим одеколоном. Его светлые волосы аккуратно причёсаны, на левой щеке маленькая родинка. Девушки замечали, что палец на правой руке свободен от кольца. Он не брал взяток, был пунктуален и серьёзен. В его поведении было достаточно тактичности и культуры, чтоб выделится из толпы.
Глава 6
Появление странной личности в кожаной куртке
Аркадий Шпелёв шёл в лес. Он нёс тёмный пакет, зажатый под мышкой. В этот раз он кое-что придумал. Аркадий не был слишком умным, но знал, чего следует бояться и что следует уважать. На чердаке в его доме был не плод воображения и совсем не то, что родители называют игрой фантазии. Там было нечто более страшное, нечто реальное, чего испугался даже отец, который до этого дня не знал, что такой страх. Сейчас главным для парня было только одно – успеть. Ребята его недооценивают. Особенно Лёша. Тот всегда считал его бабой с грязными волосами и серьгой в ухе. Бабой, которая даже по внешнему виду не походит на нормального парня. Если Аркадий так одевается, на то есть причины, но не все это понимают.
Аркадий трогал амулет и вздохнул. Он стоял на границе города. За спиной в ряд выстроились дома. Огоньки в окнах давно горели, ночь опустилась на Зорецк, окутав его тишиной и мраком. В метре перед ним дорога, за ней лес. Темнело. Любой силуэт превращался в размытую кляксу. Аркадий всегда чувствовал, что особенный, но возможность проявить способности представилась только сейчас. Аркадий дрожал, сжимая пакет. В его руке подёргивался фонарь, заставляя плясать тени от деревьев. Он набрался смелости и быстрым шагом покинул город, перейдя дорогу, скрывшись за сплошным забором деревьев. Свет фонаря виднелся несколько минут, мелькая в лесу, затем потерялся во мраке ночи.
Данил Сипелов сидел в комнате. На стенах плакаты святых ликов, даже календарь был сделан в виде креста. Данил не был склонен настолько сильно уходить в работу отца, но не показывал этого, со сжатыми зубами читая молитвы перед едой. Парень набирал на мобильном чей-то номер, когда вошёл отец. Данил оглянулся и во избежание дальнейших лекций спрятал телефон. Отец относился к современным технологиям с явным оттенком цинизма, хоть и имел собственный телефон, который держал при себе. Но для него это был всего лишь один из рабочих инструментов, как библия во время исповеди.
– Даня, я хочу с тобой поговорить, – сказал отец Андрей. Он сел на кровать и та прогнулась под плотным весом, – по поводу твоих друзей.
Резкая мысль мелькнула у парня, что отец видел телефон и сейчас отберёт его. Отец Андрей и сам пользовался мобильным. Однако как он отреагирует на подобную игрушку в руках сына? Данил не знал наверняка.
– Что ты хочешь сказать о моих друзьях? Что мне с ними лучше не встречаться? Ты и так мне постоянно намекаешь на это.
– Я хочу сказать, что они могут на тебя плохо влиять. Ты ходишь с ними по вечерам в сомнительные места, а это всё проявления негативных граней. Они наверняка не посещают церковь кроме как на Пасху, и тебя тянут за собой в чёрную безвыходную яму.
– Я тебя не понимаю папа. Что ты хочешь? Только по-человечески скажи. Мне быть изгоем? Не разговаривать с людьми? Я и так вижусь с ними лишь иногда. К твоему сведению сомнительные места, это кафе, где крепче чая ничего не наливают.
– Раньше ты меня понимал с первого слова, – сказал Андрей, почесав бороду, – ну что же. Ты заметил, что двое из твоих одногодок так скоро и ужасно покинули этот мир? В свете этого стоит задуматься. Были ли они верующими, посещали ли церковь или читали молитвы перед едой?
– При чём тут это? – спросил Данил и повернулся к отцу так, что мог заглянуть в его чистые голубые глаза, – ты всегда находишь такие оправдания, и никогда у тебя нет оснований утверждать это. Ты хочешь сказать, что они погибли из-за того, что мало молились? Это глупости.
