Kitobni o'qish: «Память миров»

Глава 1

Поля текли сквозь меня ровно, широко — так двигаются, когда мир спокоен. Где-то на пределе слышимости они дрожали тонко. Я стоял на склоне, у корневого круга Древа. Ветра не было. Воздух касался кожи прохладой и влагой. Здесь он всегда был чуть тяжёлым — насыщенным испарениями от нижних слоёв, от гниющей трухи, от медленного дыхания корней.

На рассвете я сел на край выступа, закрыл глаза и слушал. Просто перебирал звуки: далёкий свист, шорох листвы, тонкий звон капель. Хороший способ проветрить голову.

Опустил ладонь на корень, выступающий из склона. Кора была шершавой, с продольными трещинами; в одной застрял клочок чужой шерсти — рыжеватый, свалявшийся. Я провёл пальцем по краю трещины, слушая, как корень отвечает мне глухим, долгим гулом.

Она пришла без звука. Лёгкое смещение полей, будто воздух переступил сам себя.

— Ты тоже чувствуешь приближение, — сказала Она. — Но не знаешь — чего.

Голос Эллатры лёг внутри меня прикосновением, которое уже знало ответ.

— Я его слышу, — ответил я, не оборачиваясь. — Далеко, за краем.

Пальцы всё ещё лежали на корне. Я слышал, как её поле перераспределилось, устраиваясь на поверхности. Перламутровое одеяние скользнуло по камню; я знал, что оно переливается сейчас тёплым розовато-золотым — потому что поля вокруг Неё были спокойны.

— Ты смотрел за Остру, — спросила Она.

— Там нити тоньше, — ответил я. — Будто натянуты сильнее, чем нужно.

Я повернулся. Эллатра сидела на корне, поджав ноги. Она провела рукой над корнем и поле вслед её движению начинало светиться зелёным, угасая через мгновение. На её плече сидел маленький комочек жизни, птица с синей грудкой и тёмными вкраплениями на крыльях. Она ритмично щебетала этому миру, радуясь каждому мгновению.

— Ты прав, они натянуты. С той стороны, которую мы ещё не проверяли. — сказала она и замолчала.

Я привык, что после нескольких её фраз наступает тишина. В этой тишине разговора я услышал, как внизу, в глубине Талестры, медленно движутся поля, как где-то далеко, начинается дождь — влага уже тяжёлым одеялом опускалась на поверхность, меняя натяжение нитей.

Птица вспорхнула и полетела к кроне Древа. Эллатра проводила её взглядом, пока та не скрылась за ветвями.

— Попытаешься услышать? — спросила она.

— Хочу знать, кто натянул, — ответил я и опустил взгляд. Под ногами, в щели между корнями, лежала половинка расколотого камня с белой прожилкой. Я нагнулся, поднял. Тяжёлый. Края острые. Я покрутил его в пальцах и сунул обратно в труху.

— И я хочу, чтобы ты узнал, — ответила Эллатра. — И вернулся рассказать.

Она поднялась — плавно, будто поля сами подняли Её. Перламутровое одеяние стекло вниз, закрывая ступни. И не обернувшись на прощание — растворилась в смещении света, оставив после себя только чуть более плотную тишину и запах нагретой солнцем коры.

Я постоял ещё немного, прислушиваясь. Свистун на ветке надо мной дёрнул ухом, чихнул и принялся вычёсывать что-то из шерсти. Вода у подножия склона вздохнула и побежала дальше, как будто всё это время ждала, когда можно будет снова зашуметь.

— Ты говорил с Ней.

Голос был хрипловатым, будто его обладательница только что проснулась или долго молчала. Чувствующая живых шла босиком по мху. Руки её были испачканы в земле, она явно возилась с кореньями до того, как заметила меня. Она уже обошла ближайших живых, проверила норы, посмотрела, состояние зверей, — это её утро. Синяя птица уже оказалась у неё на плече. Перья её искрили — будто мир сам подсвечивал её путь.

Чуть поодаль, у развилки корней, стоял Опора. Он закончил обход окрестностей Древа — проверил границы, посмотрел, не сместилось ли что. Сейчас он молча стоял, проверяя узор полей. Спроси его, зачем — пожмёт плечом. Это его утро.

— Да, — ответил я после паузы, прислушиваясь к тому, как свежий разговор укладывается в память.

Чувствующая опустилась на серый камень. Птица вспорхнула, сделала круг и снова села ей на плечо.

— И о чём в этот раз?

— Нити натянулись за краем Круга шести Миров.

Она нахмурилась. Поле вокруг неё дёрнулось — короткая рябь, как от брошенного камня.

— Сильно?

— Пока не рвутся.

Она хмыкнула, опустила руки в текущую воду, серые следы потекли, перемешиваясь вместе с течением. Птица на плече переступила лапками, чистя клюв о ткань — и оставляя на ней уже знакомые полосы.

— Твой узор всегда тянется за край. Туда, где нити тоньше, — сказала она, глядя куда-то в сторону воды. — Когда впервые тебя увидела, поняла.

Я улыбнулся. В её словах была мягкая теплота. Подошёл к воде у подножия склона. Её поверхность дрогнула, поднялась чуть выше — словно сама захотела дотронуться до меня.

Чувствующая сидела на камне, опустив ноги в поток, и разглядывала, как отражённый свет рвётся и собирается на ряби. Птица спустилась на камни у воды.

Опора стоял, глядя на течение. Пальцы его касались корня — проверяя, что тот всё ещё твёрдый.

— Вода тебя запомнила. Корни о тебе шепчутся. Камни… ну, камни, как всегда, молчат, но они тоже обратили внимание. — Повернулась ко мне Чувствующая.

— А как ты поняла, что я вернулся? — спросил я, садясь рядом на соседний камень. Край его был шершавым, покрытым шелушащимся лишайником — чешуйки противно липли к ладоням.

Она показала на птицу, которая как раз вспорхнула и села на ветку над нами.

— Она заволновалась до того, как ты вышел. Я и не знала, что ты уходил, а она — знала.

Я посмотрел на счастливый комочек в ветвях. Он наклонил голову, глядя на меня одним глазом, потом другим, коротко свистнул — три звука, высокие, вопросительные.

— Она спрашивает, что ты слышишь, — сказала Чувствующая. — Я сказала ей про нити.

— Откуда ты знаешь, что она говорит?

— Поля подсказывают мне, — Чувствующая пожала плечом. — Я знаю, что она чувствует. Любопытство. Настороженность. Сейчас — спокойно, потому что тоже чувствует мои спокойные поля.

Чувствующая воспарила к ветке, провела пальцем по пёрышкам на голове птицы, и та прикрыла глаза, довольно щурясь.

Я помолчал, вслушиваясь в поток. Вода рассказывала о камнях на дне, которые медленно сглаживались движением; о корнях, пьющих у самого дна; о мельчайших живых в толще, которые почти не касались наших полей, но всё равно вплетались в общую ткань.

— Слушай, — сказал я, когда тишина стала достаточно плотной. — А как ты отличаешь? Ну, вот она сидит. — Я кивнул на птицу. — Просто сидит. Как ты понимаешь, что она не устала, не больна, не напугана?

Она повернула голову и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты всегда такой любопытный?

— Я Слышащий, всё новое — моя суть.

Она улыбнулась.