– Я хочу, чтоб ты меньше общался с подобными подростками, которые и в копейку не ставят жизнь. Знаешь, что происходит с теми, кто лишил себя жизни? Их души обрекаются на вечные страдания. А ты пренебрегаешь своим шансом обрести билет в рай. Тебе выпала возможность жить, посвятив себя Богу и отдаться ему полностью. Ему и только ему, а не вашим похотливым мыслям и желаниям. Юность время грехов, Данил, помни об этом. Очень сложно не поддаться одному из них, когда все тебе заявляют, что родители ничего не узнают. Я понимаю это, но вспомни, чем закончилась история с яблоком? Изгнанием из рая.
– И конечно, другого способа попасть на небо нет. Верно? Только садить яблоки.
– Дверей лишь две, сынок, как и дорожек к ним. Одна легка и приятна, но она для слабых людей, трусов и поклонников сатаны. Тебя всю жизнь будут подстрекать пойти по ней. Двое уже там, перед красивой и приятной дверью. Но что произойдёт, когда они откроют эту дверь? Они не выдержали давления нашего мира, сдались. Отворив дверь, их души полетят в чёрную бездну, где и проведут вечность. Жизнь очень сложна и трудна. Поступив так, они наплевали на Бога, – Андрей ткнул пальцем в сына, – на твоего Бога, который дал тебе жизнь и шанс прожить её достойно. На единого Бога, который дал нам кров, хлеб, тепло и здоровье. А ты ходишь за этими пустыми душами и тратишь зря время. Ты слушаешь их и учишься у них.
– Ты считаешь все такие? – крикнул Данил, – все кто не ходит в церковь чёрные как уголь, а мы беленькие бегаем по краю чистого блюдечка с повёрнутым к небу ухом? Это не так.
– Я не говорю что все такие. Просто они не служат примером для нас. Да, некоторые хорошие бравые ребята. Но они тебя не научат тому, что тебе необходимо, Данил.
– Все знают, что мой отец священник, но никто не смеялся с меня. Никто не говорил ничего плохого, ни разу за всю мою жизнь. Тебя очень уважают, папа. Ребята никогда не предлагали мне отказаться от веры, перестать ходить в церковь или что-то подобное. Они не считали меня изгоем и не смеялись моим привычкам и образу жизни. Некоторые из них даже спрашивали у меня текст молитвы, – Данил помолчал, – с меня, конечно, прикалывались, как и со всех, но с церковью это никак не связано. А раз ты уже заговорил про Бога, скажи, почему он допускает всё это? Что он хочет этим показать? Двое парней покинули наш мир, а если бы я был на их месте?
– Этого не будет! – крикнул Андрей, и глаза блеснули гневом, – я не хочу слушать подобное. В таком случае ты оскорбишь не только меня, но и церковь, и Бога, и весь наш город!
– Я просто предположил, – мягко сказал Данил, пытаясь оправдаться. Его отец молчал, видно было по глазам, он сожалеет о своей резкости.
– Я знаю, что нельзя говорить плохо о душах умерших, – сказал Андрей, – пусть они покоятся, и давай забудем об этом.
Отец Андрей поцеловал сына нежно, как умеют только любящие родители.
– Я хочу, чтоб ты забыл об этом разговоре, но помнил о своём предназначении. Ничего не делается просто так, Данил. Тебе суждено было продолжить моё дело, как я в своё время его начал. Это не наше решение, так должно быть. А что должно случиться то произойдёт по воле Господа. Всё происходит по воле Господа, но не всё совпадает с нашим представлением о справедливости. У него другая справедливость, которую мы не всегда способны понять и за это некоторые люди теряют веру. Да, смерти происходят, и они кажутся неправильными поступками с ЕГО стороны, но не думай об этом. Твоей вины тут нет. Ты всего лишь зритель, который живёт по правилам. Либо играй в эту игру честно, либо нет. Но запомни, ОН смотрит и поощряет тех, кто честен, а нарушители будут покараны.
Оба помолчали.
– Я люблю тебя, Данил, – сказал отец, когда встал с кровати, – и запомни ещё одно. ОН тоже любит тебя. Подумай об этом.
Отец Андрей вышел, осторожно закрыв за собой дверь. Данил продолжил сидеть с опущенной головой и злился на себя за то, что нагрубил отцу, одновременно он злился на отца за его настойчивость. Отец видел в сыне наследника церкви, но Данил не ощущал себя таковым даже наполовину. Именно это злило его и расстраивало постоянно, особенно после лекции родителя.
Ветер свистел между деревьев, как шторм в океане. Ночь устроилась поудобнее, придавив город холодом и мраком. Зорецк засыпал.
На фоне леса показались две тени идущие к городу. Тени вышли из лесу, медленно росли и толстели. Постепенно они обрели цвета. Одна тень маленькая и худая, другая большая и плотная. Мужчина в тёмной кожаной куртке, словно байкер, потерявший мотоцикл, невысокий, но коренастый, медленно шагал. Он лениво переставлял ноги, лицо изливало радость. Расстёгнутая куртка с закатанными рукавами блестела множеством застёжек, пуговиц и цепочек. Под курткой виднелась чёрная майка. Тёмные джинсы были плохо заметны в ночи, тяжёлые шнурованные ботинки напоминали обувь альпиниста, но без шипов. Мужчина улыбался широкой улыбкой, показывая белые и крепкие ряды зубов. Его рот был огромен, больше чем у обычного человека, будто лицо распухло или было накачено силиконом. Волосы зачёсаны назад, взгляд безумный. Он вдыхал и выдыхал полной грудью, будто вспомнил, как это делается и наслаждался подобной возможностью. При вдохе грудь расширялась, заставляя позвякивать цепочки на куртке. Волосатые руки были готовы что-то схватить и разорвать, пальцы играли, словно ковыряя воздух, взгляд говорил о том же. Луна светила сбоку, и неосвещённые полости глаз казались чёрными кратерами метеорита. Рядом с ним шёл Аркадий Шпелёв. Под мышкой у парня был чёрный пакет.
– Ты сделал то, что должен был, парень, – сказал мужчина и стукнул Аркадия по спине. Когда мужчина говорил, его рот не раскрывался, – я выполню твою просьбу. Даже если ты и передумал, – сказал он и неприятно скрипнул громадными зубами.
Они остановились перед дорогой, разделяющей лес и город. Оба молчали. Слышно было, как дышит мужчина, и как стучат зубы у его спутника.
Снова вдохнув, он посмотрел на Аркадия, затем схватил его за серьгу. Мужчина дёрнул её, едва не оторвав ухо. Кровь потекла из раны, капая на шею, запачкав руку, которой парень схватил ухо. Аркадий выронил пакет. Он стоял и смотрел в лицо мужчине, на его ровные и слишком большие, словно лошадиные зубы, и на его ухмылку.
– Ты знаешь, что тебе делать, – сказал, не шевеля губами мужчина, и повесил оторванную серьгу из белого металла себе на цепочку куртки. Он шумно вдохнул свежий воздух с примесями ели и ольхи, после чего зашагал в сторону города, где большинство жителей уже лежали в постелях и впитывали излучение экрана телевизора.
– Помоги мне, – жалобно крикнул парень, – у меня осталось мало времени.
– Найди меня позже, – не оборачиваясь и не раскрывая рта, сказал мужчина. Его тёмные короткие волосы немного отсвечивали лунный свет. Зубы виднелись чётко, даже когда он стоял спиной. Создалось впечатление, что из-за их размера он не может шевелить челюстью.
– Ты должен мне помочь. Я освободил тебя! – крикнул Аркадий, продолжая прижимать руку к уху.
– Я всегда был свободен, – сказал мужчина напоследок. Он спешно шагал, расправив плечи. Он поднял левую руку, прикоснулся указательным пальцем к большому, и Аркадий услышал тоненький голосок:
– Мы будем плавать, Аркадий, пошли плавать. Ты любишь плавать?
– Что это? – удивился Аркадий, понимая, что голоса будто звучат у него в голове.
– Поплыли вдоль реки, Аркадий, мы поселимся у тебя в лёгких и будем размножаться. Поплыли вдоль реки. Ты любишь плавать?
Аркадий закрыл уши, но голос не убывал, делаясь невыносимым:
– Все всегда считали тебя странным, Аркадий, все и всегда, даже твой отец! Пошли плавать, а мы будем размножаться в твоём теле!