— Хорошо. Смотри. — Она протянула руку и коснулась птицы кончиками пальцев. Та замерла, но не отдёрнулась. — Её поле сейчас тёплое, ровное, без рывков. Если бы она была напугана — оно бы дрожало мелкими иглами наружу. Если бы болела — было бы тусклым, втянутым внутрь. Если бы устала — тяжёлым, с провалами.

Она убрала руку. Птица встряхнулась и принялась чистить крыло.

— Ты это чувствуешь? — спросил я.

— Я это вижу, — поправила она. — Так же, как ты видишь, что вода течёт. Просто мы видим разное.

Я кивнул, запоминая. Где-то в глубине под нами медленно поворачивались слои Талестры — я слышал его скрежет, тихий, как дыхание. Птица на ветке зевнула и переступила с лапки на лапку.

Чувствующая вдруг подняла голову, прищурилась, глядя куда-то вверх, сквозь ветви.

— Перистый змей планирует, — сказала она негромко. — Видишь?

Я поднял взгляд. Сначала — только ветви, листья, пятна света. Потом я заметил: длинная, тонкая тень скользнула между стволов, мелькнул гребень из перьев по хребту, и всё исчезло.

— Что он тут делает, — спросил я.

— Просто летит, — кивнула она в ответ, — Он красивый.

Где-то далеко начинался дождь. Я чувствовал, как приближение к Древу.

— Ты слышишь его? — спросила Чувствующая, хотя я не говорил вслух.

— Да, — ответил я. — Скоро будет здесь.

— Хорошо, — сказала она. — Я люблю дождь. После него всё пахнет иначе. И листья становятся мягче.

Опора стоял неподвижно, глядя в ту сторону, откуда приближалась влага. Пальцы его всё ещё лежали на корне. Не сжимали. Просто касались.

Мы сидели молча, пока первые капли не начали пробиваться сквозь крону — редкие, тяжёлые, они гулко ударяли по листьям, прежде чем упасть на наши плечи.

Чувствующая закрыла глаза и чуть наклонила голову вбок, подставляя лицо падающей воде. Птица рядом с ней распушилась, стряхивая капли, и вдруг издала трель. Я замер. Короткий взлёт звука — и пауза. Снова взлёт. Словно кто-то невидимый играл мелодию, знакомую только воздуху.

Чувствующая не обратила внимания — или сделала вид. Но я заметил, как она чуть улыбнулась, слушая.

Я смотрел как капли, стекающие по перьям, и вдруг подумал: мы только что говорили с Эллатрой. Она сказала, что нити натянуты за краем. Скоро нам придётся идти туда.

Но в этот момент, под первыми каплями дождя, рядом с той, кто чувствует каждое живое дыхание, и с тем, кто молча держит равновесие, — я не думал о том, что будет. Я просто слушал, как мир наполняется новыми звуками. И этого было достаточно.

Глава 2

Прошло несколько дней. Я сидел в Корневом круге, на сплетении толстых корней у самого ствола, где Древо дышало глубже всего. Чувствующая была где-то у живых, Опора — на границе.

Опустив ладони на кору я закрыл глаза. Древо подхватило меня. Удобная оболочка перестала быть мне нужной, я отпустил форму тела и вернулся в истинную форму, сотканную мне Эллатрой — тёмно-синее сияние, переливающееся тонкими извивающимися лучами. Переплетение полей, света, материи и памяти.

Я пошёл по нитям. Сквозь корни, сквозь сеть Талестры, сквозь узлы, где Древо касалось других миров. Кирра обожгла жаром, Мерена кольнула холодом — и остались позади. Я уходил дальше, туда, где поля истончались, а нити тянулись уже без опоры, одними только натяжением и памятью.

Где-то на пределе, далеко за краем Круга шести Миров, меня настиг далекий знакомый голос:

— Ты снова ушёл далеко за край?

Услышав Эллатру, я начал возвращаться к полям Древа. Восстановив зрение, я увидел над собой плотный слой ветвей и нитей, уходящих так высоко, что верхний край теряется в свете. Ветви похожи на переплетения жил: бесконечные, мягко светящиеся, в них медленно течёт жизнь. Где-то далеко, в верхних ярусах, идёт почти незаметное колебание — будто само Древо слушает вместе со мной. Подо мной — корни: толстые, как опоры, и тонкие, как жилки. Поле чувствует их структуру так же ясно, как глаза — свет. Вокруг — влажный, плотный воздух, пахнущий свежестью и старой корой.

— Я… Я просто слушал глубже. Дольше и дальше.

— Для обучения этого достаточно, — отвечает Эллатра.

Её голос идёт сразу из нескольких мест: из корней подо мной, из ветвей над головой, из самого ствола. Где-то в кроне ритм на миг сбивается, как если бы древо откликнулось на её слова.

— Что ты чувствуешь сейчас?

Тело лёгкое, но не пустое — часть меня всё ещё зацеплена за глубину корней. Шероховатая древесная поверхность, местами заросшая мхом. Сбоку, ближе к внешнему кругу, поле отмечает более влажный слой — там идут каналы верхней воды. Ещё глубже — плотный, тихий камень.

— Я слышу жизнь.

— Уже точнее, — отзывается Эллатра.

Я плавно поднимаюсь, паря в потоке полей, чуть выше поверхности корней. Затем опускаюсь ступнями на кору — осознанно, чтобы чувствовать текстуру и отклик. Корни под ногами отзываются лёгкой дрожью, будто древо ещё не до конца отпустило меня изнутри.

Мы в Корневом круге: огромный ствол поднимается вверх, обхватом в десятки моих ростов. Вокруг — кольцевая площадка, где корни выходят наружу, переплетаются и снова уходят вниз. Над головой крона разбита на ярусы, по каждому идут свои медленные световые волны.

Чуть поодаль, у развилки корней, Опора. Он не участвует — просто стоит, сложив руки, глядя в сторону спуска. Он уже обошёл периметр сегодня утром, проверил границы. Сейчас он ждёт — не меня, а того, что будет дальше. Его присутствие — как точка отсчёта: есть место, куда можно вернуться.

— Сегодня, — говорит Эллатра, — вернемся к простому. Круг Шести Миров. Ты уже слышал названия?

— Кирра, Мерена… — я пытаюсь вытащить остальные из общей памяти. — Ещё… три?

— Четыре, — мягко поправляет она. — Не обижай их.

— Я их не обижаю, — говорю. — Я пытаюсь помнить.

В коре на миг сжимается, а потом раскрывается шире частичка света. Между двумя корнями прямо передо мной воздух начинает дрожать. Из этой дрожи поднимается поле и обретает форму Круга Миров. Сначала — Огненный круг: небольшой, ослепительно-белый шар зависает чуть выше корней. От него во все стороны расходятся тонкие нити. Свет чувствуется не глазами, а оболочкой — колет, но не обжигает.

Вокруг одна за другой проступают полупрозрачные кольца. На них вспыхивает шесть узлов.

— Круг Шести Миров, — говорит Эллатра. — Так я их держу.

На миг картинка сжимается и переходит ко мне на ладонь. Шесть миров висят в темноте, связаны тонкими нитями; их свет дрожит. Я вижу весь круг сразу.

— Так легче? — спрашивает она. — Когда они не только в словах?

— Да, — говорю. — Так я хотя бы не теряю, где кто.

Кирра тянет жаром, Мерена — аккуратным холодом, Архион — сухой тяжестью. Остальные три ждут своих имён.

— Остальных почувствуешь сам. Спроси у них по нитям.

— Как? — вырывается у меня.

— Так же, как сейчас спрашиваешь меня, — отвечает она. — Только глубже.

Я ухожу глубже полями в корни Древа. Они помогают раскрыть сеть внутри Круга шести Миров. Чувствую тёплую нить Кирры, холод Мерены, тяжесть Архиона… ещё три направления, пока только намёком.

Я тянусь к одному из них. Нить тоньше, чем у Кирры, но живая, быстрая, как струйка воды на ветру.

«Кто ты?» — спрашиваю полем. В ответ пробегает короткий смешок света, перелив — как отблеск от множества мелких поверхностей.

— Силем, — шепчет нить.

Я запоминаю это имя. Следующая глубже, плотнее. Нить почти не двигается, в ней — тяжёлая, собранная тишина. Задаю тот же вопрос. Ответ приходит не сразу: сначала — мягкий, низкий гул, потом одно слово, как удар.

— Архион.

Третья нить сначала кажется пустой, как продолжение Мерены, только без льда. Боюсь, что опять наткнусь на тишину, но всё-таки дотягиваюсь. На самом краю что-то дрогнуло — как лёгкий росток, только проклюнувшийся из тьмы.

— Я Остра, — звучит тихий отклик.

— Услышал? — спрашивает Эллатра. Её голос мягко возвращает меня ближе к поверхности.

— Силем, Архион и Остра, — говорю. — Они ответили мне.

— Теперь ты знаешь их не только по моим словам.

Она как будто касается света Круга контуром ладони. Пучок света чуть тускнеет, нити сворачиваются, узлы сжимаются в точки и Круг шести Миров втягивается обратно в кору древа.

— Образ помогает, — говорит она. — Но настоящее — в нитях.

Её световой узел касается корня.

— Почувствуй их полями через корни. Древо связано со всем Кругом.

— Чувствую. И жар, и холод, и твердость и память… всё разом. Ощущаю провалы в памяти Мерены…

— Быстро заметил, — шепчет Эллатра.

Её свет в коре на миг дрожит.

— Ты… для чего ты сделала меня таким чувствительным?

— Шумы тоже часть мира. Нужен тот, кто будет слышать тоньше. — Отвечает Она и смещает внимание.

Тишина держится пару мгновений.

Корни под ногами шевелятся, древо вздыхает своим медленным дыханием.

— Вернёмся к обучению, — говорит она уже более собранно. — Древо — хороший проводник. Здесь легко уйти слишком глубоко.

Приняв удобную форму, я устраиваюсь прямо на корень, в место, где сходятся нити. Чувствую живую сеть подо мной.

Опираюсь рукой рядом. Проваливаюсь в размякший слой трухи вокруг корней. Она влажная, липкая, пахнет кислым. Я отдёргиваю руку, вытираю о кору, но липкость остаётся — тонкая, въедливая.

— Сейчас я направлю твоё поле по нитям через корень, — предупреждает Эллатра. — Если почувствуешь дрожь. Не пугайся, это я.

— А если… — я запинаюсь, всё ещё чувствуя на пальцах липкость. — Если услышу не знакомое?

Кора на уровне моего взгляда чуть темнеет, потом снова светлеет.

— Тогда спроси, — говорит Эллатра. — Даже если будешь сомневаться.

Поле внутри собирается плотнее.

— Готов.

Корень подо мной начинает едва вибрировать — глубоко, в слое нитей. Чувствую мягкую тягу: Эллатра берёт мою поле и чуть тянет.

— Не хватайся за образы, — её голос звучит мягко. — Сначала — структура. Натяжение, ритм.

Я стараюсь. Есть древо, есть я, есть сеть. Есть холод и жар в Круге… есть тишина за его краем…

И вдруг, далеко за краем — тонкий, чужой звук. Еле слышный шорох, будто по большой гладкой поверхности проводят чем-то острым очень далеко.

Моё поле дёргается.

— Это ты? — спрашиваю. — Или…

Натяжение почти сразу ослабевает. Жар и холод уходят на фон. Корень подо мной перестает дрожать.

— Я остановила нить, — говорит Эллатра. — Что осталось?

— Шорох всё еще держится. Тихий, упорный. Если не вслушиваться — теряется. Если вслушаться — остаётся. Но теперь я его различаю. — Звук тонкий. Далеко за краем. Не как Древо, не как миры. Много маленьких царапин по очень гладкой поверхности.

Крона над нами едва заметно колышется. Трещинки в коре вокруг моего места на миг замирают.

— Знакомо, но пока я не помню, где слышала такого узора, — добавляет она уже тише.

Во мне сжимается. Рефлекс, который записан в моей телесной форме.

— Это плохо? — спрашиваю.

Ответ не приходит сразу.

— Это… интересно, — наконец говорит она. — Сколько раз ты это слышал раньше?

— Не знаю, — честно отвечаю. — Возможно, всегда. Просто раньше я думал, что это Древо… или ты.

— Древо шумит иначе, — поправляет она. — Мягко. Это — другой рисунок. И он действительно за краем.

В коре рядом загорается тонкая линия.

— Запомни, — говорит она. — Шорох на краю полей при натяжке нити через корень. Не наш.

— И мы ничего не будем делать? — Слышу в своём голосе лишнюю остроту.

— Сейчас — нет, — спокойно отвечает она. — Для тебя это сигнал: «есть шум». Ты его запоминаешь. И отдаешь в общую память. Этого достаточно.

— Но он… чужой, — настаиваю.

— Возможно, — не спорит Эллатра. — Или я просто не помню, откуда.

Пауза.

— Я тоже не всё знаю. Привыкай.

Слово «привыкай» режет.

— А если я не хочу привыкать? — спрашиваю.

В стволе проходит тихая, почти неслышная волна.

— Тогда не привыкай, — говорит она. — Запоминай. Твоя память — то, чем я дополняю ощущение мира.

— То, что я не могу почувствовать, увидеть или услышать, дополняете вы.

— А если я запомню неправильно?

— Твоя память не обязана быть правильной. Достаточно быть внимательным и честным. — Её свет в коре теплеет.

— Давай ещё раз, — говорю. — Через корень. Хочу лучше запомнить чужой звук.

— Уверен? — спрашивает она мягко.

— Если шум вернётся, — говорю, — я хотя бы не спутаю его с тобой или древом.

— Хорошо, — отвечает Эллатра. — Ещё раз.

Поле опять тянется по нити через корень. Я отсекаю лишние звуки. Есть Древо. Есть моя нить. Есть натяжение. Кирра пульсирует жаром, Мерена лежит холодной впадиной, Архион давит сверху.

И — за самым краем — тот же шорох. Теперь я слышу, что это не одна линия: множество мелких царапин. Каждая — в своём месте, но все — в общем ритме.

Пальцы чуть приподнимаются — словно хочу туда дотянуться.

— Слышу

— Не отталкивай, — просит Эллатра. — Просто отметь и оставайся там.

Я заставляю руку опуститься обратно на корень. Шорох усиливается — будто почувствовал, что его заметили. На миг возникает ощущение, что где-то «там», за пределами, тоже кто-то сидит и слушает.

— Довольно, — говорит Эллатра и отпускает нить. — Не слишком?

Я проверяю себя. Внутри — мелкая сетка дрожи, как свежая паутина после ветра.

— Плотно, — говорю. — Но не ломает.

В корнях подо мной проходит одобрительная, очень тихая волна.

— На сегодня с нитями хватит, — решает Эллатра. — Кажется, нас тоже увидели.

Я замираю.