Вскоре Аркадий схватил с земли пакет и побежал вдоль леса, стараясь убежать от этого голоса. Он бежал пока не споткнулся о старый пень, оставшийся от сгнившего дерева. Упав, он ненадолго потерял сознание.
Захар Вороцаев шёл домой. Он был пьян, но держался ровно и уверенно. Он шёл по дороге. Слева безмолвно стоял лес, по правую руку были дома, в некоторых окнах которых блестели серые огни работающих телевизоров. Захар был в гостях у приятеля и теперь довольный возвращался, но внезапно его внимание привлёк странный шум. Он замер, глядел на лес и услышал шорохи. Как охотник со стажем Захар испытал любопытство. Неужели какой-то зверь забрался так далеко и настолько осмелел, что не боится людей? Над деревьями пролетело несколько птиц, едва заметных на тёмном фоне неба. Справа и слева Захар заметил, как птицы вылетали из лесу и летели в сторону города. Над головой пролетела сова и беззвучно скрылась в ночи. Шорохи продолжались. Захар пожалел, что у него нет с собой ружья. На глаза попался заяц. Зверёк быстро выбежал из лесу, проскочил через дорогу и побежал вдоль улицы. Огни фонарных столбов освещали длинные уши. Следом Захар увидел, как выбежали ещё два зайца, один упёрся в забор, нашёл в нём щель и пролез в чей-то двор, второй убежал вдоль дороги. Захар повернулся и глядел на это с открытым ртом. Вдали вдоль улицы, с той стороны, откуда Захар шёл, он увидел на дороге странное животное. Захар протёр глаза, присмотрелся и понял, что это лисица. Очевидно, она впервые так далеко забрела и стояла в нерешительности, оглядываясь и принюхиваясь. Мимо лисицы пробежал заяц, она не отреагировала, но через секунду убежала с дороги, скрывшись в поле пшеницы. Тёмными пятнами мелькнули ёжики. Они кучками перебегали дорогу. Захар испуганно посмотрел на лес.
Что там произошло, чёрт его дери, что животные так себя ведут?
Он стоял, будто прибитый к дороге, боясь пошевелиться. Внезапно до него дошло, что животные убегают. От этой мысли Захар ощутил страх, прошедший по телу, мгновенно взбодривший мужчину. Через несколько минут две белки перебежали дорогу и запрыгнули на орех, росший перед домом. Захар словно очнулся. Он поспешил домой, мельком глядя на лес. Животные вели себя не просто странно, они вели себя неправильно. Они боялись. Захар свернул с дороги и шёл между домов, глядя на свет, горевший в окнах. Он спешил к дому. Кроме странного поведения диких животных, Захара смущало ещё что-то, но он смутно представлял что именно. Какое-то странное ощущение, чего-то не хватало. Уже подходя к дому, он немного успокоился. Он запер калитку, оглядел улицу, словно боясь преследования, затем посмотрел на дрожащие руки, и услышал слабое скуление в будке. Подойдя к собаке, он увидел, что она не спит, а отчаянно жмётся к стенке конуры, словно боясь выйти наружу. Захар несколько минут наблюдал за ней, затем вновь огляделся и пошёл к дому. Уже схватившись за ручку двери, он внезапно понял, что его смущало: за всё время, пока он стоял и наблюдал за миграцией животных, во всей округе не залаяла ни одна собака.
О мужчине в кожаной куртке вскоре узнает весь город. О нём будут говорить, его будут бояться, и первой, кто его повстречает, будет Дарья Григоренко.
Дом, в котором жила девушка, стоял на окраине леса. Он был обнесён шатким забором. Стандартный участок для местного населения в десять соток, куда входит дом и достроенный гараж. Здание делило остаток свободной земли на две части, передний двор и задний двор. Задний двор использовался как огород со всеми насаждениями, по отношению шесть соток к двум. Перед домом был гараж и старый колодец, вода в котором привозная. Кроме этого имелась городская подача воды в виде умывальника, душевой и туалета.
В это позднее время Дарья готовила ужин мужу стоя в стеклянной веранде на заднем дворе, орудуя ножом на столе. Веранда по форме напоминала небольшой гараж. Когда отец Дарьи строил этот дом, он не думал, что зять займёт часть огорода, создав подобие аквариума. Веранда с лёгкостью вмещала стол для гостей, стулья и маленький холодильник. На столе стояли два бокала, две пустые тарелки и вилки. Девушка откусила кусочек лимона в сахаре и немного скривилась, быстро запив его чаем. Лиловый гольф она сняла и обмотала вокруг пояса, стоя в одной футболке. Джинсы, используемые в основном для работы в огороде, она иногда носила как повседневную одежду. Застеклённые стены вечером создавали дискомфорт, который не любил её муж.
– Мы как в магазине наряду с манекенами стоим и светимся, – говорил он по вечерам, когда наружное освещение гасло, а свет в веранде горел. Ужин превращался в испытание нервов. Однако, несмотря на возмущение, днём всё было прекрасно видно как изнутри, так и снаружи. Стоявшая посреди огорода веранда зимой заменяла теплицу и изнутри по её краям круглый год росли цветы и зелень. Сейчас лук, будто трава, разросся вдоль периметра, напоминая заросли бурьяна.
Дарья услышала шум веток, будто кто-то влез на дерево у неё в огороде. Она прекратила нарезать дольками лимон и взглянула в сторону источника звука. В лунном свете легонько шаталось дерево, как потревоженный птицей провод на столбе. Нельзя было понять, шатается оно от ветра или кто-то там сидит. Зелень покрыла ветки. Ничего не было видно. Собака на улице не лаяла, что было необычно. Дарья посмотрела на время, достав мобильный, надеясь, что муж уже подъезжает к дому. Одиннадцать. Ему ещё час. Виктор работал дальнобойщиком и сейчас должен был подъехать домой на два дня, а потом снова в дальнюю дорогу. Дарья приоткрыла стеклянную дверь веранды и вышла во двор, оглядевшись. Она обхватила себя руками от прохлады. Зелёный замусоленный, но аккуратно выкрашенный забор не смог бы уберечь от настойчивого грабителя. Для этих мер служила собака, и Дарья знала, что собака отпущена. Эта мысль успокаивала, как голос гида во время экскурсии. Однако сейчас девушка не видела собаку. Купленный маленький щенок с кричащей родословной, вырос в хорошо обученную овчарку и умел успокоить хозяйку в случае необходимости.
– Матильда! – крикнула Дарья в сторону дома. Между домом и соседским забором можно было пройти из заднего двора в передний, чем собака обычно и пользовалась. Обычно, но не сейчас. Девушка внезапно решила, что собака не придёт.
– Матильда, ко мне! – крикнула Дарья, снова оглянувшись. Тёмный забор казался нетронутым. Девушка сделала несколько шагов к нему по вымощенной дорожке из старых плит. Дорожка вела от веранды к дому и вокруг рядов по всему огороду. Ветер колыхал закрывшиеся на ночь чашечки тюльпанов и отбрасывал длинные волосы девушки, которые частично были скреплены сзади резинкой. Она стояла и глядела в темноту, ощущая что-то необычное. Это был страх, но немного иной. Подобного страха она никогда не испытывала. Казалось, что она ощущает его физически, словно он окутал её плотной массой, как конфету окутывают плёнкой. В этот момент сзади послышался треск битого стекла. Дарья вскрикнула и обернулась, прижав руки ко рту. Она смотрела на веранду в десяти метрах от себя. Веранда была освещена как стадион во время кубка мира. Крыша имела треугольную форму, будто шаблон к дому. С верхнего ребра крыши свисали три лампы, освещая всё внутри и часть огорода на два метра от стеклянных стен. Под лампами стоял стол, на котором остались недорезанный кусок лимона и нож, с каплями жёлтого фрукта. Рядом на доске для резки лежали нарезанные дольки. На полу, возле стола крутилась половина чашки, то, что осталось после падения. Будто срезанный цилиндр, кусок керамики шатался в луже чая, вылившегося на пол. Пол вымощен из плотно подогнанных плит и чашка легко потеряла первоначальную форму.