— Кто? — спрашиваю слишком быстро.

В ответ древо чуть вздыхает, где-то вверху осыпается сухой мох.

— Там, где ты задаёшь вопрос, кто-то может задаться тем же. Это не всегда угроза. Иногда — просто отражение —, отвечает Эллатра.

Шорох на краю поля на миг становится гуще, как будто кто-то провёл по той самой гладкой поверхности ещё раз — ближе. Потом возвращается к прежней тонкости.

— Мы запомнили, — добавляет она тише. — Пока этого достаточно.

Корни медленно отпускают моё поле, и я чувствую, как глубина отступает, оставляя после себя тонкую дрожь.

Опустив взгляд, я замечаю между двумя крупными корнями, почти у ствола, застрял тонкий, высохший ответвившийся корень. Когда-то живой, он теперь скрючен и тусклый. Он дрожит едва заметно — от общего ритма древа.

— Он давно здесь? — спрашиваю.

— Давно, — отвечает Эллатра. — И по моему замыслу здесь не должно быть неживого. Но мир не всегда слушается замысла.

Чуть дальше, у ствола, на коре висит старый сухой кокон, почти сросшийся с древесиной. На соседнем корне — облупившееся пятно в форме отпечатка ладони. Всё это не мешает древу, но цепляется за взгляд.

На пальцах всё ещё держится тонкая липкая плёнка от трухи. Я вытираю руку о мох — липнет только сильнее, смешиваясь с зелёной пыльцой. Придётся смывать, когда дойду до ручья.

— А если я забуду, как звучит этот шум? — Спрашиваю Я

— Мы не забудем, — отвечает она. — Мы все помним вместе. В общей памяти. Но без тебя не будет полного оттенка мира. Поэтому запомни как есть и отдай.

Её свет в коре чуть теплеет.

— И у нас будет место, куда это поместить.

— Место? — переспрашиваю. — Какое?

— Храм, — говорит она просто.

Я поднимаюсь над поверхностью, паря как туман — позволяю полям подхватить меня, скольжу над корнями на небольшой высоте. Так легче смотреть, так легче слушать. Приближаюсь к краю Корневого круга, туда, где корни уходят под камень и начинается спуск в тень. Свет в жилах древа вдоль тропы чуть усиливается, реагируя на моё поле.

У самой кромки, на толстом корне у спуска, сидит Чувствующая. Небольшая фигура в светлой накидке, ноги болтаются над переплетением корней. Рядом с ней — трое живых: гибкие, с длинными ушами и мягкими лапами, между пальцами — тонкая перепонка. Их поля шуршат тихо, как трава под ветром. Я узнаю фигуру по посадке плеч, по тому, как она чуть склоняет голову, будто прислушиваясь к невидимому течению. У воды она сидела так же. На плече знакомая птица.

Она оборачивается.

— А, — говорит, и голос у неё тёплый, лёгкий. — Это ты. Слышащий.

— Ты всё время чувствуешь моё приближение. — Я опускаюсь на край ручья. Делаю несколько шагов по мху, чувствую его приятную мягкость и прохладу.

— Я Чувствующая живых, — отзывается она, — а ты живой.

Один из зверей тянется мордой к её ладони, другой настороженно косится на меня, третий делает вид, что его это вовсе не касается и продолжает непринужденно лежать у её ног.

— Они тебя слышали, — поясняет она. — Ты ходил глубоко и сильно там шумел.

Я чувствую, как внутри чуть сжимаюсь.

— Я… вроде бы слушал, — говорю. — А не шумел.

— Для Древа — да, — она улыбается краем губ. — Для тех, кто живёт в корнях, ты слушаешь громко.

Один зверь спрыгивает ближе ко мне, останавливается, обнюхивает воздух. Его поле слегка касается моего, щекочет, как лёгкая утренняя роса.

— Боится? — спрашиваю.

— Нет, проверяет, — отвечает Чувствующая. — Они так делают, когда решают, можно ли к кому-то доверять.

— И да, чуть боится, — добавляет она, с небольшой паузой. — Ты большой и светишься по-новому.

— Я им… мешаю? — уточняю.

— Нет, — качает она головой. — Они теперь будут помнить тебя. Как ты — свой шорох.

Я замираю.

— Ты знаешь про шорох? — спрашиваю.

Она пожимает плечами.

— Эллатра шепнула, — говорит. — Я не слышу его так, как ты.

Она стукает себя пальцами по виску.

— Я слышу, когда живые разом поднимают головы. Когда те, что в кроне, разлетаются без видимой причины. Когда в корнях что-то замирает.

— И сейчас? — спрашиваю. — Они как-то… по-другому двигаются?

Чувствующая на секунду замолкает, прислушивается всем телом. Птица на её плече переступает лапками, склоняет голову, тоже слушает. Звери рядом напрягаются, принюхиваются к воздуху, потом снова расслабляются.

— Сейчас — нет, — говорит она. — Сейчас просто новый голос у древа.

Она смотрит на меня внимательнее.

— Ты его боишься? — спрашивает.

— Пока нет, — говорю. — Он чужой, но слабый.

Она чешет одного зверя за ухом; тот закрывает глаза и дёргает лапой.

— Если шорох начнёт мешать тем, кто в корнях, я скажу, — а ты скажешь мне, если он изменится по твоему слуху.

— Скажу, — отвечаю я.

Один зверь, самый смелый, наконец решается и касается меня носом. Поле чувствует его — щекотно, тепло, робко.

— Он решил, что ты не хищник, — переводит Чувствующая. — Пока.

— Это долгое «пока», — говорю.

— У них все «пока» долгие, — отвечает она и встаёт. Накидка мягко сползает с корня, касаясь мха. Птица вспархивает с её плеча, делает круг и садится на ветку над нами. Звери поднимаются, вытягиваются, один всё же оглядывается на меня через плечо.

— Если будешь слушать корни глубоко, — добавляет она на прощание, — помни, что под ними тоже есть жизнь.

Она уходит по толстому корню в сторону боковых ходов, негромко свистит, даже не оглянувшись.

Птица срывается с ветки и скользит за ней.

Корни под шагами Чувствующей мягко пружинят. Её поле постепенно растворяется в общем фоне.

Опора по-прежнему стоит у развилки корней. Он не смотрел на нас, не вслушивался — просто стоял, касаясь пальцами корня, и ждал. Когда я подхожу ближе, он поднимает взгляд. Секунду молчит.

— Хорошо слушал, — говорит он.

Не вопрос. Не оценка. Просто факт. Потом отворачивается и идёт вниз по тропе, не оглядываясь, проверяя, что впереди чисто.

Я на миг остаюсь на краю Корневого круг, осматривая ствол. Он уходит высоко вверх, раскидывая крону далеко в стороны. Редкие лучи Огненного круга пробиваются и кажется будто сам свет льется прямыми ручьями сверху. Мир чуть менее гладкий, чем в первых словах Эллатры. И почему-то именно так он кажется мне правильнее.

Пешком иду на тропу, ведущую вниз. Хочу прочувствовать каждый шаг, по коре, по траве, по скоплению воды.

После каждого шага течение жизни в жилах Древа вспыхивает на мгновение, искрясь и переливаясь то зелёным, то красным, то синим и медленно возвращается к привычному сиянию, пытаясь дотянуться до меня тонкими нитями памяти.

Шорох за краем Круга миров стал тише.