Глаза Дарьи забегали по стеклянному сооружению, но спрятаться там было негде. Высокий стол на четырёх ножках, два стула, в углу столик с цветами и маленький холодильник. По периметру перед стеклом росла невысокая зелень. Даже ребёнок в ней не спрячется, чтоб остаться незамеченным. Дарья не понимала, как могла чашка упасть в её отсутствие. Вновь она ощутила страх. Она поняла, что чашку кто-то скинул. На глаза попался нож, лежащий на столе. Дарья подумала, что сейчас он мог бы пригодиться. Она испуганно оглядывалась. Было ощущение, что кто-то присутствует рядом, наблюдая за ней, улыбаясь тому, как девушка дрожит от страха. В огороде ничего необычного она не заметила. Цветы и кустарник крыжовника были единственной высокой растительностью.
– Матильда, ко мне! – крикнула Дарья и медленно начала подходить к веранде. Страх сковал её, как монтажная пена. Было страшно не из-за того что кто-то тут был (ведь огород был пуст), а из-за того что никого не было. Она шла и ощущала как кожа, покрытая по́том, холодеет от обдуваемого ветра. Дверь стеклянной веранды была закрыта, она закрывалась автоматически под действием специального механизма. Чем ближе Дарья подходила к двери, тем больше не понимала, почему разбилась чашка. С каждым шагом она всё больше думала о собаке.
Почему чёрт её бери Матильда не прибегает?
Дарья открыла стеклянную дверь, вступила внутрь. Она сделала несколько шагов к столу, дверь бесшумно закрылась. Девушка поняла, что за маленьким холодильником слева от неё мог кто-то спрятаться. С трудом, но мог. Она подошла к столу, взяла нож, зажав в правой руке, медленно обошла стол, не отводя взгляда от холодильника с противоположной стороны. За ним было пусто. Вдруг она что-то услышала. Голос будто шёл со всех сторон одновременно.
– Почему ты меня убила, мама?
Девушка испугалась и огляделась. Вокруг было пусто, она могла поспорить, что никого рядом нет. Вновь её мысли вернулись к собаке. Почему Матильда не прибегала?
– Ты убила меня, мама, а я хотел жить. Но скоро мы будем вместе, мама, меня вырезали из твоего тела, а тебя вырежут из этой жизни.
– Кто это говорит? – испуганно спросила Дарья, оглядываясь. Она внезапно подумала о том, что необдуманно совершила грех пять лет назад, будучи ещё молодой. Аборт, который лишил её возможности иметь детей. Она давно жалела об этом, но не думала, что кто-то мог шутить с ней подобным образом, ковыряя старую рану. Разве что врач и его ассистентка знали об этом, но они клялись молчать.
Вместо ответа раздался крик, тонкий звук, напоминавший низкие частоты. Дарья закрыла уши руками и пригнулась. Нож торчал из её зажатой ладони, направленный остриём вверх как рог быка. В следующую секунду стекло справа от двери лопнуло. Дарья отошла назад, стены вокруг затрещали, будто рядом проехал поезд. Девушка отступала, прижимая руки к ушам. Глаза щурились, она согнулась пополам. Сверху посыпались осколки, лопнуло стекло потолка, щедро осыпав её мелкими кусками. Она присела и прикрыла голову руками. Стёкла сыпались вокруг, как рождественские конфетти. Через несколько секунд всё стихло, звон прекратился. Дарья сидела на полу, прикрываясь руками. Босые пальцы ног, торчащие из резиновых тапочек, зияли порезами. В нескольких местах на предплечьях застряли осколки стекла, но шокированная девушка не обратила на это внимания. Она осторожно поднесла руки к глазам и осмотрела. Звук прекратился и кроме затихающего звона в голове до неё долетал лай соседских собак. Одна из ламп продолжала светить, две другие разбились и болтались на металлическом каркасе как обрубки свиной кишки. Голосок в голове вновь начал пищать:
– Мама, мама, ты бессердечная! У тебя нет сердца, ты зря меня убила!