Глава 3

Своё утро я начал на краю корневого выступа, закрыв глаза и перебирая звуки — капли росы, стекающие с листвы и разбивающиеся о камень, шелест кроны древа, будто листья только что проснулись и переговариваются между собой, далёкий крик свистуна — он нашёл еду и звал детёнышей. Ничего нового. Мир дышал ровно.

Чувствующая уже обошла живых поблизости. Краем поля я чувствовал, как она возится у корней: мягкие шаги, короткие шутливые фразы, шорох накидки. Увидел, как она помогала перистому змею — тот поранился, когда планировал между ветвями. Она держала его в ладонях, её поле стало видимым: приобрело зеленоватый цвет только, что пробившейся листвы и начало вливаться в поле змея. Сначала оно его успокоило — чтобы перестал дёргаться, — затем начало переплетаться там, где была рана.

— Готово, — сказала она себе или кому-то невидимому. — Жить будет.

Змей зашуршал перьями, поднялся в воздух, несколько раз облетел Чувствующую по кривой дуге — у рук, вокруг ног — и, набирая высоту, издал характерный для перистых змеев треск, полный радости и благодарности.

Я вышел из корневого круга под дождь. Вода просачивалась сквозь многослойную крону, собиралась на кончиках листьев и срывалась вниз тяжёлыми, прохладными каплями. Они били по плечам, по голове, по раскрытым ладоням — ровно, без спешки. Каждый удар отдавался в поле коротким чистым толчком. Закрыв глаза, я слушал, как ритм воды вытесняет всё, что накопилось во мне за ночь: обрывки далёких голосов, чужие тревоги, случайные шорохи, прилипшие к мыслям.

Дождь бил по лицу — я не отворачивался. Внутри становилось тихо. Я стоял так пока не пришла та прозрачность мыслей, с которой можно идти по нитям, не неся с собой ничего лишнего.

Вернувшись под корни, заметил, как Чувствующая стояла у кромки круга, плотнее закутавшись в накидку. На плече у неё сидел синий комочек с крыльями. Возле ног жались два зверя. Третий крутился чуть поодаль.

— Слышащий, — сказала Чувствующая, кивнув. — Первый раз пойдёшь по нити?

— Обычно я слушал по ним, пора и самому прогуляться.

— Отлично, — ответила она радостно. — Главное — не забывай, что под ногами может быть жизнь. Даже лёд и под ним.

Хотел спросить, как лёд может быть живым, но из ствола проявилось сияние. Я видел аватар Эллатры и раньше. Сегодня её свет был ровным, без вспышек. Она явилась полупрозрачным силуэтом, сотканным из мягкого, тёплого свечения. Черты лица проступали четко и в них была вся красота и гармония Талестры. Внутри неё медленно перетекали тонкие линии — потоки жизни.

Она парила плавно, не касаясь корней — но после неё оставался заметный шлейф на поверхности, который тянулся к ней и через мгновение угасал, переливаясь то цветом листвы, то цветом огненного круга переходя в цвет молнии. От неё исходило чистое, спокойное тепло — как от коры Древа, прогретой долгим теплым днем.

— Пойду с вами, — сказала она просто.

Чувствующая живых удивлённо взглянула, но ничего не ответила.

Птица на её плече встрепенулась, глянула на сияние Эллатры, потом на меня — и вдруг сорвалась с плеча. Сделав круг над нами и села прямо на голову свистуну, который всё никак не решался подойти ко мне. Тот дёрнул ухом, но сбросить её не пытался. Птица клюнула его между ушей — легонько, играючи, — он ответил коротким, весёлым свистом. Через мгновение они уже возились в корнях: птица прыгала вокруг него, он мотал головой и пытался поймать её за хвост зубами, но каждый раз специально промахивался.

— Они останутся тут, — сказала Чувствующая, глядя на их веселье с лёгкой усмешкой. — Мерена слишком холодна.

— Хорошо, — кивнула Эллатра. — Встаньте ближе ко мне. Я поведу.

Мы встали втроём — я, Чувствующая живых, и Эллатра. Чуть поодаль, у развилки корней, стоял Опора. Я заметил его только когда он начал приближаться к нам.

— Ты тоже? — спросил я.

— Да, — ответил он коротко.

Эллатра не обернулась, но я заметил, как по краю её силуэта пробежала лёгкая тёплая волна — будто улыбнулась.

— Если будет слишком напряженно, — предупредила она, — говорите сразу. Мерена медленная, но её холод не всегда бережен к тем, кто привык греться на Талестре.

— Я думал, она хранит следы, — сказал я. — Ты сама так говорила.

— Хранит, — ответила Эллатра. — Но не так, как мы привыкли хранить память.

Аватар поднял руку — нить послушно обвилась вокруг её светящейся ладони плавно переходя к нам. На миг её пальцы стали почти прозрачными, сливаясь с нитью. Древо, корни, влажный воздух — всё отодвинулось, стало фоном.

Кирра прошла в стороне — жаром. Силем — быстрой струёй. Архион — тяжёлым кольцом сверху. Мы шли мимо них, туда, где нити становились тоньше и тише.

Почувствовалась Тишина. Не такая, как у Древа, густая и тёплая. Другая — сухая, просторная. Потом к ней добавился светлый, ровный холод, от которого хотелось плотнее собрать себя.

— Мы пришли, — сказала Эллатра. — Мерена.

Под ногами был лёд, под ним я заметил свет, рассеянный, мутный. Лёд был серо-голубой, с прожилками, как камень, который очень долго сглаживался течением воды. Внутри него серебрились тонкие линии пузырьков, застывших в странных узорах.

Воздух был почти неподвижен. Холодный, но не колючий — вязкий. Им хотелось дышать медленно, будто во сне. От льда тянуло запахом, которого я не знал, что-то сухое и едкое, от чего першило в глотке, будто я вдохнул пыль. Иней на поверхности лежал неровной шершавой коркой, и когда я ступил, подошва с хрустом продавила налёт, обнажив под ним грязно-серый лёд с рваными, будто обгрызенными краями трещин.

Вдалеке, за лёгким туманом, темнели громоздкие, чуть скруглённые формы — как если бы кто-то сложил в кучу слои льда и снега, а потом аккуратно срезал верх.

Я сделал шаг. Лёд под ногой отозвался глухо, без звона. Словно звук провалился куда-то внутрь и там уснул.

— Она… тихая, — сказал я вслух, чтобы не потеряться в этом вязком молчании.

— Она спит, — отозвалась Эллатра. — Её сны — это то, как она хранит память.

Чувствующая провела ладонью по льду. Звери прижались к её ногам, подались чуть назад. Её поле стало тонким-тонким.

— Дышит, — сказала она. — Но очень медленно.

Она отдёрнула ладонь и посмотрела на неё. Пальцы были сухими, но на коже осталась тонкая мокрая плёнка. Она вытерла её о накидку.

— Скользко, — сказала она. — Не от воды. От чего-то другого. Я не знаю этого ощущения.

— Ты чувствуешь её жизнь? — спросил я.

— Чувствую, — она нахмурилась. — Где-то глубже. Не здесь.

Опора тем временем просто стоял, врастая своим полем в поверхность. Проверял, выдержит ли лёд. Его лицо оставалось спокойным, но я чувствовал в нём сдержанное напряжение.

Мы двинулись дальше по почти ровной, чуть потрескавшейся поверхности. Туман впереди висел светящейся взвесью — мельчайшие кристаллы и пылинки плыли слоями, медленно переливаясь зелёным, бледно-синим и тускло-фиолетовым.