Дарья удивилась словам «мама», ведь у неё не было детей. Сзади она услышала скрежет, будто на битое стекло давили чем-то тяжёлым. Дарья оглянулась. Перед ней стоял мужчина с каменным лицом и огромным ртом, весь в сверкающем металле, словно подушечка для иголок. Зубы казались больше обычных, рот приоткрыт, слюна капала на пол. В мгновение мясистая, волосатая рука вырвала нож из нежной израненной женской ручки. Дарья этого даже не заметила, как и не ощущала кровь, капающую с локтей на покрытый осколками пол. Нож вонзился ей в грудь, рядом с сердцем. Она даже не смогла вскрикнуть. Всё стало кружиться. Дарья плавно опустилась на осколки, будто была в невесомости. Лишь на мгновение она зафиксировала кирпичное лицо с уродливым ртом, выпирающим слишком сильно. Она лежала и смотрела на склонившуюся над ней страшную пасть. Губы мужчины разошлись в ухмылке, глаза будто впитывали каждую капельку боли, что испытывала женщина. Последняя шатавшаяся лампочка на карнизе веранды перегоняла тень от носа мужчины с одной щеки на другую. Его глаза, будто два уголька, отражали свет лампы. Дарья смотрела без малейших эмоций в распухшее от удовольствия лицо.
– Тебе не нужно сердце, мама! Ты больше никому не навредишь! – услышала она голос, но губы мужчины не шевелились. Последняя мысль, которую гонял её угасающий ослабший мозг, была о глазах мужчины.
У него совсем нет зрачков. Сплошные чёрные глаза!
Дарья ощущала, как тело слабеет, и жизнь уходит из неё. Мужчина склонился над ней и наблюдал, продолжая ухмыляться. Дарья закрыла глаза. Через несколько секунд её сердце перестало биться.
Ярослав Шпелёв проснулся посреди ночи. Он привстал на кровати, не понимая в чём дело. Странная тишина вокруг. Электронные часы показывали почти полночь. Он не мог понять, что его разбудило. Остатки сна вытекали из него, как пена от шампанского из наполненного бокала. Ему снился бег. Кто-то за кем-то бежит. Однако проснулся он по другой причине. Он услышал сквозь сон громкий стук над головой. Это сработала мышеловка. Ярослав повернулся на бок и довольный накрылся одеялом. Он не собирался идти на чердак один, даже если то, что издавало звуки, было мертво. Будь то мышь, крыса или даже енот. Не имело значения, кто попался в ловушку, он дождётся утра. И в этот раз, как это ни стыдно, но он будет не один.
В отделение полиции позвонил участковый.
– Майор Суриков?
– Нет, это Костя Гусько, – сонным голосом сказал парень, дежуривший в эту ночь. Одной рукой он держал телефон у уха, другой протирал глаза. Ноги он закинул на придвинутое кресло, и ещё две минуты назад дремал, – что случилось?
– Говорит Бобенко, участковый. Я приехал на место преступления, где обнаружил зарезанную женщину.
– Я понял. Майора нет, он спит дома.
– Я ему позвоню, – сказал Бобенко. Костя опустил ноги с кресла и развернулся к столу, где под настольной лампой, оставленной на ночь, стояли механические часы. Без десяти час. Костя ещё раз протёр глаза и поискал на столе ручку.
– Диктуй адрес.
Записав адрес, Костя потянулся и пошёл к машине, оставив второго дежурного кунять на стуле в углу.
Возле дома 43 по улице Лесной уже стояли несколько машин и карета скорой. Костя припарковал машину рядом и вышел.
Майор быстро приехал, – подумал Костя, увидев его машину. Входные ворота были открыты, Костя заглянул внутрь. Справа от входа привязанная на цепь, лаяла собака. Она поднималась на задние лапы и натягивала тонкий ошейник до предела, худая морда щёлкала челюстью как электронная. Со рта капала слюна. Под ней на плитке царапины от когтей, показывающие стремление напасть на незнакомцев. В доме горел свет. Сквозь стеклянную дверь Костя увидел майора Сурикова, он как всегда в любимом плаще разговаривал с хозяином дома, размахивая руками.
– Костя, проходи, – крикнул майор, открыв двери. Костя прошёл и увидел плотного мужчину с обильной бородой. На мужчине была клетчатая рубашка и кепка с зелёным козырьком. Сам он невысокого роста немного полноват, это был Виктор, которого так ждала Дарья Григоренко.