Над этим неподвижным туманом тянулось небо, но обычной ночной тьмы в нём не было. Высоко, за прозрачными слоями холода, по нему шли мягкие полосы света — широкие, изломанные ленты, медленно перетекающие друг в друга. Они то угасали до едва заметного серебра, то вспыхивали глухим зелёным или холодным лиловым, тихо размывая границы между ночным и дневным. Между этим сиянием мерцало сразу слишком много светил: крупные, жёлтые, тусклые, почти невидимые точки, собранные в рыхлые россыпи.

Казалось, что небо, тьма и свет держат сразу все картины мира, медленно перелистывая их поверх мира, который привык спать с открытыми глазами.

Недалеко от нас, из трещины во льду, торчала жёсткая травинка — серебристая, с тонкими отростками. Вокруг неё, на расстоянии нескольких шагов, лёд был чуть темнее, будто сам по себе помнил её рост.

— Одна? — спросил я.

— Здесь — да, — ответила Чувствующая живых. — Остальные ушли.

— Ушли? куда? — не удержался я.

— В другое состояние, — сказала она. — В Мерену.

Я наклонился к травинке. Вблизи она оказалась не серебристой, а покрытой инеем. Проведя пальцем по стеблю, оказалось, что она была жесткой, шершавой, будто окаменевшая… Но живая.

Чем дальше мы отходили от точки входа, тем больше в льду попадалось странных линий, словно тонкие, аккуратные шрамы. Прямые, идущие почти в одном направлении. Они были как следы, которые кто-то целенаправленно вырезал и потом пытался сгладить.

— Это её сны? — спросил я. — Или… раны?

— И то, и другое, — ответила Эллатра. — Иногда сны режут, иногда сглаживают.

Чувствующая живых шла чуть впереди, почти не глядя под ноги. Она больше прощупывала своим полем все вокруг, чем смотрела. Я видел, как оно то растекается по поверхности, то собирается точкой направляясь отростками будто иглами, то к бугорку, то к следу живого, то к растению, улавливая едва заметные отклики.

Звери перестали прыгать и играть. Они шли кучнее, у самой её ноги, иногда нюхали лёд и тут же отдёргивали морды.

— Им тут не нравится? — спросил я.

— Не привыкли, когда мало жизни, — она слегка пожала плечами.

Я опустил поле глубже, под ледяную корку. Там было… странно. Слишком ровно. Обычно под поверхностью я чувствовал слои: рыхлую почву, корни, камень, воду, живых. Здесь всё казалось смазанным в одну гладь с едва различимыми полями.

— Эллатра, — позвал я. — Здесь… странно…

Она помолчала чуть дольше, чем обычно, прежде чем ответить. По поверхности её аватара пробежала мелкая рябь — будто ветер тронул воду.

— Я чувствую, — сказала она. — Это не нормально для Мерены.

— Ты знала, что здесь так? — спросил я.

Тишина длилась несколько мгновений.

— Знала, что есть пустоты, — ответила Эллатра. — Но не могла их увидеть. Поэтому мы с вами здесь.

Зверь, который шёл ближе ко мне, вдруг остановился и жалобно пискнул. Его уши вытянулись вверх, нос затрепетал. Он сделал шаг назад — небольшой, но резкий.

— Что там? — Чувствующая живых резко обернулась.

Зверь не пошёл вперёд. Он чуть прижался боком к её ноге и настороженно уставился в одну точку.

Перед нами был тот же лёд. Тот же туман чуть дальше. Те же редкие серебристые травинки по краям. Но стоило сделать ещё один шаг — и что-то внутри меня встревожилось. Тот самый шорох, что я слышал раньше. Стеклянный, тонкий. Только раньше он был, где-то за краем поля, еле различим, а сейчас словно стал ближе, отчётливее.

Я рефлекторно остановился.

— Чувствуешь? — одновременно спросили Эллатра и Чувствующая живых — каждая о своём.

— Шорох, — сказал я. — Тот же, что в корне. Только… не по нитям. Прямо тут, только эхом.

— Покажи, — попросила Эллатра.

Я сделал шаг в сторону и чуть наклонился, прикладывая ладонь к льду. — В самой глади.

Тут же под моими пальцами что-то изменилось. Я почувствовал это раньше, чем увидел: тонкое, едва заметное смещение там, где ладонь касалась поверхности. По льду от моего запястья побежала трещина — не глубокая, не широкая, тонкая как волос, но она остановилась ровно на середине гладкого участка, будто наткнулась на стену. Дальше пошла одновременно в разные стороны сразу в нескольких местах. Как только дошло до краёв, тонкий лёд осыпался и перед нами предстала пустота, ровная круглое углубление в поверхности. Будто кто-то разом забрал кусок льда со всем его содержимым.

Чувствующая живых всё это время смотрела и на провал льда, и вокруг.

— Тут будто ничего и никогда не было, — тихо сказала она.

— В смысле — «никогда»? — переспросил я. — Ты же сама говорила — Мерена хранит следы.

— Хранит, — кивнула она. — И именно поэтому здесь странно. Будто их забрали.

Она присела и провела пальцем по тонкому стеблю у самой границы отсутствующего участка. Стебель поднимался вверх до половины, а потом резко изгибался в сторону, словно упирался в невидимый край.

Чуть дальше другой стебель не дорос до этого места на пару пальцев, будто передумал. Все растения, как сговорившись, обходили стороной пустоту.

— Смотри, — сказала Чувствующая живых. — Они растут, будто вода огибает невидимый камень.

Она провела ладонью по льду чуть дальше, туда, где зверь не хотел идти. Поверхность углубления была идеальной. Ни трещин, ни пузырьков, никакой жизни. Как моментально остывшее поле.

— Живое тоже ходит тут огибая, — продолжила она. — Как будто для них этого места никогда не существовало.

— Ты помнишь, что здесь было? — спросил я Эллатру.

Эллатра стояла неподвижно, глядя на пустой участок. Свет внутри неё на миг потускнел, а потом зажегся снова, чуть тусклее.

— Я помню, что здесь было небольшое озеро. Лёд был только по краям, в центре — открытая вода.

— Сейчас я этого не чувствую, — продолжила она. — Ни озера, ни впадины, ни своих ранних следов создания. Будто кто-то аккуратно вынул кусок.

Опора шагнул вперёд и встал одной ногой у границы участка. Его поле медленно, очень аккуратно вошло в пустоту.

— Ничего? — предположил я.

— Нет, — сказал он после паузы. — Там есть структура. Но она единая. Без переходов. Забрали всё: жизнь, следы, память.

Мне стало не по себе.

Звери теснее прижались к Чувствующей, хвосты опустились. Она показала чуть поодаль: на льду виднелись тонкие, почти стёршиеся следы лап какого-то зверя — мелкие, частые отпечатки. Они шли прямо, потом резко огибали пустой участок на расстоянии. На противоположной стороне следы возвращались к прежнему направлению, словно ничего не случилось.

— Они не нюхали, не проверяли, — уточнила она. — Просто обошли, как по привычке.

Она замолчала, и в эту паузу один из зверей — тот самый, что крутился поодаль и не решался подойти ко мне ещё у Древа, — вдруг отделился от её ноги. Он сделал шаг вперёд. Прямо к пустому участку. Лапа ступила возле пустоты — он замер, перенеся вес на неё. Секунда. Две. Я видел, как его ноздри раздуваются, ловя запах, которого нет. Он простоял так мгновение — а потом отдёрнул лапу, будто лёд под ним оказался раскалённым. Отскочил назад, прижал уши и жалобно, тонко заскулил, не сводя глаз с того места, где только что стоял.

— Ему не понравилось. — тихо сказала Чувствующая.

— И ещё. Некоторые… здесь вообще не оставляют следов. — добавила она почти шепотом.

— Как это — «не оставляют»? — спросил я. Не понял смысла фразы.

— Они проходят, — она слегка сжала губы, — но лёд после них такой, будто его вообще никто не касался. Я вижу по их полю, что они были. Но Мерена не записывает их присутствие. Или кто-то стирает сразу.

Шорох подо мной усилился.

— Это он? — вслух спросил я, сам не зная, к кому обращаюсь.

— Шорох? — откликнулась Эллатра. — Опиши.

— Тот же, — сказал я. — Много мелких царапин по одной гладкой плоскости. Только там он был «снаружи», а здесь — эхом, прямо в этой глади.

— Откуда он идёт? — спросил Опора.

Я попытался вслушаться. Поле подо мной было как толстая, идеально отполированная поверхность. Шорох шёл не «снизу» или «сверху». Он был как бы в самом акте стирания: в момент, когда что-то проводит по поверхности, чтобы убрать след.

— В нитях, — медленно сказал я.

— А ты? — Чувствующая обратилась к Эллатре. — Что ты тут чувствуешь?

— Тишину, — ответила та после долгой паузы. — Слишком пустую. Я привыкла к тому, что мир неровный. Тут его кто-то выправил.

— Кто-то? — переспросил я.

— Или что-то, — сказала Чувствующая.

— У нас… пустота, — сказала Эллатра. — Я помню, что что-то было. Помню, что было место, где она хранила особые следы. Но сами следы… исчезли. Как если бы над ними провели рукой. Я чувствую только края.

Её голос дрогнул. По поверхности аватара пробежала рябь — словно ветер тронул воду. Сияние её начало пульсировать.

— Там, где всё ещё есть неровность, — продолжила Эллатра. — Как сейчас у тебя под ногами. Там, где Мерена не успела или не смогла выровнять.

— Это она? — Чувствующая живых резко подняла голову. — Или кто-то через неё?

Пауза была долгой. Эллатра опустила взгляд на лёд. Её отражение в гладкой поверхности было странным — свет от аватара расплывался по льду тёплым пятном, не образуя чётких контуров.

— Я не знаю, — признала она. — И это… неприятно.

Тишина после этих слов длилась дольше, чем любая пауза до неё. Даже туман будто перестал шевелиться. Я слышал только собственное поле — сжатое, настороженное — и тот далёкий, стеклянный шорох, который не приближался и не удалялся. Он просто был. Фон, который мир перестал замечать, но который никуда не делся.

Вдруг из - под льда, из самой глубины гладкого участка, донёсся звук. Низкий, протяжный. Не гул — скорее вздох. Он не нарастал и не затихал — просто возник и держался ровно. Он шёл изнутри той самой глади, будто место, лишённое памяти, пыталось вспомнить, как звучать.

Звери прижались к земле. Чувствующая замерла, окутав их своим полем. Опора медленно, очень медленно положил ладонь на лед.

Я стоял и слушал, как Мерена дышит там, где, по всем ощущениям, её быть не должно.

— Это не шорох, — сказал я. — Это… она сама.

Эллатра приблизилась к пустоте. Свет её аватара на миг вспыхнул ярче, осветив гладкий участок, — и мне показалось, что в глубине льда, под идеальной поверхностью, что-то шевельнулось. Тень. Или отражение тени. А потом исчезло.

— Хватит, — неожиданно твёрдо сказала Эллатра. — Отходим.

— Почему? — вырвалось у меня. — Мы же только начали разбираться.

— Потому что ты уже слышишь глубже меня, — ответила она. — И это хорошо. Но именно поэтому я не хочу, чтобы ты сейчас ушёл в это слишком далеко.

Её слова обожгли сильнее холода.

— Тоньше… тебя? — переспросил я. — В смысле?

— Ты слышишь то, чего я не различаю, — спокойно сказала Эллатра. — Я чувствую дыры. Ты — царапины.

— Я уже здесь, — сказал я. — Уже слышу. Зачем было тащить меня на Мерену, если теперь ты говоришь «хватит»?

— Чтобы познакомиться с ней, — тихо ответила Эллатра, — И заодно проверить то, что я не понимала…

До этого я привык, что она или знает, или хотя бы удерживает. Здесь — нет.

— Ты могла и не говорить, — не удержался я. — Могла сказать, что это просто изменения Мерены.

— Могла, — согласилась она. — Но ты бы всё равно услышал. И всё равно спросил. И тогда была бы не дыра в памяти, а дыра в доверии.

— Ты говоришь непривычно для тех, кто старше мира, — Чувствующая живых хмыкнула.

— Я не старше, — возразила Эллатра. — Я вместе с ним.

— Тем более, — Чувствующая улыбнулась краем рта и встала. — Пошли обратно. Здесь у нас слишком мало ответов.

Мы медленно возвращались по той же тропе от пустоты к точке входа. С каждым шагом шорох становился слабее, пока не превратился в обычный фон, где-то на самом краю нитей. Лёд снова стал обычным для Мерены: с пузырьками, трещинами, странными узорами, похожими на застывшие волны.

Звери немного расслабились. Один даже рискнул пробежать вперёд и ткнуться мордой в неровную, давно замёрзшую кочку. Лёд под ним тихо звякнул — первый настоящий звук за всё время. Зверь, радостно припрыгивая пробежался вокруг кочки.

Мы остановились на низком выступе льда, немного возвышавшемся над окрестной равниной. Туман здесь был гуще, но воздух — чуть мягче. Чувствующая живых села, звери легли полукругом у её спины. Опора просто стоял рядом — но я заметил, как он привычным движением провёл ладонью по ближайшему ледяному валуну, проверяя твёрдость. Молча. Без нужды.

Эллатра стояла отдельно — чуть в стороне, глядя в ту сторону, откуда мы пришли. Свет аватара тихо пульсировал, в такт её дыханию — или дыханию Древа, связь с которым она держала в себе.

— У нас появилось место, которого не было. Живые его обходят. — нарушила молчание Чувствующая, поглаживая зверя по шее. — И чужой шорох. И звук из глубины. Что ещё?

— Дыра в памяти Мерены, — кивнул я.

— И не только, — неожиданно сказала Эллатра после короткой паузы.

Я вопросительно наклонил голову.

Её голос стал тише, чем обычно, но не слабее. Она повернулась к нам — и я увидел, как свет внутри аватара на миг дрогнул.

— Недавно я перестала чувствовать такую же, как я...

— Как… ты? — переспросил я. — Есть еще создательницы?

— Да, — подтвердила она. — Я не единственная. Таких, как я, множество. Не здесь, не в Круге Шести Миров, — дальше. Те, кто держат свои миры, как я держу этот. Когда-то, ещё до того, как вы научились ходить по нитям, я чувствовала их. Но теперь некоторые из них замолчали.

Она на миг задумалась, подбирая слова. Свет внутри неё чуть потускнел — и я заметил, как по краю её силуэта пробежала мелкая дрожь, будто кто-то провёл по воде пальцем.

— Мы были далеко друг от друга, за разными краями — уточнила Эллатра. — Но наши узоры всё равно цеплялись. Этого хватало, чтобы её чувствовать.