– Сейчас пусть патрулируют улицы до утра. Минимум по два человека, – говорил майор участковому Бобенко, который стоял рядом, – тут недалеко лес, пусть прочешут его вместе с собаками. Он не должен был далеко уйти. Мы закончим тут и присоединимся с Костей к вам.
– Хорошо, – кивнул Бобенко. В помятой форме с пятном на левом плече он всегда держал спину ровно, как столб. При нём даже майор старался выпрямиться, чтоб не ударить в грязь лицом. Бобенко выходя, открыл двери и стал слышен громкий лай Матильды. Майор пошёл напрямик через дом, где была задняя дверь, и вышел к веранде. Костя последовал за ним. Майор шагал по плитке в сторону металлического каркаса, оставшегося от веранды. Лампа перестала болтаться, под ней лежало тело девушки. Возле тела сидели два человека, один из них с марлевой повязкой на лице и красным крестом на спине, другой в синей кофте с капюшоном. Возле дома говорили ещё два человека, майор не обратил на них внимания, направившись к телу.
– Хозяин утверждает, что собака была отпущена, когда он приехал, – сказал майор, – она бегала по двору. Очевидно наш друг не боится собак, или просто эта собака его не трогала.
Майор сделал акцент на конкретной особенности, дав понять, что убийцей мог быть знакомый семьи. Костя это сразу понял.
– Зачем надо было разбивать все стёкла? – поинтересовался Костя, глядя из-за спины майора на осколки, лежащие на плитке и грядках.
– Спросим у него, когда поймаем, – сказал майор, – меня интересуют следы и показания соседей.
Костя, пользуясь высоким ростом, прошёл к забору и выглянул наружу. До ближайших соседей было метров пятьдесят, дома́ не стояли вплотную. Слева и справа в домах было темно.
– Соседи спят, так что спросим утром, но вряд ли кто-то что-то видел.
– Можно выносить, – сказал парень в синей кофте с капюшоном. Он обращался к санитарам, которые быстро завернули тело в чёрный целлофановый пакет и унесли на носилках.
– Доброй ночи, майор, – сказал подошедший парень в синей кофте. Это был судмедэксперт. В руке он держал маленький целлофановый пакет, в котором лежал нож, вытащенный из груди Дарьи. Лезвие было в крови. Костя сглотнул слюну.
Костя Гусько часто хвастался, что никого не застрелил (как считал майор гордиться этим всё равно, что презирать свою работу), но и его никто не ранил. Однако иногда, от вида крови ему становилось не по себе. Причиной служило воображение Кости и его суеверие, которое зародилось с детства. Выбрав подобную профессию, он рассчитывал избавиться от этой зависимости, держа ответственность за принятые решения в собственных руках, и не доверяясь капризам судьбы, но пока безуспешно. Сейчас он сразу же представлял ситуацию, при которой кровь попала на это лезвие, превратив блестящую поверхность в матовую.
– Всё будет хорошо, если остались отпечатки, – сказал парень с капюшоном. Шутка майору не понравилась, и грубым взглядом он дал это понять. Он закурил и осмотрел огород.
– Следов никаких не нашёл? – спросил Суриков.
– Сейчас ничего не видно. Беглый осмотр показал, что следов мало, только отпечатки ног девушки.
Майор знал, что земля покрытая травой, словно дорогим ковром, слабо оставляла следы, когда по ней проходили. Однако судя по отпущенной собаке, он склонялся к варианту со знакомым погибшей. Парень в синей кофте ушёл, оставив майора с лейтенантом Гусько.
– Если она убита тут, скорее всего, преступник перелез через забор, – говорил Суриков, и выпустил дым от сигареты в воздух, – вряд ли она проводила бы незнакомого мужчину через весь дом, чтоб тут её убили.
– А если он был ей знаком? – спросил Костя.
– Возможно, но посмотри на стол.
Костя посмотрел на куски лимона, усыпанные стёклами. Внизу, у стола стояла бутылка вина.
– Она ждала мужа, – продолжил Суриков, – в такое время вряд ли она пустила бы кого-то. Разве что любовника, но рискованно это делать перед приездом супруга. Это только предположение, Костя. Как это ни странно, но это может быть и несчастный случай, – майор улыбнулся и добавил, – я даю на это один шанс из миллиона.
Bepul matn qismi tugad.