Чувствующая живых перестала гладить зверя, её ладонь замерла у него на спине.

— Где? — спросила она.

— Очень далеко, за Острой, — сказала Эллатра. — За краем нитей. Дальше этого я не вижу. Я не знала её имени. Только узор. Мы так и не поговорили. Мы просто… знали, что друг у друга есть.

Я почувствовал, как внутри напряглись те самые тонкие части поля, которые тянулись к краю.

— Потом её узор резко угас, — продолжила Эллатра. — Я подумала, что она уходит глубже в себя. Я тоже иногда так делаю.

Пауза потянулась дольше обычного.

— Но её узор просто исчез. Не так, как исчезают голоса живых, когда они растворяются во мне или в мире. Не так, как гаснет Древо, когда приходит его срок. Просто… больше не было за что зацепиться. Ни остатка. Ни эха. Только пустота.

Я чувствовала её очень долго, чтобы принять её узор за шум.

Туман вокруг словно стал плотнее.

— А теперь? — вмешалась Чувствующая живых. — Теперь дыра только там? Или…

— Теперь я иногда чувствую похожие провалы и ближе, — признала Эллатра. — Не таких масштабов, как там, за краем. Они… просто перестают звучать.

— Ты думаешь, это одно и то же? — спросил я. — То, что было за Острой, и это здесь?

— Не знаю, — сказала Эллатра. — Знаю только, что узор похож. И что здесь, на Мерене, он впервые стал таким… явным.

Чувствующая живых задумчиво посмотрела на ледяную равнину. Она подняла льдинку, покрутила в пальцах и отбросила в сторону.

— Живое здесь… пытается жить так, словно ничего не было.

Она стукнула костяшками пальцев по льду у своих ног. Звук получился сухим и гулким.

— И всё-таки они как-то реагируют. Иначе не обходили бы. Иначе он не шагнул бы туда, — кивнула на зверя, который всё ещё сидел, прижав уши, и смотрел на гладкий участок.

— Боишься? — спросил я.

Она слегка усмехнулась.

— Боюсь, когда живое молчит там, где должно шуметь. А здесь оно… не молчит. Оно запинается. Будто дитя пытается произнести первый звук. Это не самый плохой страх.

Зверь у её спины тихо вздохнул, уткнулся носом ей в бок.

— А ты? — повернулась она ко мне. — Чего боишься ты?

Я замялся.

— Что могу слышать то, чего не слышит Эллатра, — честно сказал я, глядя в ледяную даль. — И того, что однажды услышу… и не смогу отдать. Что оно пройдёт только через меня, а потом исчезнет вместе со мной.

Воздух стал на миг ещё холоднее.

— Это и пугает, — добавил я уже тише. — Быть тем, кто слышит глубже, дальше, тоньше.

— Нормальная реакция, — вмешался Опора. Его голос был ровным, но в нём появилась жёсткая нота. — Любой опоре может быть страшно, когда она понимает, что держит больше, чем рассчитывал.

Я удивлённо посмотрел на него. Он редко говорил так много сразу.

— Я думала, это я тут за живых отвечаю, — улыбаясь хмыкнула Чувствующая. — А вы оба переживаете за поля.

— Поля — тоже живые, — спокойно ответил он. — Просто другие.

— Я не прошу тебя не бояться, — позже сказала Эллатра. — Я прошу быть честным. Говорить, когда слышишь что-то новое. Даже если я не могу это различить.

— А если ты… не захочешь слышать? — вырвалось у меня. — Если это будет слишком неприятно?

Туман чуть шевельнулся, будто вместе с её вздохом. Эллатра провела рукой по воздуху — и на миг мне показалось, что я вижу сквозь её пальцы свет Древа, проступающий сквозь полупрозрачный свет аватара.

— Тогда ты напомнишь мне, — сказала она. — Что я сама просила тебя слышать там, где у меня дыры. И что без тебя память мира останется не полной, она будет красивой пустотой вместо того, чтобы стать полной картиной мира и помнить всё.

Чувствующая живых усмехнулась. Провела пальцами по шерсти зверя.

Я вдруг понял, что это был тот самый разговор, которого я давно хотел. Про то, что даже те, кто создают миры, не всеведущи. Что живое может знать иначе, чем память. И что я — не просто приёмник её голоса, а тот, кто иногда слышит за её гранью и дополняет мир.

Мне стало и легче, и тяжелее одновременно.

Мы на некоторое время замолчали, дав своим полям глубже познакомиться с Мереной.

— Пора возвращаться, — сказала Эллатра. — Мерена не любит, когда её сны тревожат слишком долго.

Мы поднялись. Лёд под ногами глухо отозвался. Туман немного разошёлся, открывая дальние, мягко округлённые холмы-льдины. Внутри одного холма высунулся зверек, посмотрел на нас, понюхал округу и спрятался обратно.

Когда мы снова шагнули в нить, шорох остался где-то позади, но не исчез. Он лёг тонким отпечатком в самом краю поля — не громким, но упорным, как еле заметный шрам на оболочке, о котором помнишь только, когда задеваешь.

Корни древа встретили нас мягким гулом. Влажный воздух был приятно тёплым после вязкого холода Мерены.

Я вдохнул полной грудью. Пахло прелой трухой, влажной корой, мхом — запахами живого мира, к которым я привык раньше. После Мерены каждый из них бил отчётливо, свежо, густо, будто я впервые пробовал воздух Талестры на вкус. Даже лёгкая горечь от смолы на ближнем корне казалась родной.

Чувствующая живых рядом тоже дышала глубоко, щурясь.

— Хорошо, — выдохнула она. — А то там… — она пошевелила пальцами, будто стряхивая остатки плёнки, — там воздух пустой.

Под ногами снова была сеть жизни, а не стеклянная гладь. Чуть поодаль, в корнях, всё ещё возились синий крылатый комочек и свистун. Птица прыгала вокруг него, а он то пытался поймать её за хвост, то замирал и ждал, когда она подойдёт ближе. Увидев нас, она маленькими быстрыми шагами приблизилась к свистуну, мягко, аккуратно ткнула его в нос, вспорхнула, сделала круг и села Чувствующей на плечо, клюнув её в мочку уха.

— Живые рады возвращению. А ты? — Она посмотрела на меня.

Я глянул на кору ствола, на переплетение корней. На текущий свет в жилах. Эллатра парила рядом, и я заметил, как медленно, почти незаметно, нижний край её силуэта начал расплываться, растворяясь обратно в коре. Свет аватара постепенно тускнел, перетекая в жилы Древа.

— Теперь я слышу больше дыр, чем утром, — сказал я. — И это… неприятно.

Я провёл ладонью по коре. Она ответила мягким, тёплым откликом.

— Я буду говорить, — сказал я. — Про шорох. Про провалы. Про звук из глубины. Даже если тебе будет больно.

— А я буду слушать, — ответила Эллатра.

Голос её шёл уже из ствола — аватар почти растворился, осталась только слабая тёплая дымка над корнями, которая медленно таяла в воздухе. Мы замолчали.

— Возвращению я тоже рад. — Помолчав ответил я Чувствующей.

Где-то высоко в кроне прошёл лёгкий шелест — как далёкий вздох. Мир вокруг по-прежнему дышал ровно. Но в этом ровном дыхании я теперь различал крошечные, почти неуловимые сбои — как мягкие хрипы у того, кто слишком долго молчал.

И почему-то именно так он казался мне живее.